Посвящается Джону, Джиллис и Моргану

В узле с восемью переплетениями, представляющем собой узел средних размеров, возможны 256 различных вариаций в последовательности и расположении веревок… Внесите одно изменение в привычный алгоритм — и вы либо получите совершенно новый узел, либо не получите никакого узла.

«Книга Эшли об узлах»

Пру Энни

Корабельные новости

1 Куойл

Куойл: моток веревки.

Фламандская бухта — спиральный моток веревки в один слой. Его выкладывают на палубе, чтобы при необходимости на него можно было наступить.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Здесь вы найдете описание нескольких лет жизни Куойла, родившегося в Бруклине и выросшего в атмосфере унылых сельских городов.

Он провел свое детство в человеческом муравейнике, мучаясь от метеоризма и судорог. В государственном университете, прикрывая рукой подбородок, он маскировал свои муки улыбками и молчанием. С трудом дожив до двадцатилетия, он к тридцати годам научился скрывать свои чувства и ни на что не рассчитывать. Он очень много ел, любил свиную ножку и картошку с маслом.

В своей жизни он работал оптовым торговцем автоматов с конфетами, ночным дежурным в магазинчике рядом с туалетом, третьеразрядным репортером. В возрасте тридцати шести, холостой, преисполненный печали и неразделенной любви, Куойл переехал на Ньюфаундленд, землю своих предков. Он никогда раньше там не бывал и не собирался туда ехать.

Там кругом была вода. Куойл боялся воды, он не умел плавать. Его отец раз за разом расцеплял его судорожно сжатые пальцы и бросал его в бассейны, реки и озера, в набегавшую волну. Куойл знал, каковы на вкус водоросли и морской песок.

В этой неспособности младшего сына научиться плавать отец видел источник других его недостатков, разраставшихся вокруг первоисточника, как раковые клетки: неумение внятно разговаривать, ровно сидеть и вставать по утрам, отсутствие правильной системы ценностей, честолюбия и каких-либо способностей. Он вообще не был на что-либо способен. Отец воспринимал сына как собственную неудачу.

Куойл ходил, неуклюже шаркая ногами, на голову возвышаясь над своими сверстниками, и обладал очень мягким характером. Он знал об этом. «Эх ты, дубина стоеросовая», — говорил ему отец. Сам он тоже не был миниатюрным. А брат Дик, любимец отца, делавший вид, что его сейчас вырвет, всякий раз, когда Куойл входил в комнату, шипел на него: «Свиная задница, сопливая рожа, урод, бородавочник, тупица, бомба-вонючка, жирдяй». Он бил и пинал его до тех пор, пока Куойл, всхлипывая, не сворачивался на линолеуме, прикрыв голову руками. И всему виной был главный недостаток Куойла: он выглядел как-то неправильно.

Огромная неуклюжая глыба тела. Уже в шесть лет Куойл весил тридцать шесть килограмм. В шестнадцать он уже был похоронен под грудой плоти. Голова была похожа на обрубок, никаких намеков на шею, рыжеватые волосы торчали вверх и назад. Черты лица были скомканы и напоминали движение пальцев в жесте воздушного поцелуя. Глаза цвета пластика. И чудовищный подбородок, нелепый утес, торчащий с нижней части лица.

В момент его зачатия активизировался какой-то аномальный ген, как одна-единственная искра иногда вспыхивает на присыпанных пеплом углях, и наградил его гигантским подбородком. Ребенком он прибегал к различным хитростям, чтобы спрятаться от любопытных взглядов: улыбка, потупленный взгляд и правая рука, взлетающая, чтобы прикрыть подбородок.

Он начал осознавать себя как некую стороннюю фигуру: на первом плане была его семья, а где-то вдали, на заднем плане, находился он сам. До четырнадцати лет он тешил себя мыслью о том, что случайно попал в чужую семью и что где-то живет его родная семья, сбившаяся с ног в поисках похищенного Куойла и мечтающая о воссоединении с ним. Затем, перебирая старые вещи, сложенные в коробку, он нашел фотографии отца, где тот стоял рядом со своими братьями и сестрами возле канатного ограждения палубы. Там на фотографии была девочка, стоявшая в стороне от всех и смотревшая на море прищуренным взглядом, будто видевшая конечную цель их путешествия, лежащую в тысяче километров к югу. Куойл узнавал свои черты в этих волосах, ногах и руках. А этот толстячок с хитрым лицом, в тесном свитере, держащий руку на промежности, был его отцом. На обратной стороне фотографии было нацарапано синим карандашом: «На пути домой, 1946».

В университете он ходил на курсы лекций, которых не понимал, передвигался, сгорбившись и ни с кем не разговаривая, и на выходные возвращался домой за новой порцией унижений. В конце концов он бросил учебу и стал искать работу, прикрывая подбородок рукой.

В жизни одинокого Куойла все было неясно. Его мысли были похожи на природное явление, которое древние моряки, дрейфующие по арктическим сумеркам, называли «морским легким» — ледяной крошкой, плавающей в тумане, где воздух сливался со льдом, где жидкость становилась твердой, а твердые тела растворялись, где небеса замерзали и свет смешивался с тенью.

***

Он начал заниматься журналистикой от безделья, сидя за жирным saucission и куском хлеба. Хлеб был хорош: без дрожжей, поднявшийся на собственной закваске и выпеченный на открытом воздухе, в печи Партриджа. Весь двор Партриджа пропах жженой мукой, стриженой травой и хлебом.

Там были saucission, хлеб, вино и беседы с Партриджем. Ради этого он упустил шанс устроиться на работу, которая могла позволить ему припасть к упругой груди бюрократии. Его отец, карьерным пиком которого стало место управляющего товарным потоком в сети супермаркетов, любил читать проповедь, иллюстрируя ее примером собственной жизни: «Когда я сюда приехал, мне приходилось таскать полные тележки с песком из каменоломни!» И так далее. Отец поклонялся таинству бизнеса: мужчинам, подписывающим бумаги, прикрывая их левой рукой, деловым встречам за тонированными стеклами и кейсам с кодовыми замками.

А Патрик, разбрызгивая масло, сказал: «Да пошло оно все!» Нарезал ломтями пурпурный помидор. И сменил тему разговора, начав описывать места, в которых побывал: Страбэйн, Южный Эмбой, Кларк Форк. В Кларк Форке он играл в бильярд с человеком с искривленной носовой перегородкой. В варежках из шкуры кенгуру. Куойл сидел в кресле и слушал, прикрывая подбородок рукой. На его костюме для собеседования было оливковое масло, а на галстуке с узором «адамант» — семечко от помидора.

Куойл и Партридж познакомились в прачечной в Мокинберде, в Нью-Йорке. Куойл сгорбился над газетой и обводил в ней объявления с предложениями о работе, пока его «богатырские» рубашки вращались в барабане машины. Партридж заметил, что рынок труда был скуден. Куойл с ним согласился. Партридж высказал свое мнение о засухе. Куойл кивнул. Партридж перевел разговор на закрытие фабрики по производству квашеной капусты. Куойл вытащил рубашки из сушилки. Они выпали на пол вместе с дождем из горячих монет и шариковых ручек. На рубашках остались длинные чернильные пятна.

— Испортились, — сказал Куойл.

— Ерунда, — сказал Партридж. — Натри пятна горячей солью и тальком. Потом снова выстирай рубашки со стаканом отбеливателя.

Куойл сказал, что попробует. У него дрожал голос. Партридж поразился, увидев, как бесцветные глаза здоровяка увеличились из-за наполнивших их слез. Куойл ничего не мог поделать со своим одиночеством и всем существом стремился к общению, мечтая стать приятной компанией для окружающих.

Сушилки зарычали.

— Слушай, ты заходи как-нибудь вечером, — сказал Партридж, записывая косыми строками свой адрес и номер телефона на обратной стороне смятого чека. У него тоже было не много друзей.

Куойл приехал на следующий день, сжимая в руках бумажные пакеты. Фасад дома Партриджа и пустая улица купались в янтарном свете. Золотой час. В пакетах были пачка импортных шведских крекеров, бутылки красного, розового и белого вина и завернутые в фольгу треугольники импортных сыров. Куойл был очарован звуками горячей, ритмичной музыки, раздававшимися из-за двери Партриджа.

***

Какое-то время они дружили, Куойл, Партридж и Меркалия. Они были разными: Партридж — чернокожий, маленький, неутомимый путешественник по жизни, любитель разговоров на всю ночь. Меркалия, вторая жена Партриджа, обладала кожей цвета коричневого пера на темной воде и горячим, острым умом. Куойл был большим и белым и с трудом шагал по своему пути, ведущему в никуда.

Партридж мог легко предугадывать грядущие события, будто его мозг был каким-то образом подсоединен к будущему. Он родился с лишней мембраной в головном мозге, в три года стал свидетелем того, как шаровая молния отскочила от пожарной лестницы, и видел во сне огурцы накануне дня, когда брата его жены покусали шершни. Он был уверен в своей удаче. Он умел пускать из дыма кольца совершенной формы. Свиристели всегда останавливались у него во дворе на отдых во время миграционных перелетов.

***

Сейчас во дворе, глядя на Куойла, который напоминал в своем костюме пса, наряженного для фотосессий, Партридж поймал себя на одной мысли.

— Эд Панч, исполнительный редактор газеты, в которой я работаю, ищет дешевого репортера. Лето закончилось, и все его студентишки разбежались по своим норам. Газетенка бросовая, но там можно поработать пару месяцев, пока не найдешь что-нибудь получше. А что, вдруг тебе понравится быть репортером!

Куойл кивнул, прикрывая рукой подбородок. Если бы Партридж предложил ему спрыгнуть с моста, то он, по меньшей мере, свесился бы с перил. Это же совет друга!

— Меркалия! Я оставил тебе корочку, радость моя! Это самое вкусное. Иди-ка сюда.

Меркалия закрыла ручку колпачком. Устала от описания молодых дарований, кусающих ногти, нервно ходящих вокруг стульев в гостиной, фонтанирующих немыслимыми идеями и поднимающих пыль с роскошных ковров.

***

Эд Панч говорил откуда-то из глубин своего рта. Во время разговора он рассматривал Куойла и заметил его дешевый твидовый пиджак размером с накидку для лошади, и ногти, которые выглядели так, будто их постоянно прикладывали к точильному камню. Он почуял в Куойле покорность и догадался, что перед ним человек с характером не тверже мягкого масла.

Глаза Куойла зацепились за картинку на стене, покрытой пятнами от сырости. Он разглядел шероховатое лицо, глаза, как стеклянные шарики, бахрому из волос, выбивающихся из-под воротника и каскадом спускающихся поверх его накрахмаленного края. Кто там, в обитой рамке, дедушка Панча? Он стал думать о предках.

— Это семейная газета. Мы печатаем оптимистические истории с упором на общественные ценности.

«Мокингберд Рекордз» специализировались на раболепных анекдотах о местных бизнесменах и очерках о народных любимцах. На ее тоненьких страницах печаталась масса головоломок и конкурсов, авторских колонок, очерков и комиксов. Там всегда была анкета, чтобы помочь читателю ответить на вопрос: «Являетесь ли вы скрытым алкоголиком?»

Панч вздохнул, сделав вид, что принимает трудное решение.

— Я поставлю тебя в раздел муниципальных новостей, будешь помогать Элу Каталогу. Он введет тебя в курс дела. Он же будет давать тебе задания.

Зарплата была жалкой, но Куойл об этом не знал.

***

Эл Каталог с лицом, похожим на пучок стерни, с блестящим ртом, отметил что-то ногтем в списке заданий. Его взгляд отскочил от подбородка Куойла, как молоток от гвоздя.

— Так, собрание совета по планированию будет для тебя хорошим началом. В начальной школе. Почему бы тебе не сходить туда сегодня вечером? Посидишь на маленьких стульчиках. Запишешь все, что услышишь, напечатаешь. Максимум пятьсот слов. Возьми с собой диктофон, если хочешь. Покажешь мне свою работу до полудня. Сначала дашь мне и только потом отнесешь тому черномазому сукину сыну за столом.

Этим черномазым сукиным сыном был Партридж.

Куойл сидел на собрании на задних рядах и писал в блокноте. Придя домой, печатал и перепечатывал за кухонным столом всю ночь. Утром, с кругами вокруг глаз и нервный от выпитого кофе, он отправился в комнату новостей. И ждал Эла Каталога.

Эд Панч, всегда приходивший первым, проскользнул в свой кабинет, как угорь в каменную щель. Начался утренний парад. Человек, отвечающий за страницу с основными статьями, размахивал пакетом с кокосовыми пончиками; высокая китаянка с глянцевыми волосами, пожилой тиражист с руками, похожими на стальные тросы, две женщины-макетчицы, фоторедактор во вчерашней рубашке с пятнами под мышками. Куойл сидел за своим столом и щипал подбородок, опустив голову вниз и делая вид, что правит свою статью. Она была на одиннадцать страниц.

В десять часов появился Партридж. Красные подтяжки, льняная рубашка. Он кивнул и протопал через всю комнату новостей, сунул голову в угол Панча, подмигнул Куойлу и устроился за своим письменным столом.

Партридж ужасно много знал: что мокрые веревки выдерживают больший груз и почему вареные яйца вращаются быстрее, чем сырые. С наполовину закрытыми глазами и чуть закинутой назад головой, в легком трансе, он мог цитировать статистику бейсбола так, как древние читали «Илиаду». Он переделывал банальную прозу, стряхивал пыль с имитаций Джимми Бреслина.

— Где эти репортеры прошлых лет? — бормотал он. — Кусающие ногти, резкие, много пьющие ночные ястребы, которые действительно умеют писать?

Куойл принес ему свою статью.

— Это еще не все, — сказал он, аккуратно складывая страницы, — поэтому я решил показать это тебе.

Его друг не улыбнулся. Он был на работе. Несколько секунд он читал, потом поднял лицо к флюоресцентному свету.

— Если бы Эдна была здесь, то просто порвала бы это. Если бы это увидел Эл, то посоветовал бы Панчу избавиться от тебя. Ты должен все переписать. Вот, садись. Я покажу, что здесь не так. Говорят, что репортера можно сделать из кого угодно. Вот на тебе и попробуем.

Именно этого ожидал Куойл.

— Твой тезис, — сказал Партридж, — Господи Иисусе! — Он стал читать вслух высоким голосом, нараспев.

— «Вчера вечером Совет по планированию Пайн-Ай большинством голосов принял решение о внесении поправок в ранее предложенные рекомендации к Поправке к Муниципальному законопроекту. Это увеличит минимальный размер наделов частной собственности во всех районах за исключением центра города до семи акров». Как будто читаешь цемент. Слишком длинно. Невообразимо длинно. Путано. Никаких человеческих интересов. Никаких цитат. Скучно. — Его карандаш летал над предложениями Куойла, перемешивая и перемещая. — Короткие слова. Короткие предложения. Разбей это. Посмотри на это, посмотри на это. Вот здесь твоя точка зрения. Это новости. Перемести это наверх.

Он выхватывал слова оттуда, где они стояли. Куойл наклонился поближе и смотрел, волнуясь и ничего не понимая.

— Так, ладно. Попробуй вот так. «Во вторник во время напряженного вечернего собрания член Совета по планированию Дженис Фоксли отказалась от своих полномочий. «Я не собираюсь здесь сидеть и наблюдать за тем, как выживают и распродают бедных людей этого города», — сказала Фоксли. За несколько минут до отставки Фоксли Совет принял новый законопроект большинством голосов: 9 к 1. Новый закон позволяет увеличить минимальный размер земли, находящейся в частной собственности, до семи акров». Не слишком остроумно, никакого стиля, и по-прежнему слишком длинно, — сказал Партридж, — но это уже будет ближе к делу. Понял? Почувствовал, что такое новости? Что ты должен ставить на первое место в изложении содержания статьи? Вот, смотри, что ты можешь сделать. Попробуй закрутить сюжет.

Огонь Партриджа не зажег искры в Куойле. Спустя шесть месяцев Куойл по-прежнему не понимал, что такое новости, и не умел схватывать детали. Он боялся всего, за исключением двенадцати или пятнадцати глаголов. Имел пагубную склонность к ложному страдательному залогу. «Губернатору Мерчи был вручен букет первоклассницей Кимберли Плад», — написал он. Эдна, резкий на язык литературный обработчик, встала и заорала на Куойла: «Ты, лоботомированный идиот! Как можно вручить букет первоклассницей?» Куойл стал еще одним примером современного наполовину образованного человека, решившего заняться журналистикой. Выстроить бы их всех вдоль стены!

Куойл сидел на собраниях, быстро строча в блокноте. Казалось, он был частью происходящего. Рык Эдны и колкие замечания Партриджа его не обижали. Он с детства привык к жестокости брата и непрекращающейся критике отца. Он пришел в восторг, увидев свое имя в качестве автора статьи. Ненормированный рабочий день позволял ему воображать, что он хозяин своего времени. Возвращаясь домой за полночь после дебатов о том, как описать муниципальный регламент утилизации бутылок, он чувствовал себя винтиком в механизме власти. Видел в привычных явлениях жизни газетные заголовки. «Человек не спеша идет по парковочной зоне». «Женщины разговаривают под дождем». «Телефон звонит в пустой комнате».

Партридж изо всех сил старался его подтянуть.

— Если ничего не происходит — это тоже новости, Куойл.

— Понятно. — Делает вид, что понимает. Руки в карманах.

— Помнишь историю о собрании Окружного комитета по вопросам транспорта? Месяц назад они были готовы начать обслуживать микроавтобусами четыре города, при условии, что к ним присоединится Багл Холлоу. Здесь ты говоришь, что вчера вечером они встречались, и в самом конце, в качестве малозначительной детали упоминаешь, что Багл Холлоу решил не вступать с ними в дело. Ты знаешь, сколько стариков, у которых нет машин, потому что они не могут позволить себе иметь второй или даже единственный автомобиль, пользуются общественным транспортом? Как они ждут, когда же придет этот чертов микроавтобус? А теперь этого не будет. Новости, Куойл, новости. Давай-ка, подвигай шестеренками.

Минуту спустя он добавил уже совсем другим тоном, что в пятницу вечером маринует рыбу по-гречески и готовит красные перцы на вертеле. Не хочет ли Куойл зайти?

Он хотел, только никак не мог понять, о каких шестеренках шла речь.

***

В конце весны Эд Панч вызвал Куойла к себе и сказал, что тот уволен. Его глаза смотрели куда-то мимо уха Куойла.

— Это вроде временного увольнения, из-за спада спроса. Если потом все наладится…

Куойл устроился на полставки водителем такси.

Партридж знал, почему это произошло. Он уговорил Куойла надеть огромный передник, дал ему ложку и банку.

— Его дети вернулись после колледжа. Заняли твое место. Тут не о чем горевать. Все правильно, размазывай эту горчицу по мясу. Пусть пропитается.

В августе, посыпая укропом рагу по-русски, с говядиной и солеными огурцами, Партридж сказал:

— Панч хочет, чтобы ты вернулся. Говорит, если ты все еще заинтересован, приходи утром, в понедельник.

Панч изобразил сомнение. Развернул целое шоу, что, дескать, снова берет Куойла, но в качестве особого одолжения. Временно.

Дело было в том, что Панч заметил, как Куойл, сам по себе неразговорчивый, располагал других к высказываниям. Это была его единственная полезная способность. Его внимательная поза, его лестные кивки вызывали у людей настоящий поток воспоминаний, размышлений вслух, теоретизирований, догадок, описаний, кратких обзоров и пояснений, красочных историй из жизни и желание рассказать все это совершенно незнакомому человеку.

Так и повелось. Уволен, принят на работу в качестве помощника на мойке машин, снова принят на старую работу.

Уволен, взят на должность таксиста, снова принят на работу.

Так он и прыгал туда-сюда по всему округу, выслушивая споры в комитетах по канализационным и дорожным работам, печатал истории о составлении смет на восстановление мостов. Любое решение местных властей казалось ему судьбоносным. В профессии, которая учила своих адептов пользоваться низкими свойствами человеческой натуры, чтобы открывать людям глаза на изъеденный ржавчиной металл цивилизации, Куойлу удавалось сохранить иллюзию постоянного прогресса. В атмосфере разрушения, дымящейся зависти и ревности он искал рациональный компромисс.

***

Куойл и Партридж ели фаршированную форель и креветки с чесноком. Меркалии не было. Куойл отодвинул в сторону салат из сладкого укропа. Наклонился, чтобы поднять упавшую креветку, когда Партридж постучал ножом по бутылке с вином.

— Объявление. О нас с Меркалией.

Куойл улыбался. Он думал, что у них будет ребенок. Уже выбрал себя в крестные.

— Переезжаем в Калифорнию. Отъезд в пятницу вечером.

— Что? — сказал Куойл.

— За чем мы едем? За свежими продуктами, — сказал Партридж. — За вином, спелыми помидорами, огромными грушами. — Он налил fume blanc, а потом сказал Куойлу, что на самом деле он едет туда не ради овощей, а ради любви.

— Все самое значительное происходит ради любви, Куойл. Она — двигатель жизни.

Он сказал, что Меркалия бросила свою диссертацию и устроилась на «синеворотничковую» работу. Путешествия, ковбойские сапоги, деньги, шипение воздушных тормозов, четыре динамика в кабине и записи струнного квартета в фонотеке. Записалась в школу вождения для дальнобойщиков. Закончила ее. «Оверланд-Экспресс» в Саусалито пригласила ее на работу.

— Она первая в Америке чернокожая женщина — дальнобойщик, — сказал Партридж, моргая, чтобы скрыть слезы. — Мы уже нашли квартиру. Она выбрала третью из тех, что ей показали. — Партридж сказал, что в этой квартире есть кухня с французскими дверями, райский навес из бамбука во внутреннем дворе. Садик размером с коврик для молитвы. В котором он будет преклонять колена.

— У нее появилась нью-орлеанская лихорадка. И я поеду туда. Буду делать сэндвичи с копченой утятиной, охлажденную куриную грудку с эстрагоном, чтобы она брала с собой в дорогу и ей не приходилось искать, где пообедать. Я не хочу, чтобы Меркалия заходила в те места, где собираются эти водители грузовиков. Буду выращивать эстрагон. Могу устроиться на работу. Литературных редакторов всегда не хватает. Могу найти работу где угодно.

Куойл попытался их поздравить, но когда он бесконечно долго тряс руку Партриджа, у него никак не получалось ее отпустить.

— Слушай, приезжай нас навестить, — сказал Партридж. — Не пропадай.

И они снова пожали руки, сотрясая воздух так, будто поднимали воду из глубокого колодца.

***

Куойл остался в грязном Мокингберде. Это место переживало свою третью смерть. За две сотни лет оно с трудом перешло от диких чащоб и лесных племен к фермерскому хозяйству, превратившись в город рабочих, механизмов и заводов по производству покрышек. Люди давно стали оттуда уезжать поэтому центр города опустел, а крупные магазины умерли. Заводы были выставлены на продажу. Обветшавшие улицы, молодежь с оружием в карманах, длительные словесные дуэли политиков, мозоли на языках и отвергнутые идеи. Кто знает, куда ушли люди? Наверное, в Калифорнию.

Куойл покупал продукты в гастрономе А&В, заправлялся на станции D&G и ставил машину на станцию R&R — если ему нужны были новые ремни или что-нибудь другое. Он писал свои статьи, жил в арендованном трейлере и смотрел телевизор. Иногда мечтал о любви. Почему бы и нет? И о свободной стране. Когда Эд Панч уволил его, он устроил пиршество с вишневым мороженым и консервированными равиоли.

Он отделил свою жизнь от времени. Он считал себя газетным репортером, но не читал ничего, кроме «Мокингберд Рекордз». Поэтому ему удавалось игнорировать терроризм, изменения в климате, рушащиеся правительства, загрязнение окружающей среды, болезни, банковские кризисы, обилие строительного мусора и разрушающийся озоновый слой. Вулканы, землетрясения и ураганы, мошенничество на религиозной почве, неисправные машины и ученые-шарлатаны, массовые и серийные убийцы, волнообразная заболеваемость раком и СПИДом, истребление лесов и взрывающиеся самолеты были так же далеки от него, как искусство плетения косичек, рюши и вышитые розочками подвязки. Научные ежедневники захлебывались репортажами о мутировавших вирусах, о машинах, дарящих жизнь полумертвым людям, о нашумевшем открытии, что все галактики обреченно и с роковой скоростью стремятся к невидимому Великому Притяжению, как мухи к соплу пылесоса. Все это касалось кого-то другого, чужих жизней. Он ждал, когда начнется его собственная.

У него появилась привычка ходить вокруг трейлера и спрашивать вслух: «Кто знает?» Он говорил: «Кто знает?», потому что на самом деле никто ничего не знал. Этим он хотел сказать, что могло произойти все что угодно.

Монета, вращающаяся на кромке, может упасть в любую сторону.

2 Любовный узел

В давние времена влюбленный моряк мог послать объекту своей страсти кусок рыболовной лески, завязанной легким узлом истинной любви.

Если узел возвращался назад в том же виде, в каком и был отправлен, то отношения складывались неблагоприятно. Если узел возвращался обратно аккуратно подтянутым, то страсть была взаимной.

Но если узел оказывался опрокинутым — это было молчаливым советом «отчаливать».

Потом на собрании он встретил Петал Беа. Она была тонкая, влажная и жаркая. Она ему подмигнула. У Куойла, как у всех больших мужчин, была слабость к маленьким женщинам. Он стоял рядом с ней возле стола с закусками. Серые, близко посаженные глаза, вьющиеся волосы цвета дубовой коры. Под искусственным освещением ее кожа выглядела бледной, как свечной воск. Веки светились каким-то неясным густым светом. В розовом свитере поблескивала металлическая нить. Этот легкий блеск создавал вокруг нее какое-то мерцание, будто окутывал светом. Она улыбнулась перламутровыми, влажными от сидра губами. Его рука метнулась к подбородку. Она выбрала печенье с глазками, выложенными глазурью, и миндальным орешком вместо рта и смотрела на него, пока ее зубы делали из печенья молодой месяц. Невидимая рука свивала внутренности Куойла в крутые зигзаги и петли. Из-под его рубашки раздался утробный рык.

— Ну что, — сказала она. У нее оказался живой голос. Она сказала то, что говорила всегда. — Хочешь на мне жениться? — Она подождала шутливого и остроумного ответа. Заговорив, она неуловимо изменилась и стала провоцирующей. Эротизм покрывал ее, как ровный слой воды на какую-то секунду покрывает ныряльщика, появляющегося на поверхности.

— Да, — серьезно и искренне сказал он. Она решила, что это бьло остроумно. Она засмеялась и сплела свои пальцы с острыми ногтями с его пальцами. Пристально посмотрела в его глаза, будто оптик, ищущий изъян. Какая-то женщина взглянула на них и скорчила гримасу.

— Пойдем отсюда, — прошептала она. — Выпьем. Сейчас семь двадцать пять. Я думаю, к десяти я с тобой пересплю. А ты что об этом думаешь?

Позже она сказала: «Боже мой, это самый большой из всех, что я видела».

Как горячий рот разогревает холодную ложку, так Петал разогрела Куойла. Из своего арендованного трейлера, с грязным бельем и пустыми банками из-под равиоли, он шагнул прямо в эту болезненную любовь. На его сердце появился и остался навсегда выколотый шрам в форме имени Петал.

Потом был месяц неистового счастья. И шесть лет сплошных мучений.

***

Петал вся состояла из желаний, но после того, как они поженились, ни одно из них не имело отношения к Куойлу. Страсть превратилась в отвращение, будто бы резиновая перчатка вывернулась изнанкой наружу. Родись она в другое время и будь она другого пола, то вполне бы могла стать Чингисханом. В то время, когда ей нужны были горящие города, стон и ропот пленников, лошади, загнанные в объездах расширяющихся владений, ей приходилось довольствоваться маленькими сексуальными победами. Так смеется жизнь, говорила она себе. Прямо тебе в лицо.

Днем она продавала сигнализацию в Нозерн Секьюрити, а по ночам становилась женщиной, которую было невозможно удержать от посещения жилищ незнакомцев и которая не брезговала сексуальными приключениями даже в вонючих туалетах или кладовках со швабрами. Она могла пойти куда угодно с незнакомыми мужчинами. Летала в ночные клубы других далеких городов. Снималась в порнографическом видео в маске, сделанной из пакета из-под чипсов. Точила карандаш для век кухонным ножом и наблюдала, как Куойл изумляется зеленым полосам на своем сэндвиче с сыром.

Она ненавидела не подбородок Куойла, а его подобострастную нерешительность, когда он, казалось, ждал ее гнева, чтобы она заставила его страдать. Она терпеть не могла его горячую спину, его огромное тело в кровати. Все замечательное в Куойле, к сожалению, было неразделимо со всем остальным. Моржовое дыхание на соседней подушке. Она же пока оставалась любопытным уравнением, которое привлекало много математиков.

— Извини, — бормотал он, когда его волосатая нога касалась ее бедра. В темноте его умоляющие пальцы касались ее руки. Она содрогалась и стряхивала его руку.

— Не надо!

Она не произнесла слова «свиное рыло», но он все равно услышал его. Ее все в нем раздражало. Она хотела, чтобы он провалился сквозь землю. Она не могла ничего поделать со своим отвращением, так же как и он не мог справиться со своей бесхитростной любовью.

Куойла не слушался язык, он чувствовал, как вокруг него все туже затягивается петля. Чего он ожидал, вступая в брак? Не той уцененной жизни, которую прожили его родители, но чего-то похожего на дворик Партриджа: друзей, запаха дыма от гриля, нежности и того, что она означает. Но этого не получилось. Он будто бы стал деревом, а она — поросшим шипами побегом, привитым к его телу. Она металась при каждом дуновении ветра и терзала его израненный ствол.

У него не оставалось ничего, кроме его фантазий.

***

Через четыре дня после рождения Банни, появилась нянька, чтобы тут же развалиться перед телевизором. Миссис Мусап с такими толстыми руками, что они не проходили в рукава. Петал облачилась в платье, которое не слишком подчеркивало пятна на ее одрябшем животе и сочащейся груди, и отправилась на поиски приключений. Задав определенный тон. А во время беременности Саншайн на следующий год она злилась до тех пор, пока чуждое ей существо наконец не покинуло ее тело.

Неподвижные воды Куойла пришли в смятение. Именно он возился с детьми, иногда беря их с собой на собрания. Саншайн сидела в рюкзаке за его спиной, а Банни сосала палец, цепляясь за его брючину. В машине было полно газет, крохотных варежек, порванных конвертов, колец для десен с прорезающимися зубами. На заднем сиденье засохла зубная паста из раздавленного тюбика. Пустые банки из-под лимонада катались из стороны в сторону.

По вечерам Куойл возвращался к своему арендованному очагу. Иногда, редко, там была Петал. Гораздо чаще — миссис Мусап, просиживавшая сверхурочные часы в трансе электронных цветов и симулированной жизни, куря сигареты и ни о чем не задумываясь. Вокруг нее лежали обезглавленные куклы. Грязная посуда грозила вывалиться из раковины, потому что миссис Мусап сказала, что не собирается становиться прислугой.

Он шел через ванную, по клубкам брошенных полотенец и электрических шнуров, в детскую комнату, где опускал жалюзи, чтобы защитить детей от уличного света, и накрывал их одеялами, чтобы защитить от ночи. Две колыбельки стояли, прижавшись друг к другу, как птичьи клетки. Зевая, Куойл мыл кое-какую посуду, чтобы потом наконец лечь на серое белье и уснуть. Работу по дому он должен был делать тайно, потому что Петал приходила в ярость, если заставала его со шваброй, будто этим он ее в чем-то обвинял. Или уличал, но в другом.

Однажды она позвонила Куойлу из Монтгомери, штат Алабама.

— Я тут, в Алабаме, и никто, включая бармена, не знает, как приготовить «Алабама Сламмер». — Куойл услышал говор и смех клиентов бара. — Так что сходи на кухню и посмотри на холодильнике, где я храню «Мистер Бостон». Тут у них только старая копия. Поищи для меня рецепт «Алабама Сламмер», я подожду.

— Почему бы тебе не приехать домой? — стал он упрашивать ее жалким голосом. — Я сам приготовлю его для тебя. — Она ничего не ответила. Молчание тянулось до тех пор, пока он не нашел книгу и не прочитал рецепт. За это время воспоминание о коротком месяце любви, когда она льнула к его рукам, о горячем шелке ее стройного тела быстрой птицей пронеслось в его сознании.

— Благодарю, — сказала она и повесила трубку.

Еще были отвратительные маленькие эпизоды. Иногда она делала вид, что не узнает детей.

— Что этот ребенок делает в ванной? Я зашла в ванную, чтобы принять душ, а там на горшке сидит какой-то ребенок! Да кто она такая, черт возьми? — Телевизор дребезжал от смеха.

— Это Банни, — говорил Куойл. — Это наша дочь Банни. — Он заставлял себя улыбаться, чтобы показать, что оценил шутку. Он мог улыбнуться шутке. Это он мог.

— Боже мой, я ее не узнала. — И она кричала в сторону ванной: «Банни, это правда ты?»

— Да. — Воинственный голосок.

— Где-то же есть еще одна, да? Ладно, я пошла. Не ищите меня до понедельника, или вроде того.

Ей было жаль, что он так самозабвенно любил ее, но с этим ничего нельзя было поделать.

— Слушай, это не дело, — сказала она. — Заведи себе подружку. Вокруг полно женщин.

— Мне нужна только ты, — ответил Куойл. Жалко, умоляюще лизнув руку, которая его ударила.

— Единственным правильным решением здесь будет развод, — сказала Петал. Он тянул ее вниз. Она толкала его наверх.

— Нет, — застонал Куойл, — не надо развода.

— Пришел день твоих похорон, — сказала Петал. Ирисы, серебрящиеся в воскресном свете. Зеленая ткань ее пальто походила на плющ.

Однажды вечером, лежа в кровати, он разгадывал кроссворд, когда услышал, как пришла Петал. Послышались голоса. Дверь холодильника открылась и закрылась, раздался звон бутылки с водкой, включился телевизор, а потом был бесконечный скрип складной кровати в гостиной и крик незнакомого мужчины. Защитная броня неведения, которой он защищал свой брак, пала. Даже после того, как он услышал стук закрывшейся за мужчиной двери и рев мотора отъезжающей машины, он не встал, а продолжал лежать на спине, шелестя газетой при каждом вдохе. Слезы стекали ему в уши. Как может событие, произошедшее в соседней комнате и с другими людьми, причинить ему такую невыносимую боль? «Мужчина умирает от горя». Его рука опустилась в банку с арахисом, стоявшую на полу рядом с кроватью.

Утром она пристально смотрела на него, но он ничего не сказал, а просто ходил спотыкаясь по кухне с кувшином сока в руках. Уголки его рта были белыми от соли арахиса. Ее стул поскрипывал. Он чувствовал запах ее влажных волос. И снова пришли слезы. «Он наслаждается своим ничтожеством, — подумала она. — Только посмотри в эти глаза».

— Ради бога, да повзрослей же ты, — сказала Петал. Она оставила свою чашку из-под кофе на столе. Хлопнула дверью.

Куойл считал, что страдать надо молча, и не понимал, что это лишь распаляет ее. Он изо всех сил старался унять, заглушить свои чувства и вести себя прилично. Это испытание его любви. Чем сильнее его боль, тем весомее доказательства его любви. Если он выдержит сейчас, если только он сможет, то все будет в порядке. Все обязательно будет в порядке.

Но обстоятельства загнали его в угол, заперли со всех шести сторон, как шесть граней металлического куба.

3 Давящий узел

Давящий узел хорошо держит бухту… Его сначала завязывают не туго, затем затягивают по мере необходимости.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Через год этой жизни неожиданно пришел конец. Голоса по телефону, грохот сминающейся стали, огонь.

Все началось с его родителей. Сначала его отцу был поставлен диагноз: рак печени, в которой резко стали распространяться смертоносные клетки. Спустя месяц в мозгу матери образовалась опухоль, согнав все ее мысли на одно полушарие. Отец винил во всем гидроэлектростанцию. В двухстах метрах от их дома, спускаясь с северных вышек, гудели провода, толстые, как утри.

Родители выпрашивали у подмигивающих докторов рецепты на барбитураты и делали из них запасы. Когда лекарств накопилось достаточное количество, отец продиктовал, а мать напечатала прощальное письмо, сообщавшее об их личном выборе и желании освободить себя от дальнейших мучений. Фразы были позаимствованы из информационных бюллетеней Общества Достойного Ухода. Они объявили, что хотят, чтобы их кремировали, а прах развеяли по ветру.

Наступила весна. Влажная почва, запах земли. Ветер качал ветви, вытряхивая из них и разнося по округе запах будущей зелени. Мать-и-мачеха в канавах, неистовое полыхание тюльпанов в садах. Косой дождь. Стрелки часов торопят наступление прозрачных вечеров. Небо покрыто рябью, будто в белоснежной руке лежит колода карт.

Отец отключил бойлер. Мать полила цветы. Они проглотили разноцветные капсулы и запили их травяным чаем «Тихая ночь».

Из последних сил отец позвонил в газету и оставил сообщение на автоответчике Куойла. «Говорит твой отец. У Дики нет телефона. В общем, мне и твоей матери пришла пора проститься с жизнью. Мы так решили. Завещание, инструкции владельцу похоронного бюро о кремации и обо всем другом лежат на обеденном столе. Тебе придется самому устраивать свою жизнь. Мне пришлось устраивать свою жизнь самому с тех пор, как я приехал в эту страну. Никто никогда и ничего мне не давал. Другие на моем месте давно бы сдались и превратились в бомжей, но я не сдался. Я работал до седьмого пота, таскал тележки с песком из каменоломни, отказывал себе во всем, чтобы вы с братом могли получить шанс в этой жизни. Нельзя сказать, что вы им воспользовались. В этой жизни для меня было мало хорошего. Свяжись с Дики и моей сестрой Агнис Хамм и расскажи им об этом. Адрес Агнис найдешь на обеденном столе. Я не знаю, где все остальные. Они не были…» — прозвучал гудок. Пространство для записи одного сообщения было использовано. Правда, у брата, младшего служителя Церкви Магнетизма Личности, телефон все же был, а у Куойла был его номер. Услышав в трубке ненавистный голос, он почувствовал, как сжались его внутренности. Хроническая гнусавость забитых назальных пазух, аденоидальное всхрапьшание. Брат сказал, что не может ходить на церемонии, устраиваемые аутсайдерами.

— Я не верю во всякие дурацкие предрассудки, — сказал он. — Похороны! У нас в ЦМЛ устраивают вечеринку с коктейлем. Потом, где ты найдешь священника, который согласится сказать прощальное слово над самоубийцей?

— Преподобный Стейн состоит в их Обществе Достойного Ухода. Тебе бы следовало приехать. Помоги мне хотя бы убрать в подвале. Отец оставил там около четырех тонн разных журналов. Слушай, неужели ты не считаешь, что должен увидеть, как их выносят из дома? — Он почти всхлипывал.

— Эй, свиное рыло, они нам что-нибудь оставили?

Куойл понимал, что имел в виду его брат.

— Нет. Большой долг по выплате за дом. Они потратили все свои сбережения. Мне кажется, что именно поэтому они решились на такой шаг. То есть, я хочу сказать, они считали, что человек имеет право уйти из жизни достойно, к тому же они потратили все свои деньги. Сеть универсамов обанкротилась, и отцу перестали платить пенсию. Если бы они были живы, им пришлось бы устраиваться на работу. Клерками в «Севен-Элевен»[1], или что-нибудь в этом духе. Я думал, что у матери тоже была пенсия, но я ошибался.

— Ты шутишь? Да ты, похоже, еще тупее, чем я думал. Слушай, говнюк, если там что-нибудь останется — пришли мне мою долю. Адрес у тебя есть. — И он бросил трубку.

Куойл прикрыл рукой подбородок.

Агнис Хамм, сестра отца, тоже не приехала на церемонию. Она прислала Куойлу записку на голубой бумаге, с ее именем и адресом, выделенными рельефными буквами с помощью специального почтового устройства:

«Не успеваю на службу, но приеду в следующем месяце, числа двенадцатого. Заберу прах твоего отца, как сказано в завещании, и познакомлюсь с тобой и другими членами семьи. Тогда и поговорим. Твоя любящая тетя Агнис Хамм».

К приезду тетушки осиротевший Куойл получил новый удар судьбы, на этот раз из рогоносца превратившись в брошенного мужа и вдовца.

***

— Пет, нам надо поговорить, — взмолился он.

Он уже знал о ее последнем увлечении, безработном торговце недвижимостью, который оклеил бампер своей машины мистическими символами и верил газетным гороскопам. Она жила у него, лишь изредка приезжая домой за вещами. Куойл бормотал сентиментальные фразы из открыток. Она отвернулась от него, поймала свое отражение в зеркале спальни.

— Не называй меня Пет. У меня и так достаточно глупое имя. Меня надо было назвать Айрон или Спайк.

— Железная Петал? — он попытался улыбнуться. Непослушный рот.

— Не старайся быть милашкой, Куойл. Не пытайся делать вид, что у нас все весело и замечательно. Оставь меня в покое. — Отвернулась от него, перекинув одежду через руку. Крючки вешалок выглядели как иссохшие головы гусей. — Понимаешь, это была шутка. Я не хотела ни за кого замуж. И я не хочу никому быть матерью. Все это было ошибкой, и я говорю это серьезно.

Однажды она не вышла на работу в Нозерн Секьюрити. Менеджер позвонил Куойлу. Кажется, его звали Рикки.

— Да, знаете, я обеспокоен. Петал не могла просто «не прийти», как вы говорите, не сказав мне ни слова. — По тону его голоса Куойл понял, что Петал с ним переспала. И оставила питать пустые надежды.

Через несколько дней после этого разговора Эд Панч, проходя мимо стола Куойла, кивнул в сторону своего кабинета. Так происходило каждый раз.

— Я должен тебя уволить, — сказал он. Его глаза источали желтый свет, а язык облизывал губы.

Взгляд Куойла приклеился к портрету на стене. На этот раз он сумел рассмотреть подпись под волосатой шеей: Хорас Грили.

— Кризис производства. Не знаю, сколько еще продержится газета. Мы сокращаем штаты. Боюсь, на этот раз у меня не будет возможности взять тебя обратно.

***

В шесть тридцать он открыл дверь кухни. Миссис Мусап сидела за столом и писала на обороте конверта. Ее пятнистые руки напоминали стволы деревьев.

— Вот вы где! — закричала она. — Я надеялась, что вы придете, чтобы мне не надо было все это записывать. Рука прямо отваливается! Мне уже пора идти в акупунктурную клинику. Очень помогает. Во-первых, миссис Петал говорит, что вы должны заплатить мне за работу. Вы должны мне за семь недель, и это выходит ровно три тысячи восемьдесят долларов. Буду благодарна, если вы выпишите мне чек прямо сейчас. Мне тоже надо оплачивать счета, как и всем остальным.

— Она звонила? — спросил Куойл. — Она сказала, когда вернется? Ее босс хотел это знать. — Он слышал, как в другой комнате работал телевизор. Нарастающий и убывающий звук маракас, рокот бонго[2].

— Не звонила. Влетела сюда часа два назад, собрала все свои вещи, сказала мне то, что я должна вам передать, забрала детей и уехала с тем парнем на красном «гео». Вы знаете, кого я имею в виду. Тем самым. Сказала, что переезжает с ним во Флориду и что пришлет вам бумаги по почте. Уволилась и уехала. Позвонила своему начальнику и говорит: «Рикки, я увольняюсь!» Я стояла прямо рядом с ней, когда она это сказала. Еще она сказала, что вы должны мне сразу же выписать чек.

— Я не понимаю, — сказал Куойл. Во рту у него был холодный хот-дог. — Она забрала детей? Она никогда бы их не взяла.

«Мать, ранее уклонявшаяся от своих обязанностей, похищает детей».

— Ну, верите вы этому или нет, мистер Куойл, она их забрала. Я могу ошибаться, но, по-моему, она обмолвилась, что собирается оставить девочек с кем-то в Коннектикуте. Дети были счастливы прокатиться на этой маленькой красной машине. Вы же знаете, они практически никуда не выезжают. Им необходимы положительные эмоции. Но она очень четко сказала о чеке. О моем чеке. — Колоссальные руки исчезли в рукавах ее пальто, в стиле доломана. Твид с вкраплениями пурпура и золота.

— Миссис Мусап, на моем банковском счете не больше двенадцати долларов. Час назад меня уволили. Зарплату вам должна была платить Петал. Если вы серьезны в своих намерениях получить три тысячи восемьдесят долларов, то мне придется продать наши лазерные диски, чтобы вам заплатить. — Он продолжал жевать сморщившийся хот-дог. Что дальше?

— Вот так она всегда и говорила, — горько отозвалась миссис Мусап. — Вот поэтому мне все это не нравится. Плохо работать, когда тебе за это не платят.

Куойл кивнул. Потом, когда она ушла, он позвонил в полицейский участок.

— Моя жена. Я хочу вернуть моих детей, — говорил Куойл в телефон, отвечая механическому голосу. — Мои дочери, Банни и Саншайн Куойл. Банни шесть, а Саншайн четыре с половиной. — Они были его детьми. Рыжеватые волосы, веснушки, как мелко нарубленная трава на мокрой шерсти собаки. Тонкая красота Саншайн в ее тугих оранжевых кудряшках. Невзрачная, но очень умная Банни. У нее были бесцветные глаза Куойла и рыжие брови. Одну из них пересекал шрам, в память о том, как она выпала из тележки в супермаркете. Ее курчавые волосы были коротко подстрижены. Дети были широки в кости.

— Они обе похожи на корпусную мебель, которую строят из тары, — острила Петал.

Директор детского сада увидел в них не подлежащих приручению нарушителей спокойствия и исключил сначала Банни, а потом и Саншайн. За щипки, толкотню, крики и требовательность. Миссис Мусап считала их плохо воспитанными детьми, которые постоянно ныли, что хотят есть и не давали ей смотреть любимые передачи.

Но когда Петал заявляла, что беременна, метала сумку на пол, как кинжал, и заговаривала об аборте, Куойл уже самозабвенно любил сначала Банни, потом Саншайн. Любил, боясь, что, появившись в этом мире, они проведут с ним лишь краткое, взятое взаймы время, и когда-нибудь настанет страшный день, когда им придется расстаться. Он никогда бы не подумал, что это произойдет из-за Петал. Ему казалось, что она не может причинить ему большей боли, чем уже причинила.

***

Тетушка, в черно-белом, шашечкой, брючном костюме, сидела на диване и слушала, как Куойл пытается подавить всхлип. Заварила чай в чайнике, которым никто никогда не пользовался. Крепкая, прямо державшаяся женщина с рыжеватыми волосами, подернутыми сединой. Она выглядела как силуэт на мишени в тире. Темное родимое пятно на шее. Покачала чайник, налила чай в чашки, добавила молока. Ее пальто, наброшенное на подлокотник дивана, было похоже на сомелье, показывающего этикетку на бутылке.

— Выпей. Чай — хороший напиток, он придаст тебе сил. Это правда. — В ее голосе была какая-то гармоничная свистящая нотка, как подсвист из приоткрытого окна скоростной машины. Тело состояло из частей, будто манекен для одежды.

— Я никогда по-настоящему не знал ее, — говорил он. — За исключением того, что ею двигали ужасные силы. Она должна была жить так, как хотела. Она все время говорила об этом.

Неопрятная комната была полна отражающими свет поверхностями, которые осуждали его: чайник, фотографии, его обручальное кольцо, обложки журналов, ложка, телевизионный экран.

— Выпей чаю.

— Некоторые люди, наверное, считали ее плохой женщиной, но я думаю, что ей не хватало любви. По-моему, она просто никак не могла насытиться любовью. Поэтому она была такой. Глубоко в сердце она была о себе не очень хорошего мнения. То, что она делала, на какое-то время ее утешало. Ей было мало меня одного.

«Неужели он верит в это?» — думала тетушка. Она решила, что Куойл выдумал эту историю о жаждущей любви женщине по имени Петал. Ей хватило одного взгляда в арктически холодные глаза стоящей в откровенно соблазняющей позе женщины на фотографии и на глупую розу в стакане с водой, которую Куойл поставил рядом с ней, чтобы понять, что Петал — настоящая сука в ботах.

***

Куойл судорожно втянул в себя воздух, прижимая к уху телефон. Ощущение утраты ринулось в него, как море в пробоину в обшивке судна. Ему сказали, что «гео» вылетел с шоссе, скатился по насыпи, засаженной дикими цветами, и загорелся. Из груди торговца недвижимостью валил дым, волосы Петал сгорели. У нее была сломана шея.

Из машины вылетели газетные вырезки и рассыпались по всему шоссе: репортажи о чудовищных яйцах в Техасе, гриб, похожий на Яшу Хейфеца, репа размером с тыкву, тыква размером с редиску.

Полиция, просмотрев обгоревшие астрологические журналы и предметы одежды, нашла сумочку Петал, набитую наличными на сумму больше девяти тысяч долларов, ее ежедневник с пометкой о встрече с Брюсом Каддом утром перед аварией. В Бейкон Фолс, штат Коннектикут. Там также была расписка о получении семи тысяч долларов в обмен на «услуги личного характера». Полиция сказала, что все выглядит так, будто она продала детей Брюсу Кадду.

Куойл сидел в гостиной и плакал, закрыв лицо красными пальцами, говоря, что готов все простить Петал, главное, чтобы с детьми было все в порядке.

«Почему мы плачем от горя?» — думала тетушка. Собаки, олени, птицы — все страдают в полном молчании и с сухими глазами. Но это страдания животных. Наверное, мы просто по-разному выживаем.

— У тебя доброе сердце, — сказала она. — Некоторые люди были бы готовы проклинать ее искалеченное тело за то, что она продала маленьких-девочек. — Молоко было на грани скисания. В сахарнице темнели крупинки от мокрых кофейных ложек.

— Я никогда не поверю, что она продала детей. Никогда, — плакал Куойл. Он ударился ногой о стол. Заскрипел диван.

— Может, она их не продавала. Кто знает? — утешала его тетушка. — Да, у тебя доброе сердце. Ты унаследовал его от Шона Куойла. Твоего бедного дедушки. Я никогда его не видела. Он умер до моего рождения. Но я часто видела его фотографии. У него на шее висел зуб мертвеца на веревочке, чтобы отпугивать зубную боль. Они в это верили. Мне рассказывали, что у него был очень хороший характер. Он смеялся и пел. Над ним мог подшутить кто угодно.

— Судя по твоему рассказу, он был глуповат, — всхлипнул Куойл в свою чашку.

— Ну, если и был, то я первый раз об этом слышу. Говорят, когда он опустился под лед, то крикнул: «Увидимся на небесах!»

— Я слышал эту историю, — сказал Куойл. Его рот был полон соленой слюны, нос распух. — Он был совсем мальчишкой.

— Да, двенадцать лет. Охотился на тюленей. Он ловил столько же бельков, сколько иные взрослые мужчины. Потом у него случился приступ, и он упал под лед. В 1927-м.

— Отец иногда нам об этом рассказывал. Только ему не могло быть двенадцать лет. Я никогда не слышал о том, что он умер в двенадцать лет. Если он утонул, когда ему было двенадцать лет, он не мог быть моим дедом.

— Ой, ты не знаешь жителей Ньюфаундленда. Даже в возрасте двенадцати лет он мог стать отцом твоего отца, но не моим отцом. Моя мать, твоя бабушка, сестра Шона, Эдди, после смерти молодого Шона сошлась со вторым братом, Турви. А когда и он утонул, она вышла замуж за Коки Хамма, который и стал моим отцом. Прожила в доме на мысе Куойлов много лет. Там родилась я, потом мы переехали в Кошачью Лапу. В 1946 году мы уехали, когда моего отца убили…

— Он тоже утонул, — отозвался Куойл. Он слушал вопреки самому себе. Высморкался в бумажную салфетку и положил ее на край своего блюдца.

— Нет. Мы поехали на чертов залив Кошачья Лапа, где эта толпа обращалась с нами как с грязью. Там была ужасная девушка с ярко-красной экземой на брови. Она кидалась камнями. Потом мы переехали в Штаты. — Тетушка запела: — «Скорбит Терра Нова по покидающим ее сердцам». Это единственные слова из песни, которые я помню.

Куойла возмущала сама мысль о том, что участник инцеста, подверженный припадкам малолетний убийца тюленей мог быть его дедушкой, но у него не оставалось выбора. Семейные тайны.

***

Когда ворвалась полиция, фотограф в грязных жокейских штанах что-то лаял в телефон. Голые дочери Куойла разлили по кухонному полу средство для мытья посуды и весело по нему катались.

— Очевидных следов сексуального насилия не обнаружено, мистер Куойл, — сказал голос в телефоне. Куойл не понял, был ли говорящий мужчиной или женщиной. — Там была видеокамера. По всей квартире были разбросаны пустые кассеты, но камера, наверное, была сломана, или что-то в этом роде. Когда полицейские ворвались в квартиру, он говорил по телефону с магазином, в котором купил эту камеру. Ругался со служащим. Детей осмотрела педиатр, специалист по детской травматологии. Она говорит, что нет никаких свидетельств о том, что он сделал с ними что-либо физически, за исключением того, что раздел и обстриг ногти на руках и ногах. Но у него явно были определенные намерения. Куойл не мог произнести ни слова.

— Дети находятся с миссис Бейли в офисе социальной службы, — говорил голос неопределимой половой принадлежности. — Вы знаете, где он находится?

Саншайн была вся измазана шоколадом и возилась со сложным устройством, активизировавшим целую цепочку пластмассовых механизмов. Банни спала в кресле. Ее зрачки двигались под фиалковыми веками. Он вынес их на улицу и посадил в машину, сжимая в больших горячих руках и шепча, что любит их.

***

— Девочки очень похожи на Финни и Фанни в детстве, на моих младших сестер, — сказала тетушка, кивая головой. — Вылитые. Финни сейчас в Новой Зеландии. Она морской биолог, об акулах знает все. Этой весной сломала бедро. Фанни живет в Саудовской Аравии. Она замужем за соколиным охотником и должна носить на лице черную тряпку. Идите-ка сюда, малышки, и обнимите свою тетушку, — сказала она.

Но дети бросились к Куойлу и ухватились за него, как падающий человек цепляется за оконный выступ. Как поток электрических частиц замыкает цепь. Они пахли средством для мытья посуды «Сиерра Фри», календулой и мятой. У тетушки было непонятное выражение лица, когда она наблюдала за ними. Может быть, это была жажда?

В эту тяжелую минуту Куойл увидел сильную и стойкую немолодую женщину. Его единственную родственницу.

— Останься с нами, — сказал он. — Я не знаю, что мне делать. — Он ждал, что его тетушка покачает головой и ответит, что нет, она должна возвращаться домой и может задержаться всего лишь на минутку.

Она кивнула.

— На несколько дней. Помогу вам наладить жизнь. — Она потерла ладони так, будто официант только что поставил перед ней блюдо с деликатесом. — На это можно посмотреть и с другой стороны, — сказала она. — У тебя появился шанс начать все сначала. В новом месте, с новыми людьми и новыми перспективами. С чистой страницы. Понимаешь, когда ты начинаешь жизнь сначала, то можешь стать кем угодно. В некотором смысле я делаю то же самое.

Она на минуту задумалась.

— Хотите познакомиться с Уоррен? — спросила она. — Уоррен сидит в машине и видит сны о днях былой славы.

Куойл представил себе дряхлого мужа тетушки, но Уоррен оказалась собакой с черными ресницами и обвисшей мордой. Когда тетушка открыла заднюю дверь, собака зарычала.

— Не бойтесь, — сказала тетушка. — Уоррен больше никогда никого не укусит. Два года назад ей удалили все зубы.

4 Изгнанный

Изгнанный — матрос, член команды, вынужденный из-за чрезвычайного происшествия покинуть корабль.

«МОРСКОЙ СЛОВАРЬ»

Цвет лица Куойла напоминал плохую жемчужину. Он вжимался в свое сиденье на пароме, который направлялся к Ньюфаундленду. Ветровка была сложена под его щекой, и локоть был мокрым там, где он его залил слюной.

До него доносился запах морской воды, краски и свежесваренного кофе. Когда бегут от злой судьбы, то обычно это не сопровождается публичными выступлениями ораторов или оружейными залпами в кинотеатрах. Никто не обращал на них внимания. Пассажиры пели «Еще один доллар для меня», раскачиваясь над своим виски.

Банни и Саншайн стояли на сиденьях напротив Куойла и не отрываясь смотрели через стеклянное окно в комнату игр. Стены, покрытые малиновой пленкой, потолок, отражающий головы и плечи, как разрозненные части тела, как рисунки на старинных открытках с поздравлениями с Днем святого Валентина. Дети рвались к музыке воздушных пузырей.

Рядом с Куойлом лежал комок тетушкиного вязанья. Спицы кололи его ногу, но он не обращал на это внимания. Его тошнило. Паром двигался навстречу Ньюфаундленду и его шансам начать новую жизнь.

***

Тетушка привела веские доводы. Что его держало в Мокингберде? Безработный, вдовец, родители умерли. К тому же у него появились деньги, выплаченные по страховке за смерть Петал — в результате несчастного случая, — повлекшую за собой изуродование тела. Тридцать тысяч супругу и по десять тысяч на каждого ребенка, рожденного в браке. Он не думал о страховке, но тетушка сразу же о ней вспомнила. Дети спали, Куойл и тетушка сидели за кухонным столом. На тетушке было длинное фиолетовое платье, а в ее чай была добавлена капля виски. Перед Куойлом стояла чашка с овантином. Это поможет ему уснуть, так сказала тетушка. Голубые таблетки снотворного. Ему было стыдно, но он их проглотил. Ногти были обкусаны до кожи.

— Было бы разумно, — сказала она, — начать новую жизнь на новом месте. Ради детей, да и ради тебя самого. Это поможет тебе пережить то, что случилось. Знаешь, для того чтобы преодолеть боль от потери близкого человека, нужно перевернуть все листки календаря, прожить целый год. Это действительно так. И если ты проживешь его в новом месте, тебе будет легче. А что может быть более подходящим, чем земля, где родились твои предки? Может быть, тебе стоит поспрашивать об этом своих друзей из газеты, посмотреть справочники? Ты можешь найти там работу. Для девочек уже одно путешествие будет приключением. Они увидят другую страну, другую часть мира. И, скажу тебе честно, — она потрепала его по плечу своей старческой рукой в веснушках, — ты бы мне очень помог, если бы поехал со мной. Из нас получится хорошая команда.

Тетушка оперлась на локоть, опустив подбородок на руку.

— Когда человек стареет, то чувствует, что места, где начиналась его жизнь, тянут к себе все сильнее и сильнее. Когда я была молода, то считала, что никогда больше не вернусь на Ньюфаундленд. Но последние несколько лет желание вернуться стало почти болезненным. Так что и я, определенным образом, начинаю все сначала. Перевезу туда свой маленький бизнес. И тебе тоже будет полезно поискать работу.

Он подумывал о том, чтобы позвонить Партриджу и рассказать ему обо всем. По нему снова прокатилась волна горя. Он не мог. Не сейчас.

Он проснулся в полночь, выплыв из черного с баклажановым отливом кошмара. Петал садится в грузовик. Водитель был крупным, лысым, с текущим носом, с вымазанными непонятно чем руками. Куойл видит обе стороны грузовика одновременно. Видит, как руки забираются под платье Петал, лицо опускается в ее волосы цвета дубовой коры и все это время грузовик, накренившись, движется по шоссе, свешивается с моста, на котором нет ограды. Куойл летит рядом с ними, движимый беспокойством. Свет от фар становится все ближе. Он тянется к руке Петал, чтобы вытащить ее из этого грузовика, зная о том, что должно случиться дальше, и желая такого конца водителю, который вдруг превратился в его отца. Но он не может дотянуться до нее, мучается от агонизирующей боли и все равно продолжает тянуться. Свет фар становится еще ближе. Он кричит, чтобы предупредить ее о неминуемой смерти, но его голос беззвучен. Он проснулся, вцепившись в простыню.

Весь остаток ночи он просидел в гостиной с книгой на коленях. Его глаза двигались вдоль строчек. Он читал, но не понимал ни слова. Тетушка права. Он должен уехать отсюда.

***

Для того чтобы раздобыть номер телефона Партриджа, потребовалось полчаса.

— Черт возьми! Я вот только на днях думал о тебе, — голос Партриджа свежо зазвучал в телефоне. — Думал, что там происходит со старым Куойлом? Ты когда собираешься приехать? Ты знаешь, что я бросил работу в газете, да? Все, я с этим завязал.

Он сказал, что мысль о том, что Меркалия где-то одна едет по дороге, заставила его самого пойти в школу водителей-дальнобойщиков.

— Теперь мы — водительская команда. Два года назад купили дом. Планируем в скором времени купить собственный грузовик. Будем работать независимо, по контрактам. Эти грузовики прелесть что такое: двуспальная кровать, маленькая кухонька, кондиционер. Мы там сидим, над всем движением, и смотрим вниз на машины. Зарабатываем в три раза больше, чем я зарабатывал раньше. По газете не скучаю совсем. А у тебя что нового? Все еще работаешь у Панча?

На то, чтобы рассказать Партриджу все, от неразделенной любви до ночных кошмаров, и о совместном с тетушкой изучении карт на кухонном столе, ушло всего десять минут.

— Черт возьми, Куойл. Да, тебя жизнь хорошо потрепала. Хлебнул ты лиха. Хорошо, что у тебя хотя бы остались дети. Да, вот что я тебе скажу. Я ушел из газеты, но у меня по-прежнему остались кое-какие связи. Посмотрим, чем я смогу тебе помочь. Ну-ка, как ты сказал, называются ближайшие к тому месту города?

Там был только один город, с любопытным названием «Якорная Лапа».

***

Партридж перезвонил спустя два дня. Ему было приятно снова поучаствовать в устройстве жизни друга. Куойл напоминал ему огромную катушку с бумагой для газет, привезенную с целлюлозного завода. Безликую и испещренную соринками. Но за этой размытостью он видел что-то, отдаленно напоминающее отблеск света, мерцание, указывающее на то, что в жизни Куойла было место для таланта. Или, может, для счастья? Удачливости? Известности и успеха? «Кто знает?» — подумал Партридж. Он так любил яркий, терпкий вкус жизни, что желал Куойлу испытать его хотя бы раз. Или два.

— Удивительно, как крепки старые связи. Да, там тоже есть газета. Выходит раз в неделю. Им нужны работники. Если тебе это интересно, могу продиктовать имя человека, которого я нашел. Им нужен репортер для корабельных историй. Наверное, город стоит прямо на побережье. Куойл, ты знаком с мореходством?

— Мой дед был охотником на тюленей.

— Боже. Ты не перестаешь меня удивлять. В общем, все должно получиться, тебе выдадут разрешение на работу, документы об иммиграции и все такое. Поработай с этими ребятами. Имя главного редактора Тертиус Кард. Есть чем записать? Диктую номер.

Куойл записал.

— Ну что ж, желаю удачи. Расскажешь потом, как все устроится. И, слушай, если ты захочешь приехать сюда и пожить со мной и Меркалией, приезжай в любое время. Здесь очень хорошо зарабатывать деньги.

Но им уже завладела мысль о севере. Ему нужна была точка опоры.

Через месяц после этого разговора они уехали в его «универсале». Он бросил прощальный взгляд в зеркало на дом, который он снимал, увидел пустое крыльцо, разросшиеся кусты и ровно колышущиеся яркие побеги соседского сада.

***

Итак, Куойл и тетушка сидели на передних местах, дети — на задних, а старушка Уоррен иногда ютилась с чемоданами в багажном отделении, а иногда неуклюже перелезала вперед, чтобы усесться между Банни и Саншайн. Они делали ей шапки из бумажных салфеток, завязывали тетушкин шарф вокруг ее мохнатой шеи и кормили картофелем фри, когда тетушка отворачивалась в другую сторону.

Они проехали две с половиной тысячи километров по штатам Нью-Йорк и Вермонт, сделав поворот в лесах Мэна, изувеченных вырубкой. Когда они миновали Нью-Брунсуик и Нова Скотию, на трехрядном шоссе у них в центральном ряду случилась поломка, заставившая тетушку сжать кулаки. В Северном Сиднее на ужин они ели жирную рыбу, которая никому не понравилась, а сырым промозглым утром сели на паром, идущий в Порт-О-Баск. Наконец-то.

***

Куойл страдал в трюме, тетушка мерила шагами палубу, время от времени останавливаясь, чтобы облокотиться на перила над бушующей водой. Или стояла, широко расставив ноги, сцепив руки за спиной и подставляя лицо ветру. Ее волосы были стянуты косынкой, а лицо казалось бы каменным, если бы не маленькие умные глаза.

Она разговаривала о погоде с мужчиной в шапке караульного. Они немного поговорили. Кто-то еще вышел на палубу неровными шагами и сказал: «Холодновато сегодня, да?» Тетушка беспокоилась об Уоррен, которая не могла устроиться и все возилась в машине. Собака не понимала, что с ней происходит, потому что никогда раньше не бывала на море. Наверное, думала, что настал конец света, а она сидит одна в странной машине. Человек в шапке караульного сказал: «Не волнуйтесь, собака проспит всю дорогу. Они всегда так делают».

Тетушка осмотрелась, увидела впереди голубоватую землю. Первый взгляд на острова за последние пятьдесят лет. Не смогла сдержать слезы.

— Возвращение домой, да? — спросил человек в шапке караульного. — Да, это всегда так бывает.

«Вот это место, — думала она. — Этот камень, в девяти с половиной километрах, укутанный ветром в туман. Морщинки на поверхности воды, лодки, едва не касающиеся покрытых льдом скал. Тундра и бесплодные равнины, низкорослые ели, которые люди срезают и увозят с собой».

Сколько их было тут, облокотившихся о поручни, как стояла сейчас она? Всматривавшихся в скалу посреди моря. Викингов, басков, французов, англичан, испанцев, португальцев. Их привлекала сюда треска, в те дни, когда огромные косяки рыб замедляли продвижение кораблей к Островам Пряностей, в поисках городов из чистого золота. Смотрящие мечтали о жареной птице или сладких ягодах в корзинках из листвы, но видели только бушующие волны и чуть теплящиеся огоньки на мачтах. Им попадались только обледеневшие города, айсберги с берилловой сердцевиной, голубой самоцвет внутри белого самоцвета, и некоторые из них, по поверьям, пахли миндалем. Она с детства помнила этот горький аромат.

Высаженные на берег люди возвращались на корабль покрытые кровавой коркой от укусов насекомых. «Все сыро и мокро, — говорили они, — на острове сплошные болота и трясины, реки и цепочки прудов, населенные птицами с железными глотками». И корабль с трудом огибал мыс, а его пассажиры видели, как тени карибу растворялись в тумане.

Позже это место стало пользоваться дурной славой. Весенний голод обнажал костистые головы, крупные суставы под плотью. Как было тяжело выживать, цепляясь за жизнь зубами и когтями! Море-алхимик превращало рыбаков в сырые кости, отправляло лодки дрейфовать вслед за треской и выбрасывало их с прибоем. Тетушка помнила истории, рассказанные стариками: об отце, застрелившем старших детей и себя, чтобы остальная семья получила шанс выжить на остатках запасов муки; об охотниках на тюленей — они стояли на льдинах, которые под их весом становились в уровень с водой, до тех пор, пока первый из них не выдерживал и не бросался в воду; о поездках за лекарством во время шторма. Они всегда заканчивались тем, что либо несчастному больному приносили не то лекарство, либо помощь приходила слишком поздно.

Она не была здесь с раннего детства, но это чувство не забылось. Оно вернулось: гипнотическое воздействие моря, запах крови, ветра и соли, рыбьих голов, елового дыма и пота, стук обкатанных морем камней и шипение волн, вкус ломтиков хлеба, смоченных в бульоне, спальня под навесом.

Теперь, говорят, с тяготами жизни покончено. Злые силы судьбы отступили перед страховкой по безработице и твердой надеждой на деньги от нефтяного месторождения, находящегося в открытом море. Везде были прогресс и частная собственность, работал принцип острого локтя. Так говорили.

Ей было пятнадцать, когда они уехали с мыса Куойлов, и семнадцать, когда семья перебралась в Штаты, став еще одной каплей в приливных волнах беженцев с Ньюфаундленда, покинувших родные порты, острова и тайные бухточки. Они истекали, как воды, прочь от привычной уединенности, неграмотности, штанов, сшитых из обивочного материала, выпавших зубов, прочь от извращенных мыслей и грубых рук, от отчаяния.

А ее отец, Гарольд Хамм, погиб за месяц до их отъезда, когда ослаб узел, фиксировавший металлический контейнер, в котором хранились десятки килограммов гвоздей. Такелажная цепь ослабла, и ящик упал. Обитый железом угол угодил отцу в затылок и размозжил позвоночник. Он упал на причал, парализованный, без сознания. Кто знает, какие мысли наполняли его угасающий рассудок, когда дети и жена наклонились над ним, умоляя его отозваться: «Отец! Отец!» Никто не называл его по имени, звучало только это слово: отец. Будто отцовство было самым важным делом его жизни. Все плакали. Даже Гай, который всегда думал только о себе.

«Как странно, — подумала она, — возвращаться с потерявшим надежду племянником и прахом Гая». Она забрала урну у всхлипывающего Куойла и отнесла ее в комнату для гостей. Лежала ночью без сна и думала, не стоит ли высыпать его прах в магазинный полиэтиленовый пакет, завязать ручки и выбросить в мусорный бак.

Это была просто мысль.

Она размышляла, что изменилось сильнее: это место или она сама? Это место было наделено силой. Она содрогнулась. Сейчас все будет иначе. Лучше. Она облокотилась о поручни и стала смотреть в темные воды Атлантики, вздыхавшие о прошлом.

5 Скользящая стяжка

Скользящей стяжки достаточно, чтобы привязать метлу, у которой нет специально отведенного для нее места, и принять меры безопасности на скользкой поверхности.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

На полу за сиденьями заскулила Уоррен. Куойл вел машину по западному побережью Большого Северного полуострова, вдоль шоссе, изрезанного колесами грузовых автомобилей. Дорога пролегала между зыбью пролива Бель Айл и горами, похожими на голубые дыни. Напротив пролива находился мрачный полуостров Лабрадор. Грузовики образовывали караваны, движущиеся на восток, поблескивая сквозь туман стальными кабинами. Куойл почти узнал это хмурое небо, будто он когда-то видел его во сне, но успел забыть.

Машина катилась по растрескавшейся земле. Шероховатые утесы в вулканическом глянце. На рифе, возвышающемся над морем, морская птица отложила единственное яйцо. Гавани были все еще затянуты льдом. Дома, похожие на склепы, выросшие из гранитных глыб; черное побережье поблескивало, как комья серебряной руды.

Их дом, как сказала тетушка, скрестив пальцы, находился на мысе Куойлов. Во всяком случае, мыс еще был обозначен на карте. Дом пустовал уже сорок четыре года. Она смеялась, говорила, что от него, наверное, ничего не осталось, но в глубине души верила, что дом стоит и время не могло так жестоко обмануть ее надежды на возвращение. У нее был хриплый голос. Куойл слушал ее и вел машину с открытым ртом, будто пробуя на вкус полярный воздух.

Айсберги, маячившие на горизонте, были похожи на белые тюрьмы. Необъятная синяя ткань моря проминалась и морщилась.

— Смотри, — сказала тетушка. — Рыбацкие ялики. — Издалека они казались крохотными. Волны разбивались о мыс. Вода бурлила.

— Я помню человека, который жил в лодке, выброшенной на берег, — сказала тетушка. — Старик Дэнни, как там была его фамилия? Ее вынесло достаточно далеко на сушу, и волны до нее не доходили. Он ее приподнял, починил. Вставил маленькую трубу, проложил тропинку с каменным бордюром. Он жил там много лет, пока однажды, когда он сидел перед лодкой и штопал сеть, на него не упал прогнивший остов и не задавил насмерть.

Шоссе, идущее на восток, сузилось до двух рядов. Оно уходило под крутыми склонами, мимо хвойного леса, вдоль которого стояли знаки: «Вырубка запрещена!» Куойл оценивающе оглядывал редкие мотели, которые они проезжали. Он смотрел на них как человек, который намеревался в них остановиться.

***

Тетушка обвела мыс Куойлов на карте. С западной стороны залива Бакланов мыс вонзался в океан как выгнутый большой палец. Дом, возможно обвалившийся, разрушенный вандалами, сожженный, разобранный по кускам, был там. Когда-то он там был.

Залив на карте бы похож на бледно-голубую химическую колбу, в которую вливался океан. На восточном побережье находилось поселение, названное одним именем с бухтой Мучного Мешка, а в пяти километрах к северу — городок Якорная Лапа. Ниже были бесчисленные бухты и пещеры. Тетушка копалась в своей черной сумочке, похожей на пудреницу, в поисках брошюры. Потом она читала вслух о красотах Киллик-Кло: о работе государственной пристани, завода по переработке рыбы, товарной узловой станции и ресторанов. Две тысячи населения. Неограниченный потенциал.

— Тебе предлагают работу в Мучном Мешке, так? Это прямо напротив мыса Куойлов. По воде где-то километра три. А по суше — долгая дорога. Раньше от бухты Опрокинутой до Якорной Лапы каждый день ходил паром, утром и вечером. Но сейчас, наверное, все уже закрыто. Если бы у тебя была лодка и мотор, ты мог бы переправляться сам.

— Как нам добраться до мыса Куойлов? — спросил он.

Тетушка объяснила, что с основного шоссе сворачивает дорога, которая на картах обозначалась тоненькой пунктирной линией. Куойлу не нравился вид таких же «пунктирных» дорог, которые проносились мимо. Галька, грязь и рытвины, ведущие в никуда.

Они пропустили съезд с главной дороги и ехали вперед до тех пор, пока не увидели топливные насосы и вывеску «Магазин Ай-Джи-Эс». Магазин располагался в доме. Темная комнатка. За прилавками виднелась кухня и плюющийся чайник на плите. Банни услышала смех, доносившийся из телевизора.

Ожидая, пока кто-нибудь к ним выйдет, Куойл заинтересовался похожими на медвежьи лапы зимними сапогами. Он ходил по комнате, рассматривая самодельные полки, открытые ящики с разделочными ножами, иглы для починки сетей, мотки шнуров и веревок, резиновые перчатки, банки с тушенкой и стопки кассет с приключенческими видеофильмами. Банни через дверцу морозильника разглядывала покрывшиеся бугорчатым инеем рожки с мороженым.

Из кухни, жуя что-то хрустящее, вышел мужчина с волосами цвета осоки, торчащими из-под кепки с эмблемой французской велосипедной фирмы. Угрюмый вид, широкие штаны из шерсти. Тетушка заговорила. Куойл надел шапку из шкуры тюленя, чтобы развлечь детей, помог им выбрать кукол, сделанных из прищепок. Нарисованные чернилами лица улыбались с кукольных головок.

— Вы не подскажете, где дорога на бухту Опрокинутую?

Ни тени улыбки. Проглотил перед тем, как ответить.

— Проехали, как обычно. Она сворачивает с главной дороги. Поедете обратно, будет справа. Сейчас тут мало интересного. — Он отвернулся. Его адамово яблоко, возвышение на волосатой шее, напоминало странный половой орган.

На витрине с комиксами Куойл нашел изображение гангстера, стреляющего в вытянувшуюся женщину. Гангстеры всегда носили зеленые костюмы. Он заплатил за куклы. Холодные монеты в десять центов выпали из пальцев мужчины.

***

Они трижды проезжали по этому отрезку шоссе, пока не заметили чуть видную дорожку, уходящую с трассы и направляющуюся прямо в небо.

— Тетушка, по-моему, я здесь не проеду. Не похоже, чтобы эта дорога куда-нибудь вела.

— На ней есть следы от колес, — ответила она и указала на слабые отметины.

Куойл свернул на грязную дорогу. Колеса тут же взбили сырое месиво. Следы исчезли. Куойл решил, что все те машины съезжали на дорогу, чтобы развернуться. Ему очень хотелось сделать то же самое и завтра снова попытать счастья на этой дороге. Или они все провалились в бездонную яму?

— Когда мы приедем? — спросила Банни, откидываясь на спинку сиденья. — Я устала ехать. Я хочу уже приехать. Я хочу надеть купальник и поиграть на пляже.

— Я тоже! — Они обе стали ритмично биться спинами о сиденье.

— Сейчас слишком холодно. Только полярные медведи плавают в такую погоду. Но ты можешь побросать камни в воду. Тетушка, сколько нам еще ехать, если смотреть по карте? — У него болели руки оттого, что он целый день провел за рулем.

Она какое-то время молча дышала над картой.

— От основной дороги до бухты Опрокинутой двадцать семь километров.

— Двадцать семь километров вот этого?

— Потом, — говорила она, будто бы он не проронил ни слова, — еще семнадцать с половиной до мыса Куойлов. До дома. Вернее, до того, что от него осталось. Тут на карте показана дорога, но в старые времена ее не было. Это была просто тропинка. Понимаешь, тогда люди не ездили на машинах, потому что ни у кого не было машин. Всюду добирались на лодках. Ни у кого не было ни машины, ни грузовика. Это вымощенное шоссе, по которому мы приехали, тоже здесь недавно. — Но тяжелая каменная роспись на горизонте говорила о другом: все здесь осталось неизменным и неизменяемым.

— Надеюсь, когда мы доедем до бухты Опрокинутой, нам не придется идти семнадцать с половиной километров пешком. — Нейлоновый рукав скрипнул о руль.

— Это может быть. Тогда мы просто повернем обратно. — У нее было отрешенное лицо. Казалось, залив рождался в ее голове и проявлялся в реальности голубой галлюцинацией.

Куойл боролся с дорогой. «Автомобиль разваливается на части на глухой звериной тропе». По воздуху растекались сумерки. Машина с трудом взбиралась в гору. Они были на краю утеса. Под ними была бухта Опрокинутая и кривые брошенные дома. Меркнущий свет. Далеко впереди пропадала из виду дорога.

Куойл съехал на обочину и задумался о том, срывался ли кто-нибудь с утеса, разбивая металл о камни. Ответвление дороги круто уходило вниз, по обвалившемуся горному проходу, усыпанному голышами. Это больше походило на вымоину, чем на дорогу.

— Ну что ж, кажется, сегодня мы до мыса не доедем, — сказал он. — По-моему, дальше нам не стоит ехать до тех нор, пока мы не сможем осмотреть дорогу при дневном свете.

— Уж не хочешь ли ты вернуться на основное шоссе? — вскинулась тетушка. Они были так близки к началу всего.

— Да, — сказала Банки. — Я хочу в мотель с телевизором и гамбургерами и чипсами, которые можно есть в кровати. И свет там выключается не сразу, а понемножку, когда крутишь ручку. И телевизор там можно включать и выключать, не вылезая из кровати.

— А я хочу жареную курицу в кровать! — сказала Саншайн.

— Нет, — сказал Куойл. — Мы переночуем прямо здесь. У нас в багажнике есть палатка. Я ее поставлю и буду в ней спать. Таков наш план. — Он посмотрел на тетушку. Это была ее идея. Но она склонилась над сумочкой, снова что-то разыскивая. Ее седые волосы смялись и растрепались.

— У нас есть надувные матрасы и спальные мешки. Мы их надуем, разложим заднее сиденье и положим на него матрасы. Потом положим спальные мешки, и у нас получатся две удобные кровати! На одной будет спать тетушка, а вы, девочки, вдвоем поместитесь на второй. А мне воздушные матрасы не нужны. Я положу свой спальный мешок прямо на пол палатки. — Казалось, он не объяснял, а задавал вопросы.

— Но я умираю от голода! — заныла Банни. — Я ненавижу тебя, папа! Ты дурак! — Она наклонилась вперед и ударила Куойла по затылку.

— НУ-КА ТИХО! — обрушилась разъяренная тетушка на Банни. — Сядь на свое место, мисс, и не дай бог я еще раз услышу, что ты так разговариваешь с отцом! Я живо надеру тебе задницу! — Тетушка позволила себе разозлиться.

Лицо Банни сложилось в трагическую маску.

— А Петал говорит, что папа дурак. — Она ненавидела их всех.

— Все мы в каких-то вопросах дураки, — спокойно сказал Куойл.

Он протянул свою красную руку назад между сиденьями. Он хотел утешить обидевшуюся Банни. Собака облизнула его пальцы. У него возникло знакомое ощущение, что все происходит как-то неправильно.

***

— В общем, больше я этого делать не буду, — сказала тетушка, крутя головой и задрав кверху подбородок. — Я имею в виду ночевку в машине. У меня такое ощущение, что шея встала колом. А Банни спит чуть тише вертолета.

Они молча прошлись по камням, покрытым туманом. Машина блестела от соли. Куойл, прищурившись, смотрел на дорогу. Она изгибалась и уходила от береговой линии в туман. То, что ему было видно, выглядело неплохо. Лучше, чем вчера.

Тетушка шлепнула на себе комара и завязала под подбородком платок. Куойлу страстно хотелось черного кофе и хорошей видимости. О чем бы он ни мечтал по дороге сюда — это не сбылось. Он сложил отсыревшую палатку.

Глаза Банни открылись, когда он бросил палатку и спальный мешок в багажник, но она снова уснула, когда он завел мотор машины. Он видел, как голубые бусинки катились одна за другой, несмотря на то что веки были плотно сжаты.

Внутри машины неприятно пахло человеческими волосами. В тумане виднелась радуга, а над ней вторая, состоящая из приглушенных призматических цветов.

— Туманная радуга, — сказала тетушка. Как же громко работал мотор!

Внезапно они съехали на дорогу, покрытую гравием.

— Ты только посмотри, — сказал Куойл. — Как славно. — Дорога сворачивала в сторону. Они пересекли бетонный мост над потоком цвета пива.

— Брось! — сказала тетушка. — Это прекрасная дорога. Только зачем она здесь?

— Не знаю, — сказал Куойл, прибавляя скорость.

— Должна же быть какая-то причина. Может быть, люди приезжают из Якорной Лапы в бухту Опрокинутую на пароме, а потом едут этой дорогой до мыса Куойлов? Бог его знает. Может быть, там теперь парковая зона. А может, большой отель, — сказала тетушка. — Вот только не понятно, как же они добираются из бухты Опрокинутой? Дорога же размыта. И бухта мертва.

Они заметили похожую на осоку траву, проросшую посередине дороги, и сырую впадину на том месте, где была дренажная канава. На заиленных обочинах были следы от копыт, размером с небольшую кастрюлю.

— По этой роскошной дороге никто уже давно не ездил.

Куойл резко нажал на тормоз. Уоррен взвизгнула, когда ее швырнуло на спинку заднего сиденья. Рядом с машиной стоял лось. Он ушел не сразу и с явным раздражением.

В начале девятого они сделали последний поворот. Дорога закончилась на асфальтированном месте — для стоянки рядом с бетонным зданием. Вокруг были одни пустыри.

Куойл и тетушка вышли из машины. Тишину нарушали только вой ветра, глодавшего угол здания, и беспокойный шум моря. Тетушка показала на трещины в стенах и на несколько окон под карнизом. Они попробовали открыть двери. Они оказались железными и были плотно заперты.

— Понятия не имею, что это такое, — сказала тетушка. — Или чем это было.

— Я не знаю, что и думать, — сказал Куойл. — Как бы то ни было, все заканчивается здесь. И ветер снова стал усиливаться.

— Совершенно ясно, что дорога относится к этому зданию. Знаешь, — сказала тетушка, — если мы найдем, в чем вскипятить воду, то сможем заварить чаю. У меня в сумке есть несколько пакетиков. Давай устроим перерыв и все обдумаем. Мы можем пить из банок, в которых был лимонад. Не могу поверить, что я забыла кофе.

— У меня есть походная сковородка, — сказал Куойл. — Никогда ею раньше не пользовался. Она была в моем спальном мешке. Я проспал на ней всю ночь.

— Давай попробуем, — сказала тетушка, собирая сухие замшелые ветки. Она называла их «хворостом» и говорила, что мох на них напоминал старческую бороду. Постепенно она вспоминала названия. Складывала охапки хвороста у подветренной стены здания.

Куойл достал из машины флягу с водой. Пятнадцать минут спустя они уже пили из лимонадных банок обжигающий чай с привкусом дыма и апельсина. Тетушка натянула на пальцы рукав свитера, чтобы не обжечься. Туман робко касался их лиц. Вокруг ног тетушки от ветра хлопали брючины. Клочья тумана наполнились бледно-коричневым сиянием, отступили, открывая залив со все еще неясными очертаниями.

— Ах! — вскрикнула тетушка, указывая в клубящуюся дымку. — Я видела дом. Старые окна, сдвоенные печные трубы. Таким, каким он был всегда. Вон там! Говорю тебе, я его видела!

Куойл стал пристально вглядываться, но видел только клубы тумана.

— Да вон там! Бухта, а потом дом. — Тетушка живо пошла прочь.

Банни тоже выскочила из машины, все еще в спальном мешке, шаркая им по асфальту.

— Это он? — спросила она, уставившись на бетонную стену. — Он ужасный. Без окон. А где будет моя комната? Можно мне тоже лимонада? Пап, из банки идет дым, и у тебя изо рта тоже. Пап, а как ты это делаешь?

***

Через полчаса они уже пробирались к дому. Саншайн сидела на плечах тетушки, Куойл нес Банни, собака хромала сзади. Ветер забрался под туман и поднял его вверх. Показалась покрытая рябью гладь залива. Указывающая вдаль рука тетушки напоминала фигурку со стальной сигарой в руке, какие обычно ставят в тире. Они увидели тральщик, дошедший до середины самой узкой части бухты, который оставлял за собой волнистый след, напоминавший очертания видневшейся за ним береговой линии.

Куойл пробирался сквозь кустарники, Банни сидела на его плечах, сцепив руки под его подбородком. В тумане дом, поросший травой, казался зеленым и наклонившимся на один бок. Она терпела руки отца на своих коленях, запах его волос, его бурчание о том, что она весит целую тонну и что почти его задушила. В такт его шагам дом раскачивался в холмистом океане низкорослых берез. Ее тошнило от этого зеленого цвета.

— Не балуйся, — сказал он, ослабляя хватку ее пальцев. Шесть лет отделяли его от нее, и каждый день расширял пропасть между ее лодочкой, стремящейся уйти в открытое море, и берегом, которым был ее отец. — Почти пришли, почти пришли, — уговаривал ее Куойл, в душе сочувствуя лошадям.

Он опустил ее на землю. Она несколько раз пробежала с Саншайн по изогнутому камню. Дом отразил их голоса, сделав их глухими и незнакомыми.

На огромном камне стоял мрачный, заброшенный дом. Его отличительной чертой было окно, по бокам которого были еще два окошка, поменьше. Будто взрослый стоит, положив руки на плечи своих детей в оберегающем жесте. Веерообразные светильники над дверью. Куойл обратил внимание на то, что в окнах не было половины стекол. Краска хлопьями отставала от дерева. В крыше были дыры. Волны в заливе катились одна за другой.

— Чудо, что он еще стоит. Смотри, крыша ровная, как струна, — сказала тетушка. Она дрожала.

— Давай посмотрим, что там внутри, — сказал Куойл. — Вдруг полы провалились в подвал.

Тетушка засмеялась.

— Вряд ли, — закричала она. — Там нет никакого подвала. — Дом был крепко привязан тросами к железным кольцам, вбитым в скалу. Потеки ржавчины, зазубренные, вырубленные в камне ступени, расселины, такие глубокие, что в них мог спрятаться ребенок. Тросы ощетинились надорвавшимися нитями.

— Верхушка камня не совсем ровная, — сказала тетушка. Ее фразы были отрывистыми и трепетали, как ленточки на конце шеста. — Рассказывали, что до моего рождения во время шторма дом раскачивался как кресло-качалка, вперед-назад. Женщин тошнило, все боялись, поэтому его привязали. Теперь он не двигается, но ветер так поет в этих тросах, что один раз услышав этот звук, не забудешь его никогда. О, как хорошо я помню зимние вьюги! Как он стонал! — Ветер вился вокруг дома, как гирлянда. — Это было одной из причин, почему я радовалась переезду в бухту Опрокинутую. Там, в бухте, был большой магазин, что тоже было важно. Но потом мы поехали в Кошачью Лапу и через год уже были в Штатах. — Она заставила себя успокоиться.

Проржавевшие гвозди по двадцать пенсов, доски, закрывающие окна первого этажа. Куойл подцепил пальцами доски на окнах и дернул. Это было равносильно попытке перевернуть мир.

— В машине есть молоток, — сказал он. — Под сиденьем. Может найдется монтировка. Я пойду и принесу их. И еду. Мы можем устроить пикник и позавтракать.

Тетушка вспоминала одно за другим.

— Я здесь родилась, — сказала она. — Прямо в этом доме. — Здесь проводились и другие ритуалы.

— И я, — сказала Саншайн, сдувая комара со своей руки. Банни хлопнула по нему. Сильнее, чем это было необходимо.

— Нет. Ты родилась в Мокингберде, в Нью-Йорке. Там дым, — сказала она, глядя на другую сторону бухты. — Что-то горит.

— Это дым из печей домов в Якорной Лапе. Они готовят завтрак. Кашу и блинчики. Видишь рыбацкую лодку на середине бухты? Видишь, как она плывет?

— Я хочу посмотреть! — сказала Саншайн. — Я не вижу. Я не ВИЖУ!

— Прекрати ныть, или я тебя отшлепаю, — предупредила тетушка. Ее лицо покраснело от ветра.

Куойл вспомнил, как сам плакал и говорил «я не вижу» учителю математики, который просто отворачивался от него без всяких объяснений. Туман разрывался на части. Свет зарядил море свечением, похожим на голубой неон.

***

Дерево стало твердым под воздействием времени и сурового климата и крепко держало в себе гвозди. Они выходили из него со стоном. Куойл выдернул щеколду, но не мог открыть дверь до тех пор, пока не загнал куски старого железа в трещину и не подцепил полотнище.

Внутри было совершенно темно. Лишь ослепляющий свет лился через дверной проем. Эхо звука дерева, падающего на камни. Свет кусками просачивался сквозь стекло, падал на пыльные полы полосками, напоминающими желтый холст. Дети вбегали в дверь и тут же выбегали на улицу, боясь в одиночку входить в мрачное пространство. Они визжали, когда Куойл, отламывающий снаружи доски, смеялся, как привидение, и издавал страшные стоны: «У-У-У!»

Внутри тетушка поднималась по узеньким ступеням. Куойл проверял половые доски. И все время повторял: «Осторожнее! Осторожнее!» В воздух поднялась пыль, и они все стали чихать. Было холодно, и пахло пылью. Перекошенные двери на разболтанных петлях. Ступени, истертые тысячами шаркающих шагов. Со стен свисали обои. На чердаке птичье гнездо выдало присутствие птиц. Пол был тоже заляпан пятнами. Дети бегали из комнаты в комнату. Даже будучи новыми, они, должно быть, выглядели угрюмо и безнадежно.

— Еще один доллар для меня! — взвизгнула Банни, кружась на засыпанном песком полу. Из окон была видна холодная и спокойная морская гладь.

Куойл вышел на улицу. Ветер показался ему сладким, как весенняя вода страдающему от жажды. Тетушка все еще была в доме, кашляла и почти плаката.

— Вот стол, благословенный стол, старые стулья, печь. Боже мой, метла так и висит на стене, где она всегда висела! — Она схватилась за деревянную рукоятку. Истлевший узел разорвался, и прутья брызнули во все стороны, оставив ее стоять с голой палкой в руке. Она увидела, что у печи проржавела труба, у стола подгнили ножки, а стулья рассохлись.

— Ему нужна хозяйская рука. Мама всегда так говорила.

Теперь она бродила по комнатам и переворачивала фотографии, сыпавшие разбитым стеклом. Она держала в руках снимок из семейной хроники, на котором была изображена мертвая женщина с наполовину прикрытыми глазами и запястьями, перевязанными полосками белой ткани. Высохшее тело лежало на кухонном столе, а рядом к стене был прислонен гроб.

— Тетя Элти. Она умерла от туберкулеза. — Она взяла следующий, на котором толстая женщина держала в руках курицу. — А это тетушка Пинки. Она была такая полная, что не помещалась в туалете, и ей приходилось ставить горшок на кровать, чтобы пописать.

Квадратные комнаты, высокие потолки. Свет как вода просачивался сквозь сотни поблескивающих дырочек в крыше, разбивался о балки. Вот спальня. Она знала этот рисунок трещин на потолке лучше, чем любое другое явление своей жизни. Она не находила в себе сил, чтобы посмотреть на него снова. Внизу она снова коснулась стула с потрескавшейся краской, заметила, что перекладины, служившие подставкой для ног, были изношены почти до основания. Две половицы прогнулись под ее весом, дерево было похоже на обнаженную кожу. Отшлифованный водой камень в качестве ограничителя для двери. И три связанных шнуром камня-талисмана, чтобы хранить дом от зла.

***

Через час Куойл уже копошился возле разведенного костра, а тетушка вытаскивала продукты из коробки. Там были яйца, пакет с раскрошившимся хлебом, масло и джем. Саншайн прижалась к тетушке, хватая следом за ней пакеты. Девочка раскрыла упаковку с маслом, а тетушка стала намазывать его на хлеб деревянной щепой вместо ножа. Горбушка досталась старой собаке. Банни бросала в воду камни. После каждого броска пенные губы воды смыкались над камнем.

Они сидели возле костра бок о бок. Тетушке подумалось, что струйка дыма поднималась вверх, как жертва всесожжения с каменного алтаря. Она наблюдала за тем, как дым растворяется в небе. Банни и Саншайн льнули к Куойлу. Банни свернула свой кусок хлеба с маслом в рулет, и джем выглядывал с его конца, как глазок электрической духовки. Она тоже смотрела на струю дыма.

— Пап, а почему дым кружится?

Куойл сделал из хлеба кружочки, отщипнул кусочки яйца, положил их на хлеб и сказал: «Вот летит маленький желтый цыпленок прямо в логово людоеда!» И стал подбрасывать хлеб так, чтобы он падал Саншайн прямо в рот. Дети снова вскочили и убежали, закружили возле дома, перепрыгивая через проржавевшие тросы, удерживающие дом на камне.

— Пап, — сказала запыхавшаяся Банни, держа в руках два камня и стуча ими друг о друга. — А Петал больше не будет с нами жить?

Куойл остолбенел. Он объяснял детям, что Петал больше нет, что она уснула и никогда не проснется. Не давая собственному горю вырваться наружу, он читал девочкам книгу, которую им предоставили работники социальной службы. Она называлась «Как объяснитъ ребенку смерть близкого человека ».

— Нет, Банни. Она спит. Она в раю. Помнишь, я тебе рассказывал? — Он хотел защитить их и не брал с собой на похороны. Они никогда не слышали от него слова «умерла».

— А она не может проснуться?

— Нет. Она уснула навсегда и больше не проснется.

— Ты плакал, папа. Ты уперся лбом в холодильник и плакал.

— Да, — сказал Куойл.

— А я не плакала. Я думала, что она вернется. Она бы дала мне поносить свои голубые бусы.

— Нет, она не может вернуться. — И Куойл уже отдал благотворительной организации ее голубые бусы и все ее цепочки и украшения, охапки яркой, как самоцветы, одежды, глупую бархатную шапочку, расшитую стразами, желтые лосины, шубу из искусственной лисицы и даже наполовину пустые флаконы с духами «Трезор».

— Если бы я уснула, то обязательно проснулась бы, — сказала Банни и отошла от него, направляясь к дому.

***

Банни была там одна, там, где низкорослые деревца прижимались к подножью камня. Пахло смолой и солью. За домом был уступ. Из углубления бежал маленький ручеек. С той стороны, где на дом не падал солнечный свет, он был противного зеленого цвета. Она посмотрела вверх, и ей показалось, что стены разбухли и вот-вот упадут. Она отвернулась и замерла. Кусты зашевелились, как чьи-то ноги под одеялом. Перед ней стояла странная собака: белая, какой-то неправильной формы, со спутанной шерстью. Ее глаза блестели, как влажные ягоды. Она стояла и смотрела на девочку. Черная пасть была раскрыта, а между зубами, казалось, торчала жесткая шерсть. Внезапно она растворилась в воздухе, как дым.

Девочка завизжала и кричала до тех пор, пока к ней не подбежал Куойл. Она забралась на него с криками о том, чтобы он ее спас. Позже он прошел через весь кустарник, колотя по нему палкой, но не нашел никакой собаки. Не было даже признаков ее существования. Тетушка сказала, что в старые времена, когда почтальоны ездили на повозках и люди перевозили дрова для печей на собачьих упряжках, у каждой семьи были собственные сторожевые ездовые псы. Она с сомнением предположила, что какая-нибудь из тех собак могла одичать и прижиться в лесу. Уоррен сопела безо всякого энтузиазма, не желая принюхиваться и брать след.

— Не ходите никуда одни. Будьте возле нас.

Тетушка посмотрела на Куойла с выражением, которое будто говорило: «Что такого? Ребенок просто нервничает!»

Она смотрела на залив, на береговую линию, фьорды, на огромные скалы, нависшие над тягучей водой. Над ними летали неизменные птицы, как сигнальные вспышки. Воздух был наполнен их пронзительными криками. Горизонт постепенно темнел.

Старое семейное гнездо Куойлов, наполовину разрушенное, изолированное, со стенами и дверями, отшлифованными жизнью и смертью не одного поколения, было прямо перед ней. Тетушка внезапно почувствовала угрызения совести. Ничто не заставит их снова уехать отсюда.

6 Между кораблями

Держи штурвал, плыви быстрей,

Бросай свою лодку, Джонни!

Вернувшись домой,

Будь рядом со мной.

Бросай скорей лодку, Джонни!

СТАРИННАЯ ПЕСНЯ

Огонь угасал. Угли, похожие на домино, отдавали последнее тепло. Банни лежала, прижавшись к Куойлу, укрывшись полой его куртки. Саншайн сидела на корточках с другой стороны костра и складывала голыши друг на друга. Куойл слышал, как она бормотала им: «Иди сюда, мой хороший. Хочешь блинчиков?» Ей удавалось положить только четыре камня, и потом они падали.

Тетушка что-то считала на пальцах, рисовала обугленной палочкой на скале. Они не могли жить в доме. Может быть, не смогут еще долго, как сказал Куойл. Нет, они могли бы жить в доме, настаивала тетушка. Слова давались ей тяжело, будто за что-то цеплялись. Жить можно, но это будет трудно. Куойл сказал, что даже если бы дом был совсем новым, он не смог бы каждый день ездить по этой дороге. Самое ее начало было ужасным.

— Купи лодку, — мечтательно сказала тетушка, будто говоря о настоящем судне для торговли. — Когда у тебя есть лодка, дорога не нужна.

— А что делать в шторм? А зимой? — Куойл услышал со стороны собственный идиотский голос.

Он не хотел плавать на лодке. Его мутило при одной мысли о воде. Ему было стыдно, что он не умел плавать и не смог этому научиться.

— Редкий шторм не даст жителю Ньюфаундленда переплыть залив, — сказала тетушка. — А для зимы есть снегоходы. — Палочка скрипела о камень.

— А дорога, наверное, все же лучше, — сказал Куойл и представил, как в его кружку, шипя, наливается кофе из кофеварки.

— Хорошо, я согласна, что в доме мы какое-то время жить не сможем. Может, месяца два или три, — сказала тетушка. — Мы снимем жилье в Якорной Лапе, рядом с редакцией твоей газеты, и будем там жить, пока не починим дом. Поехали туда сегодня, посмотрим пару мотелей и попробуем найти дом внаем, а также кое-кого из плотников, чтобы начать здесь ремонт. Для девочек нам нужна няня или детский сад. Знаешь, у меня тоже есть работа. Мне нужно будет найти для нее место, все приготовить. Однако ветер крепчает. — Угли костра фонтанировали искрами.

— А чем ты занимаешься, тетушка? Стыдно признаться, но я этого не знаю. В смысле, я никогда об этом не спрашивал. — Он пустился в неприятное путешествие по неизведанному, дыша чувством вины, как каким-то кислым газом. Он надеялся, что его скоро заменит настоящий кислород.

— Это понятно, учитывая сложившиеся обстоятельства, — сказала тетушка. — Я занимаюсь драпировкой. — И она показала ему свои желтые, покрытые жесткими мозолями пальцы. — Все ткани и инструменты уже собраны и отправлены сюда кораблем. Должны прибыть уже на следующей неделе. Знаешь, пока мы здесь, надо составить список того, что здесь требует ремонта. Новая крыша, восстановление дымохода. У тебя есть бумага? — Она прекрасно знала, что у него с собой была целая коробка бумаги.

— В машине. Я схожу и принесу блокнот. По-моему, и Банни воспрянет духом, если я принесу ей крекер. — Девочка нахмурилась. «Какое милое выражение», — подумала тетушка. Она почувствовала, что с залива ветер задул сильнее. Клубы облаков над кромкой моря и черно-белые волны представляли собой довольно мрачную картину.

***

— Посмотрим, — сказала тетушка. Она подбросила дров в огонь, и языки пламени забились под усиливающимся ветром. — Стекло для окон, утеплитель, сломать стены, поставить их заново, новая дверь, дверь от штормового ветра, восстановление дымоходов, новая ватерлиния весной. Эти дети могут пользоваться удобствами во дворе? — Куойлу категорически не нравилась мысль о том, что маленькие детские попы будут сидеть на деревянных стульчаках с завывающим под ними ветром. Ему не хотелось такой же участи и для своего волосатого зада.

— Полы на втором этаже тоже надо менять. На кухне пол вроде бы еще крепкий.

В конце Куойл предположил, что дешевле будет построить новый дом где-нибудь на Ривьере. Даже с их страховкой и сбережениями тетушки денег могло не хватить.

— По-моему, мы уложимся. Но ты прав, — сказала тетушка. — Нам, скорее всего, надо будет расчистить дорогу к дому от таинственной парковочной зоны. Может быть, районные власти помогут нам в этом, но мы вполне можем оказаться единственными, кому придется за это платить. Это может влететь нам в копеечку. Гораздо дороже лодки. — Она встала, рывком натянула свое черное пальто и застегнула его на все пуговицы. — Становится очень холодно, — сказала она. — Смотри! — Она вытянула руку. На темной шерсти осели кристаллики снега. — Нам пора отправляться, — сказала она. — Нельзя, чтобы нас здесь застала буря. Я-то знаю!

— В мае? Тетушка, я тебя умоляю! — сказал Куойл.

— Здесь они круглый год, мальчик мой. Здешняя погода живет по своим собственным законам.

Куойл оглянулся. Бухта постепенно пропадала из виду, как если бы он смотрел на нее сквозь марлю. Снег иголками колол его лицо.

— Не может быть, — сказал он. Но это было именно то, чего он хотел. Штормы и риск. Труднодостижимые цели. Изнеможение.

Ветер дул в одном направлении, сотрясая машину. С берега на них наползала темнота, и снег шелестел о ветровое стекло. На шоссе уже лежал слой снега. Куойл снова повернул к магазину «Ай Джи».

— Пойду возьму кофе, — сказал он тетушке. — Хочешь?

***

— Тут у вас большое здание и парковка.

— А? Да. Была фабрика по пошиву перчаток. Закрылась несколько лет назад. — Мужчина подвинул к нему два бумажных стаканчика с отложными ручками.

Пронзительно завывал ветер. Кофейные стаканчики задрожали.

— Погода, — сказал мужчина Куойлу, балансирующему в дверях с мокрыми стаканчиками.

Он согнулся навстречу ветру. Взорвавшееся небо, неистовые порывы ветра. Вывеска над заправочной станцией, нарисованный от руки круг на листе металла, оторвался и лезвием полетел над магазином. Мужчина вышел, дверь вырвалась из его рук и соскочила с петель. Ветер прижал Куойла к стойкам заправки. Испуганное лицо тетушки в окне машины. Затем ветер стал дуть с востока, нагоняя на них снежную бурю.

Куойл с трудом открыл дверцу машины. Кофе он выронил по дороге.

— Посмотри! Ты посмотри на это! — кричал он. — Мы не доедем до Якорной Лапы, тридцать километров по такой погоде!

— А мы разве не проезжали мотель по дороге?

— Проезжали. Он остался позади, на Чертовых Берегах, — он ткнул пальцем в карту. Его рука была покрыта тающим снегом. — Видишь? Это почти в шестидесяти километрах отсюда. — Машина задрожала.

— Давай поможем пареньку с дверью, — сказала тетушка. — А потом спросим у него. Он нам что-нибудь подскажет.

Куойл вытащил из-под сиденья молоток, и они, сгорбившись, вышли в ветер. Они держали дверь, пока мужчина забивал гвозди.

Он почти не смотрел на них. Куойл подумал, что этого мужчину занимают мысли о том, не сорвет ли крышу. Но он все же ответил на их вопросы. Ему приходилось кричать. Мотель Тикл. В десяти километрах на восток. Третий раз в сезоне сорвало дверь. Первый раз оторвалась вывеска.

— Снегом пахло целое утро, — прокричал он вслед, когда они выезжали на шоссе. Помахал им сквозь косо летящий снег.

Скользкая дорога. Ничего не было видно под капотом. Все растворилось в снежной круговерти. Спидометр показывал двадцать пять километров в час, но их по-прежнему заносило и дергало. Тетушку бросало из стороны в сторону, она размахивала рукой с растопыренными пальцами, будто пыталась удержать равновесие.

— Пап, нам страшно? — спросила Саншайн.

— Нет, дорогая. Это приключение. — Он не хотел, чтобы девочки выросли робкими. Тетушка прыснула. Он посмотрел в зеркало заднего вида и встретился взглядом с желтыми глазами Уоррен. Куойл подмигнул собаке. Чтобы ее подбодрить.

***

Неоновая вывеска мотеля с надписью «Мотель Тикл, бар и ресторан» вспыхивала и раскачивалась. Куойл подъехал к парковке, маневрируя между грузовиками и легковыми машинами, фурами, полноприводными джипами, снегоочистителями и снегоходами. Здесь было полно народу.

— Остались только люкс и номер для новобрачных, — сказал служащий, вытирая воспаленные глаза. — Буря загнала сюда всех, к тому же сегодня финальная игра в дартс. Брайан Малрони, премьер-министр, ночевал здесь в прошлом году, когда был в наших краях. Большой номер, там две кровати и два дополнительных спальных места. Его охранники спали на дополнительных местах. Сто десять долларов за ночь. — Он не оставил им никакого выбора. Вручил Куойлу витиевато украшенный ключ с выбитым номером 999. Рядом с кассой стояла коробка с заводными пингвинами, и Куойл купил по одному обеим девочкам. Банни отломила крыло от своей игрушки еще до того, как они вышли из вестибюля. После них осталась мокрая дорожка на ковре.

Номер 999 находился в трех метрах от шоссе и выходил на него большим стеклянным окном. Свет фар от всех проезжающих машин попадал на их парковку и загорался ослепительно яркими пятнами на стенах их номера. Они были похожи на сырые яйца, плавающие в масле.

Внутренняя дверная ручка осталась в руках Куойла, и ему пришлось аккуратно пристраивать ее на место. Потом он должен будет попросить у администратора шуруп и закрепить ее прочнее. Они осмотрели комнату. Одна из кроватей оказалась круглой софой. Ковер был забит грязью.

— Здесь нет шкафа для одежды, — сказала тетушка. — Мистер Малрони, должно быть, спал в костюме.

Туалет и ванная были втиснуты в жилое пространство. Раковина стояла рядом с телевизором. В ней был только один кран. На месте другого была дырка. Провода от телевизора валялись на полу, а его верхняя панель была оплавлена. Судя по всему, на нем разжигали костер.

— Не обращай внимания, — зевнула тетушка. — Это все равно лучше, чем ночевка в машине, — сказала она и стала искать выключатель. Вместо него обнаружила тлеющий ярко-красный огонек.

Куойл первым принимал душ. Странного цвета вода била из-за треснувшей плитки и вытекала из-под двери прямо на ковер. Душ подтекал все время, пока была открыта холодная вода. Его одежда соскользнула с крышки унитаза и упала на залитый водой пол. Ее было некуда повесить, потому что крючки на двери ванной тоже были оторваны. Рядом с унитазом лежала прикрепленная на цепочке Библия. Болтающиеся страницы были готовы вывалиться. Лишь на следующий вечер он понял, что проходил весь день со страницей из Книги Левита, прилепившейся к его спине.

В комнате было жарко.

— Посмотри на термостат, — сказала тетушка. — Ничего удивительного.

Одно его ребро оказалось вдавленным в стену, будто его ударили чем-то тяжелым.

Куойл поднял трубку молчащего телефона.

— По крайней мере, мы можем пообедать, — сказала тетушка. — Тут есть столовая. Приличный обед и ночь сна — и мы будем готовы к любым испытаниям.

В столовой было многолюдно. Она освещалась красными лампами, что создавало впечатление, будто посетители заживо жарились прямо на своих стульях. Куойлу кофе показался отвратительным, но за другими столами остальные пили его с улыбками. Они час ждали своего обеда. Куойл в брюках с пятнами соуса тартар на обоих коленях сидел рядом со своими раздраженными детьми и зевающей престарелой тетушкой. Ему совершенно не хотелось улыбаться. Петал на его месте пинком перевернула бы стол и вышла. Она снова была рядом с ним, как навязчивая песня, как несколько строк детского стихотворения, которые упрямо не хотят покидать память. Эта боль не желала уходить.

— Спасибо, — пробормотал Куойл официантке, вытирая свою тарелку кусочком хлеба. Оставил под блюдцем два доллара чаевых.

Комнаты по обе стороны от них гудели от детских криков и грохота. Из-за снегоочистителей над их кроватями дрожали изображения Иисуса. Ветер завывал в плохо подогнанных оконных ставнях. Как только Куойл закрыл дверь, ручка снова оказалась в его руке. На этот раз он услышал, как вторая ручка упала с другой стороны двери.

— Надо же! Прямо как на войне, — сказала Банни, наблюдая, как дрожит фанерная стена. Тетушка предположила, что ее кто-то пинает, причем обеими ногами.

Они сняли покрывала с кроватей, открыв простыни с заплатками. Уоррен лакала воду из унитаза.

— Здесь немного лучше, чем в машине, — сказала тетушка. — Во всяком случае, гораздо теплее.

— Расскажи историю, папа, — попросила Банни. — Ты уже сто лет нам ничего не рассказывал.

Саншайн бросилась к Куойлу, схватилась за его рубашку, устроилась у него на коленях и сунула большой палец в рот еще до того, как прислонила голову к его груди. Она хотела слышать его шумное дыхание, удары сердца и урчание желудка.

— Еще рано, рано, — сказал Куойл. — Сначала почистите зубы и вымойте лицо.

— И помолитесь, — сказала тетушка.

— Я не умею, — надулась Саншайн.

— Это ничего, — сказал Куойл, усаживаясь на стул рядом с кроватью. — Так, дайте подумать. Есть история про молотки и дерево.

— Нет, папа! Не про молотки и дерево! Расскажи хорошую историю.

— О чем? — безнадежно спросил Куойл. Его . фантазия иссякла.

— О лосе, — сказала Банни. — О лосе и дорогах. О длинных дорогах.

— И о собаке. Такой, как Уоррен.

— О хорошей собаке, папа. О серой.

И Куойл стал рассказывать. «Жил да был лось. Очень бедный, худой, одинокий лось, который жил на каменистом холме. Там росли только горькая трава и кусты с колючими ветками. Однажды мимо него проехала красная машина. На заднем сиденье в ней сидела серая собака с золотой сережкой».

***

Ночью Банни проснулась от приснившегося ей кошмара и всхлипывала все время, пока Куойл качал ее и приговаривал: «Это только сон. Только плохой сон. Это не по-настоящему».

— Это все Старая Ведьма, — пробормотала тетушка. Но Куойл продолжал укачивать девочку. Старая Ведьма сумела добраться и до него. Петал населяла каждый час его ночи.

Уоррен под кроватью издавала странные, похожие на взрывы звуки. Разнесся отвратительный запах. «Собака отравила газами семью из четырех человек».

***

Утром кружился и падал снег. Из-за стены раздавался немыслимый храп. Куойл оделся и подошел к двери, но не смог найти ручку. Он опустился на колени и стал искать под кроватью, в ванной, в их багаже, между Библиями. Одна из девочек, должно быть, взяла ее с собой в кровать. Но даже когда все встали, ручка так и не нашлась. Он постучал по двери, чтобы привлечь к себе внимание, но добился лишь того, что из-за соседней стены кто-то крикнул: «Тихо, а то щас как врежу!» Тетушка крутила телефонную трубку, надеясь отыскать в ней признаки жизни. Безуспешно. Телефонный справочник датировался 1972 годом и был издан в Онтарио. Большая часть страниц была выдрана.

— У меня глаза болят, — сказала Банни. У обеих девочек были покрасневшие, наполненные гноем глаза.

Целый час они сидели в заточении, наблюдали за утихающей бурей и работой снегоочистителей, стучали в дверь и звали на помощь. Оба пластиковых пингвина были сломаны. Куойл хотел выломать дверь. Тетушка написала на наволочке: «Помогите. Заперты в номере 999. Телефон не работает» — и вывесила ее в окно.

Спустя какое-то время администратор открыл их дверь. Смотрел на них глазами, похожими на автомобильные фары.

— Вам нужно было всего лишь нажать эту кнопку. К вам бы сразу кто-нибудь подошел. — И он указал на выключатель, находившийся рядом с потолком. Протянул руку, нажал на него. Резкий металлический звук наполнил мотель и заставил вибрировать стены. Администратор протер глаза, как телевизионный актер, увидевший чудо.

Буря продолжалась весь следующий день, завывая ветром и занося снегом автомагистраль.

— Мне нравятся бури, но этого уже больше, чем достаточно, — сказала тетушка. Ее волосы растрепались и нависли над ухом из-за столкновения с люстрой. — И если мне удастся выбраться из этого мотеля, я обещаю вести достойную жизнь, регулярно ходить в церковь, печь дважды в неделю хлеб и сразу мыть всю грязную посуду. Никогда не выйду из дома с голыми ногами, только помоги мне, позволь выбраться отсюда. Я забыла, как это бывает, но сейчас память постепенно возвращается ко мне.

Ночью пошел дождь, подул ветер с юга. Теплый, с запахом жирного молока.

7 «Болтушка»

Гага обыкновенная на Ньюфаундленде называется «болтушкой» из-за ее привычки собираться в стаи для общения. Это название уходит корнями в те времена, когда жители Ньюфаундленда занимались в основном мореплаванием и два корабля, встречаясь в море, останавливались, крепили реи и экипаж обменивался новостями. Корабль, стоявший с наветренной стороны, крепил грот-рею, а тот, что был с подветренной, — фок-реи. Это называлось «болтовней».

По обочине дороги шла женщина в дождевике и держала за руку ребенка. Когда машина Куойла поравнялась с ней, она пристально посмотрела на мокрый автомобиль. Он приподнял было руку для приветствия, но она уже отвела взгляд. Широкое лицо ребенка. Красные ботинки. И она осталась позади.

Дорога в бухту Мучной Мешок от Якорной Лапы шла на подъем, над долиной, потом ныряла вниз, к домам и редким вытащенным на берег лодкам. Рыбья чешуя, мостки из обтесанной ели, на которых в старину солили треску. Он прошел мимо дома, выкрашенного в белый и красный цвета. Беспорядочно разбросанные причалы и рыбацкие навесы, где хранились снасти. Горбатые камни, покрытые сетями.

Он легко узнал, где находилась редакция газеты. Над дверью висела выцветшая тиковая панель со словом «Болтушка», венчавшим изображение крякающей гаги. Перед зданием стояли два грузовика — проржавевший старинный «додж» и не новая, но сверкающая «тойота».

Изнутри раздавались крики. Дверь резко открылась внутрь. Мимо Куойла проскочил мужчина и рванулся к «тойоте». Выхлопная труба завибрировала. Двигатель почихал немного и замолчал, будто бы устыдившись. Мужчина посмотрел на Куойла. Выбрался из джипа и пошел в его сторону с протянутой рукой. Кожа на его щеках была покрыта старыми шрамами от прыщей.

— Как видишь, — сказал он, — не всегда удается сбежать. Я Терт Кард, так называемый главный редактор, просто редактор, корректор, механик, верстальщик, шеф почтовой службы и службы доставки и по совместительству дворник. А ты либо крупный рекламный агент, решивший разместить на четырех страницах объявление о своем складе японских ботинок на левую ногу, или тот самый горячо ожидаемый мистер Куойл. Так который из вышеназванных? — Он был раздражен и чем-то недоволен. Глядя на него, можно было решить, что дьявол давно проникся симпатией к Терту Карду и наполнил его как мороженщик вафельную трубочку вспыльчивостью и нетерпением. Средним инициалом его имени была буква «икс». Лицо напоминало мягкий сыр, истолченный вилкой.

— Куойл.

— Тогда проходи, Куойл, и познакомься с бандой разбойников. Самый худший среди них — проклятый Натбим. Сам, мистер Джек Баггит, сидит дома, пока над его костлявой грудью читают заклинания, чтобы избавить от скопления мокроты, которой он харкает уже неделю. — Его речь была похожа на сценическую декламацию.

— Это так называемая комната новостей, — язвил Кард. — А вот Билли Притти, — жест рукой, снова указующий на достопримечательность. — Он у нас старожил.

Билли Притти было хорошо за семьдесят. Он сидел за столом, стена позади которого была покрыта клеенкой цвета крыльев насекомого. Его лицо казалось вырубленным из дерева и покрытым глубокой резьбой. Голубые глаза в косо прорезанных тяжелых веках. Щеки приподнимались благодаря чуть заметной мягкой улыбке. От носа к верхней губе шла тонкая отметина, похожая на шрам. Кустистые брови цвета старинных часов.

Когда он облокотился на стол, тот закачался. На столе были разложены снимки церковной благотворительной ярмарки. Куойл увидел корзины, деревянных бабочек и нейлоновые детские пинетки.

— Билли Притти занимается страницей местных новостей. У него сотни корреспондентов, и еще он получает настоящие сокровища по почте, как видишь. Огромное количество людей бегают за ним и посылают ему всякие вещи.

— А, — сказал Билли Притти. — Помнишь, как один баклан принес мне расписные яйца дикой птицы? Там были нарисованы разные пейзажи. Так вот, ночью они взорвались прямо у меня на столе. Воняло потом целый год. — Он вытер руки о свитер в ромбик, уже заштопанный на локтях и кое-где покрытый белыми каплями клея и обрезками бумаги.

— Баклан? В смысле, птица? Это в их честь был назван залив?

— Ну да, баклан: большой, крепкий, неуклюжий, бесхитростный, даже простоватый парнишка. Раньше их было много на той стороне бухты, — он жестом указал в сторону мыса Куойлов. — Как птиц. С той поры его так и называли. — Подмигнул Куойлу, который думал, сможет ли он улыбнуться. Смог.

Рядом с окном другой мужчина слушал радио. Жирные волосы заложены за уши, близко посаженные глаза, усы. У него на столе лежал пакет с импортными финиками. Он встал, чтобы пожать руку Куойлу. Клетчатый галстук-бабочка и крысиного цвета пуловер. Британский акцент с трудом пробивался сквозь его кривой нос.

— Натбим, — сказал он. — Натбим Арктический. — Он поприветствовал Куойла салютом на манер героя старинного военного фильма.

— Это Натбим Б. Бъюфилд, — сказал Терт Кард, — ничтожный, мерзкий брит, изгнанный с негостеприимного побережья Ньюфаундленда еще год назад, но по-прежнему находящийся здесь. Кроме всего прочего, воображает, что он глава отдела международных новостей. Крадет истории из радиоэфира и переписывает их в своей сочной манере.

— Которые потом чертов незаконнорожденный Кард имеет наглость переделывать в соответствии со своими идиотскими представлениями о языке. Как он только что, черт его подери, сделал.

Новости Натбима заимствовались из коротковолнового вещания. Приемник шипел так, будто страдал от мигрени. Когда прием был хороший, он вещал тенором, а во время помех рычал и кашлял. Натбим возлежал на столе, почти прижавшись ухом к динамику, впитывая населявшие радиоэфир подвывающие иностранные голоса, и переделывал услышанное так, чтобы оно соответствовало его настроению на этот день. Рукоятка, регулировавшая громкость, отсутствовала, и он изменял ее с помощью кончика столового ножа, которым пользовался как отверткой. Его рабочее место даже пахло радио: пылью, жаром, металлом, деревом, электричеством и временем.

— Только ради того, чтобы защитить тебя от обвинений в плагиате, сынок.

Натбим горько рассмеялся.

— Я вижу, ты вернул себе самообладание, жук навозный. — Он оперся о Куойла. — Как же. Прекрасная защита от плагиата. Каждое предложение так забито ошибками и опечатками, что даже автор не в состоянии будет узнать свои собственные строки. Позвольте мне привести некоторые примеры. — Он покопался в папке и вытащил измятый лист. — Я прочту вам один из перлов его тарабарщины, просто для того, чтобы раскрыть ваши глаза на происходящее. Первой версией пойдет то, что написал я, а второй то, что вышло в газете. Статья начинается так: «Владельцы бирманской лесопилки и члены строительной корпорации города Рангун встречаются во вторник в Токио для обсуждения возможности слияния как способа развития внешнего и внутреннего рынка твердых пород тропической древесины». А вот что с этим сделал Кард: «Бурнусские пильщики и их хозяева связываются по рации в среду возле Токио, чтобы слиться и повысить цены на утопическую древесину». — Он откинулся на скрипучем стуле и выпустил страницу так, чтобы она упала в мусорную корзину.

Терт Кард почесал голову и посмотрел на ногти.

— Подумаешь, это с самого начала было не больше украденной из эфира байки, — сказал он.

— Ты находишь это забавным, Куойл, поэтому улыбаешься, — сказал Натбим. — Хоть ты и пытаешься спрятать улыбку за рукой, я все равно вижу. Подожди, он еще до тебя доберется. Я прочитал этот отрывок специально, чтобы ты знал, что тебя ждет впереди. «Древесина» станет «балясиной», «рыбак» судаком», а «Ирландия» «Исландией». И этому человеку Джек Баггит доверил нашу прозу! Не сомневаюсь, что ты задаешься вопросом: «Почему?», как это делал я многими темными и бессонными ночами. Джек говорит, что типаж Карда придает нашей газете юмористический оттенок. Он считает, что издавать его чушь лучше, чем печатать всякие кроссворды и головоломки.

Угол противоположного конца комнаты был выгорожен.

— Там офис Джека, — сказал Кард. — А вот твой уголок, Куойл, — за этими словами последовал широкий взмах рукой. Стол, половина шкафа с выдвижными ящиками, отпиленная верхушка которого была прикрыта фанерным квадратом, телефонный справочник 1983 года, выпущенный в Онтарио, и вращающееся кресло с одним подлокотником. Возле стола стояла лампа, из тех, что украшали вестибюли отелей в 1930-е, ее толстый красный шнур напоминал крысиный хвост, а вилка была просто устрашающих размеров.

— Что мне делать? — спросил Куойл. — Чем мистер Баггит хочет меня занять?

— Это может сказать только он сам. Он хочет, чтобы ты сидел спокойно и ждал, пока он вернется. Джек сам скажет тебе, чего хочет. Ты просто приходи каждое утро в офис, и однажды он тоже придет и все объяснит. Посмотри подшивку, познакомься с «Болтушкой». Поезди по округе и освойся со всеми четырьмя нашими дорогами. — Кард отвернулся и принялся что-то делать на компьютере.

— Мне надо ехать, — сказал Билли Притти. — Брать интервью у парнишки, который мастерит амулеты и всякие браслеты из раковых панцирей на экспорт в Гаити. Я возьму твой джип, Кард? У моего барахлит эмиссия. Жду, пока придут запчасти.

— Да ты всегда ждешь запчасти для своей колымаги. В общем, моя сегодня что-то не заводится. Сдохнуть может в любую минуту.

Билли повернулся к Натбиму.

— Я сегодня приехал на велосипеде. Хочешь — можешь взять, — сказал тот.

— Я лучше пешком пойду, чем буду ломать ноги на этой железке. — Он откашлялся и бросил взгляд на Куойла, но тот отвернулся и стал смотреть в окно. Ему было еще рано принимать участие в этих разборках.

— Ну что ж. Поработаю копытами. Подумаешь, не больше тридцати километров в один конец.

Спустя минуту они услышали, как он, ругаясь, взбирается на дребезжащий велосипед.

Через полчаса вышел Терт Кард, завел машину и спокойно уехал.

— Поехал напиваться, — приятным голосом прокомментировал Натбим. — Купит свой лотерейный билет и напьется. Обрати внимание: его машина заводится, только когда того хочет ее хозяин.

Куойл улыбнулся. Его рука метнулась к подбородку.

***

Остаток дня и недели он провел, пролистывая старый телефонный справочник и перечитывая подшивку «Болтушки».

Газета выходила на сорока четырех страницах тонкой бумаги. Шесть колонок, скромные заголовки, в 36 пунктов шли только хиты сезона, плотный, незнакомый шрифт без засечек. Очень мало новостей и поразительное количество рекламных объявлений.

Он никогда не видел столько рекламы сразу. Объявления толпились на обеих сторонах страницы, как ступеньки лестницы, а новости были втиснуты в пространство между рекламой, напоминающее формой вазу. Грубо выполненные объявления с минимальным количеством строк, заполняли мертвую середину. «Не вносить никаких платежей до января! Никаких авансов! Никаких процентов!» — будто эти призывы имели непосредственное отношение к виниловой наружной обшивке, резиновым печатям, фестивалям фольклорной музыки, услугам банков, веревочным лестницам, перевозам грузов, скобяным товарам для мореплавания, прачечным услугам для судов, шлюпбалкам, древесному углю, услугам по возвращению налогов, матросам, срезанным цветам, глушителям для грузовиков, надгробиям, бойлерам, латунным гвоздям, электрощипцам для завивки волос, брюкам для пробежек, снегоходам, вечеру в гостиной Тюленя Флиппера с Артуром, «Богом Аккордеона», бывшим в употреблении снегоходам, жареным цыплятам, плавильному оборудованию, футболкам, корабельному оборудованию и оснастке, газовым грилям для барбекю, венским сосискам, полетам на Гусиный залив, китайскому ресторану, транспортным перевозкам по суше, специальному предложению бокала вина и свиной отбивной в клубе «Норвежский Закат», программе переобучения для рыбаков, ремонтным работам на видеоаппаратуре, программе обучения операторов тяжелой механизации, шинам, ружьям, местам для влюбленных, замороженной кукурузе, порошковому желатину, танцам в баре Дядюшки Демми, керосиновым лампам, починке одежды, шлюзам, пакетированному чаю, пиву, проектированию строений из дерева, супер-метелок и аппаратов для слабослышащих.

Он подсчитал, сколько места уходит под рекламу. «Болтушка» должна была получать немалые деньги. И кто-то здесь был выдающимся продавцом.

Куойл спросил у Натбима:

— Рекламой занимается мистер Баггит?

— Нет, Терт Кард. Веришь или нет, но это входит в обязанности главного редактора. — Он усмехнулся в усы. — И на самом деле все не так красиво, как кажется с первого взгляда.

Куойл переворачивал страницы, морщился, глядя на фотографии разбитых машин на первых полосах. Истории о сексуальном насилии встречались по три или четыре в каждом выпуске. Белые медведи на плавучих льдинах. Корабельные истории и морские новости выглядели очень просто: список судов, находящихся в порту. Или готовящихся к отплытию.

«Голодные мужчины», ресторанный обзор Бенни Фаджа и Адониса Колларда, напечатанный под двумя смазанными фотоснимками. Лицо Фаджа казалось слепленным из комка мясных обрезков. Коллард носил кепку, закрывающую глаза. Куойл содрогнулся, читая статью.

«Пытаетесь решить, где перекусить? Ну. бывают места и похуже „Прыжка Трески“ у Краджа. Интерьер выполнен в виде кабинок с одним большим окном впереди. Смотрите, как грузовики пролетают по магистрали! Мы так и сделали. Мы заказали корзинку с рыбными палочками, которая состояла из трех пресловутых палочек, капустного салата и щедрой порции картофельных чипсов. Стойло это семь с половиной долларов. Напитки пришлось оплачивать отдельно. В корзину с рыбными палочками должен был входить рулет, но вместо него мы получили ломтик хлеба. Сами палочки были хрустящими и вкусными. Можно заказать на выбор лимонный сок или татарский соус. Мы оба выбрали татарский соус. За стойкой бара тоже обслуживают».

Рубрика Билли Притти «Домашняя страница» представляла собой скопление стихотворений, фотографий младенцев, описаний орнамента ковров. Там всегда присутствовал раздел, выделенный рамкой: как сделать домик для птицы из консервной банки, картонный футляр для топора, приспособление из столовых вилок для переворачивания бекона. Там были рецепты «Убийцы Дьявола», мяса на вертеле, вина из свидины красной, блюд из гороха и горячих бутербродов.

Рубрика, которую все должны были, по мнению Куойла, читать в первую очередь, называлась «Калейдоскоп» и содержала сплошные черные сплетни. Автор делился новостями полицейского департамента, цитатами из писем далеко живущих родственников, грубо острил о ребятах, которые собираются на «ирландские каникулы». Рядом с этой рубрикой бледнели все светские сплетни, которые Куойлу до этого приходилось читать. Ее автора звали Сагг Младший.

«Мы стали свидетелем того, как почтальона посадили за решетку на 45 дней за то, что он сбрасывал почту в залив Якорной Лапы. Он заявил, что ему приходилось развозить слишком много корреспонденции и что люди при желании могли бы забирать ее сами. Наверное, умение плавать облегчило бы им положение.

Бедная миссис Тадж была сбита в прошлый вторник туристом, сидевшим за рулем роскошного седана. Сейчас она в больнице, но ей не становится лучше. По слухам, машине туриста тоже пришлось не сладко.

Полицейские занимаются расследованием дела об утреннем поджоге, который уничтожил завод по переработке морепродуктов Пинхоул, на острове Кабак. Они могут спросить у одного парня в одной бухте острова о том, что он думает на этот счет.

Несчастный случай со снегоходом стоил жизни 78-летнему Рику Паффу. Мистер Пафф направлялся домой после того, что миссис Пафф называет „пьянка до поросячьего визга“, когда его снегоход провалился под лед. Мистер Пафф был известным музыкантом, игравшим на аккордеоне, его снимала на видео специальная группа из университета. В 1970-м он сел на четыре года за сексуальное преследование своих дочерей. Держу пари, что они не убиваются с горя по такому папаше.

Хорошая новость! Нам рассказали о том, что собака Кевина Мерси по имени Кусай на прошлой неделе попала под обвал на Китайском холме.

Вот мы читаем в заморских газетах о том, как похитители людей присылают по почте левое ухо сицилийского бизнесмена членам его семьи. Да, образ жизни этих людей с материка заставляет нас лишь удивляться!»

Редакторская страница изобиловала обличительными речами на тему провинциальной политической деятельности. Там были настоящие публичные выступления, пестревшие эпитетами. «Болтушка» оказалась твердым орешком. Она смотрела жизни прямо ее в хитрые, налитые кровью глаза. Жесткая маленькая газета. У Куойла появилось тревожное чувство, будто он стоял на игровой площадке и наблюдал за играми, правил которых не понимал. Это было совершенно не похоже на «Мокингберд Рекордз». Он не знал, как такое писать.

***

Утром, во второй вторник, дверь кабинета Джека Баггита распахнулась настежь. За ней показался он сам, с сигаретой за ухом, развалившийся на деревянном стуле и говорящий многозначительное «Гм!» в трубку телефона. Двумя взмахами правой руки он пригласил Куойла зайти.

Куойл сидел на стуле с расщепленной передней кромкой, которая впивалась ему в ноги. Рука прикрывала подбородок. Из-за перегородки до него доносились звуки из радио Натбима, цокот клавиш компьютера и скрип пера, которым Билли Притти делал записи, время от времени окуная его в пузырек с чернилами.

Джек Баггит был не похож на редактора газеты. Маленький человечек с красным лбом. Куойл решил, что ему где-то между сорока пятью и девяносто пятью. Покрытый щетиной подбородок, дряблая шея, свисающие волосы. Коричневатые от постоянного курения пальцы. Он был одет в комбинезон, покрытый рыбьей чешуей, а на выглядывавших из-под стола ногах виднелись резиновые сапоги с красными подошвами.

— О, да! — сказал он пугающе громким голосом. — О, да. — И повесил трубку. Зажег сигарету.

— Куойл! — В его сторону метнулась рука, и Куойл ее пожал. Ощущение было, будто он сжал в руке кожаную ручку котелка.

— Туман и мало дождя. Вот, Куойл, мы находимся в офисе «Болтушки». Теперь ты работаешь в этой газете, дела у которой идут хорошо, и я расскажу, как я додумался до того, чтобы этим заняться. Чтобы тебе сразу стало все ясно. Как ты понял, я не учился журналистике. — Он выпускал струи дыма из уголков рта и смотрел на потолок, словно моряк на звездное небо.

— Моему прапрадедушке пришлось пойти на каннибализм, чтобы выжить. Мы поселились в бухте Мучной Мешок, прямо здесь. Сейчас от этих людей осталось лишь несколько семей. Баггиты рыбачили в этих водах, охотились на тюленей, делали все, что требовалось для выживания. Раньше рыболовство позволяло хорошо жить. Когда я был молод, рыбачили только в прибрежной зоне. У всех были свои ялики, свои сети. Самым сложным было найти рыбу. Правду старики говорят: «На рыбу бубенец не повесишь». Билли Притти лучше всех умел ее искать. Весь залив знал, как дыры на своем матрасе. Он может перечислить тебе все донные впадины на этом побережье, вот тебе крест.

Так вот, работали мы как проклятые, держались, сколько было сил, урывали сон кусками, как получится. Ночами работали при факелах. Вода разъедала наши руки и запястья, но мы не сдавались. Знаешь, с тех пор, как я узнал рецепт лекарства, кожа на руках у меня больше не болела. Если подрежешь ногти в понедельник — лишишься их навсегда. Сейчас все так делают! Знаешь, как быстро ловкая рука может чистить рыбу? Нет, вижу, что не знаешь. Если я тебе скажу: тридцать рыбин в минуту, ты все равно ничего не поймешь. А ты подумай. Вычистить тридцать рыбин за одну минуту! Моя сестра даже не мечтает об этом! — Он остановился, посидел, восстанавливая дыхание. Зажег еще одну сигарету, выпустил струю дыма.

Куойл попытался представить себя соревнующимся с мастерами по чистке рыбы, заваленным скользкой ледяной волной рыбьих тел. Петал плыла прямо перед ним в длинном платье из платиновых чешуек. Ее обнаженные руки были похожи на серебро; белый рот.

— Тогда была сложная жизнь, но она приносила удовлетворение. Хотя и было трудно. А в старые дни, так и вовсе ужасно трудно. Ты еще услышишь истории, которые за один вечер заставят тебя поседеть. Я сам могу тебе их рассказать. Были дикие места, где не было законов или люди творили, что хотели. Я думаю, ты-то должен об этом знать, раз ты тот, кто ты есть. Но все меняется. Когда это проклятое место отказалось от старой тяжелой жизни ради союза с Канадой, что мы получили? Медленно, но верно у нас появилось правительство. Да, Джои Смолвуд сказал: «Ребята, швартуйте ваши лодки, жгите сушилки для рыбы и забудьте о рыболовстве. Для каждого мужчины, жителя Ньюфаундленда, найдутся по две работы». — Он невесело рассмеялся и зажег еще одну сигарету. — Ну что, я был молодой и поверил ему. Со всем соглашался лет десять или около того. Конечно, мне всего этого хотелось: электричества и дорог, телефона, радио. Конечно, я хотел здравоохранения, почты, хорошего образования для детей. Что-то из этого получилось. Но не сбылось то, что он сказал про работу.

Рыболовство стало угасать и за сорок лет практически исчезло. Проклятое правительство Канады раздает права на рыбную ловлю всем странам без разбору, но нас держит в стороне. Чертовы иностранные траулеры. Вот куда делась вся рыба. Потом этот проклятый «Гринпис» пытается помешать охоте на тюленей. Ладно, решил я, когда понял, что рыбной ловлей мне не прокормиться. Ладно, я буду умнее, я буду соглашаться во всем с правительственным планом. Поэтому я поехал в агентство по трудоустройству в Канаде, в Якорной Лапе, и сказал: «Вот он я. Мне нужна работа. Что у вас для меня есть?» А они мне: «А что ты умеешь делать?» А я отвечаю: «Рыбу ловить. Зимой лес валить». А они: «Нет, нет. Нам не нужны рыбаки. Мы обучим тебя востребованной профессии». Понимаешь ли, они развивают нашу промышленность. Чтобы была работа для всех.

Сначала они сунули меня на чертову сыромятню в порту Тихоходном. Там работало только десять или пятнадцать человек, потому что она еще не была запущена на полную мощность. Научили меня там ремеслу: как бросать вонючие шкуры, которые привезли из Аргентины или еще откуда-то, в баки. Я занимался этим полные четыре дня, потом у них закончились шкуры, и больше их уже не привозили. Так что мы либо просто сидели, либо мыли полы. Ну, я и вернулся домой и рыбачил, пока мог. Потом снова поехал в Канаду, в агентство по трудоустройству. «Помогите, — говорю, — мне нужна другая работа». А они: «Что ты можешь делать?» — «Ловить рыбу, валить лес, бросать шкуры в баки целыми днями и мыть полы». — «Нет, нет. Мы тебя научим. Будем развивать промышленность Ньюфаундленда».

Они отправили меня в Сент-Джонс, где был большой завод, который собирался выпускать промышленную технику. Всякие там машины, комбикормовые заводы, дробилки для камней и орехов, алмазные дрели. Вот было чертово место! Огромное. Никогда не видел ничего подобного. Завод на пять миллионов долларов. Но там никого не было. Так я туда поехал, получил комнату, в которой жил со старым вонючим жуком, и стал ждать. Сидел я там, полуголодный, пытаясь чем-то себя занять, и ждал, пока откроется этот чертов завод. Он так и не открылся. Не выпустил ни одной машины. Так я вернулся домой и рыбачил еще один сезон. Приходит осень, я еду в агентство и говорю: «Жизнь становится все тяжелее. Мне нужна работа». Я тогда все еще верил, что они что-нибудь для меня найдут, со всем этим развитием промышленности, и так далее. «Ну, — говорит мне парнишка из агентства, — и на старуху бывает проруха, Джек. Но мы что-нибудь для тебя подберем. Мы отправим тебя на Третью Мельницу в Хайпенвилле. Будешь делать там картонные прокладки».

Я проработал в этом сумасшедшем доме три месяца. Его закрыли. Дальше мне сказали, что с моим опытом я могу рассчитывать на хорошую работу либо на нефтеочистительном заводе на Птичьем Крыле, либо на электростанции в Падении Эдема. Нефтеочистительный завод пока не работал, поэтому они помогли мне заполнить длиннющее заявление о приеме на работу и велели ехать домой и ждать письма из Падения Эдема. Вот я и жду до сих пор. Ну да, они начали это дело, но рабочих мест мало. Так вот, посидел я дома, порыбачил, сколько мог. Голодное было время. Моя жена заболела, у нас стало все заканчиваться. Это было самое плохое время. Мы потеряли старшего сына, ну, знаешь. И поехал я по старым следам. «Ребята, дело плохо. Мне нужна работа». Они сказали, что у них есть для меня очень подходящее место, которое ждало меня все эти трудные годы. Находилось оно на другой стороне бухты, на перчаточном заводе! Прямо там, Куойл, рядом с вашим домом на мысе. Они собирались шить там кожаные перчатки. Подали они это так, будто бы правительство построило эту фабрику исключительно для меня. Они сказали, что я идеально подхожу для этого места потому, что у меня есть опыт работы на сыромятне. Да я был практически профессионалом в том, что касалось изделий из кожи! Да мне даже могут дать должность начальника! Как думаешь, я обрадовался? Прислали они паром. Огромная толпа народу пришла в первый день. Так вот, мы приехали, вошли внутрь и увидели там много людей, славную кафешку, огромные баки из нержавейки для покраски, швейные машины и столы для кройки. Там не было всего лишь двух вещей: того, кто знает, как шить перчатки, и кожи. Видишь ли, кожа на перчатки должна была прийти из той сыромятни, на которой я несколько лет назад работал. Она закрылась, но никто не сказал об этом тем, кто строил фабрику, и ребятам в агентстве по трудоустройству. Вот так.

Еду я домой, паром делает свой второй и последний рейс, а я думаю. Думаю, что если бы знал, что на этой чертовой фабрике нет кожи, то мог бы сэкономить на поездке. Теперь, как можно узнать новости? Прочитать о них в газете! Но местной-то газеты не было. Только правительственная газетенка в Сент-Джонсе, «Морской лев». Так я и подумал, ничего, что я ничего не знаю об этом и не могу толком сложить фразы, потому что в школе дошел только до первого рассказа про собаку. Но если они могли открыть фабрику по пошиву перчаток без кожи и обученного персонала, то я могу сам организовать газету. Так вот, приехал я в агентство и говорю: «Я хочу выпускать газету. Вы, ребята, можете мне помочь?» «Сколько человек ты собираешься нанять?» — спросили они. Я решил, что мне нечего скромничать. Пятьдесят, говорю, когда все наладится. Конечно, надо будет время, чтобы всему научиться, говорю. Они купились. Они давали мне целые ящики различных документов, которые мне надо было заполнять. Когда мне стало трудно одному, я сказал Билли Притти, чтобы он бросал рыбачить и шел ко мне работать. У него красивый почерк, а читать он может не хуже правительственного чиновника. У нас получилось. Меня отправили в Торонто, чтобы научить руководству газетой. Дали мне денег. А что? Я околачивался в Торонто четыре или пять недель, слушал их галиматью о редакторском балансе, честности, новой журналистике, этике репортера и служении обществу. Я не понял и половины того, о чем мне говорили. Тому, что мне было нужно, я научился самостоятельно, на собственном опыте. Я руковожу «Болтушкой» уже семь лет, тираж у нас тринадцать тысяч и каждый год увеличивается. Нас знают по всему побережью, потому что я знаю, о чем хотят читать люди. И это не обсуждается.

Сначала я нанял Билли, потом Терта Карда. Хорошие ребята. Там, в Торонто, персонал наполовину состоял из женщин, красующихся и кокетничающих с мужчинами. Или мужчины кокетничали с женщинами. Никто не работал. Билли знает все, что нужно, чтобы написать материал для женщин. Он, старый холостяк, — прекрасный повар. Моя жена, миссис Баггит, просматривает его рецепты. Я знаю, чего хотят мои читатели, и даю им это. И как я сказал, так и будет. Я не желаю слышать от тебя никаких журналистских идей, и если тебя это устраивает — мы поладим.

Он замолчал, чтобы зажечь еще одну сигарету. Посмотрел на Куойла, у которого затекли ноги. Тот медленно кивал себе в руку.

— Хорошо, мистер Баггит, я буду стараться.

— Зови меня Джеком. В этой газете такой порядок: все здесь решаю я. Это мое шоу, и я здесь командир. Билли Притти занимается «Домашней страницей» и пишет для «Калейдоскопа». Боже тебя упаси сказать хоть КОМУ-ТО, что он — «Сагг Младший». Он занимается местными новостями, советами и образованием. В Канаде больше правительственных чиновников, чем в любом другом месте мира. Почти половина населения работает на правительство, а оно занимается работой с другой половиной. А еще у нас по всему побережью проходят собрания, считай, каждую минуту. Билли еще немного пишет о криминале. Сейчас его больше, чем было раньше. Видишь ли, что раньше считалось весельем и развлечением, теперь называют вандализмом и оскорблениями. Билли Притти. Он здесь с того дня, как я создал «Болтушку».

— Я освещал муниципальные новости для «Мокингберд Рекордз», — прохрипел Куойл, у которого пропал голос.

— Я только что сказал тебе, что этим занимается Билли. Так, Натбим пишет о международных, региональных и национальных новостях. Слушает радио — и пишет. О сексуальном насилии тоже пишет он. С трудом успевает. Мы печатаем две или три истории о сексуальном насилии каждую неделю. Одну, большую, на первой полосе, остальные внутри. Он комментирует спорт и сенсации. Правда, сенсации пока у нас не очень получаются. Он работает у нас пока семь или восемь месяцев. И я не могу сказать, что он прекрасно справляется. И вообще, он здесь временно. ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, НАТБИМ?

— Как не слышать? — раздалось из комнаты.

— Когда меня нет, то за меня здесь Терт Кард. Он тут исполнительный редактор, и много чего другого. Занимается определением заданий, набором, аппликацией, отвозит законченную копию в типографию, в бухту Миски, заведует пометками, отправкой по почте и распространением. Помогает писать, когда у него остается время. Он работает уже пару лет. Я слышал много жалоб на Терта за его ошибки, но они тоже являются частью «Болтушки». Он занимается рекламой. В первую очередь меня интересуют истории о рыбной ловле. Я знаю, что там много проблем, потому что по-прежнему занимаюсь этим делом. Так вот чем я хочу тебя занять. Я хочу, чтобы ты освещал местные происшествия с автомобилями. Пиши и делай фотографии. Мы печатаем фотографию с автомобильной аварией на первой полосе, каждую неделю. Неважно, была она или нет. Это наше золотое правило. Никаких исключений. У Терта есть большая папка с такими фотографиями. Если у нас нет ничего свежего, мы берем снимок из его коллекции. Но обычно у нас есть парочка хороших снимков. Толпа хорошо нас обеспечивает материалом. Терт покажет тебе, где фотоаппарат. Пленку будешь отдавать ему. Он сам проявляет ее дома. И корабельные истории. Возьми у портового инспектора список с названиями судов, которые приходят и уходят. Каждый год их становится больше. У меня есть мысль на этот счет, но мы еще посмотрим. И ты подумай, что можешь с этим сделать.

— Я уже говорил по телефону, — сказал Куойл, — что у меня нет опыта в том, что связано с кораблями. — Автомобильные аварии! Его парализовало от одной только мысли о крови и умирающих людях.

— Ну, ты можешь либо объяснить это своим читателям, либо сделать все, что в твоих силах, чтобы всему научиться. Лодки и море у тебя в крови. Поработай над этим. И делай то, что тебе говорит Терт Кард.

Куойл натянуто улыбнулся и встал. Его рука была уже на дверной ручке, когда Джек Баггит снова заговорил:

— Еще одно. Я не люблю шуток, Куойл, и ни при каких обстоятельствах не хочу слышать от тебя острот на тему Ньюфаундленда и его жителей. Помни об этом. Я ненавижу такие шуточки.

***

Куойл вышел из офиса. Автокатастрофы! Он бессмысленно смотрел на потрепанный телефонный справочник.

— Куойл! — прошептал Натбим. — Ты же не ударишься в сантименты, правда? Не сбежишь обратно, в свои Штаты? Мы рассчитываем на тебя, Куойл. Мы надеемся на тебя, Куойл.

Джек Баггит высунул голову в дверь.

— Билли! Элвис уже ощенилась?

— Да, ощенилась. На прошлой неделе. Троих принесла. Все черные с белыми ногами.

— Ну, так я хочу одного из этих щенков. — Дверь снова захлопнулась.

8 Скользящий узел

На борту судна этот узел используется редко, но на небольших лодках, особенно открытых, которые легко переворачиваются, часто бывает необходимость быстро отдать швартовы, и там «скользящий узел» незаменим.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

— Сомневаюсь, что справлюсь с этой работой, — сказал Куойл, проглотивший три пива и съевший пакет несвежего попкорна в Якорной Лапе в раздумьях о том, не совершает ли он ошибку, как пассажир, садящийся на самолет, который быстро взлетает, но потом падает на взлетную полосу.

Тетушка посмотрела на него. Она сидела на круглой софе и вязала какое-то облако из ангоры со скоростью машины. Уоррен затихла возле ее ног, двигались лишь ее обрамленные алым кантом глаза. Банни со следами от слез на лице сидела на стуле с оторванной подушкой. Стул стоял так, что она сидела лицом в угол комнаты. Саншайн подбежала к Куойлу с воплем: «Папа, она меня укусила! Банни укусила меня за ногу!» И она показала ему два полукруглых следа от зубов на своем бедре.

— Она первая начала! — закричала Банни, хмурясь, как Бетховен.

— Ты мерзкая вонючая кусака! — рявкнула во всю глотку Саншайн.

— Ради всего святого, замолчите! — сказала тетушка. — Племянник, мы должны что-то с этим делать. Детям необходимо куда-нибудь выходить. В доме, при определенном навыке укрощения диких животных, мы могли бы их занять прополкой картошки, уборкой, мытьем посуды и окон, вместо того чтобы они царапали и кусали друг друга. А сейчас они сидят здесь взаперти. И Уоррен полумертва от недостатка движения.

— Знаешь что, папа? — сказала Саншайн. — Уоррен вырвало под твоей кроватью.

— Она сама не своя, это ясно, — пробормотала тетушка. — Так что ты сказал о своей работе? — Голос ее дрожал.

— Я сказал, что сомневаюсь, что справлюсь с ней. Эта газета ни на что не похожа. Редактор не в себе. Джек Баггит. Я еще не знаю ни района, ни людей, а он уже хочет, чтобы я писал об автомобильных авариях. Я вообще не могу писать об автомобильных авариях. Ты знаешь почему. Я все время думаю о том, что случилось. Автомобильные аварии. Корабли. И я сомневаюсь, что мы сможем переехать в старый дом. На той дороге «универсал» не проживет дольше недели. Как я буду ездить на работу? Наверное, мы могли бы купить джип с мощной подвеской, но все равно на дорогу уйдет не один час. Давай просто снимем что-нибудь здесь, в Якорной Лапе?

Тетушка яростно стучала спицами. Шерстяная нить мелькала между ее пальцами.

— Разумеется, ты справишься с работой. Мы порой переживаем ужасные события, и если мы не можем их обойти или забыть, нам приходится принять свои воспоминания. Чем быстрее ты преодолеешь это, чем скорее скажешь: «Да, это случилось, и я ничего не могу с этим поделать», тем раньше начнешь жить своей собственной жизнью. Тебе надо растить детей, поэтому ты должен это преодолеть. Когда мы понимаем, что у нас нет выбора, то как-то справляемся, даже с самыми тяжелыми испытаниями.

«Конечно. Преодолеть», — подумал Куойл. Дешевая философия. Она же не знает, что ему пришлось пережить. И что он переживает сейчас.

— Так вот, я провела целую неделю в поисках, таская детей за собой по Якорной Лапе в такси Тома Рокса. Я искала жилье: дом, квартиру, пару комнат. Я должна начинать работать. Я уже говорила об этом, каждый день. Но твой ум занят чем-то другим. — Она сидела и думала, сколько еще он будет убиваться по этой женщине. — Мы должны здесь закрепиться и начинать налаживать свою жизнь.

— Ты права, тетушка. И мне очень жаль, что тебе пришлось самой заниматься поисками. — Он уже был здесь, и у него не было пути назад.

— В общем, я ничего не нашла. Есть маленькая темная комнатка у миссис Спек. Правительство велело ей поменять белье и повесить вывеску о включении завтрака в обслуживание. Там хуже, чем в этой дыре, но дешевле. Но там только одна комната на одного человека. Похоже, в Якорной Лапе плохо с жильем. В этом месте начался настоящий бум. — Ее фразы звучали все быстрее, будто пытаясь угнаться за постукиванием спиц.

— И, как я уже говорила, нам нужна лодка. Бухту можно переплыть за полчаса. Глупо тратить деньги на аренду жилья, когда у нас есть старинный семейный дом, который всего лишь нужно починить. Я разговаривала сегодня с плотником. Деннис Баггит, живет в Якорной Лапе. Ему сейчас особенно нечем заняться. Говорит, что может начать работу в любое время. Его жена завтра присмотрит за девочками, а я поеду показывать Деннису дом. Подсчитаем, сколько все будет стоить, посмотрим, что нужно в первую очередь. Его жена, Бити, подумывает о том, чтобы открыть детский сад на дому. Это самые лучшие новости с того дня, как мы сюда приехали. Эти две особы, — она кивнула в сторону девочек, — могут стать ее первыми и лучшими клиентками.

Банни пнула стену и захныкала.

Куойл расслышал одно лишь слово: «лодка».

— Тетушка, я ничего не знаю о лодках. Они дорогие. Они неудобные. Они опасны. Нам понадобится причал или что-нибудь в этом роде. Я не хочу лодку.

— Точнее сказать, ты ее боишься. Это не страшно. Если ты готов жить здесь, платя по сто с лишним долларов за ночь. Это, кстати, равносильно двум дням работы плотника. — У нее горели глаза.

Куойл стал нажимать кнопки на телевизоре, забыв о том, что тот не работает.

— Папа, он не включается, — всхлипывала Саншайн.

— Ненавижу это место, — сказала Банни, пиная стену поношенными ботинками. — Я хочу плавать на лодке. Я хочу починить тот зеленый дом, где ролилась тетушка и жить в собственной комнате. Я обещаю, что буду подметать пол, только давай поедем туда, папочка. Я все буду делать.

— Давайте пойдем на ужин, — пробормотал Куойл. — Мне сейчас не до этого.

— Столовая сегодня закрыта. Там проходит ужин для чемпионов по керлингу. Они приготовили похлебку из морепродуктов, но нам нужно будет сходить за ней, и есть тут, в комнате.

— Я хочу мяса, — сказала Банни. — Я хочу мясную похлебку.

— Вот незадача, — жестко сказала тетушка. — Его нет в меню. — Про себя же она добавила: «Ешь рыбу или умри».

***

Терт Кард в красной рубашке и белом галстуке разговаривал по телефону. Билли Притти был на другой линии. Билли смеялся, давясь темными речениями, которых Куойл не понимал. Казалось, он говорил на другом языке. Барабанил дождь, рисуя пунктиры на воде. В углу завывала газовая горелка.

Куойл посмотрел на Натбима.

— Человек по имени Деннис Баггит имеет какое-нибудь отношение к Джеку? Плотник? Тетушка договорилась с ним, чтобы он начал ремонт в нашем старом доме. Нам с ним надо что-то делать. Мы не можем больше жить в этом проклятом мотеле. Дорога до мыса отвратительная, а в Якорной Лапе нет жилья внаем. Я не знаю, что нам делать. Я скорее вернусь обратно в Штаты, чем куплю лодку.

Натбим приоткрыл рот и поднял вверх обе руки в жесте притворного ужаса.

— Тебе не нравятся лодки? Знаешь, они бывают иногда даже забавны. И очень практичны для мест, в которых одно сплошное побережье и очень мало дорог. Я именно так тут и оказался. Из-за моей лодки. «Ворогов». Я так ее назвал, потому что она норовиста, самую малость. — Такая была у Натбима манера говорить. Он толкал театрализованные речи, как агитатор перед выборами. Сначала они казались важными, но на следующее утро забывались, и оратору приходится ехать в другое место.

Блокнот Куойла опирался на чайную кружку. В пишущей машинке стояла незаконченная статья о столкновении грузовиков. У всех остальных в офисе были компьютеры.

— Ты получишь компьютер, когда я тебе его дам, — сказал Джек Баггит. Но без злости.

— Деннис — младший сын Джека, — сказал Терт Кард, который все слышал. Он наклонился к ним так, что до них донеслось его зловонное дыхание. — Он не слишком ладит со своим отцом. Раньше старик буквально дрожал над ним, особенно после гибели бедного Джейсона, но теперь все иначе. Никогда не знаешь: Джек может обидеться, если узнает, что Деннис на тебя работает. Хотя, с другой стороны, может и не обидеться. — Раздался телефонный звонок, похожий на игрушечный свисток.

— А вот и он, — сказал Кард, который всегда знал, кто звонит, и поднял трубку.

— «Болтушка»! Ага, ладно. Понял, капитан. — Повесил трубку, взлохматил волосы и посмотрел на рябую поверхность моря. Засмеялся. — Билли! Ну что тут скажешь! Он сидит дома с больными ушами. Говорит, что мы увидим его только завтра или послезавтра.

— А я думал, что на этот раз будет сломанное ребро, — сказал Натбим. — Уши это хорошо. Ушей у нас еще не было.

Снова зазвонил телефон.

— «Болтушка»! Ага, ладно, ладно. Какой у тебя номер? Погоди. Натбим, горит станция Маркуса Ирвинга, в бухте Четырех Рук. Возьмешься?

— А почему ты не хочешь лодку, Куойл? — прокричал Билли из своего угла. На его столе стояли две корзины для грязного белья. Одна из прессованного пластика, другая — из лозы.

Куойл сделал вид, что не расслышал, но не смог ничего сделать с Натбимом, сидевшим за соседним столом, который отодвинул в сторону свое радио и с восторгом посмотрел на Куойла. Его лицо сморщилось, пальцы начали выбивать ритм. Так проявлялись последствия его пребывания в Бахии. Он был очарован всякими afoxes и blocoafros , музыкой барабанов и металлических конусов, блестящих музыкальных тарелочек, которые надевались на пальцы. На Натбима действовала луна. В нем было что-то от оборотня. В полнолуние он фонтанировал, разговаривал до тех пор, пока у него не пересыхало во рту, активно давал себе физическую нагрузку в форме танцев и драк в клубе «Звездный свет», потом медленно погружался в раздумья.

До Бахии Натбим околачивался возле Ресифи, работая на бывшего сотрудника «Лондон Таймс», издававшего газету на четырех страницах на странной смеси из четырех языков, а теперь занимавшегося контрабандой рома.

— Именно там я заразился идеей о покупке лодки, — сказал Натбим, выбирая финик из пакета на столе. — Наверное, я запал на тихую жизнь на побережье, чтобы каждый день видеть лодки и воду. Смотреть на жангада — замечательные маленькие рыбацкие лодочки: это простая платформа из дюжины тонюсеньких бревнышек, что-то вроде спасательного плотика. Бревна там скреплены деревянными шпонками и стянуты лыком. Ее подгоняет ветер, а рыбак управляет ею с помощью весла. Все когда-то делалось с помощью шпонок и лыка, было гибким и податливым. Так и было до того, как в мире воцарилась грубая сила гвоздей и шурупов. Это тебе ни о чем не говорит? Вот смотришь на нее, и издалека кажется, что рыбаки стоят на воде. На самом деле так оно и есть. Вода захлестывает платформу и их ноги. — Он вскочил и заходил из стороны в сторону, поднимая подбородок к потолку.

Билли решил вступить в разговор:

— Так в старину делались коматик, салазки. В них не было ни единого гвоздя. Все держалось на нитях из сухожилий и сыромятной кожи.

Натбим проигнорировал это высказывание.

— Мне нравилось, как выглядели лодки, но я не стал ничего предпринимать. После размолвки с непорядочным бывшим работником «Таймс», который только и занимался тем, что валялся на своем водяном матрасе да пил черный ром, я вылетел в Хьюстон, штат Техас. Только не спрашивай, почему именно туда. Там я купил туристический велосипед. С педалями, а не мотоцикл. И на нем поехал в Лос-Анджелес. Эта была самая жуткая поездка в мире. Эпсли Черри-Гаррард со Скоттом на своем полюсе отдыхают. Мне пришлось пережить песчаные бури, ужасающую, смертельную жару, жажду, ледяные ветры, преследования грузовиков-убийц, поломки, сильнейший северный ветер, проливные ливни и потопы, нападение волков и весельчаков на одномоторных самолетиках, пытающихся сбросить на меня мешок с мукой. И единственной силой, помогавшей мне двигаться вперед, была мысль о маленькой лодке, тихой, спокойной лодочке, скользящей по прохладной воде. Она запала мне в сердце и становилась все сильнее. Я поклялся, что если мне удастся слезть с этого чертового велосипедного сиденья, которое к тому времени приросло к моей заднице, то поеду к морю и останусь там.

Снова зазвонил телефон.

— «Болтушка»! Ага. Ага, Джек, он здесь. Нет, Натбим только что уехал на пожар. Станция Маркуса Ирвинга. Бухта Четырех Рук. Не знаю. Мне просто дали номер. Куойл, это Джек. Тебя.

— Что ты пишешь на этой неделе? — Слова-пули вылетали из трубки прямо в его ухо.

— Э… Авария с грузовиком. Только что закончил.

— Что за авария?

— Слетел прицеп на повороте, по дороге на Пустошь, и перевернулся. Был гружен новыми снегоходами на полозьях. Половина груза упала в воду, и все лодочники в порту помогали вытаскивать его кошками. Водитель выпрыгнул. Жертв нет.

— Не забудь о корабельных историях. — Он отсоединился.

— НАТБИМ! Шел бы ты уже на пожар, пока он не погас, а то не сможешь сделать хороших снимков с пляшущими языками пламени. — Грубоватый сарказм.

— Почему бы тебе не купить славную маленькую родни? — спросил Билли Притти. — Сейчас самое время ее присмотреть. Можешь ловить на крючок бельдюгу по выходным, а туристы будут тебя фотографировать. Ты будешь хорошо смотреться в лодке.

Но Натбим еще не был готов уходить.

— Так вот, Куойл, вернулся я обратно в Лондон. Снова голодал. У меня осталась только коллекция магнитофонных записей. Но я понимал, что мне необходима лодка. Я был в отчаянии. Тебе может показаться, что необходимым условием для приобретения лодки должно быть наличие воды. Так нет, для лодки нужны деньги. А вода совершенно не обязательна. Поэтому ты и видел так много лодок, стоящих на задних дворах. У меня не было денег, и ситуация была безнадежной. Я целый год читал книги о море и лодках. Я стал околачиваться возле лодочных мастерских. Там было одно место, где двое молодых парней строили гребную шлюпку. Они очень много занимались планированием, а я всегда считал, что планирование — занятие очень веселое, и до меня дошло! Вот просто так! Я должен сам построить свою лодку. И переплыть на ней Атлантику.

— НАТБИМ! — проревел Кард.

— А ты лучше скажи, как пишется слово «птеродактиль», — огрызнулся Натбим, на ходу набрасывая свою куртку и надевая шотландский берет. Хлопнула дверь.

— Боже, он все-таки забыл фотоаппарат. Куойл, Джек хотел, чтобы я напомнил тебе о корабельных историях. Сходи к начальнику порта и перепиши список судов. Тебе нужно получить название, дату, страну, где судно было построено. По телефону он не будет тебе этого диктовать. Тебе придется съездить туда лично.

— Я собирался сделать это сегодня после обеда, — сказал Куойл. — Но могу поехать и сейчас. Где находится его контора?

— Рядом со складом морских припасов Пабби, на общественной пристани. Наверху.

Куойл встал и оделся. Во всяком случае, это была не автомобильная авария с битым стеклом, разливающимися жидкостями и врачами «скорой помощи», копошащимися в покореженных ртах жертв.

9 Швартовный узел

Достоинство этого узла заключается в том, что при правильном и аккуратном завязывании он не соскользнет со столба или мачты. Любой рыбак, оказавшийся в полном приливе после тяжелого трудового дня с привязанным к столбу фалинем на четыре или пять футов ниже верхнего уровня воды, почувствует желание научиться вязать этот узел.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Он пробился сквозь суетившиеся грузоподъемники и передвижные лебедки на дороге возле пристани. Лодки поблескивали дождевым глянцем. Далеко впереди он увидел черный паром с красными поручнями, на который грузили машины, и плавучий госпиталь «Лабрадор». На правительственной пристани виднелся оранжевый бок спасательного катера. Тральщик заходил на завод по переработке рыбы.

Дорога к пристани была вымощена вытертыми голубыми камнями, привезенными издалека в качестве балласта. Чувствовался запах нефти, рыбы и грязной воды. Дальше виднелись кабачки и бары. В одном из окон Куойл заметил огромную пирамиду упаковок с финиками, которые так любил Натбим: «Ююба» с красными верблюдами и падающими звездами на обертке.

К конторе начальника порта вели отшлифованные песком деревянные ступени.

***

Диди Шавел, начальник порта, наблюдал за тем, как Куойл в желтом непромокаемом плаще выбирался из машины, уронив блокнот на мокрую мостовую. Оценил его как сильного и неуклюжего мужчину. Шавел был хорошо известен благодаря своей огромной физической силе. Когда ему было двадцать лет, он организовал любопытное братство под названием «Клуб Пальца». Все семь его членов были способны повиснуть на перекладине винного погреба Эдди Бланта, держась на одном пальце. Настоящие богатыри тех дней. Повзрослев, он сначала дополнил, а потом и вовсе заменил свою физическую силу раскатистым, громоподобным голосом. Теперь он был единственным живым членом «Клуба Пальца». Его мысли часто возвращались к этому факту.

Через минуту Куойл уже открывал дверь. Он засмотрелся на окно более чем в три с половиной метра высотой. Это была настоящая стеклянная стена, выходящая на исчерченный косыми линиями дождя порт, государственные доки и причалы береговой линии, и дальше, на мрачную бухту, прикрытую лохмотьями тумана.

Раздался скрип. Деревянное кресло развернулось, и Куойл оказался лицом к лицу с начальником порта.

— Тебе надо было видеть его во время шторма, когда огромные тучи скатываются с гор. Здесь самые замечательные окна на всем Ньюфаундленде. — Глубокий мощный голос был похож на крик, отраженный стенами пещеры.

— Верю, — сказал Куойл. С него капало прямо на пол. Он нашел крючок для одежды в углу комнаты.

Кожа Диди Лопаты была похожа на асфальт: вся покрыта трещинами и складками. Время и непогода сделали ее жесткой, оставив на ней след прожитых лет. Сквозь кожу пробивалась жесткая щетина. Веки во внешних углах глаз собирались в защитные складки. Ощетинившиеся брови. Увеличенные поры создавали впечатление, что его нос вылеплен из песка. У куртки на плечах расходились швы.

— Я Куойл. Здесь недавно, работаю в «Болтушке». Приехал за списком судов. Буду рад любым предложениям. Относительно корабельных историй. Или чего-нибудь другого.

Начальник порта откашлялся. «Человек имитирует аллигатора», — подумал Куойл. Мужчина встал и, хромая, подошел к столу. Холодный свет из высоких окон падал на картину размером с простыню. На картине по волне несся корабль, а в самой нижней части волны, даже внутри нее, виднелся еще один корабль меньшего размера. Он тонул. По палубе бегали люди с искаженными от ужаса лицами.

Начальник порта вытащил тетрадь с выпадающими листами, пролистал ее большим пальцем, потом протянул Куойлу. На обложке было написано: ПРИБЫТИЕ. Со страниц веяло большими деньгами, заработком и потерями, грузами, пройденными расстояниями и запахом неведомых стран.

Он проследил за взглядом Куойла.

— Хорошая картина! Это «Королева Мария», сталкивающаяся со своим конвоем «Кюрасо». В 1942-м. Это произошло в тридцати семи километрах от побережья Ирландии, при ясной погоде и идеальной видимости. «Королева», водоизмещением восемьдесят одна тысяча тонн, была превращена из пассажирского лайнера в транспортное военное судно, а крейсер был всего-то четыре с половиной тысячи. Перерезало пополам как вареную морковь.

Куойл писал до тех пор, пока у него не заныла рука. Только тогда он обнаружил, что переписывал названия судов, которые зашли в порт несколько недель назад.

— А как я могу узнать, где сейчас эти суда?

Начальник порта вытащил еще одну тетрадь.

У нее была обложка из фанеры, и слово ОТПЛЫТИЕ было выжжено на ней волнистыми линиями.

— Ха-ха, — сказал Куойл. — А я думал, что у вас стоит компьютер. Заполнение этих журналов должно отнимать много сил.

Начальник порта указал на нишу позади стола. Экран компьютера напоминал кипящее молоко. Начальник порта нажал несколько кнопок, и появились огромные голубые буквы, обозначавшие названия судов, тоннаж, имена владельцев, страну приписки, вид груза, даты прихода и отплытия из порта, предпоследний порт захода, следующий порт захода, сколько дней прошло с момента выхода из родного порта, количество членов экипажа, имя капитана, дата его рождения и даже номер социальной страховки. Начальник порта снова застучал по клавиатуре, и тут же загудел принтер, сбрасывая листы бумаги в пластиковую корзину. Он взял листы и вручил их Куойлу. Это были корабельные новости.

Улыбка, открывшая вставные зубы до самых корней, расколола его лицо на две части.

— Теперь ты запомнишь, что мы делаем это двумя разными способами, — сказал он. — Чтобы, когда из-за шторма отключается электричество, ты смог все это посмотреть в старых добрых журналах. Выпей чашку чая. Нет ничего лучше в сырой день.

— Выпью, — сказал Куойл и сел на край стула. Потоки воды струились по оконному стеклу.

— Устраивайся, — сказал начальник порта, сталкивая со стула кота. — Сейчас к нам заходит много разных судов. Залив наполнен глубокой водой почти по самую береговую линию. Правительство два года назад вложило семнадцать миллионов долларов в обустройство этого порта. Перестроило доки, причалы, поставило новый терминал для контейнеров. В этом году шестнадцать круизных теплоходов подали заявки на прибытие. Они не стоят здесь дольше одного дня, но, мальчик мой, как только они ставят ногу на причал, вокруг них начинают крутиться деньги.

— Сколько вы уже этим занимаетесь?

— Смотря что ты понимаешь под «этим». Я вышел в море, когда мне было тринадцать лет, палубным матросом у моего дяди Доннала на шестидесятитонной парусной шхуне. Мы ходили вниз и вверх по побережью. Там я развил свою силу. Да, он кормил меня по-царски, но и работать заставлял будь здоров. Потом я какое-то время рыбачил на шхуне-плоскодонке у берегов острова Белл. Работал на прибрежном пароме, был в торговом флоте. Во время Второй мировой служил лейтенантом в Канадских морских силах. После войны вступил в береговую охрану. В 1963-м переехал в эту контору в качестве начальника порта Якорной Лапы. Прошло уже тридцать лет. В следующем году я выйду на пенсию. Мне всего лишь семьдесят лет, а они уже гонят меня. Вот, хочу научиться играть на банджо. Правда, если струны выдержат. Мне иногда трудно рассчитать собственную силу. А ты? — Он размял пальцы, и суставы затрещали как угли в костре. Показал свой мизинец, похожий на пастернак.

— Я? Я просто работаю в газете.

— Ты выглядишь как человек, родившийся здесь. Но речь у тебя чужая.

— Моя семья родом с мыса Куойлов, но я вырос в Штатах. Так что я в какой-то степени здесь чужой. — Рука Куойла метнулась к подбородку.

Начальник порта посмотрел на него и прищурился.

— Да, — сказал Диди Шавел. — Похоже, мальчик, у тебя за плечами целая история. Как вышло, что ты вырос так далеко от дома? И почему ты вернулся обратно? — Даже сейчас он мог проделывать трюки, достойные внимания.

Куойл постучал чашкой по блюдцу.

— Я был… В общем, это все запутанно. — И его голос сорвался. Он воткнул ручку в страницу блокнота. Надо менять тему.

— Этот корабль, — сказал он, указав в окно. — Что он такое?

Начальник порта нашел под стулом бинокль и стал смотреть на бухту.

— «Полярный Коренной Зуб»? Да, его хорошенько потрепало. Заходит сюда регулярно за рыбой и самками морского ежа для японских гурманов. Рефрижераторное судно, построенное в Копенгагене в «Северных Деликатесах» примерно в году 1970-м или 1971-м. Ты когда-нибудь видел, как они грузят самок морского ежа на заводе?

— Нет, — сказал Куойл, думая о зеленой подушечке для булавок в приливном бассейне.

— Красота! Красота. Роскошные деревянные лотки. Япошки считают это редким деликатесом и платят по сотне долларов за лоток. Они выкладывают их узором, как лоскутное одеяло. «Юми». Они называют их «юми». Едят их сырыми. Их еще подают в суши-барах в Монреале. Я их пробовал. Я все пробовал. Мясо буйвола. Покрытых шоколадом муравьев. И сырых самок морского ежа. У меня луженый желудок.

Куойл потягивал чай. Ему было немного противно.

— Вот. Возьми бинокль и посмотри. У него передняя часть похожа на луковицу. Так было с самого начала, когда его строили. У этого же судовладельца есть еще один корабль, «Полярный Резец». Рефрижератор, четыре шлюза, изолированные отсеки. Посередине корабля рулевая рубка с картой и самыми последними навигационными приборами. Для своего времени он был снаряжен по высшему разряду. После того как он пострадал во время шторма, ему поставили новое навигационное устройство, новые электронные термометры, показания которых выводились на мостик, и все остальное. Когда его строили, в моде была скандинавская мебель. Вот куда пошел весь тик! Помнишь песню «Норвежское дерево»? — И он пропел несколько фраз рычащим басом. — Так вот, этот «Полярный Резец» обставлен мебелью из пропитанного тика. Вместо бассейна там сауна, что гораздо полезнее в этих водах, правда? Роспись на стенах с изображением лыжных гонок, северных оленей, северного сияния и всего такого. Ты, наверное, о нем слышал.

— Нет. Он чем-то знаменит?

— Этот корабль развел в разные стороны отца и сына, Джека и его младшего сына Денниса.

— Я знаю Денниса, — сказал Куойл. — Он будет ремонтировать наш старый дом, на мысе Куойлов.

— Кажется, я бывал в том доме, — сказал Диди Шавел спокойным голосом. — Еще мальчишкой. Давным-давно. А Деннис, он хороший плотник. Из него получился лучший плотник, чем рыбак. И это стало большим облегчением для Джека, особенно после всего, что произошло с Баггитами на море. Джек страшно всего этого боится, хотя проводит в море столько времени, сколько может. Он не хотел, чтобы его сыновья становились рыбаками. Но, конечно, оба пацана обожали море. Джек говорил им, что это тяжелый труд, тяжелая жизнь, а в конце не остается ничего, кроме надорванного здоровья и нищеты. И все шансы утонуть в одиночестве в чертовски холодной воде. Именно это и случилось с его старшим сыном Джейсоном. У него обледенела лодка с полным грузом рыбы возле Мешковатой отмели, и он перевернулся, когда испортилась погода. Прогноз обещал умеренный ветер, но он внезапно превратился в штормовой. Здесь, на берегу, был страшный серебристый иней. Чем он красивее, тем опаснее. Давай-ка еще чайку. — И он подлил жидкости в черную чашку Куойла. У того язык уже был жестким, как у кошки.

— Так вот, Деннис становится подмастерьем у известного в Сент-Джонсе плотника, кажется, его звали Брайан Корки. Учится этому ремеслу, от разметки до полировки. И что он делает дальше? Устраивается на свою первую работу. Судовым плотником на «Полярный Резец»! Судно постоянно в рейсе, в Европу и обратно, дважды было в Японии, в Нью-Йорке. Деннис также обожал свои лодки и море не меньше Джека и Джейсона. Он скорее согласился бы рыбачить, чем заниматься чем-либо другим. Но Джек не хотел ничего слышать. Как он злился! Это было что-то страшное. Он же думал, что. став плотником, Деннис будет на берегу в безопасности. Он боялся, понимаешь, боялся за него. А мы часто злимся на то, чего боимся. И Джек был прав. Понимаешь, он ведь знает, что море метит Баггитов. Тем временем как-то зимой разразился один из штормов. Так получилось, что «Полярный Резец» как раз в него попал. В двух сотнях миль к юго-востоку от Сент-Джонса. Февральские штормы суровы, и этот был таким. Холод, глубина сорок футов, ураганный ветер со скоростью пятьдесят узлов. Ты когда-нибудь был в море во время шторма. Куойл?

— Нет, — сказал Куойл. — И не хочу.

— Он никогда тебя не покидает. После него ты никогда не сможешь слушать ветер, не вспоминая воя сирены, брызг воды, гребней волн, превратившихся в пену, скрипа и скрежета бедного корабля. Это само по себе уже плохо, в любое время, но когда это происходит в разгар зимы, при страшном морозе, обледеневших поручнях и всей оснастке, — пиши пропало. И лед растет до тех пор, пока его вес не оказывается слишком большим. Так вот. Снег тогда валил так густо, что за окном не было видно ничего, кроме белой метели. Даже улицы. Стены домов с северо-запада покрылись тридцатисантиметровым слоем снега, твердого, как сталь.

Чашка Куойла остыла в его руках. Он слушал. Старик ссутулился. Слова прорывались сквозь сжатые зубы. Прошлое бурлило в его горле.

— Корабль пытался дойти до безопасного порта, посылал сигналы бедствия по всей Северной Атлантике, до Европы. Нефтеналивное судно лишилось мостика, вместе с капитаном. Грузовой корабль, груженный железной рудой, пошел ко дну вместе со всем экипажем. Болгарский кормовой траулер разломился на две части, все погибли. Суда в портах цеплялись якорями и бились друг о друга. Плохой шторм. Негде было от него спрятаться. «Полярному Резцу» пришлось туго. Открытое море — не место для прогулок. Капитан держал малую скорость, только чтобы корабль остался управляемым, и держал курс против ветра, надеясь пережить шторм. Э, да ты попроси Денниса рассказать тебе об этом как-нибудь. Кровь в жилах стынет, как подумаешь о том, что довелось испытать кораблю. Вылетели окна рулевой рубки. Вот оно, необъятное море. Всю ночь люди только и думали о том, дотянут ли они до утра? Они продержались эту ужасную ночь. Настал день, и изменилось только то, что теперь они могли видеть чудовищные волны, которые обрушивались на них. Ощущать гнев бушующего моря.

Вскоре после рассвета поднялась волна, огромная высокая стена, в которую могла уместиться половина Атлантики, а потом раздался жуткий взрыв. Деннис говорил, что тогда ему показалось, что корабль врезался в айсберг или что-то взорвалось на борту. Он еще оглох после этого на какое-то время. Но это громыхало море. Стальной корпус корабля треснул посередине от тяжести этой волны. Трещина была толщиной около трех сантиметров, от правого до левого борта. Так вот, забегали они, стали месить бетон, чтобы закрыть им трещину, драли щепу, делали все, чтобы остановить воду. Но она все текла, заполняя шлюзы. Они уже были по пояс в воде.

Куойл набрал полный рот чаю.

— Тяжелые волны да рвущаяся в трюм вода стали тянуть корабль вниз. Казалось, он уже вот-вот пойдет ко дну, и капитан отдал приказ покинуть корабль. Видел бы ты эти крохотные спасательные шлюпки на волнах! А дальше произошли две любопытные вещи. Первая — это, как ты видишь, «Полярный Резец» не затонул. Просто лег на один бок. Когда капитан увидел, что он еще на плаву, то повернулся и снова взошел на борт. На следующий день на них наткнулся спасательный буксир, который взял их на трос и привел домой.

— А Деннис?

Но тут зазвонил телефон, и старик захромал в свою комнату с картами. Оттуда гудел его голос, пока он с кем-то разговаривал. Потом он снова вышел на порог.

— В общем, я должен закругляться. Тут задержали русский траулер внутри двухсотмильной зоны. Они рыбачили без лицензии, да еще и тралили сетью с мелкой ячеей. Второй раз ловим этот корабль и этого капитана. Береговая охрана сопровождает их сюда. Мне надо заполнить пару бумаг. Приходи на следующей неделе, и мы попьем чайку.

***

Куойл шел вдоль пристани, вытягивая шею, чтобы посмотреть на «Полярный Резец», но тот затерялся среди дождя. Мужчина в жакете горохового цвета и пластиковых сандалиях глазел на резиновые сапоги в витрине магазина морских товаров Кади. Мокрые, красные пальцы на ногах. Он сказал что-то, когда Куойл проходил мимо. Магазин ликеров, скобяные товары для моряков. Пассажирский теплоход медленно дрейфовал по направлению к заводу по переработке рыбы. Фигура в желтом непромокаемом плаще стояла, облокотившись на поручни, и смотрела на сморщенную от капель дождя воду цвета машинного масла.

В конце пристани стояли упаковочные ящики, пахло мусором. Возле ящиков стояла маленькая лодка, рядом с которой была картонная табличка с надписью «Продается». Куойл посмотрел на лодку. Дождь лился потоком по перевернутому днищу, барабанил по камням.

— За сотню можешь взять ее себе. — Опершись о дверной косяк, перед ним стоял мужчина, засунув руки в карманы. — Мой сын построил ее и уехал. Выиграл пятьсот долларов в лотерею и уехал на целину. Там, где люди живут со змеями. — Он хихикнул; — Поехал ловить свою удачу, чтоб ее.

— Да я просто смотрел. — Лодка совсем не выглядела на сто долларов. Хотя внешне она была вполне приличной. Довольно крепкой. Она была выкрашена в серый и белый цвета. Практически новая. Куойл постучал по ней костяшками пальцев.

— Вот что я тебе скажу, — снова заговорил мужчина. — Давай мне пятьдесят, и она твоя.

— Она не протекает?

— Не! Не протекает. Сильная, как морской бык. Сын вот построил, а теперь уехал. Хорошо устроился, да? Я хочу убрать ее с глаз долой. Я собирался ее сжечь, — грустно сказал он, внимательно присмотревшись к Куойлу. — Чтобы не переживать, когда ее вижу. Она напоминает мне о сыне.

— Нет, нет. Не надо ее жечь, — сказал Куойл. — Не разорюсь же я из-за пятидесяти баксов, правда? — Он нашел пятидесятидолларовую банкноту и получил корявую расписку о продаже лодки на обратной стороне конверта. Куойл заметил, что куртка мужчины была сделана из какого-то грубого материала. Рваная, с пятнами на боку.

— У тебя прицеп есть? — Мужчина жестом показал на лодку делая рукой круги в воздухе, имитируя вращательное движение.

— Нет. И как я ее отвезу домой?

— Можешь нанять его у Кадди, если не испугаешься его цен. Или мы положим ее в люльку твоего грузовика.

— У меня нет грузовика, — сказал Куойл. — У меня «универсал». — У него никогда не оказывалось нужной вещи.

— Ну и что, это почти одно и то же. Главное, не жми на газ. Ну она будет свисать спереди и немного сзади.

— А что это вообще за лодка? Как она называется?

— Да это просто быстроходный катер. Поставь на нее мотор — и то-то повеселишься, рассекая вдоль берега! — Мужчина оживился и стал проявлять интерес. — Скоро эта дождливая погода закончится.

В результате Куойл нанял прицеп и вместе с этим мужчиной и полудюжиной других, то и дело разражавшихся хохотом и похлопывавших продавца по плечу в манере, которую Куойл предпочел проигнорировать, подняли лодку в прицеп. Он отправился обратно в «Болтушку». Черт возьми, да пятидесяти долларов едва ли хватило бы, чтобы оплатить ужин на четверых. Стена дождя казалась сплошной, колеблющейся материей. Лодка подрагивала в прицепе.

Он увидел ее. Высокая женщина в зеленом макинтоше. Она, как обычно, шла вдоль дороги, с откинутым назад капюшоном. Спокойное, почти красивое лицо, красноватые волосы заплетены в косы и уложены вокруг головы в венец, на старый манер. Мокрые волосы. Она была одна. Посмотрела прямо на него. Они одновременно помахали друг другу, и Куойлу показалось, что ноги у нее должны быть, как у бегуна марафонов.

***

Он медленно вошел в комнату новостей и сел за стол. Там были только Натбим и Терт Кард. Натбим наполовину спал из-за влияния низкого давления, прильнув ухом к радиоприемнику. Кард разговаривал по телефону, одновременно стуча по клавишам компьютера. Куойл хотел сказать что-то Натбиму, но передумал. Вместо этого он решил заняться корабельными новостями. «Скучно», — подумал он.

Суда, зашедшие в порт на этой неделе:

«Белла» (Канада), из района промысла рыбы

«Фаревел» (Канада), из Монреаля

«Фоксфаер» (Канада), из Залива Несчастий

«Минату Мару 54» (Япония), из района промысла рыбы

«Пескамеска» (Португалия), из района промысла рыбы

«Порто Санто» (Панама), из открытого моря

«Шок» (Россия), из района промысла рыбы

«Зиггурат Зап» (США), из открытого моря

И так далее.

В четыре часа Куойл отдал корабельные новости Терту Карду, который прижимал плечом телефонную трубку к влажному уху и продолжал печатать. Снова у него заболит шея.

Снаружи послышалось хлопанье автомобильных дверей. Задребезжал голос Билли Притти. Натбим мигом пробудился.

— Мистер Джек Баггит и Билли Притти вернулись с места автомобильной аварии. Пока тебя не было, Куойл, тут было столкновение с лосем. Два трупа. И лось.

«Снова пронесло», — подумал Куойл.

— Надеюсь, они смогли все снять с разных углов, чтобы мы могли прикрыть скудные спортивные новости, — сказал Терт Кард, впечатывая корабельные новости Куойла.

Прошло несколько минут, но дверь по-прежнему была закрыта. Куойл знал, что они смотрели на его лодку. Ну что ж, он предпринял решительный шаг. Улыбнулся, подготовил историю о том, как в один момент решил ее купить и привезти сюда, и сразу же почувствовал в себе перемену. Что он теперь готов отправиться в море, чтобы овладеть своим наследством.

Открылась дверь. Влетел Билли Притти и пошел прямо к своему столу, даже не взглянув на Куойла. Джек Баггит, с мокрыми от дождя волосами, прошел половину комнаты, остановился напротив стола Куойла и прошипел сквозь дым: «На хрена ты купил эту штуковину?»

— А что? Мне все советовали купить лодку! Эта была ничем не хуже других. И цена была хорошая. Теперь я смогу передвигаться гораздо быстрее. Это скоростной катер.

— Это лохань, а не катер! — сказал Джек Баггит. — Лучшее, что с ней можно сделать, — это избавиться от нее под покровом ночи. — И он хлопнул дверью в свой кабинет. Они слышали, как он что-то бормотал, чиркал спичкой, открывал и закрывал ящики стола. Натбим и Терт Кард вышли и уставились на лодку Куойла.

— Да чем плоха эта лодка? — спросил Куойл, вскинув руки. — Мне все говорят купить лодку, а как только я это делаю, заявляют, что мне не стоило ее покупать.

— Я сказал тебе купить славную маленькую родни, пяти метров длиной, с двигателем в семь лошадиных сил, с добротным корпусом, который удерживает воду, с хорошим развалом, не слишком глубокую. Славную маленькую лодку, которая удержится во время качки. А ты купил косую раздолбайку, которая сгодится разве что для того, чтобы отплыть на три метра от берега, и то при спокойной погоде. Корпус весь бугристый, как рябь на море. Мотора нет, форма неправильная. Лодка будет качаться и прыгать на воде, зарываться носом, черпать воду и в конце концов просто затонет.

Натбим не сказал ни слова, но посмотрел на Куойла так, будто, разворачивая подарок, наткнулся на пару нейлоновых чулок. Билли Притти снова заговорил:

— Эта лодка была построена глупым и неумелым мальчишкой, сыном Ридера Гауча, который сбежал из дома через месяц после того, как ее построил. У него вообще нет никаких способностей. Она мало того что ни на что не годится, так на нее и смотреть-то без слез невозможно. Как вообще можно было делать лодку с носом, выгнутым в обратную сторону? Я никогда не видел лодок с таким носом. Таких тут не делают. Ридер говорил, что собирается ее сжечь. Так вот, жаль, что не сжег. Я советовал тебе купить маленькую родни, потому что она именно то, что тебе нужно. Или моторную лодку-плоскодонку. Или хороший катер. А в эту можно только набрать камней и вытолкнуть ее в воду. Съезди в бухту Монашеской Сумы и поговори с дядюшкой Шэгом Димолом и Элвином Ярком. Найми кого-нибудь из них, чтобы они сделали тебе славную лодку. Они сделают тебе суденышко, у которого будет полная гармония между носом и кормой.

Барабанил дождь. «Глупец снова делает ошибку».

10 Путешествие Натбима

Путешествие — перемещение от дома и обратно домой; хотя даже переход из одного порта в другой в страховых полисах часто тоже называется путешествием.

«МОРСКОЙ СЛОВАРЬ»

Тетушка стояла в своем шерстяном пальто, когда Куойл вошел в их номер в мотеле. Замерший профиль с остекленевшим взглядом. На полу рядом с окном лежал сверток, обмотанный простыней и перевязанный шнуром.

— Где дети? — спросил Куойл. — Что это?

— Они ночуют в доме Денниса и Бити. Я подумала, что им там будет лучше при сложившихся обстоятельствах. После того, что произошло сегодня утром. Это Уоррен, — она указала на сверток. — Она умерла днем, под кроватью, только лапы торчали. — Тетушка не плакала, и у нее не срывался голос. Куойл похлопал ее по плечу, почувствовал под рукой жесткую подкладку. На рукаве остались волоски собачьей шерсти.

— Девочкам понравилось у Бити. Они играют и рисуют с их детьми. У Баггитов дети того же возраста. Они умоляли оставить Саншайн и Банни у них на ночь. Я подумала, что ты не будешь возражать. Учитывая обстоятельства. Я сказала им, что Уоррен пришлось уйти. По-моему, они не поняли, что я имела в виду. Саншайн слишком маленькая, а вот Банни хотела точно знать, когда Уоррен вернется. Надеюсь, что ты лучше меня сможешь все им объяснить. — Она говорила, будто перечисляла буквы алфавита. Голос был чем-то средним между стоном и молчанием.

— Бедная старушка Уоррен. Мне очень жаль, тетушка. — Ему действительно было жаль. Он неуклюже сгорбился в кресле, открыл бутылку пива. Подумал об убийственных снах Банни, которые всех их будили. Девочка просыпалась вся в поту, со зрачками, как горлышко пузырька с чернилами Билли. Он понадеялся, что она не разбудит Денниса и Бити.

— Что сказал Деннис о ремонте? — Это прозвучало устало.

— Ну, — сказала тетушка, вешая пальто и убирая ботинки. — Он считает, что если ему кто-нибудь поможет, то мы сможем въехать туда, в том смысле, что там будет крыша, уже через две недели. Представляешь? Помня об этом, я взяла в оборот здешнего администратора и вытрясла из него знаменитый холостяцкий номер, через эту дверь, — она указала на боковую стену. — Он будет наш до конца нашего пребывания здесь, и мы оставляем его за собой. Это все за те же деньги, что мы сейчас платим за наш номер. Смотри, — и она открыла дверь, показав ему односпальную кровать и маленькую кухоньку. — Ты можешь спать там, а я останусь здесь, с девочками. Во всяком случае, у нас появится чуть больше личного пространства, чуть больше места. Мы сможем варить кофе по утрам и готовить завтрак, а не испытывать свой характер на прочность в заведении внизу. Завтра я куплю кое-каких продуктов. — Она вытащила свою бутылку виски и налила себе немного.

— А теперь о том, что молодой Деннис собирается делать в доме. Он говорит, что если ты будешь помогать ему по выходным, то этого будет достаточно. Будет трудно, но мы справимся. Хуже, чем в этом месте, быть не может. Остальной ремонт будет продолжаться до осени. Он считает, что нам стоит присмотреть себе генератор, газовую плиту и пару баллонов пропана. Он может договориться с парнишкой на бульдозере, чтобы расчистить дорогу от перчаточной фабрики до дверей дома. Он сказал, что это можно сделать завтра, если у нас есть средства. Я сказала, что средства найдем, потому что это надо сделать. Но сначала ему нужны какие-нибудь сваи, чтобы построить что-то вроде дока, чтобы Деннис мог завозить строительный материал на лодке. Есть тут один человек, я только забыла, как его зовут, он раньше строил причалы по всему побережью. Он теперь отошел от дел, но может взяться за небольшую работу, как эта, и закончить ее за несколько дней, если мы наберем народу, чтобы помочь ему с тяжелыми вещами. Деннис сказал, что так будет намного быстрее, чем езда по дороге.

Куойл кивнул, но на его лице по-прежнему не было никакого выражения. Тетушка вздохнула и подумала, что если бы только она могла пересадить свою старую плоть на молодые кости, то давно бы сделала все сама. Она смогла бы устроиться на новую работу, управлять лодкой, восстановить дом и пережить смерть неверного супруга. Она подхватила пачку набросков и списков с длинными колонками расчетов и разложила их по столу. Крепкие пальцы, ровно обрезанные ногти.

— Жаль, что я не могу найти мой калькулятор, — сказала она. — Деннис тут все рассчитывает, ему приходится все суммировать трижды, и он часто сбивается. Похоже, я совсем разучилась считать. Говорят, если будешь десять раз в день решать арифметические примеры, то старческий маразм тебе не грозит. Правда, если этому верить, то все банкиры должны быть настоящими гениями, а это не так. Банкиры — самые твердолобые существа на земле. — Куойл развернул стул и изобразил заинтересованность. «Мужчина остается равнодушным к судьбе своего родового гнезда».

— Самая большая сложность заключается в утеплении. Если мы будем жить в доме, то нам нельзя ломать всю штукатурку и обшивку. На это уйдет слишком много времени, и мы можем задохнуться от пыли. Поэтому у него есть другая идея. Он предлагает набить новую обшивку прямо поверх старой, положить сверху утеплитель и закрыть его древесной плитой. Получится дом внутри дома. Это хорошо, особенно потому, что я не хочу никакой пластмассовой ерунды на стенах снаружи. Он говорит, мол, виниловая наружная обшивка удерживает тепло, ее не надо красить, и ее всегда можно купить. А я говорю, что не соглашусь отделать ею даже свой гроб.

Она в два глотка выпила свой виски, позвякивая единственным кубиком льда. Куойл удивился, увидев, что она наливает себе вторую порцию. Умерла старая собака.

— Что ты хочешь сделать с Уоррен?

— Нет смысла пытаться ее похоронить, — сказала она. — Здесь сплошные камни. Я бы лучше отвезла ее к морю и простилась с ней там. Коротко проводить, ну, знаешь, сказать пару слов. Я хотела съездить на побережье и найти подходящее место. И отдать ее волнам. Бедная Уоррен. Она не успела испытать здесь счастья. Так и не смогла по-настоящему порадоваться открытому пространству, прогулкам по берегу. Собаки это любят.

— Я купил сегодня лодку, тетушка. Жаль только, что не взял к ней мотор. Мы могли бы вывезти Уоррен в море. Только я не умею ею управлять.

— Не может быть!

— Может. Только Джек Баггит говорит, что она никуда не годится. Я почти ничего за нее не заплатил. Парень практически отдал мне ее даром. Пятьдесят долларов. Я хочу сказать, тетушка, даже если это плохая лодка, то она досталась нам дешево. Я взял в аренду прицеп. Теперь нам надо купить мотор. С этой лодкой я могу научиться плавать.

Тетушка выглянула в окно.

— Я не вижу ее отсюда, — сказала она. — Но ты поступил правильно. Может быть, ты сможешь поплавать с Деннисом, посмотреть, как он управляется со своей лодкой.

Раздался стук в дверь. Стук с любопытным ритмом. И снова раздалась дробь, похожая на барабанную. Где он мог слышать ее раньше? Натбим.

— Привет, привет, — сказал Натбим.

Переступая длинными ногами, он вошел в комнату, пожал тетушке руку и вручил ей бутылку коричневого вина, «Vin de France Reserve de Terre Neuve». Пожал руку Куойлу, осмотрелся с улыбкой, будто восхищаясь оригинальной обстановкой. Он сел на стул, который ближе всего стоял к Уоррен. Его колени оказались почти на уровне плеч. Мельком взглянул на саван.

— Я тут решил зайти, — сказал он. — Чтобы рассказать тебе о моей лодке. В редакции невозможно разговаривать. Я бы мог подсказать тебе кое-что насчет той лодки, что ты купил. Старик Баггит был к ней суров. Ты можешь найти ей применение, только будь очень осторожен. Мне здесь больше не с кем поговорить. Я ни с кем не разговаривал с тех пор, как приехал сюда. Прошло уже восемь месяцев, как я слышал цивилизованную речь. Вот я и сказал себе: зайду-ка я к ним после ужина, познакомлюсь с мисс… миссис…

— Хамм, — сказала тетушка. — Мисс Агнис Хамм.

— Очень приятно, мисс Хамм. Знаете, настоящая трагедия местной жизни заключается в том, что тут нигде не слушают музыку. Я принес кое-что из моих записей. Немного йеменских ритмов, чуток алжирских, кое-что из поэзии. Всякие такие вещи. Вдруг у вас есть магнитофон. Нет? Да, похоже, это место — настоящая дыра. Значит, вы должны зайти ко мне и послушать записи. Правда, у меня довольно маленькое жилище. Я живу в трейлере. Но вы сами увидите. Вы должны прийти ко мне, попробовать мои блюда с карри. Знаете, я даже здесь кое-что записал. Так, странного юнца на гастролях в том месте, где я сломался. Он там что-то вроде местного эксперта по «музыке подбородка», как они ее называют. Никаких инструментов: просто выбирает регистр и начинает изливать поток назальных звуков. Как аукционер на продаже табака: «Уанги-адл-адл-адл-адл-уанги-дудл-а!»

Тетушка встала.

— Джентльмены! У меня был длинный и тяжелый день, и я умираю от голода. Как вы отнесетесь к тому, чтобы спуститься вниз, в единственную и неповторимую столовую мотеля Тикл, чтобы откушать тарелочку замечательной трески? Мистер Натбим? — Она пыталась угадать, был ли его нос таким плоским с самого рождения или претерпел усовершенствования позднее.

— О, я уже поужинал. Карри. Но я спущусь с вами. Вы будете есть, а я разговаривать. Пожалуй, я могу выпить пива.

Куойл заказал ужин из жареной болонской колбасы. Это было единственным пунктом меню, который он не пробовал. Вечер за вечером он наблюдал за тем, как за соседними столами люди с жадностью и аппетитом поглощали ужин, и думал, что им наверняка были поданы какие-то фирменные блюда. Принесли тарелку с толстыми кольцами колбасы, жареной картошкой и соусом, консервированным турнепсом и комком консервированной фасоли в стручках. Все было подогрето в микроволновке. Самые сильные ощущения от ужина сводились к обжигающему жару и огромному количеству соли. Тетушка облокотилась на стол и, казалось, слушала Натбима.

— Так я там и оказался, бродил возле лодочных мастерских, куда заходили все лодочных дел мастера. Бередил свою душевную рану, прислушивался, задавал вопросы. Замечу, что о лодках я не знал ничего и никогда ничего не строил, кроме короба для дядюшкиного тостера. Не ходил под парусом и не путешествовал. Я всегда летал на самолетах. Но я все прилежно слушал и был полон решимости исполнить свою мечту. Меня захватила сама идея. Постепенно я придумал устройство, которое мог бы построить сам и которое не тонуло бы в воде. Такую модернизированную китайскую джонку из клееной фанеры с полной парусной оснасткой. Знаете, китайцы забыли о мореплавании больше, чем знал весь мир, вместе взятый. Они изобрели компас, водонепроницаемые отсеки, кормовой руль и самый удобный в мире парус. Джонки — древние лодки, им больше пяти тысяч лет, но они потрясающе держатся на воде и годятся для долгих морских путешествий. И я всегда обожал китайскую поэзию.

— Это блюдо довольно соленое, — сказал Куойл официантке, как бы извиняясь. — Мне бы надо чего-нибудь попить. Когда вы освободитесь, пожалуйста.

Красное лицо тетушки склонилось над тарелкой. Складки вокруг ее губ походили на скобки. Было не понятно, слушает ли она Натбима или парит где-то над Гималаями.

Натбим проглотил свое пиво и сделал жест, чтобы ему принесли еще. Раз уж официантка оказалась рядом.

— Все это время я занимался тем, что писал книжные обзоры для изысканных журналов, специализировавшихся на критике, понятной только редакторам. Злобные резкие статейки. Хорошенько растряся своего дядюшку и живя на одном бульоне, я сумел накопить достаточно денег, чтобы построить дома лодку из сантиметровой клееной фанеры. Эх, мисс Хамм, если бы вы ее видели, когда я ее закончил. Она была уродлива. Это было несуразное и страшное создание общей длиной восемь с половиной метров с полутораметровой тягой и одним-единственным парусом, который, правда, был приличного размера — сто пять квадратных метров, балласт и руль располагались на корме. Она получилась тяжелой и нерасторопной. И очень уродливой. Я сделал ее еще страшнее, выкрасив в крысиный коричневый цвет. Вместо матраса у меня был кусок поролона и спальный мешок. Деревянные ящики заменяли стул и стол. И все. Сначала я просто отирался возле берега. Удивлялся тому, как она удобна и как ею легко управлять. Парус был настоящим чудом. Я сейчас расскажу вам интереснейшую историю о том, как я его получил.

Тетушка допила чай, помахала кружкой, и ей налили еще чаю из чайника. Натбима было невозможно остановить. Он несся вперед. Он оседлал своего конька.

— Видите ли, у меня был друг, который работал в Сотесби, и он как-то упомянул, что на продажу будет выставлен лот с морскими и навигационными редкостями. И я поехал туда. Из чистого любопытства. Ну чего можно было ожидать: резные моржовые клыки, табличку с одной из спасательных шлюпок «Титаника», полинезийскую карту на пальмовом листе. В каталоге был указан только один предмет, который меня заинтересовал: парус для джонки на бамбуковых реях, из Макао, в хорошем состоянии. В результате я купил его за меньшие деньги, чем те, что я потратил бы на новый. Это было невероятно! Только потом я узнал, каким чудом аэродинамики является парус на бамбуковых реях. Благодаря ему получается чистый горизонтальный поворот. Главное — чтобы реи или шпунтины крепились горизонтально, с рейками. По принципу складного веера. Ты складываешь его и раскрываешь, как веер. Человеку легко управляться с ним, благодаря задраенным панелям: берешь рифы или гасишь за секунды. Никаких вантов. Маленькие секции позволяют точно разместить балласт. Говорят, что даже если полотно паруса наполовину разорвано, он все равно держит ветер. Китайцы называют его «Ухо. прислушивающееся к ветру». Моряки, плававшие на старых джонках, когда терпели крушение, скатывали его в рулон, чтобы использовать в качестве спасательного плота. А мой парус, купленный на аукционе, был действительно славным.

Вот так этим летом я и отправился в путешествие. Через всю Атлантику. Наступает момент, ну ты знаешь, когда ты просто должен идти вперед. Я жил, питаясь одной сушеной вермишелью из пакетиков, сухими грибами и креветками. У меня была крохотная печка, размером с чайную чашку. Ну, ты такие видел. На то, чтобы добраться до этого берега, у меня ушло шестьдесят семь дней. Я планирую кругосветное путешествие.

— Но пока ты все еще здесь. Копишь деньги на следующий этап? — спросила тетушка.

— Ну да, и заканчиваю серьезные ремонтные работы. Я планировал дойти до реки Святого Лаврентия и Монреаля, но начался шторм, и меня снесло с курса. Я не собирался идти к Ньюфаундленду. Эх, если бы я мог, я бы не заходил сюда! Мне просто не повезло, что я оказался в худшей части всего побережья. Жуткие камни. Бедный «Ворогов». У него все днище разбито из-за этого места, куда меня выбросило. Очень странное место, называется «Долететь за ночь». Там я и услышал «музыку подбородка».

— Я могу пойти и заняться Уоррен, — тихо сказал Куойл тетушке. Он заметил, как она скручивает свою салфетку в белую веревочку.

— Нет, нет. Оставайся с мистером Натбимом. Я лучше все сделаю сама. Мне надо побыть одной. — И она встала и вышла.

— У нее умерла собака, — сказал Куойл.

Натбим махнул рукой, чтобы ему принесли еще

пива.

— Я угощаю, — сказал он и перевел дух.

Но до того как он снова приступил к рассказу о месте под названием «Долететь за ночь», Куойл успел вставить реплику.

— Я сегодня кое-что узнал о приключениях Денниса Баггита на «Полярном Резце». Мне рассказал мистер Шавел, начальник порта. Он отличный рассказчик.

— О, да. Вот это история! В дрожь бросает. Когда Джек входит, у меня учащается пульс. Странный мужичок. Он может читать чужие мысли.

— Джек? Он ничего не говорил о Джеке. Только, что тот очень злился, когда Деннис записался на тот корабль. Рассказывал мне эту историю за чашкой чая. Только ему пришлось прерваться, и он так ее и не закончил.

— Боже мой, да та часть, которая про Джека, самая интересная! Так вот! — Натбим откинулся, поискал глазами официантку с пивом и только потом увидел, что стакан уже стоит перед ним. — В общем, мне рассказывали так, что спасательная команда в конце концов решила, что Деннис и другие погибли. Они нашли два плота с выжившими и почти все спасательные шлюпки. Кроме одной. Там было шесть человек, привязанных друг к другу линем. Четырех человек не нашли. Среди них был и Деннис. Они искали целую неделю и потом были вынуждены прекратить поиски. Воздушные силы, береговая охрана, рыбаки — все искали пропавших. Все это время Джек почти не спал, дежурил на спасательном причале. Ходил взад-вперед, курил и ждал новостей. Миссис Баггит была дома. Меня тогда здесь не было. Все это я услышал от Билли, Терта Карда и, разумеется, самого Денниса. В общем, они все пришли и сказали Джеку, что вынуждены прекратить поиски. А он будто бы их не слышал. Просто стоял там, говорят, как каменный. Потом повернулся, зыркнул на них, ну ты знаешь, как он умеет жечь взглядом, и говорит: «Он жив».

Пошел к своему брату Уильяму и говорит: «Он жив, и я знаю, где он. Я хочу поехать за ним». Понимаешь, у Уильяма было новое палубное судно, очень устойчивое. Но сам он боялся заходить слишком далеко за пределы береговой линии. Море еще было неспокойным, даже через неделю после шторма. Он так и не сказал, что не пойдет, а только на мгновение заколебался, но Джеку этого было достаточно. Он развернулся на каблуках и рванул обратно, в бухту Мучной Мешок. Собрал людей, чтобы помогли ему выловить ялик из воды и перенести в прицеп, и отправился на южное побережье. Он ехал всю ночь к Совиному Крику, спустил ялик на воду, загрузил его канистрами с топливом и пошел в море, совсем один, на поиски Денниса.

И он нашел его. Как он знал, где его искать, — уму непостижимо. Там был Деннис и еще один парень. У Денниса обе руки были сломаны, а другой парнишка был без сознания. Как он затащил их обоих на ялик? Не знаю. Я слышал, что всю дорогу до Совиного Крика Джек не проронил ни слова. Там он сказал Деннису: «Если ты еще хоть раз ступишь ногой на лодку, я сам тебя утоплю!» И, разумеется, как только Деннису сняли гипс, он со своей женой поехал ловить кальмаров. Джек только пригрозил ему кулаком, и с тех пор они не разговаривают.

— Как давно это было? — спросил Куойл, раздувая пену в своем стакане до тех пор, пока у него не получилась воронка.

— Ой, да много лет как. Давно. Еще до того, как я приехал.

***

Высоко над побережьем тетушка смотрела на обветренный берег. Это место было не хуже других. Она остановила машину на вершине холма и стала пристально вглядываться в береговую линию. Наступал прилив. Солнце висело над кромкой моря. Его косые лучи золотили мокрые камни. Сильные волны кипели под полосами кукурузно-желтого неба.

Волны все накатывали, их гребни отливали оранжевыми цветом. Они разбивались и уходили прочь с рокотом катящихся вслед за ними камней. Она открыла заднюю дверь машины и вытащила мертвую собаку

Она прошла водоросли, нащупала ногами твердый песок. Пенистая бахрома водорослей, оставшихся на берегу после отлива, вытягивалась, ослабевала и снова тянулась вслед за нервно движущейся водой. Тетушка положила Уоррен на камни. Набежавшая волна намочила край простыни.

— Ты была хорошей девочкой, Уоррен, — сказала тетушка. — Умной девочкой, и не безобразницей. Мне жаль, что пришлось выдрать у тебя зубы, но тогда надо было выбирать: или это, или сама знаешь что. Ха-ха. Ты все-таки успела пару раз неплохо покусаться, правда? Ты прожила много хороших лет, хотя тебе пришлось забыть о сладких косточках. Извини, что не могу тебя похоронить, но у нас тут сложная ситуация. Жаль, что ты не смогла дождаться, пока мы переедем в дом. И жаль, что Айрин так тебя и не узнала. Ты бы ей понравилась, я уверена. — Она думала об Айрин Уоррен. «Как я по тебе скучаю. И всегда буду скучать».

Она высморкалась в носовой платок, подождала, пока спустится темнота, отступая шаг за шагом по мере наступления прилива — до тех пор, пока Уоррен не оказалась полностью в воде. Она поплыла на запад, вдоль берега, отдаляясь от него все больше, влекомая каким-то невидимым течением. Море выглядело таким натянутым, что казалось, зазвенит, если его ударить. Уоррен скользила прочь. Исчезала из виду, уплывала прямо в заходящее солнце.

Как в старых вестернах.

Где-то в бухте Куойл слушал бесконечную историю Натбима, а Терт Кард наблюдал за тем, как сумерки сгущаются в его стакане с вином.

11 Брошь из человеческих волос

В девятнадцатом веке ювелиры делали памятные изделия из волос умерших, завязывая длинный волос в форме фантастических роз, инициалов, поющих птиц и бабочек.

Утром в пятницу тетушка отправилась в дом. Она сидела за рулем нового грузовичка, темно-голубого пикапа с серебристой крышей, с кабиной, где было место для еще одного пассажира, лазерного проигрывателя с хромированными ручками.

— Он нам нужен. Там нам обязательно нужен грузовик. Мне нужно ездить в мастерскую и обратно. У тебя будет лодка, у меня — грузовик. Ребята уже поправили дорогу и поставили причал. Комнаты на втором этаже готовы. Удобства на улице. Пока. На кухню подведена вода. Там есть эта новая черная пластиковая труба. Позже мы сможем поставить туалет и ванную. На этой неделе он займется крышей. Если позволит погода. Но все и так уже хорошо. Мы тоже можем переезжать, прочь из этого ужасного мотеля. Я заеду за продуктами и керосиновыми лампами. Ты приедешь с девочками и лодкой завтра утром.

Быстрые, отрывистые жесты и слова. Сжатые руки, будто она держит поводья норовистой лошади. Она охвачена нетерпением.

***

Тетушка была в доме одна. Звук ее шагов разносился по комнатам. Звон ложки о тарелку. Это теперь ее дом. Вода величественно закипает в чайнике. Наверх. Но когда она поднимается по ступеням, входит в комнату, ей кажется, что она не идет по дому, а путешествует по опасному ландшафту, полному скрытых воронок, карстовых пещер, провалов, которые оставались невидимыми до тех пор, пока она не оказывалась в их власти.

Урна с прахом брата стояла на полу, в углу.

— Хорошо, — сказала она и подняла ее. Понесла ее вниз и затем вышла с ней из дома.

Был яркий день. Море блестело, украшенное штрихами крыльев чаек. Ее тень бежала от нее прочь. Она зашла в новый туалет и высыпала прах в дыру. Подхватила юбки и села. Полилась моча. Мысль о том, что она, его собственный сын и внуки будут ежедневно справлять свои нужды на его останки, останется с ней навсегда. Это будет ее секретом.

***

В субботу утром приехал Куойл с дочерьми. На задних сиденьях громоздились чемоданы, позади, во взятом напрокат прицепе, качалась лодка. Он проехал по выровненной дороге. От того места, где заканчивалась хорошая дорога, ведущая к перчаточной фабрике, до самого дома бульдозер проложил ровную прямую. Под деревьями лежал новый гравий. Облака, оловянные и зубчатые, и океан цвета сока. Солнце прорвалось сквозь облака, как форель сквозь ячею.

— Дом с лестницей, — сказала Саншайн, увидев леса.

— Пап, а я думала, что дом будет новый, — сказала Банни. — Что Деннис сделает его новым. А он такой же, как был. Он некрасивый, пап. Я ненавижу зеленые дома. — И она бросила на него пронзительный взгляд. Неужели он ее обманул?

— Деннис все починил внутри. Позже мы можем выкрасить дом в другой цвет. Но сначала нам надо залатать дыры и починить его там, где он обветшал.

— Красным, пап. Давай покрасим его в красный цвет.

— Ну, это решать тетушке. Это, в общем-то, ее дом. Может, она не в восторге от красного цвета.

— Давай и ее выкрасим в красный цвет, — сказала Банни и засмеялась, как гиена.

Куойл припарковался рядом с грузовичком тетушки. Ему предстоит еще повозиться с лодкой и прицепом в воскресенье. Деннис Баггит был на крыше, укладывая кровлю, которую ветер рвал у него из рук. Тетушка открыла дверь и пропела: «Та-ДА!»

Гладкие стены и потолки, на штукатурке еще заметны следы мастерка, свежие подоконники, сохранившиеся ценники на чумазых окнах. Запах дерева. Матрасы, прислоненные к стене. Комната девочек. Банни положила себе на голову древесные стружки.

— Эй, пап, смотри, у меня кудряшки! Посмотри на мои кудряшки! — Пронзительный крик, почти истерика. Куойл снял с ее свитера крошки расплавившегося сыра.

На кухне тетушка набрала воды в раковину, включила газовую плиту, чтобы показать, что все работает.

— Я приготовила кастрюльку тушеной трески, — сказала она. — Деннис принес домашнего хлеба, который Бити печет сама. Тарелки и ложки я привезла сюда заранее. Есть масло и кое-что из основных продуктов питания. Скоропортящиеся продукты лежат в этом ящике со льдом. Тебе нужно будет приносить лед. Я не знаю, когда мы сможем привезти сюда газовый холодильник. Племянник, тебе придется какое-то время довольствоваться надувным матрасом и спальным мешком, в твоей комнате. Но у нас, девочки, есть кровати и пружинные матрасы.

Куойл и Банни собрали из широких досок и пильных козлов стол.

— Как тяжело, — сказала Банни, оседлав свой конец доски и задыхаясь в притворном изнеможении.

— Да, — сказал Куойл, — но ты очень сильная.

Его толстенькая, бесхитростная девочка с беспокойным характером была прекрасной помощницей в том, что касалось досок, камней и ящиков. Кухонные дела интересовали ее только в том случае, если ей предлагали поесть.

С крыши спустился Деннис, ухмыльнулся, посмотрев на Куойла. В нем не было ничего от Джека Баггита, кроме взгляда, которым он время от времени оценивал глубину неба над горизонтом.

— Прекрасный хлеб, — сказал Куойл, отправляя в рот очередной кусок.

— Да, Бити печет его каждый день. Каждый день, кроме воскресенья. Вот.

— И хорошая рыба, — сказала тетушка. — Все, что нам нужно, — это стручковая фасоль и салат.

— Вот что, — сказал Деннис. — Скоро будет прилив, принесет водоросли. Разбейте сад. Водоросли — хорошее удобрение.

После полудня Куойл и Банни затирали швы влажной губкой до тех пор, пока те не стали совсем гладкими. Банни была старательным помощником. Но очень любопытным. На крыше стучал молотком Деннис. Тетушка шкурила подоконники и накладывала грунтовку.

С последними солнечными лучами Куойл проводил Денниса до нового причала. Они прошли тетушкин шутливый сад: галечник с выложенным на нем клочкастым мхом. По мху были разбросаны камешки с отверстиями, ракушки, куски кораллов и белый камень, напоминающий звериную голову.

— Спусти свою лодку на воду и привяжи ее. Ты ведь это можешь? — сказал Деннис. — Приладь к ней пару старых покрышек, чтобы не билась бортами.

Деннис отдал швартовы, заскочил в собственную лодку и растворился в сумраке, на попутном потоке. Маяки на мысах начали мигать. Куойл поднялся на скалу. Он шел к дому, окнам, заполненным оранжевым светом от ламп. Он повернулся, чтобы еще раз посмотреть на бухту. След от лодки Денниса напоминал белые волосы.

На кухне тетушка тасовала и раздавала карты.

— Когда я была еще девочкой, мы играли вечера напролет, — говорила она. — В старые игры, сейчас их уже никто не помнит. Французский бостон, юкер, джамбон, четверки. Я помню каждую.

Карты шлепали о стол.

— Мы будем играть в четверки. Итак, каждый валет, открытый сдающим, приносит ему очко. Так, трефы козыри.

Но дети не понимали и быстро бросили свои карты. Куойл хотел читать книгу. У тетушка лопнуло терпение.

— Это ваше вечное недовольство! — Но чего она ожидала? Хотела воссоздать какой-то особенный вечер из своего прошлого?

Куойл рассказывал своим дочерям истории при тусклом свете лампы. Там были коты-путешественники, разведывавшие новые земли, птицы, игравшие в карты и терявшие их на ветру, и девочки-пиратки со спрятанными сокровищами.

Он спустился вниз и посмотрел на тетушку, сидящую за столом. Наконец-то она дома. Рядом с ней стоял пустой стакан из-под виски.

— Как тихо, — сказал Куойл. прислушавшись.

— Рядом море. — Будто где-то открывалась и закрывалась дверь. И слышалась приглушенная песня тросов.

***

Куойл проснулся в пустой комнате. Серый свет. Ритмичный стук. Это билось его сердце. Он лежал в спальном мешке на полу, посередине комнаты. Рядом стояла свеча. Он чувствовал запах воска и страниц книги, раскрытой рядом с ним, запах пыли в трещинах пола. В окно лился мягкий свет. Снова раздался стук, и на самой высокой филенке окна показалась движущаяся тень. Птица.

Он встал и подошел к окну. Он должен был прогнать птицу, пока она не разбудила тетушку и девочек. Казалось, птица пыталась пробиться и впустить в гулкое пространство его пустой комнаты море, камни и небо. Его ноги шуршали по полу. Из-за стекла море казалось бледным, как молоко. Небо тоже было бледное, с разбросанными по нему обрывками облаков. Пустая бухта, дальний берег покрыт туманом, как кремом. Куойл натянул одежду и спустился вниз.

На пороге лежали три стянутых пучка травы. Какое-то новое изобретение Саншайн. Он завернул за обломок скалы, на котором стоял дом. Его дыхание конусом врывалось в холодный воздух.

К морю вела чуть заметная тропинка, и он подумал, что она может вывести его к новому причалу. Куойл пошел по ней. Через тридцать метров она стала крутой и скользкой, и он поскользнулся, упав в дягиль и кусты волчьей ягоды. Он не заметил узлов, завязанных на ветках ольшаника.

Куойл вышел на еловую опушку. Ветки были покрыты мхом. Тропинка превратилась в русло, выложенное яркими камнями. Маленький водопад стекал в океан. Он споткнулся и схватился за смирнию. Ее стебли оставили на руках неуловимый запах.

Вокруг него роились полчища комаров и мошек. Куойл увидел петлю из голубого пластика. Поднял ее и в нескольких метрах заметил использованный подгузник. На плоском колышке было выбито «5 очков Пит Попсикл». Он нашел полиэтиленовый пакет и стал собирать в него мусор. Жестяные банки, бутылочки из-под детского питания, лоточек для мяса из супермаркета, обрывок газеты, адресованной заскучавшему читателю.

***

«…возможно, вы не уверены в том, что сможете успешно пройти программу по обучению маркетингу модных товаров. Тогда я сделаю вам особенное предложение, которое облегчит вам задачу. Почему бы вам не попробовать начать с первой части программы обучения? Она не требует от вас долгосрочных обязательств и дает возможность…»

***

Полимерные шнуры, развернувшиеся тубы от туалетной бумаги, розовые аппликаторы от тампонов.

Позади него раздался проникновенный вздох, полный беспредельной тоски. Куойл обернулся. В каких-то тридцати метрах от него появился плавник и блестящая спина. Всплыл кит и заскользил под молочной поверхностью. Куойл не отрывал глаз от воды. Кит снова появился, вздохнул и погрузился в воду. Передние плавники тянулись из клубящегося тумана на полтора метра над морем.

Его взгляд зацепился за какую-то деталь, состоящую из узлов и завитушек. Она находилась в трещине камня. Куойл стал двигать ее вперед и назад и потом дернул, вырвал и положил на руку. Замысловатый узор из петель и узлов, выполненный в леске. Там, где он оторвал его от камня, леска обрывалась. Он перевернул сплетение и увидел проржавевшую булавку. Поворачивая ее во все стороны, он рассмотрел в сплетении причудливую бабочку с двойными крыльями и складчатым брюшком. Леска оказалась не леской, а человеческим волосом: иссушенным, желтоватым, полуистлевшим, с прослойками седины. Волос с мертвой головы. Часть зеленого дома, мертвых Куойлов. Он с отвращением выбросил брошь в живое море.

Поднимаясь вверх, по направлению к дому, добравшись до елей, он услышал резкий звук мотора. К берегу повернула лодка. Куойл сначала подумал, что это, наверное, Деннис, но потом увидел облупившуюся краску, вытершуюся корму и глубоко въевшуюся сажу. Лодка заглохла. Мужчина на корме выключил мотор и поднял из воды винт. Лодка дрейфовала в тумане. Голова мужчины была опущена. Белая щетина и ввалившийся рот. Его куртка была грубо отделана бахромой. Старый и сильный. Он дернул за шнур стартера. Ничего. Он опустил в воду винт и дернул снова. И снова. Двигатель зашелся нервными всхлипами. Через минуту мужчина и лодка пропали в тумане. Теперь рев мотора раздавался к югу, двигаясь по направлению к перчаточной фабрике и руинам Опрокинутой бухты.

Куойл стал забираться наверх. Ему пришла в голову мысль, что если он придет сюда с пилой и молотком, смастерит крепкие ступени на самых крутых откосах, построит мостки над трясиной, гравием и мхом, то получится красивая дорога к морю. Тогда он сможет считать часть этого места своим.

***

— Мы думали, что тебя чайки унесли. — Пахло кофе, слышался лепет маленького ребенка. Тетушка в выглаженных джинсах, с убранными под шарф волосами, намазывала маслом тост для Саншайн.

— Приезжал Деннис на грузовике. Он должен нарубить леса с тестем. Сказал, что погода скоро испортится и тебе стоит закрыть оставшийся участок крыши. Говорит, это должно занять не больше дня или полутора дней. Он оставил тебе свой плотницкий пояс, потому что не знал, есть ли у тебя инструмент. Сказал, что под тем листом пластика лежит еще пять или шесть квадратов кровли. Он не знает точно, когда сможет вернуться. Может, к среде. Смотри, что он принес девочкам.

На столе лежали два маленьких молотка с маленькими отшлифованными рукоятками. Узкая часть обеих рукояток была украшена: одна красными полосками, другая — голубыми.

Куойл почувствовал, как вокруг него свернулось черное крыло. Он никогда раньше не был на крыше и никогда не ремонтировал кровлю. Он налил себе чашку кофе, расплескал его в блюдце и отказался от тоста, сделанного из хлеба, который пекла жена Денниса.

Куойл подошел к лестнице и посмотрел вверх. Высокий дом. Какой именно высоты, он не знал. Круто наклоненная крыша. На Ньюфаундленде все крыши были пологими, но у Куойлов, судя по всему, была склонность к крайностям.

Он глубоко вздохнул и полез наверх.

Когда он поднимался, алюминиевая лестница под ним дрожала и пела. Он двигался медленно, цепко держась за перекладины. На самом краю крыши он посмотрел вниз, чтобы увидеть, как высоко ему падать. Камень внизу предательски блеснул слюдой. Он снова перевел взгляд на крышу. Там уже была прибита толь. Половина панелей уже была уложена, и поверх них прибита деревянная скоба. Зацепиться за скобу и прибить оставшиеся панели? Самым сложным будет до нее добраться. Он медленно спустился на землю. Ему было слышно, как Саншайн смеется на кухне и как стучит маленький молоток. Как же было приятно ощутить родную землю под ногами!

Но, пристегнутый к плотницкому поясу Денниса, с тяжелой сумкой, набитой гвоздями и стучащим по ноге молотком, он все же полез наверх. На полпути он вспомнил о кровельных панелях, вернулся и взял сразу три.

Теперь он забирался, держась за лестницу только одной рукой, а другой прижимая к себе кусочки асфальта. На самой верхушке лестницы он пережил неприятный момент. Лестница поднималась на несколько перекладин над крышей, и ему пришлось сойти с нее боком, и по крыше ползти прочь от зияющего под ним пространства. Он неловко уцепился за скобу и рассмотрел, что Деннис прибивал панели к рейке, до которой он легко мог дотянуться. Куойл стал раскладывать панели по порядку. С крыши верхушки елей казались пятнами среди белесого тумана. Он слышал медленное дыхание моря. Несколько минут он не двигался с места. Все было не так уж плохо.

Куойл положил панели позади себя. Взял одну, медленно подогнал под ту, что Деннис прибил последней, стараясь, чтобы наружу выходило точно пять дюймов поверхности. Вытащил несколько гвоздей из сумки, осторожно вынул из-под себя молоток и вытащил его из кожаного чехла. Потом прибил панель. Забивая третий гвоздь, он услышал шелестящий звук позади себя и, обернувшись, увидел, как две другие панели, которые он принес, стали соскальзывать вниз. Он успел остановить их молотком. Положил еще одну панель, прибил ее. Потом третью. Это было нетрудно. Только неудобно и страшно.

Теперь Куойл удерживал на плече полквадрата панелей сразу. Так было легче подниматься, и он даже сумел подняться по крыше не ползком. Он разложил панели и принялся за работу. Пару раз, глянув на море, он увидел на горизонте контуры танкера. Его след был похож на водяную змею.

Он заканчивал последний ряд. Дело шло быстрее, потому что ему было удобнее стоять. Гвозди легко входили в дерево.

— Привет, папа!

Он услышал голос Банни и повернулся, чтобы посмотреть вниз, но его взгляд остановился гораздо раньше. Она стояла на одной из ступеней над крышей, стараясь опустить на нее ногу. В руках она держала молоток с красными полосками на рукоятке. Куойл как в маленьком ярком окошке увидел, как она ставит ногу на крышу, идет вперед по краю крутой наклонной поверхности, срывается и с криком падает, прямо на камень.

— Я помогу тебе. — Ее нога старалась нащупать поверхность.

— Ох, девочка моя, — выдохнул Куойл. — Подожди меня там. — Его голос был тихим, но очень настойчивым. — Куойл гипнотизировал, держал своим взглядом девочку на месте, продвигаясь по опасному краю не глядя, куда встает его нога. Он схватил ее за руку, из которой тут же выпал ее молоток. Он говорил: «Не двигайся. Не двигайся. Не двигайся», слыша, как молоток ударяется о камень внизу. Вот он встал на перекладину лестницы, зажав Банни между лестницей и своей грудью.

— Ты раздавишь меня!

Куойл спустился на дрожащих ногах, держась одной рукой за лестницу, а другой обхватив свою дочь. Лестнице передалась его дрожь. Он никак не мог поверить, что она не упала, потому что две или три секунды подряд он снова и снова переживал ее страшную смерть, слышал ее удаляющийся крик и хватал руками воздух, где она только что стояла.

12 Безжалостные волны

Узел не соскальзывает благодаря трению, а для трения необходимо давление. Это давление и место внутри узла, к которому оно применяется, называется «переплет». Прочность узла, по-видимому, полностью зависит от его «переплета».

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Это было как письмо наоборот. Малейший поворот руля выбрасывал прицеп в противоположную сторону, и Куойл щурился в зеркало заднего вида, пытаясь определить направление. Снова и снова прицеп складывался, как лезвие складного ножа, и дважды врезался в новый причал. Он уже решил, что с него хватит, когда прицеп внезапно поехал ровно и спустился прямо в воду. Видно, в этом был весь секрет успеха.

Он выбрался и посмотрел на прицеп. Колеса были в воде, лодка стояла ровно. Его рука уже лежала на щеколде, когда он вспомнил о веревке. Вот было бы здорово спустить лодку и наблюдать за тем, как она уплывает!

Ему удалось привязать нос и корму веревками, и только потом он дернул засов. Лодка соскользнула в воду. Он ослабил трос лебедки, забрался на док и быстро привязал лодку. Обычно для этой операции требовалось два человека. Потом он вернулся к прицепу, закрыл борт и смотал трос лебедки. Пятидесятидолларовая лодка была в воде.

Он спустился в нее, потом вспомнил о чертовом моторе. Который был все еще в машине. Вынес его на причал, поставил ногу на планширь и упал в лодку. Проклял все суда, от плавучих бревен до супертанкеров.

Куойл не заметил, что поставил мотор так, что при движении нос лодки должен был задираться, как нос охотничьей собаки при стойке на птицу. Залил бензин из красной канистры.

Мотор завелся с первого рывка. Вот он, Куойл, сидит на корме лодки. Своей лодки. Мотор работает, его рука лежит на руле, поблескивает обручальное кольцо. Он передвинул переключатель передач на реверс, как это делал Деннис, и осторожно прибавил газу. Лодка прыгнула кормой к причалу. Он маневрировал до тех пор, пока не оказался по другую сторону от причала. Переключился на движение вперед. Мотор низко рыкнул, и лодка пошла, слишком быстро, параллельно берегу. Он ослабил дроссель, и лодка закачалась. Потом он снова поплыл вперед, и перед ним заскакали камни. Инстинктивно он нажал на рычаг по направлению к берегу, и лодка вывернула в бухту. Бурлила вода. Он путешествовал на стеклянной стреле.

Он работал рычагом, выписывая повороты. Теперь быстрее. Куойл счастливо смеялся. Почему он боялся лодок?

Ветер подул с берега, и волны стали биться о днище лодки, когда он увеличивал скорость. Крутой поворот — и он почувствовал, как лодку заносит. За ним поднялась волна и перехлестнула через борт, закружилась вокруг его лодыжек и выплеснулась из лодки. Он снова потянул дроссель, и лодка прыгнула вперед, но на этот раз медленно, и вода в ней хлынула к корме, добавляя веса Куойлу. Он поискал что-нибудь, чем можно было бы вычерпать воду, но ничего не нашел. Очень аккуратно развернулся к причалу. Лодка слушалась с большой неохотой, потому что вода внутри дошла почти до борта. Но он двигался вперед, не боясь утонуть в шестистах метрах от берега.

Приблизившись к причалу, он снова дернул дроссель, и снова волна перелилась через корму, но он был уже достаточно близко к спасительным доскам и выключил мотор. Лодка толкнулась о причал. Он бросил швартовы на столб и пошел в дом. Пить кофе.

Вернувшись к воде, он уже аккуратнее управлял дросселем, выполняя повороты постепенно, уже зная о волне. Он должен был найти способ останавливаться, не набирая воды из набегающей волны.

***

—Конечно, такой способ есть, — сказал Натбим. — У тебя просто слишком низкий транец. Тебе нужен моторный отсек, с независимым дренажом в каждом углу, и транец, вровень с бортами. Это делается за час. Я поражаюсь, что они зарегистрировали ее в таком виде.

— Она не зарегистрирована, — сказал Куойл.

— Ты бы лучше сгонял в береговую охрану и сделал это, — сказал Натбим. — Если тебя поймают без моторного отсека, положенных фонарей и спасательных средств, тебе устроят знатную головомойку. Якорь-то у тебя есть, надеюсь?

— Нет, — сказал Куойл.

— А весла? Чем грести будешь? Сигнальные ракеты? А на моторе предохранительная цепочка есть?

— Нет, нет, — сказал Куойл. — Я просто испытывал ее.

***

В субботу Деннис и Куойл вытащили лодку из воды. Банни была на причале. Бросала в воду камни.

— Не лодка, а сплошное недоразумение, — сказал Деннис. — Знаешь, ты бы лучше ее сжег и купил себе новую.

— Я сейчас не могу себе этого позволить. А нельзя поставить сюда моторный отсек? Когда я испытывал ее на прошлой неделе, все было нормально, пока не набралось воды. Мне она нужна, только чтобы плавать по бухте, не дальше.

— Я поставлю транец и дам тебе совет: пользуйся этой штукой только в ясные дни. Если погода даже кажется хмурой, езжай со своей тетушкой или на «универсале». Лодка негодная, попадешь в переплет.

Куойл смотрел на свою лодку.

— Ну ты сам погляди, — сказал Деннис. — Это просто пара досок, сколоченных вместе. Парень, что ее построил, заслуживает хорошего подзатыльника.

Рука Куойла поднялась к подбородку.

— Пап, — сказала Банни. — Я хочу покататься на лодке.

Деннис цокнул языком, будто услышал от нее ругательство.

— Поговори с Элвином Ярком. Он тебе что-нибудь смастерит. Он делает хорошие лодки. Я бы то же мог ее сделать, только у него будет быстрее, да и дешевле. Я поставлю тебе транец, главное, что бы никто не видел, как я это делаю. Что я вообще прикасаюсь к ней. Но тебе лучше договориться с Элвином. Тебе нужна лодка. Это точно.

***

Банни бежала к дому, сжимая большой и указательный пальцы.

— Тетушка, небо — самая большая вещь в мире. А знаешь, какая самая маленькая?

— Не знаю, дорогая. Какая?

— Вот это. — И она приподняла палец, чтобы показать крохотную песчинку.

— Покажи! — потребовала Саншайн, и песчинку подхватил порыв ветра.

— Нет, нет, — сказала тетушка, перехватывая сжатый кулак Банни. — Их очень много, им нет числа. Песка здесь хватит на всех.

13 Старый кренгельс

Кренгельс в непредвиденных случаях может стать прекрасной ручкой для чемодана.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

— Парень, тут на пристани стоит такая штука! Такого в этих водах никогда не было. — Звучный голос сотрясал провода и лился Куойлу прямо в ухо. — Тут попахивает злом. Я бы на такой не пошел в море, ни за какие сокровища. Приезжай-ка посмотреть, парень. Ты больше такого никогда не увидишь.

— Что там, мистер Шавел? Флагман испанской Армады?

— Нет, парень. Ты приезжай и привози с собой карандаш и фотоаппарат. По-моему, ты можешь писать не только о прибытии и отходе судов. — Он повесил трубку.

Куойл не был обрадован. Лил косой проливной дождь. Он барабанил по водостокам, грохотал по крыше. Бушевал ветер. А Куойлу было очень удобно сидеть за столом, опираясь на него локтями, и переписывать историю о происшествии на автодороге в Лос-Анджелесе, которую Натбим подслушал на радиоволнах. Пожилого мужчину раздели хулиганствующие завсегдатаи бара, завязали ему глаза и вытолкнули на магистраль. Мужчина только успел выйти из больницы, где он навещал кого-то из родственников, и зайти в ближайший бар выпить стаканчик пива, как его схватили пятеро молодчиков с голубыми волосами. Терт Кард сказал, что это случай — пример сумасшедшей жизни в США. Читатели «Болтушки» обожали такие истории. Безумие дальних стран.

Куойл перезвонил начальнику порта.

— Мистер Шавел, мне бы не хотелось бросать дело, которым я сейчас занимаюсь.

— Слушай, здесь судно Гитлера. Специальный корабль, построенный для удовольствий. Роскошная яхта, как адмиральский катер. Ты никогда такого не видел. Его хозяин на борту, говорит, что газетчики могут подняться и посмотреть.

— Боже мой. Буду через полчаса.

Билли Притти пристально посмотрел на Куойла.

— И что у него там такое? — прошептал он.

— Говорит, у общественной пристани стоит шикарная яхта, которая раньше принадлежала Гитлеру.

— Иди ты! — сказал Билли. — Я тоже хочу посмотреть. В те времена немцы так и вились возле нашего берега, туда-сюда, били торпедами по нашим кораблям прямо тут, в заливе. Союзники захватили немецкую подлодку и отвели в бухту Сент-Джонса. У нас были шпионы. Да, очень умные! Была одна женщина, так я до сих пор помню, как она в старой грязной куртке раз в неделю ездила на скрипучем велосипеде по всему побережью, от гавани Рыбачья Мастерская до Якорной Лапы, затем возвращалась на переправу. Я уже не помню, что она там говорила, зачем ей надо было так ездить, но потом выяснилось, что она была немецкой шпионкой. Считала суда, а потом радировала немецким лодкам, которые шныряли возле берега.

— Тогда надевай свой плащ и пойдем.

— По-моему, ее расстреляли. Она просто однажды взяла и исчезла. Говорят, ее поймали возле гавани Рыбачья Мастерская и застрелили. Говорят, она гнала на своем велосипеде по тропинкам, кричала как безумная, а мужики бежали за ней следом. Хорошо им пришлось побегать, пока не поймали.

Куойл цыкнул уголком губ. Он не поверил ни единому его слову.

***

В полу его машины была дыра, и сквозь нее время от времени прорывались гейзеры грязной дождевой воды. Куойл с завистью подумал о грузовике тетушки. У него не было средств на покупку нового автомобиля. Деньги страховой компании исчезали с пугающей скоростью. Он не знал, откуда у тетушки деньги. Она полностью оплатила ремонт дома и давала часть денег на питание. Он заплатил за очистку дороги и новый причал, за кровати и матрасы для девочек, одежду, за проживание в мотеле и бензин для своей машины. И за новую трансмиссию.

— Жаль, я штаны резиновые не надел, — прокричал Билли Притти. — Я не знал, что у твоей машины отвалилась половина пола.

Куойл сбросил газ, чтобы не забрызгать грациозную статную женщину в зеленом дождевике. Боже, неужели здесь дожди идут каждый день? С ней был ребенок. Она посмотрела прямо на Куойла. Он смотрел на нее.

— Кто это? Я вижу ее на дороге каждый раз, как куда-нибудь еду.

— Это Уэйви. Уэйви Проуз. Она возвращается с сыном после специальных занятий в школе. Их там несколько человек. Она сама их организовала, эти занятия. Мальчик у нее не в себе. Это все произошло из-за несчастного случая. Уэйви была им беременна, когда перевернулся «Гектор». Надо ее подвезти, сынок.

— Она же шла в другую сторону.

— Тут развернуться-то одна секунда. А дождь льет как из ведра.

Куойл съехал на дорогу к кладбищу, развернулся и поехал в обратную сторону. Когда женщина и ребенок садились в машину, Билли назвал их имена. Уэйви Проуз. Герри. Женщина извинилась за то, что они такие мокрые, и молча просидела всю дорогу до маленького дома, в восьмистах метрах от «Болтушки». Она не смотрела на Куойла. Двор позади дома представлял собой настоящую фантасмагорию из раскрашенных деревянных фигур галопирующих лошадей, собак, балансировавших на колесах, ряда хромированных колпаков от колес на ножках. Фантастический зоопарк.

— Вот это двор, — сказал Куойл.

— Папины поделки, — сказала Уэйви и захлопнула дверь.

Он развернулся на затопленной дороге и снова поехал по направлению к Якорной Лапе.

— Видел бы ты стул, который он сделал из лосиных рогов, — сказал Билли. — Ты садишься в него, тебе удобно, но со стороны кажется, что ты паришь на золотых крыльях.

— У нее очень хорошая осанка, — сказал Куойл. Потом поправился: — В смысле, походка. В смысле, она высокая. Она кажется высокой.

«Слабоумный мужчина говорит глупости». Каким-то необъяснимым образом она притягивала к себе его внимание. Казалось, она была воплощением этих мокрых камней, запаха рыбы и прилива.

— Может быть, она и есть высокая и тихая женщина, сынок.

— И что это значит?

— Так говорил мой отец.

***

— Вон она. — Они всматривались в яхту сквозь покрытое потоками воды ветровое стекло. Судно разительно отличалось от всех остальных, стоявших у причала. Оно было пришвартовано между яхтой, которая со своими австралийскими хозяевами стояла здесь уже две недели, и военно-учебным кораблем. Сверху адмиральский катер походил на низкую шлюпку со странными огромными рожками по бокам. Кто-то из экипажа, одетый в черный макинтош, наклонился над каким-то предметом возле двери в каюту, потом быстро шагнул в нее и исчез.

— А что это за штуковины по бокам? Похоже на большого жука с коротенькими крыльями.

— Они используются в качестве выдвижного киля. Их поднимают и опускают во время движения для того, чтобы поднять или опустить киль. Если у тебя мелкая парусная лодка, она будет ходить только по ветру, и тогда ты будешь благодарить бога за выдвижной киль. К тому же, благодаря ему у тебя используется все пространство. Ты просто вешаешь груз по бокам, вместо того чтобы загружать им трюм.

Контраст с высохшей почти до костей фигурой Билли делал Куойла похожим на груду какой-то подвижной массы.

В каюте зажегся свет. Даже сквозь струи проливного дождя им было видно, что это судно — настоящее сокровище.

— Похоже, дубовый корпус, — сказал Билли Притти. — Ты только посмотри на него! На его мачты! На эту каюту! Тиковые палубы. Ровные, низкие и широкие! В жизни никогда не видел такой формы у яхты. Посмотри, какой крутой нос, форштевень, как эскимосский нож. Видишь резьбу? — Название судна было выведено филигранной резьбой с позолотой на красном дереве: «Крепкая Крошка», Пуэрта Малакка. До них доносились приглушенные голоса.

— Не знаю, стоит ли так называть судно, — пробормотал Билли Притти, идя по трапу и спрыгивая на искрящуюся палубу. Потом закричал:

— Эхой, «Крепкая Крошка». К вам гости! Можно на борт?

Мужчина с красным лицом и белыми волосами открыл одну из резных дверей. Он был в полосатых брюках с белым поясом и в белых ботинках. Куойл внимательно осматривался. Все здесь было особенным. Мокрый витой канат, вентилятор, с которого капала вода, потоки воды, бегущей по палубе. Рядом с дверью, ведущей в каюту, стоял мокрый портфель из свиной кожи, с веревочной ручкой.

— Я вас знаю? — Его глаза были налиты кровью.

— Мы из местной газеты «Болтушка». Нашим читателям было бы интересно узнать о вашем корабле. Мы стараемся делать небольшие репортажи о необычных судах, заходящих в Якорную Лапу. А такого судна, как ваше, мы никогда не видели, — произнес Куойл заранее приготовленную речь. Эта яхта казалась ему продолжением суши. Он располагающе улыбнулся, но на «Крепкой Крошке» не были рады гостям.

— Ну да. Этот ваш замечательный начальник порта, как там его, Дудлс, что ли, что-то буркнул о визите, так сказать, местной прессы. — Мужчина тяжело вздохнул. Его приглашающий жест напоминал тот, которым избавляются от огрызка яблока. — В общем, мы с моей драгоценной женой сейчас в самом разгаре спора, но, полагаю, мы сможем разыграть небольшое представление. Я рассказывал об этой яхте всем — начиная с Энди Уорхола за две недели до его операции, которая закончилась смертельным исходом, и заканчивая Скотланд-Ярдом. Она привлекает внимание толпы везде, где бы мы ни были, от Антибов до Бока Ратон. Она абсолютно уникальна. — И он вышел под дождь.

— Это традиционный для яхты дизайн, только выполнен с изумительной роскошью и неповторимым интерьером. Я считаю, что это лучшая яхта, которая когда-либо была построена. Когда мы увидели ее впервые, она была полной развалиной. Она стояла в каком-то ужасном итальянском порту и принадлежала принцессе Ларанчиате. Летом мы снимали виллу Анседония, и как-то она упомянула о разбитом судне, которое когда-то принадлежало Гитлеру и теперь наводит на нее тоску. Мы сразу же пошли его смотреть, и я сразу же увидел, какими возможностями оно обладает. Было очевидно, что это судно — исключительно редкое, единственное в своем роде. У яхты абсолютно плоское днище, позволяющее выводить ее прямо на берег в случае шторма или при необходимости ремонтных работ. Исключительно тяжелая. Почти сорок тонн дуба. Разумеется, она была создана для прогулок по Северному морю. Вертикальный нос. Она обладает исключительной плавучестью. Знаете, моя жена ненавидит эту лодку. А я ее люблю.

Взгляд Билли упал на квадрат коврового покрытия, который тот сначала принял за придверный коврик, но потом заметил на нем собачьи экскременты. Он не мог отвести от этого квадрата глаз.

— Это для спаниеля моей жены. Замечательная система. Собачка делает свои дела на искусственной траве, которую потом можно бросить в воду. Видите петлю на углу? Буксировать ее за собой до тех пор, пока она не станет снова идеально чистой. Замечательное изобретение. Это было сделано в пятнадцатом веке. Я имею в виду яхту, а не коврик. Такие суда можно увидеть на великолепных картинах Рембрандта. Они принадлежали королям. У Генри VIII было такое, и у Елизаветы I. Царская яхта. Когда мы ее увидели, она называлась «Das Knee», что значит «Колено». И мне пришлось встать на колено, чтобы убедить мою дражайшую жену купить ее. — Он сделал паузу, чтобы позволить Куойлу посмеяться. — Она носила это имя, когда ее купила принцесса. В ней ничего не менялось с тех пор, как этот отвратительный немецкий промышленник получил ее после войны. Моя возлюбленная жена думала, что я назову яхту в ее честь, но я назвал ее «Крепкой Крошкой». Когда разобрался в ее истинном характере. Этот корабль будет на плаву и через сто лет. Его строили в Харлеме, в течение девяти лет. Его совершенно, абсолютно нельзя разрушить. Он удивительно крепкий и цельный. Каркас семь на шесть дюймов, а в центральной части — семь на одиннадцать.

Билли Притти присвистнул и поднял брови. Белые волосы мужчины прилипли к голове. Капли свисали с краев шапок Билли и Куойла, как бахрома из лунного камня. Куойл пытался писать в блокноте, согнувшись над ним, чтобы защитить его от дождя. Безрезультатно.

— Обшивка из отборного элитного дуба, два и три шестнадцатых дюйма толщиной, с двойным слоем внизу. Зачем? Затем, что там, где она была построена, воды были мелкими, дно песчаным, с отмелями, переносимыми течениями с места на место. Невероятно. Это залив Зейдер-Зи, отвратительные, ненадежные воды. На мель садишься постоянно. Палуба здесь тоже тонкая. Верите или нет, но вы стоите на тиковых панелях толщиной в дюйм и три четверти, привезенных из Бирмы еще до Второй мировой! Сегодня вы не купите такое дерево, как на этом судне, ни за какие деньги. Его просто больше нет. — Он продолжал свой рассказ. Куойл заметил, как Билли спрятал руки в карманы.

— Ты, урод несчастный, с кем это ты разговариваешь? — раздался резкий высокий голос. Промокший до нитки мужчина продолжал говорить, будто ничего не слышал.

— Так, на лодке находится экипаж из четырех человек. У нее острый рангоут, три тысячи двести метров квадратных поверхность паруса. Чтобы управиться с ним, нужны три очень сильных мужчины, и они постоянно то получают переломы, то страдают грыжей. Они все время сбегают с корабля. Он весит около полутонны. Я имею в виду парус. И судно тихоходное. Потому что тяжелое. Но очень, очень устойчивое. — Без всякой паузы он вдруг закричал: — Я разговариваю с местной прессой о нашей яхте! — Нос у него покрылся поперечными складками, как у рычащей собаки.

— Расскажи им, что случилось во время урагана «Боб»! — эти слова пролились на них как дождь.

Куойл отложил в сторону свой насквозь промокший блокнот и стоял, прикрыв рукой подбородок. Сквозь мокрый шелк рубашки мужчины с белыми волосами серыми пучками проступала растительность на его груди. Казалось, что он не замечал дождя. Куойл заметил красные рубцы на его руках. В кольце он носил рубин размером с небольшой помидор. От него пахло ликером.

— Здесь везде потрясающая резьба, по всему судну. Самые лучшие резчики работали на корабле в течение девяти лет. Среди узоров все известные человечеству животные: зебры, лоси, динозавры, зубры, игуаны, волки. Мы приглашали сюда известных всему миру биологов, чтобы определить изображенные здесь виды. И птицы! Просто удивительно! Яхта была построена для Гитлера, но об этом, я полагаю, вы знаете. Но сам он ни разу на ней не появился. Он все время откладывал свой приезд. У него была удивительная неприязнь к судам. — Слова вылетали вместе с брызгами. Капли отскакивали от палубы.

— Расскажи им, что случилось во время урагана «Боб».

— Мне кажется, что моя дорогая жена пытается привлечь наше внимание, — сказал мокрый человек. — Зайдите в каюту и взгляните на интерьер. Вам он понравится. Он так же причудлив, как наружная резьба. Там они действительно дали волю фантазии.

Он раскрыл дверь и втянул в себя живот, чтобы они могли пройти. Куойл споткнулся о пушистый ковер. В кирпичном камине горел огонь. В каюте обшивка из атласного дерева была инкрустирована орхидеями из перламутра, опалов и яшмы. Куойл не мог насмотреться на эту красоту. Медная люстра была покрыта патиной. Все здесь выглядело исключительным и неповторимым. В красоте этой комнаты было что-то отталкивающее, но он никак не мог определить, что именно. Может быть, сказывалось тлетворное влияние морской сырости и соли? На диване сидела женщина в грязном банном халате и с волосами цвета пены на сточных водах. Ее руки были все увешаны кольцами и браслетами. Она вытянула ноги. Стали видны красные отекшие лодыжки. Она держала бокал с гравировкой «М. Селлос» и всхлипывала, добавляя атмосфере драматический оттенок. Куойл заметил на столе чехол от лазерных дисков. «Завтрак на атласных простынях». Женщина поставила свой бокал. Влажные желтые губы.

— Байонет, расскажи им, что случилось во время урагана «Боб», — приказала она мужчине, не глядя на Куойла и Билла.

— Ширина яхты пятьсот пятнадцать сантиметров, — сказал беловолосый, беря с полки бокал с инициалом «Джей». Кубики льда в нем почти растаяли, но он все равно стал из него пить.

— Яхты бывают разных типов, — сказала женщина. — И вздор тоже. Если ты не расскажешь им, что было во время урагана «Боб», я расскажу сама.

Мужчина допил из бокала. С его штанин капало. Билли решил разговорить женщину, чтобы избежать кровопролития.

— Ну же, дорогая, расскажите нам, что же произошло во время урагана. Нам это очень интересно.

Рот женщины открылся, но не послышалось ни звука. Она впилась взглядом в мужчину, он вздохнул и с неохотой заговорил.

— Хорошо. Ладно. Сохраним тепло гребаных семейных отношений. Мы пришвартовались в порту Белого Ворона, к северу от порта Бар. Это в штате Мэн, США. Выше по побережью от Портленда. Вообще-то, существует два Портленда, но второй находится на Западном побережье. В штате Орегон, под Британской Колумбией. Так вот, у «Крепкой Крошки» в разгар шторма, похоже, отвязались швартовы. Океан сошел с ума. Вы же видели, как построена «Крепкая Крошка». Очень массивная, очень тяжелая. Совершенное орудие казни. Так вот. Она раздавила семнадцать бортов на спички. Семнадцать!

Женщина откинула голову назад и издала каркающий звук.

— Но на этом дело не закончилось. Вы видели, какое у нее плоское днище. Она сделана так, чтобы выходить на землю. Когда она закончила с истреблением судоходной элиты Белого Ворона, волны стали гнать ее на берег. Она и обрушилась на него, как огромный таран. Бах!

— Бах! — сказала женщина. У нее распахнулся халат, и Куойл заметил синяки у нее над коленями.

— Она вышла на берег и прошлась по домам на пляже. И это были не ваши домишки мясников да пекарей, а одни из самых красивых строений на побережье, спроектированных известными всему миру архитекторами.

— Правильно! Правильно! — Она подбадривала его, как собаку, готовящуюся к прыжку через горящий обруч.

— Снесла двенадцать домов, причалы и доки. Превратила их в труху. Она выскочила на берег. Бах!

— Бах!

— И спустилась обратно. Измельчила обломки. Уилки Фриц-Чендж тогда пытался уснуть в гостевой комнате одного из этих домов. Он был послом в какой-то маленькой европейской стране и теперь восстанавливался после нервного срыва в пляжном доме Джека и Дафны Джершом. Так вот, он едва успел унести ноги. Позже он рассказывал, что ему показалось, что по нему ведется прицельный артиллерийский огонь. А самое удивительное, что сама лодка не получила решительно никаких повреждений. Небольшая трещина в корпусе. Ни выбоины, ни царапины.

Женщина с полным ртом закрыла глаза и закивала головой. Теперь ей стало скучно. Она устала от этих людей.

Куойл представил себе, как тяжелое судно неслось на другие корабли, крушило дома и доки. Он откашлялся.

— А что привело вас в Якорную Лапу? Отпускной вояж?

Беловолосый с готовностью отозвался.

— Отпуск? Здесь? На самом заброшенном и отвратительном побережье мира? Да я бы сюда ни ногой. Я бы лучше поплыл в Тиерру дель Фуэго на шаланде для перевозки мусора. Нет, у нас идет реконструкция интерьера. Да, дорогая? — Сарказм в его голосе резал острее ножа. — Сильвер, моя дорогая женушка, настаивает на услугах одного конкретного мастера по обивке яхт. Из тысяч известных. Когда-то этот мастер жил на Лонг-Айленде, в каких-нибудь десяти километрах от нашего летнего дома. Теперь мы должны были прибыть за ним сюда, на этот богом забытый каменный берег. Сюда с Багам, для того чтобы перетянуть обеденный салон. Как здесь вообще можно жить? Боже мой, да мы были даже вынуждены везти с собой кожу.

Судя по тому, как он произнес металлическое имя женщины, Куойл решил, что оно произошло от более тяжелого «Алисы» или «Бернис».

— Мастер по интерьерам яхт? Я не знал, что такие существуют.

— Разумеется. Вы только подумайте. На яхтах полно всяких удивительных, странных уголков. Абсолютно необычные и странные скамейки и треугольные столы. Тысячи и тысячи долларов уйдут на то, чтобы переделать интерьер обеденного салона на такой яхте, как эта. Все делается в соответствии с желаниями клиента. И, разумеется, каждое судно индивидуально. У некоторых избранных кожаные стены и потолок. Я видел даже кожаные полы. Помнишь, Сильвер? Яхта «Идеальный Бисквит», да? Напольная плитка из кордовской цветной дубленой кожи. Просто невероятно. Конечно, на нее можно не бояться падать.

— А как его имя? — спросил Куойл. — Нашим читателям будет интересно узнать, что среди них есть известный мастер по интерьерам яхт.

— О, это женщина, — сказала Сильвер. — Ее зовут Агнис. Агнис Хамм. «Интерьеры яхт и перетяжка мебели на заказ». Скучная женщина, но настоящая богиня с иглой. — Она засмеялась.

Билли Притти зашевелился.

— Ну, спасибо вам, Байонет и Сильвер…

— Мелвилл. Как у Германа Мелвилла.

Мужчина налил себе еще. Он дрожал. Возможно, от того, что насквозь вымок. Они пожали ему руку, Билли Притти задержал в руке холодные пальцы женщины. Они вышли из жаркой каюты в дождь. Мокрый чемодан был бесповоротно загублен.

Они слышали, как в каюте громко зазвучали голоса. «Давай, — говорила женщина, — катись отсюда, проваливай на все четыре стороны, мерзкий ублюдок. Стань снова гидом. Давай. Иди. Давай».

14 Уэйви

В Вайоминге девочек называют Скайи[3] на Ньюфаундленде — Уэйви[4].

Субботний полдень. Куойл был весь покрыт бирюзовыми брызгами. Он покрасил комнату девочек и теперь сидел за столом за чашкой чаю, перед тарелкой пончиков с вареньем.

— Ну что, тетушка, — сказал он. — Оказывается, ты занимаешься интерьерами яхт.

— Ты видел мою вывеску? — Тетушка шкурила письменный стол. Терла дерево шипящей бумагой. Плоть на ее предплечье раскачивалась в такт ее движениям.

Саншайн и Банни под столом играли с машинками и картонной дорогой, которая раскладывалась в крутые зигзаги. Банни положила на дорогу кубик.

— Это лось, — сказала она. — А вот едет папа. Р-р-р. Би-би-би! Лось не обращает внимания. — И она сбила кусок дерева своей машинкой.

— Я тоже хочу! — сказала Саншайн, протягивая руку к кубику и машине.

— Найди себе другой. Это мое.

Послышалась возня, звук удара головой о ножку стола и горестный вой Саншайн.

— Плакса! — Банни выбралась из-под стола и бросила кубиком и машиной в Саншайн.

— Тихо! — сказала тетушка.

— Успокойся, Банни. — Куойл взял Саншайн на руки, осмотрел красную отметину на ее лбу, поцеловал ее и стал качать. Из другого конца комнаты Банни жгла всех троих пронзительным взглядом. Улыбка Куойла свидетельствовала о том, что его не впечатляли ее взгляды. Его беспокоили их крики и стычки. Когда же они станут добрее?

— Мастерская сейчас в разгроме, но у нас уже выставлены швейные машины. Труднее всего найти опытных помощников, но я обучаю двух женщин. Миссис Мэвис Бэнгз и Доун Баджел. Мэвис уже пожилая женщина, вдова, а Доун всего двадцать шесть лет. Училась в университете, получала стипендию, и так далее. Но здесь ей совершенно негде работать. Она работала на заводе по переработке рыбы, когда там была работа, а потом с трудом сводила концы с концами на пособие по безработице.

— Нет, я мастерской не видел. Я брал интервью у двух твоих клиентов. Пишу об их яхте. Мелвиллы. Это стало для меня сюрпризом. Я понятия не имел, что ты занимаешься яхтами.

— Ну да. Я ждала, пока прибудет мое оборудование. Открыла мастерскую около десяти дней назад. Я начала заниматься яхтами после смерти моей подруги. В 1979-м. В те дни такое печальное событие называли утратой «второй половины». Ее звали Уоррен. Это в ее честь я назвала собаку. Она работала в почтовой службе. Не собака, а Уоррен. — Она засмеялась. Ее лицо во время разговора неуловимо менялось. Она не стала говорить Куойлу, что Уоррен на самом деле звали Айрин Уоррен. И что она была самой замечательной женщиной в мире. Разве он сможет ее понять? Нет, не сможет.

— Клянусь, до сегодняшнего дня я и не знал о существовании таких вещей. Я бы меньше удивился, узнав, что ты физик-ядерщик. — Он вдруг понял, что практически ничего не знает о жизни своей тетушки. И не испытывает от этого неудобств.

— Знаешь, для репортера тебя слишком легко удивить. На самом деле все просто и логично. Я выросла возле моря и лодок и кораблей видела больше, чем машин. Хотя, правда, в то время не было яхт. Моим первым местом работы стала фабрика по пошиву верхней одежды. Десять лет, пока мы с Уоррен были вместе, мы жили в плавучем доме, швартуясь у разных причалов по побережью Лонг-Айленда. Лучше всего было у Лонлибрука, там мы стояли дольше всего. Если нам надоедали одни и те же суда, то по воскресеньям мы плавали в другие порты, чтобы поужинать и посмотреть на их корабли. Это было нашим хобби, что-то вроде наблюдения за птицами. Уоррен говорила: «Давай куда-нибудь съездим и посмотрим на корабли?» Мы мечтали о том, что когда-нибудь у нас будет свой кеч[5], и мы сможем больше путешествовать, но это так и не сбылось. Я всегда хотела вернуться сюда, в старый дом, вместе с Уоррен, но мы все время это откладывали. Так что для меня это возвращение стало чем-то вроде дани памяти Уоррен. — На самом деле, это значило для нее гораздо больше.

— Я как-то перетянула старое кресло, которое стояло у нас в плавучем доме. Оно было хорошей формы, только горчичного цвета и с истрепавшимся кантом. Я купила хорошую ткань, темно-синего цвета с красным рисунком, сняла старую обивку и использовала ее в качестве лекала. Дальше я просто шила, примеряла и отглаживала. Получилось идеально. И мне очень понравился сам процесс. Мне всегда нравилось шить, что-то мастерить руками. Уоррен тоже понравилось. Следующее кресло я обила кожей. С кожей оказалось работать не так-то просто. Она была темно-красного цвета, ты бы назвал его винным. Единственное, что мне никак не удавалось — это кайма. Я подтягивала то тут, то там. И мне было очень тяжело простегивать. Мне плохо становилось от того, как на моих глазах пропадала роскошная кожа. Потому что в моем понятии кожа была загублена. Уоррен знала, что мне это нравилось, и сказала: «Почему бы тебе на поучиться работе с кожей? Пойти на курсы?» Именно она заметила рекламное объявление в «Обзоре драпировщика». Подарила мне на Рождество подписку на этот журнал. Она была настоящим читателем. Читала все, что попадалась ей на глаза: тексты на упаковках зубной пасты и этикетки вин. Мы раньше по пятницам покупали к ужину вина. А книги! Весь плавучий дом был заполнен книгами! Так вот, это рекламное объявление было посвящено летнему курсу по современным технологиям драпирования, в училище в Северной Каролине. Уоррен заказала брошюру. Я ужасно боялась побережья и не хотела уезжать одна на целое лето. Курс был рассчитан на восемь недель. Но Уоррен сказала: «Агнис, жизнь — вещь непредсказуемая. Такой шанс может выпасть только раз». В результате я решилась.

Саншайн выскользнула из рук Куойла и взяла кубики. Она положила один из них на дорогу и торжествующе посмотрела на Банни. Та сидела, болтала ногами и по очереди закрывала то один, то второй глаз, заставляя Саншайн, тетку и Куойла прыгать с места на место. Это занимало ее до тех пор, пока она не заметила краем глаза кое-что еще. Из кустов появилась какая-то скользящая тень. Она была белой! Потом она исчезла.

Тетушка была увлечена своей историей. Вернее, ее романтической версией.

— Я училась в колледже Памлико Саунд. Со мной вместе на этих курсах учились около пятидесяти человек со всех концов страны. Женщина из Айова-Сити, которая занималась музейной реставрацией с использованием старинной парчи и других редких видов ткани. Мужчина, производивший кукольную мебель. Дизайнер мебели, который говорил, что ему необходим опыт и свежие идеи. Я написала Уоррен, рассказала, как рада, что воспользовалась этой возможностью. Преподавателям я сказала, что у меня нет узкой специальности, что мне просто нравится работать с кожей и я просто хочу научиться делать это хорошо.

Она отложила наждачную бумагу и стала натирать столешницу тряпочкой с воском. Длинными движениями она постепенно собрала пыль. Банни прокралась вдоль стены, чтобы стать поближе к Куойлу. Ей было важно находиться рядом с ним. Она сжала его руку обеими руками.

— Где-то посередине курса преподаватель, который сейчас работает с итальянскими мебельными дизайнерами, сказал: «Агнис, у меня есть для тебя работа. Но это будет трудно». Это было шестиметровое суденышко из стекловолокна, которое принадлежало сторожу этого колледжа. Он только что купил подержанное судно. Моей задачей было привести в порядок старинные диванчики, на которых сидели днем и спали ночью. Еще там был треугольный бар, который он хотел отделать черной кожей с ворсом, чтобы ворс был выложен в форме названия судна. Кажется, это было «Торквемада». Я убедила его в том, что это будет смотреться хуже, чем классический ромбовидный дизайн драпировки с набивным роликом в качестве канта. Я сказала, что он может вытравить название судна на медной пластине и повесить ее за баром. Или сделать хорошую деревянную табличку. Он согласился. Все вышло как надо. Я скруглила некоторые линии, что-то присборила, выложила складки. Вышло шикарно, как раз то, о чем мечтал этот парень. На самом деле это настоящее искусство, и я нашла в нем себя. — Она заглянула в открытую баночку. Воск был желтого цвета. Пахло чем-то домашним и промышленным одновременно.

— Наш преподаватель сказал, что у меня дар к работе с лодками и что за дизайнерские услуги на яхтах хорошо платят. Сказал, что мне повезло, поскольку я увижу множество замечательных кораблей и интересных людей. — Было понятно, что тетушка позволила похвале незнакомца изменить всю свою жизнь.

Куойл возился на полу с дочерьми, строил мост над дорогой, город, наводненный машинами из кубиков и ревом двигателей. Он терпеливо перестраивал мосты после того, как они падали, не выдержав тяжести грузовиков.

— Пап, построй замок. Построй замок на дороге! — Он был готов сделать все, чего бы они у него ни попросили.

— Пока я ехала в автобусе домой в Лонг-Айленд, я все рассчитала. Я поняла, что мне будет нужно для того, чтобы организовать собственное маленькое дело. Даже нарисовала вывеску: «Дизайн интерьеров для яхт от Хамм», а под надписью — парусник с полной оснасткой. Я собиралась арендовать склад рядом с портом, написала список оборудования: промышленная швейная машинка, пресс для пуговиц, пара обитых подмостков, инструменты для снятия старой обивки: гвоздодер и стамеска, а также натяжные устройства и распялки. Я решила начать с малого, закупая кожу только для поступивших заказов, чтобы не вкладывать в материалы слишком много денег.

Вырос замок с башенками и подпорками. Одна из тетушкиных булавок с кусочком ткани стала знаменем. Машины превратились в галопирующих лошадей с разрушительными наклонностями. Банни с Саншайн цокали языками, имитируя стук копыт.

— Вот возвращаюсь я домой со своими восторгами, выплескиваю их на Уоррен, а она сидит передо мной за кухонным столом и кивает головой. Тут я замечаю, как она похудела и что ее кожа стала какой-то сероватой, как у человека, которого мучает головная боль или серьезная болезнь. Я спросила у нее: «Ты плохо себя чувствуешь?» Уоррен, бедная душа, была вся натянута как струна. Потом просто не выдержала и все мне рассказала. Рак. Метастазы по всему телу. Ей оставалось от четырех до шести месяцев. Не хотела меня беспокоить, пока я училась на своих курсах.

Тетушка встала, скрипнув стулом, и пошла к дверям, чтобы глотнуть свежего, без запаха мебельного воска, воздуха.

— Все закончилось через три месяца. Первое, что я сделала, когда смогла взять себя в руки, — это завела собаку и назвала ее этим именем. — Она не стала объяснять свое желание произносить часть имени Айрин Уоррен пятьдесят раз в день, чтобы хоть так приблизиться к счастью, которое когда-то было рядом.

— У нее был спокойный характер, пока она была маленькой. Даже когда выросла, она бросалась только на чужих. Спустя какое-то время я арендовала складское помещение и открыла свою мастерскую. Уоррен, моя Уоррен, ни разу ее не видела.

Куойл лежал на спине на полу. У него на груди были расставлены кубики. Они поднимались и падали, когда он делал вдох.

— Это лодки, — сказала Саншайн. — Папа вода, а это — мои лодки. Пап, ты вода!

— Именно так я себя и чувствую, — сказал Куойл. Банни вернулась к окну. Положила два кубика на подоконник. Она смотрела на кустарник.

— Так вот, я занимаюсь этим последние тринадцать лет. И когда умерли твой отец и мать, хотя я не была знакома с твоей матерью, я решила, что пришло время возвращаться домой. Или остаться на месте и никогда больше не увидеть дома. Наверное, я старею, хотя сама этого не чувствую. Не надо тебе опускаться до их уровня, — сказала она, подразумевая игру Куойла на полу. — Они никогда не будут тебя уважать.

— Тетушка, — сказал Куойл, витая мыслями где-то между яхтами и мастерской. — Ты не помнишь, что изучала твоя помощница по мастерской? — Он всегда играл со своими детьми, с тех пор, как преодолел свой первый стыд из-за удовольствия, которое получал от строительства из кубиков вместе с Банни. Ему были интересны даже песочные куличики.

— Ты имеешь в виду Доун? Миссис Бэнгз и школу-то не закончила, не говоря уже об университете. Она изучала маяки. Все, что связано с маяками и сигнальным освещением. Доун знает все о высоте, на которой они должны ставиться, и силе света, о мигании, вспышках и буях. Она может заговорить тебя об этом до полусмерти. Знаешь, она говорит об этом дни напролет потому, что эти знания постепенно уходят из ее головы. Знаешь, как говорят: используй или потеряй. Так вот, она их теряет. Чтобы этого не происходило, она все проговаривает про себя. Для нее нет работы, хотя движение судов сейчас так насыщенно, что можно лежать всю ночь и слушать, как они перекликаются. А что, тебя заинтересовала Доун? — Тетушка растирала пальцы, ощущая гладкую восковую поверхность.

— Нет, — сказал Куойл. — Я даже ее не знаю. Мне просто было интересно.

По столу ползла муха. Остановилась, чтобы протереть голову передними лапками, и захромала дальше. Тетушка хлопнула газетой.

— Заходи ко мне в мастерскую на следующей неделе. Познакомишься с Доун и Мэвис. Мы можем перекусить у Шкипера Уиллиса.

— Хорошая мысль, — сказал Куойл и посмотрел на Банни, которая не отрывала глаз от чего-то за окном. — Что ты там увидела, Банни? — Ответом был ее хмурый взгляд.

— Когда я вырасту, — сказала Банни, — то буду жить в красном доме и заведу свиней. И я никогда не буду убивать их ради бекона. Потому что бекон делают из свиней, папа. Нам Бити сказала. А Деннис убил свинью, чтобы получить из нее бекон.

— Не может быть! — Он изобразил изумление.

***

Был уже четверг, а Куойл никак не мог начать свою статью. Он затолкал свой блокнот со смазанными от дождя записями под бумаги. Он привык рассказывать о принятых решениях, голосовании, проектах, уставах, повестках и заявлениях, составляющих сложный политический орнамент общественной жизни. Но он не знал, как описывать шик «Крепкой Крошки». Как передать на бумаге ярость Мелвиллов? Да еще его мысли все время занимала Банни. История со скрипящей дверью на их кухне. Он перебирал бумаги, снова и снова поглядывая на часы. Он поедет в город, чтобы посмотреть на мастерскую тетушки. Еще он хотел поговорить с ней о Банни. Есть ли у нее проблемы, или ему только кажется? К тому же он снова был голоден.

Не успел он завести машину, как ему на ум пришла та высокая женщина, Уэйви. Он посмотрел на дорогу, в ту и другую сторону, нет ли ее поблизости. Иногда она ходила в школу к полудню. Он подумал, что она могла помогать там на обеде. Но сейчас Куойл ее не видел. Но как только он поднялся на холм и стал виден дом Джека, показалась она. Уэйви шла по дороге, размахивая гобеленовой сумкой. Он остановился, обрадованный, что она одна. И он тоже.

Все дело было в книгах: она дважды в неделю работала в библиотеке. У нее осип голос. Она сидела прямо, колени аккуратно сжаты. Они посмотрели друг другу на руки, оба заинтересовавшись безымянным пальцем. Пальцем для кольца. Оба заметили золотые ободки. По крайней мере, они что-то узнали друг о друге.

Молчание, в которое встревало море. Ялик и подскакивающая плоскодонка. Мужчины, наклонившиеся вперед, чтобы перебрать сети с треской. Куойл снова взглянул на нее и увидел бледный рот, шею, глаза цвета где-то между зеленым стеклом и землей. Шероховатые руки. Не молода, за тридцать. Но было в ней какое-то ощущение гармонии с местом и временем. Он не мог найти этому определение, но чувствовал это. Она повернула голову и поймала его взгляд. Снова отвела глаза. Но им обоим было приятно.

— У меня есть дочь, которой этой осенью пора идти в первый класс. Банни. Ее зовут Банни. А младшую дочь зовут Саншайн. Пока я на работе, она находится у Бити. — Ему показалось, что он должен был что-то сказать. Он откашлялся.

— Я слышала. — У нее был очень тихий голос. Будто бы она говорила сама с собой.

На стоянке у школы она что-то тихо сказала Куойлу, уже почти выйдя из машины. Он не понял, она сразу же пошла прочь. Может, это было «спасибо». Может, «заезжайте как-нибудь на чашку чаю». Она ходила, размахивая руками. На мгновение она остановилась, вытащила из кармана смятую бумажную салфетку и высморкалась. Куойл по-прежнему не двигался с места. Он смотрел, как она взбежала по ступеням и вошла в дверь. Да что с ним?

Он просто хотел посмотреть, как ходит высокая женщина, привыкшая много ходить. Петал никогда не ходила пешком, если могла проехать на машине. Или лечь.

15 Мастерская

Узлы драпировщика: полухитч, скользящий, двойной полухитч и стежок.

Мастерская тетушки находилась за дорогой на пристань. Здание с коричневатым каркасом, деревянными украшениями и черными ставнями. Куойлу понравился ряд магазинчиков, уютно спрятавшихся от ветра и в то же время находящихся прямо на пристани. Старинное, волнистое оконное стекло. Когда он открыл дверь, звякнул колокольчик. Тетушка, работавшая над кантом подушки, подняла на него глаза. Изогнутая игла остановилась на полпути.

— Вот и ты, — сказала она. И оглянулась вокруг, будто сама видела мастерскую впервые.

За машинкой сидела женщина с симметричной прической, поднятой над ушами, в стиле Эмили Дикенсон. Игла замедлила свое движение, муслин съехал на пол. Женщина улыбнулась Куойлу, демонстрируя идеальные зубы из-под фиалковых губ. Потом ее улыбка исчезла, и по лицу, от бровей до рта, разлилась какая-то грусть. На шее подрагивало жабо.

— Миссис Мэвис Бэнгз, — произнесла тетушка, как мастер-церемониймейстер.

За другим столом сидела женщина в шлеме из тугих коричневых кудряшек. Она кроила кожу.

— И Доун Баджел, — сказала тетушка. Женщина была настолько поглощена своей работой, что не остановилась и не стала смотреть в их сторону. В мастерской царил запах кожи, клея и духов. Духами пахло от миссис Бэнгз, которая сложила руки и пристально смотрела на Куойла. Его рука метнулась к подбородку.

— Вот, моя мастерская, — сказала тетушка. — Сейчас у нас выставлены только две швейные машинки и один стол для закройщика, но потом, когда мы начнем развиваться, я надеюсь поставить шесть машинок и два стола. Так у меня было в Лонг-Айленде. На следующей неделе к нам придет парусная лодка, что-то вроде яхты. Она была построена в Штатах на Западном побережье как кеч для траловой ловли лосося, но теперь она перешла во владение одного человека в Сент-Джонсе. За последнюю пару лет я уже видела не одно коммерческое рыболовецкое судно. Говорят, они не дороги. Потом будут приходить другие парусники. Во всяком случае, я на это надеюсь. Доун сейчас выкраивает спинки для стульев салона яхты Мелвиллов. Голубой цвет выбран специально, чтобы подчеркнуть цвет глаз миссис Мелвилл. Она специально покрасила кожу в Нью-Йорке. А Мэвис шьет чехлы на пенорезину. Доун, это мой племянник, о котором я вам рассказывала. Он работает в газете. Мы пойдем пообедаем, напротив, у Шкипера Уиллиса. Доун, когда закончишь кроить, заправь во вторую машинку эту голубую нить. Она и нити тоже выкрасила.

Тетушка вышла из дверей, стуча своими черными каблуками, а Куойл, замешкавшись, услышал, как миссис Бэнгз сказала Доун: «Не то, что ты ожидала, да?»

***

Из раструба вентиляционной вытяжки «Шкипера Уиллиса» дуло горячим воздухом с запахом масла и гари. Внутри было еще жарче. Рыбаки сидели в своих вымазанных кровью непромокаемых комбинезонах и тяжелых сапогах. Они наклонялись над тарелками с жареными блюдами и треской, пили большими глотками из чашек. Сигаретный дым растворялся в облаке, висевшем над жаровней. Официантка что-то кричала на кухню. Куойл видел грязный фартук Шкипера Уиллиса, вздымавшийся тут и там, как лед в полосе прибоя.

— Агнис, девочка моя, что будешь заказывать сегодня? — улыбнулась официантка тетушке.

— Я буду тушеную треску, Перл. И чашку чаю, конечно. Это мой племянник. Работает в газете.

— А, да. Я видела его раньше. Был тут как-то с Билли. Брал булочку с кальмаром.

— Точно, — сказал Куойл. — Было очень вкусно.

— Знаете, ведь это Шкипер Уиллис изобрел эти булочки с кальмаром. Ну что, возьмешь их и сегодня, дорогой?

— Да, — сказал Куойл. — Почему бы и нет? И чай. Со сливками. — Он уже знал, что такое шкиперский кофе. Слабый, но резкий вкус напитка почему-то напоминал треску.

Куойл сложил свою салфетку в веер, снова развернул ее и стал складывать из нее маленькие треугольники. Потом он посмотрел на тетушку.

— Я хочу у тебя кое-что спросить, тетушка. О Банни. — Он набрался мужества для предстоящего разговора. Петал сотни раз говорила, что Банни — «ненормальный ребенок». Он отрицал это. Но она на самом деле отличалась от других детей. Она была похожа на кипящий чайник: бурлила и била ключом. Иногда перегревалась и почти шла трещинами. А иногда остывала и покрывалась налетом минеральных солей.

— Как ты думаешь, тетушка, она нормальная?

Тетушка подула на свой чай и посмотрела на Куойла. У нее было странное выражение лица. Она внимательно изучала Куойла, будто он был новым видом кожи, которую она могла купить.

— Эти ночные кошмары. И ее характер, и … — он замолчал. Что-то у него плохо получалось.

— Ты сам подумай о том, что с ней произошло, — сказала тетушка. — Она потеряла членов своей семьи. Переехала в незнакомое место. Старый дом. Новые люди. Не стало ее матери и дедушки с бабушкой. Не думаю, что она понимает, что именно произошло. Иногда она говорит, что они все еще живут в Нью-Йорке. Для нее весь мир перевернулся вверх йогами. Да и для нас всех многое изменилось.

— Да, это я понимаю, — сказал Куойл, жадно глотая чай. — Но меня беспокоит другое. — Внутри него все задрожало от напряжения. — Я даже не знаю, как это объяснить. — Воспитательница детского сада использовала словосочетание «нарушения личности», когда говорила о том, что Банни толкает детей и ломает цветные мелки.

— Приведи пример того, что тебя беспокоит.

Над Куойлом нависла унылая тень.

— Ну, Банни не нравится цвет дома. Темно-зеленый. — Это звучало по-идиотски. Главное было то, что происходило на кухне. На остальное можно было не обращать внимания. Принесли треску и булочку с кальмаром. Куойл впился зубами в булочку, будто от того, сумеет ли он ее раскусить, зависела его жизнь.

— Потом эти ночные кошмары. И как она плачет или кричит без видимой причины. В возрасте шести — шести с половиной лет дети уже не должны так себя вести. Помнишь, как ей показалось, что она увидела собаку в первый день, когда мы подъехали к дому? Страшная лохматая белая собака с красными глазами? Помнишь, мы обыскали все и не нашли ни следа?

— Да, конечно, помню.

Стук вилки по тарелке, жар из кухни, звон ножей, смех.

— Пару недель назад было еще одно приключение с собакой. Ты видела маленький белый камень, который был у меня в саду камней? Когда смотришь на него прищурившись, он напоминает голову собаки. Так вот, она прибежала, стала кричать и биться в дверь. Я подумал, что случилось что-то страшное. Никак не мог успокоить ее, чтобы она перестала кричать и рассказала мне, что же случилось. В конце концов, она протянула руку. На пальце был маленький порез, не больше нескольких миллиметров в длину, и одна капля крови. Я заклеил его пластырем, и она успокоилась. Сначала она не хотела говорить, где порезалась. Но потом, через пару дней, она рассказала, что выбросила «камень с собачьим лицом», и он за это ее укусил. Она сказала, что на ее пальце был след от укуса собаки.

Тетушка рассмеялась, чтобы показать, что здесь не о чем было беспокоиться.

— Вот что я имею в виду. Она выдумывает всякие такие вещи. Куойл проглотил булочку с кальмаром. Он задыхался. Тетушка не обращала внимания на серьезные вещи, уходя от важного разговора. Люди позади них стали к ним прислушиваться. Он чувствовал их внимание. Зашептал:

— Слушай, я очень беспокоюсь. Правда. Я уже места себе не нахожу. В субботу утром, когда ты поехала за своей посылкой, мы собирались приготовить обед. Я просто хотел подогреть суп. Саншайн сражалась со своими ботинками. Ты знаешь, как она хочет сама их снимать. Банни доставала коробку крекеров для супа. Она шуршала бумагой, когда вдруг все затихло. Она уставилась на дверь и неожиданно заплакала. Клянусь, тетушка, она была напугана до смерти. Она сказала: «Папа, там собака скребется в дверь. Запри ее!» Потом начала кричать. Саншайн сидела с одним ботинком в руке, затаив дыхание. Мне надо было открыть дверь и показать ей, что там ничего нет, но вместо этого я ее запер. Знаешь почему? Потому что испугался: а вдруг там на самом деле что-то есть? Сила ее страха была очень велика.

— Надо же, — сказала тетушка.

— Да, — сказал Куойл. — И в ту самую минуту, как я ее закрыл, она перестала кричать, взяла коробку с крекерами и вытащила оттуда несколько штук. Спокойная и невозмутимая. А теперь скажи мне, что это нормально. Я хочу это слышать. А пока я думаю, не показать ли ее детскому психологу. Или кому-нибудь еще.

— Знаешь, я бы не стала с этим торопиться. Дай ей еще немного времени. Возможно, у всего этого есть другие объяснения. Мне кажется, что она может обладать чуткостью к тем вещам, которые мы с тобой не ощущаем. Она может видеть то, чего не видим мы. Есть такие люди. — Она искоса посмотрела на Куойла, чтобы понять, как он отнесся к ее словам о том, что его дочь может обладать способностями, выходящими за рамки обычного.

Но Куойл не верил в экстрасенсорные способности. Он боялся, что потеря близких, исковерканное детство и его неспособность дать ей достаточно любви нанесли Банни непоправимый вред.

— Давай пока подождем и посмотрим, как все сложится дальше. В сентябре она пойдет в школу. До этого времени у нее есть целых три месяца. А это для ребенка очень много. Я согласна с тем, что она не такая как остальные дети и иногда ведет себя немного странно, но ты сам знаешь, что мы все разные. Хотя мы иногда пытаемся убедить всех в обратном. Со временем мы учимся скрывать свои различия. Банни пока этого не умеет.

Куойл выдохнул и медленно поднял руку к подбородку. У него было такое ощущение, что они говорят совсем не о Банни. Но тогда о ком? Их разговор распался, как туман в солнечном свете.

Тетушка доела свою рыбу, сложила косточки в аккуратную горку на специальной тарелке. Официантка называла их «когти дьявола». И отправилась в свою мастерскую. Когда они подошли к ее окнам, Куойл увидел краешек черных волос миссис Бэнгз, когда она нагнулась над сиденьем для стула, чтобы стамеской вытащить из него скобки.

— Ну что, — сказала тетушка. — Хорошо, что мы об этом поговорили. Мне очень жаль, но я должна буду сегодня задержаться. Мы должны расшить сиденья. Нам надо много сделать к следующему вторнику. Сшить и закрепить на месте. Забери девочек сам. И не волнуйся за Банни. Она все-таки еще маленькая.

Когда-то этот факт не остановил Гая. В то время ей было столько же, сколько Банни.

— Да, — сказал Куойл, чувствуя облегчение и даже в течение нескольких секунд испытывая настоящее счастье. Да, он подождет. Там будет видно. Может произойти все что угодно.

— Ты поужинаешь в городе, или нам что-нибудь приготовить?

— Нет, я перекушу здесь. Езжай. Тебе надо будет купить молока и доложить льда в холодильник. Не волнуйся из-за пустяков.

— Не буду, — сказал Куойл. — Он наклонился к мягкой щеке тетушки и почувствовал легкий запах масла авокадо. Она желала им добра, но ничего не знала о детях и о той боли, которую они испытывают.

16 Кухня Бити

У домохозяйки много нужд, но в большинстве своем они вполне обычны. Чаще всего она хочет простых и известных вещей.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Для Куойла самая приятная часть дня началась тогда, когда он забрал девочек из дома Денниса и Бити. Его роль в жизни казалась более значительной, он чувствовал себя отцом, получив возможность выразить свои истинные чувства, что происходило довольно редко.

Холм, наклонившийся к воде, беспорядочно воткнутый частокол и стоящий за ним дом Денниса аквамаринового цвета. Он смотрел на улицу венецианским окном. Перед тем как пойти к дому, Куойл вытащил из кармана рубашки авторучки и положил их на приборную доску. Ручки почему-то ему мешали. Открылась дверь на кухню. Куойл вошел, и его тут же окружили дети. В гостиной, под кривоватой фотографией двух полных женщин в папоротниках, на леопардового цвета подушках дивана сидел, сгорбившись, Деннис. Он смотрел новости. По обеим сторонам от него лежали подушки в вязанных крючком наволочках. «Плотник в домашней обстановке».

В доме было жарко. Пахло свежим хлебом. Куойл обожал этот жар, пахнущий дрожжами, разговоры перед телевизором, смешивающиеся с детским визгом. Иногда ему на глаза наворачивались слезы и казалось, что Деннис и Бити были его родителями, хотя Деннис был ему ровесником, а Бити даже моложе.

Деннис, не отрывая глаз от экрана, крикнул на кухню: «Мать, завари нам чаю».

Послышался звук открываемого крана и льющейся в чайник воды. Маленький чайник уже кипел на белой плите. Бити вытерла стол ребром ладони и выложила на него буханку хлеба. Винни, старший ребенок Баггитов, достала тарелки. Как только Куойл сел, Банни бросилась к нему так, будто он только что приехал из далекого и очень опасного путешествия. Она обнимала его, прижималась к нему головой. Она была совершенно нормальна. Абсолютно. Саншайн играла с Мерчи Баггитом, медленно продвигаясь пальцами по его руке и говоря: «щекотно, щекотно». Сидя за столом с детьми на коленях, Куойл ел свежий хлеб с ягодным джемом, слушал и кивал. Деннис размышлял о новостях, а Бити рассказывала сумасшедшие истории, которые вырастали одна из другой, иногда не доходя до конца.

На скатерти был узор из труб и мыльных пузырей. Деннис негодовал. Его приятель Карл съехал в строительный котлован, который почему-то был вырыт через дорогу на Костистый Холм, и попал в больницу со сломанной шеей. Бити поставила перед детьми блюдца с консервированными абрикосами. Банни подняла ложку, потом положила ее обратно.

— Такое впечатление, что на нем стоит какая-то метка. Восемь или девять лет назад он сильно испугался, да так, что за месяц стал белым, как лунь. Он тогда рыбачил со своим братом возле Кулдрона и увидел на воде странные петли. Он и решил, что это — сеть, которая оторвалась от грузил и поднялась на поверхность. Вот они подплывают к ней, он цепляет ее крюком, и, Боже всемилостивый, из воды появляется огромное щупальце. — Деннис поднял над головой руку, имитируя плавное, угрожающее движение. — И хватает его. Обвивает его руку. Он рассказывал, что никогда раньше не чувствовал такой силищи. Ему повезло, что он был не один. Его брат схватил нож, которым он резал треску, и начал бить по этому щупальцу. А у того сплошные мышцы и присоски, сжали бедолагу с такой силой, что отметины остались по сию пору. Ну, от этого щупальца они отбились и завели мотор. Его сердце чуть из груди не выпрыгнуло, пока он ждал, что на него набросятся другие щупальца, но им удалось оттуда уйти. Университет им тогда хорошо заплатил за отрезанный кусок щупальца. А сейчас он сломал шею, упав в эту яму на дороге. Да что же это такое!

Банни вышла из-за стола и стала шептаться с Бити, потом полезла в холодильник, чтобы вытащить бекон и показать его Куойлу. Тот самый, ради которого Деннис забил свинью. Куойл расширил глаза и поднял брови, чтобы показать Банни, как он удивлен. Но продолжал слушать Денниса.

— От отца я ничего не слышал о рыбалке. Он обожает ловить рыбу, но своей любовью предпочитает не делиться. Он пытался удержать меня от этого. Он пытался всех нас держать подальше от воды. А из-за этого вышло так, что Джейсон связался с компанией дядюшки Гордона, а я не хотел заниматься ничем другим, кроме плавания. Ну да, я хотел быть плотником, но и рыбу ловить я тоже хотел, — мечтательно рассказывал он. — Само собой. Есть в рыбалке что-то, что невозможно описать. Это как будто каждый день открываешь новый подарок, вытаскивая из воды сеть. Никогда не знаешь, что в ней будет. То ли разбогатеешь, то ли станешь нищим. То ли хороший улов, то ли мелочь. Вот я и хотел рыбачить. Баггиты все помешаны на воде. Все до единого. Даже девчонки. Мардж — инструктор по парусному спорту в Онтарио. Ева — общественный директор круизного лайнера. Нас невозможно удержать вдали от воды и кораблей. Хотя отец стремился к этому изо всех сил.

— Он беспокоился о твоем благополучии.

— Ну да. И потом, как будто он что-то знает о Баггитах и о море. У отца есть такой дар. Он знал, что Джейсон утонул, как знал, где надо меня искать, когда потерпел крушение «Полярный Резец». Я никогда не забуду тот вечер, когда утонул бедный Джейсон. Он всегда был маминым любимцем. Всегда, со дня своего рождения.

Куойл очень хорошо знал, о каком чувстве он говорил.

— Вдруг отец встал из-за стола. Он сидел там возле коротковолнового приемника. Сказал: «Джейсона больше нет», и пошел через дорогу в свою мастерскую, где сейчас «Болтушка». Он просидел там всю ночь один. Северное сияние той ночью не гасло ни на минуту. Было так красиво, что мы не верили своим глазам. Во все стороны разливались разноцветные сполохи, как сеть. А утром везде появились серебряные нити: на оснастке, домах, телефонных проводах. Они могли появиться только с северным сиянием. И тут мать сказала, что это сделал Джейсон, на прощание, когда его душа покидала тело.

— И после смерти Джейсона он занялся газетой?

— Что-то вроде этого. Но знаешь, на самом деле не отец заправляет «Болтушкой». Это делает Терт Кард. Да, организовал все это дело с газетой он, и он, в основном, решает, что в ней будет печататься. Но отец звонит туда, придумывает историю о какой-нибудь болячке и уходит на рыбалку. И все знают о том, что он делает.

— Да нет. Управляет всем именно он. А Терт Кард пляшет под его дудку, — сказал Куойл.

— Кушай абрикосы, Банни, — сказала Бити, собирая со стола пустые блюдца.

Но Банни повернулась к Куойлу и зашептала: «Пап, абрикосы похожи на маленькие попы. Попы крохотных фей. Я не хочу их есть». И она шмыгнула носом.

Пока Деннис рассказывал, к дверям подошел невысокий человек с морщинистым лицом и прислонился к косяку. Он был похож на кусок древесины, который прибило к берегу. Его лицо было розовато-лилового цвета. На нем была рубашка, покрытая изображениями цветка гибискуса размером с хороший блин. Бити налила ему чаю и отрезала огромный ломоть хлеба, который тот проглотил одним махом.

— Альфред! — сказал Деннис. — Шкипер Альфред, заходи и садись. Это Куойл, работает в газете. Вернулся вместе с Агнис Хамм в старый дом на мысе Куойлов.

— Да, — сказал старик. — Я помню Куойлов и то, что с ними случилось. Жестокие были люди. Говорят, когда-то давно Куойлы прибили человека к дереву, за уши, и отрезали нос, чтобы кровососы да мошкара почуяли кровь. Они так и сожрали его заживо. Теперь они все ушли. Остался только этот странный старик, Нолан, на Перевернутом мысе. Я никогда не думал, что кто-нибудь из них вернется обратно. А теперь их сразу четверо, хотя одна из них Хамм, а трое других ни разу не были на Ньюфаундленде. Однако я сюда пришел, чтобы встретиться с помощницей плотника.

Деннис показал на Банни.

— Так ты и есть помощница, которая собиралась чинить крышу своим маленьким молотком?

— Я хотела помочь папе, — прошептала Банни.

— Вот и молодец. Сейчас мало кто помогает отцам. Поэтому я принес тебе подарок. — И он протянул Банни маленький медный квадрат с потертой маркировкой, которая все же была еще видна. — Ты, наверное, думаешь, что это за штуковина? Это простой шаблон. Он нужен для того, чтобы чертить прямые линии и отрезать ровные куски дерева. С этой штукой, пилой, молотком и парой гвоздей из куска дерева можно сделать много различных вещей. Мне подарили этот шаблон, когда я был в твоем возрасте, с его помощью я сделал первый ящик с крышкой. Шесть сторон и два кусочка кожи вместо петель. Знаешь, как я тогда гордился?

— Что надо сказать, Банни? — прошептал Куойл.

— Я хочу сделать ящик с крышкой и двумя кусочками петель.

Все засмеялись, кроме Куойла, который наблюдал за тем, как Банни покраснела от унижения.

— Тогда давай скажем спасибо Шкиперу Атьфреду за замечательный квадрат и поедем домой, чтобы у тебя осталось время после ужина заняться своим ящиком.

Слышала ли она, что он сказал о мужчине, прибитом к дереву?

В машине он убедил Банни положить квадрат на пол, на случай экстремальной кочки на дороге.

17 Корабельные новости

Крестный корабля — самая популярная личность на борту…

«МОРСКОЙ СЛОВАРЬ»

На его столе лежали фотографии яхты. Темные, но достаточно отчетливые, чтобы их можно было напечатать. Даже на них была видна зловещая мощь судна. Куойл выбрал одну из них, положил перед собой и заправил в пишущую машинку чистый лист. Теперь он знал, что писать.

Яхта-убийца в Якорной Лапе

На этой неделе в порту Якорной Лапы появилось мощное судно, построенное пятьдесят лет назад для Гитлера. Сам Гитлер так и не взошел на свою роскошную яхту, «Крепкую Крошку», но все же судно, кажется, несет в себе часть его злой силы. Настоящие владельцы судна, Сильвер и Байонет Мелвиллы из Лонг-Айленда, рассказали о недавнем происшествии, когда «Крепкая Крошка» разгромила увеселительные суда и элитные пляжные коттеджи в порту Белого Ворона, когда там бушевал ураган «Боб». «Она раздавила семнадцать бортов на спички, разгромила двенадцать домов и пристаней», — говорят Мелвиллы.

Фразы складывались так быстро, что он едва успевал их печатать. У него было ощущение, что он пишет хорошо. Статья отражала гордость Мел-виллов разрушительной силой своей яхты. В одиннадцать часов он положил законченную статью на стол Терта Карда. Кард делал какие-то сложные подсчеты в уме.

— А вот это надо поместить вместе с корабельными новостями. Здесь судно, стоящее в порту.

— Джек ничего мне не говорил о фотографии судна. Он что, сказал тебе это сделать? — В его синтетических штанах просвечивали сугубо интимные части тела.

— Нет, просто это очень интересное судно.

— Напечатай это, Терт, — подал голос из своего угла Билли Притти, набирая статью для своей колонки сплетен.

— А что с несчастным случаем? Где эта статья?

— А ее нет, — сказал Куойл. — Там и несчастного случая-то не было. Миссис Дидолот потянула запястье. Вот и все.

Терт пристально на него посмотрел.

— Ты не написал ту статью, которую тебе велел написать Джек, и сделал то, чего он не просил. Черт возьми, конечно, мы это напечатаем. А что, так и надо. Давненько я не видал Джека в гневе. С тех пор, как его сапог упал в огонь. Ты вот что, когда приедешь завтра на работу, не глуши мотор.

«Что я наделал», — подумал Куойл.

— Ты особенно не переживай из-за Эдит Дидолот. Она сейчас сидит в закусочной со своим запястьем и ехидностью. — Свитер Билли распускался на манжетах. Голубые глаза все еще смотрели испуганно.

***

— Черт возьми, ты вовремя. Билли сейчас в клинике, проверяет свою простату, а Джек уже выехал сюда. Он хочет с тобой поговорить. — Терт Кард резко раскрыл свежую «Болтушку». Его черные глаза метали молнии. Натбим за своим столом зажег трубку. Дым поднимался вверх белыми шарами. За окном туман и порывистый ветер затеяли вечную борьбу.

— О чем? — нерешительно спросил Куойл. — О статье?

— Ага. Наверное, хочет свернуть тебе шею за ту статейку о гитлеровской яхте, — сказал Терт Кард. — Он не любит сюрпризов. Надо было тебе делать то, что он велел.

Послышался гул мотора и хлопанье дверей. Куойл вспотел и напрягся. «Это всего лишь Джек Баггит, — подумал он. — Всего лишь ужасный Джек Баггит с кнутом и каленым железом для клейма». «Репортер избит до полусмерти».

Он зацепился рукавом за коробку с бумагами на своем столе. Листы разлетелись. Трубка Натбима провернулась в его зубах, выбросив комок тлеющего табака. Он распутал телефонный шнур, отпустив трубку так, чтобы она свисала вниз, и дав ей свободу вращаться. Натбим старался не смотреть в сторону Куойла.

Быстрыми шагами вошел Джек Баггит. Его рыжеватые глаза заметались по комнате, пока не наткнулись на Куойла. Он резко взмахнул рукой над головой, будто ловил муху, и скрылся за ограждением. Куойл последовал за ним.

— Так, ладно, — сказал Баггит. — Я все понял. Эта маленькая статья, которую ты написал и прицепил в конце корабельных новостей…

— Я хотел немного оживить корабельные истории, мистер Баггит, — сказал Куойл. — В порт пришла необычная лодка, и…

— Джек, — сказал Баггит.

— Я больше не буду так делать. Я просто подумал… — «Корреспондент лижет сапоги издателю».

— Ты говоришь так, будто ловишь рыбу дырявой сетью. Шарахаешься из стороны в сторону да бормочешь. — Он ожег взглядом Куойла, который обмяк и прикрыл рукой подбородок.

— Вчера вечером мне позвонили четыре человека, чтобы поговорить об этой гитлеровской яхте. Миссис Баггит тоже понравилась статья. Я поехал в порт, чтобы взглянуть на нее, и увидел на причале целую толпу, которая тоже пришла на нее поглазеть. Конечно, ты ничего не понимаешь в кораблях, но это поправимо. Так что давай, дерзай. Такой материал мне нужен. Теперь я хочу, чтобы ты вел собственную колонку, понял? Корабельные истории. Будешь каждую неделю рассказывать о новом судне в порту. Им понравится. И не только о тех, что приходят в Якорную Лапу. По всему побережью. Колонка. Найди судно и напиши о нем. Неважно, будет это катер или круизное судно. Пиши о всех. Мы закажем тебе компьютер. Скажи Терту Карду, что я хочу с ним переговорить.

Но говорить об этом Терту не было никакой нужды, потому что он и так все слышал. Куойл вернулся к своему столу. Ему было легко и жарко. Натбим сжал руки над головой и потряс ими. Его трубка криво свисала с уголка губ. Куойл заправил чистый лист в пишущую машинку, но не стал ничего печатать. Ему было тридцать шесть лет, и сегодня вечером ему впервые сказали, что он сделал что-то правильно.

Туман за окном был похож на молоко.

18 Пирог с омаром

Узел бакена для омара… особенно хорошо крепится на древесине.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Мальчик на заднем сиденье много говорил, растягивая гласные так, что его могла понять только мать. Хотя Куойлу удалось уловить общее настроение его речи. Герри с восторгом рассказывал о приключениях и таких серьезных вещах, как голубая нитка на манжете его свитера, брызги дождя в лужах, печенье, спрятанное в складке платка. В его мире все было ярким и красочным. Таким, как оранжевые варежки рыбака. Он обладал удивительной чуткостью к цвету.

— Ваки! Ваки!

Или голубой ирис в саду миссис Баггит.

— Иис!

— Видит он превосходно, — сказал Куойл.

Болезнь сына стала для Уэйви большой неожиданностью. Синдром Дауна. Но она хотела, чтобы ее мальчик вел нормальную жизнь. Он ни в чем не виноват. Она узнала, где живут другие такие дети, нашла их, встретилась с родителями. Ее брат Кен отвез ее к ним, чтобы она объяснила, что можно сделать для их детей.

— Этих детей можно кое-чему обучить. Они могут учиться, — сказала она.

Пламенная речь. Звенящий голос. Это была Уэйви, охваченная страстью. Через региональную библиотеку она запросила литературу о детях с такими особенностями. Организовала встречи родителей. Пригласила специалистов из Сент-Джонса, чтобы они разъяснили, что можно было сделать для этих детей. Подталкивала детей к развитию, писала прошения, созывала собрания, на которых составлялись открытые письма с просьбами организовать специальные образовательные курсы. И добилась своего. Трехлетняя девочка в Безымянной бухте не умела ходить, но ее стали учить, и она пошла. Они спасали детей, учили их цепляться за жизнь.

Уэйви сжала руки, показывая Куойлу, что любой человек может взять жизнь в свои руки, ухватиться за то, что ему доступно. И он подумал о том, что еще может так разжечь это сердце.

Она попросила Куойла подвезти ее в пятницу в библиотеку, которая была открыта только по вторникам и пятницам, в полдень.

— Понимаешь, обычно меня возит туда Кен, когда может, но сейчас он в море. А я очень скучаю без книг. Я люблю читать. И много-много читаю Герри. И папе привожу книги. Те, которые ему нравятся: о восхождении на вершины, о путешествиях, об исследовании Лабрадора.

В пятницу утром Куойл начал приготовления. Надел рубашку получше, начистил ботинки. Он старался не волноваться. Он же просто везет человека в библиотеку! Но ничего не мог с собой поделать.

***

Библиотека размещалась в перестроенном старом доме. Квадратные комнаты с выкрашенными в фисташковый цвет обоями. Вдоль стен стояли самодельные книжные шкафы и крашеные столы.

— Вот детская комната, — сказала Уэйви. — Может быть, твои девочки захотят что-нибудь почитать. Банни и Саншайн. — Она осторожно произнесла их имена, словно пробуя на вкус. Ее волосы были аккуратно заплетены. Воротничок серого платья украшало кружево. Герри уже был возле полок, вытаскивая все книги без разбора и раскрывая их.

Куойл казался себе огромным, неуклюжим кабаном. Куда бы он ни повернулся, его свитер цеплялся за выступающий корешок книги. Он обрушил секцию юмористических рассказов, детективов, философских изречений и проповедей. Он ловил падающие книги, но это ему не всегда удавалось. Глупый Куойл краснел в крохотной библиотеке на северном побережье Атлантики. Перейдя к секции, где стояли книги о путешествиях, он нашел Эрикса Ньюбай и Хансена, Редмонда О'Ханлона и Уилфрида Цесайгера. Набрал полные руки книг.

Они поехали обратно через дом Бити, чтобы забрать девочек, которые не были знакомы с Уэйви.

Последовало церемонное представление: «А это Герри Проуз. А это Уэйви, мама Герри». Уэйви развернулась и пожала им руки. И Герри пожал всем руки, даже своей матери и Куойлу, даже по две руки одновременно. У него были горячие ладошки.

— Здравствуйте, — сказала Уэйви, — ах, здравствуйте, мои дорогие!

Они подъехали к дому Уэйви, где им был обещан чай с пирогами. Саншайн и Банни боролись на заднем сиденье за право первой увидеть соседский дворик со сказочным зверинцем из разноцветных собак и петухов, серебряных гусей и пятнистых кошек, с деревянным человечком в штанах в шахматную клетку, держащим за руку деревянную женщину. Там был даже флюгер в форме желтой лодки.

Потом Банни наткнулась взглядом на деревянную собаку с ошейником из бутылочных пробок. Из ее открытой пасти торчали клыки. Казалось, что собака принюхивается к ветру.

— Папа, — она вцепилась в рукав Куойла. — Там белая собака. — Куойл слышал, как она всхлипывала. — Белая собака. — Она продолжала повторять страшные слова на одной ноте: «белая собака».

Вдруг он догадался. Банни стимулировала свой страх, разогревала его. «Девочка боится белой собаки. Родители не находят себе места».

— Банни, это всего лишь деревянная собака. Она сделана из дерева и покрашена краской. Она ненастоящая.

Но она не хотела успокаиваться. Стучала зубами и хныкала.

— Наверное, мы зайдем к вам на чай в другой раз, — сказал Куойл Уэйви и строго посмотрел на Банни. Даже почти сердито.

— Папа, а где их отец? — спросила Саншайн. — Ну, папа Герри и Уэйви?

***

На выходных Куойл и тетушка занимались ремонтом и покраской. Деннис начал работать на кухне. Весь дом был покрыт пылью и стружками и уставлен досками. Тетушка шкурила буфет. Куойл трудился над собственной дорогой к морю. Читал книги. Играл с дочерьми. Однажды он на мгновение увидел в личике Саншайн до боли знакомое лицо Петал. Он думал, что боль уже прошла, но тут она снова обдала его горячей волной. Казалось, сама эта женщина появилась, потом исчезла снова. С другой стороны, она все время была рядом с ним генетически. Он позвал Саншайн, чтобы прижаться к ней лицом и продлить иллюзию, но она не пошла к нему. Только покачала головой и сказала: «Здравствуйте, ах, здравствуйте, мои дорогие!» Она напомнила ему об Уэйви, этой высокой женщине. Он заставил себя засмеяться вместе с девочкой.

***

В субботнее утро Куойл отправился на лодке в Безымянную бухту за омарами. Оставил Банни в ярости метаться по причалу.

— Я тоже хочу поехать!

— Я покатаю тебя, когда вернусь.

Терпел остроты жителей бухты по поводу своей лодки. Дурная слава этой посудины заметно опережала ее самое, и все говорили, что она когда-нибудь утопит своего хозяина. На обратном пути он обогнул небольшой айсберг, дрейфовавший по заливу. Айсберги не переставали изумлять его: огромные глыбы льда, испещренные пещерами и арками.

— В этом году к берегу прибило уже более четырехсот айсбергов, — сказал он тетушке. Айсберги не давали ему покоя. Ему даже не снилось, что айсберги могут стать частью его повседневной жизни. — Я не знаю, где именно их вынесло на берег, но так говорят. Я читал это вчера в сводках.

— Ты омаров привез?

— Да, купил их у Лада Юнга. Он все время совал мне что-то в сумку «на дорожку». Будто конфеты у кассового аппарата. Я попытался заплатить ему, но он отказался.

— Довольно скоро сезон закончится, поэтому нам не стоит отказываться и есть их, пока у нас есть такая возможность. Я помню Юнгов, какими они были в дни моей юности: со свисающими на глаза волосами. Знаешь, что здесь самое лучшее? — спросила тетушка. — Рыба. Подожди, вот пойдет снежный краб, и ты попробуешь самое сладкое в мире мясо! Ну, и как мы приготовим этих омаров?

— Сварим.

— Ну да. Давненько мы не ели хорошей похлебки из омаров. Хотя в этом есть и хорошая сторона. — Она посмотрела в сторону комнаты, где стучала молотком Банни. — Нам давно никто не говорил про «красных пауков», все просто сидели и ели свои сухие завтраки. А еще я могу сварить омаров, вынуть мясо и сделать рулет. А как насчет блинчиков с омарами и со сметаной?

Куойл исходил слюной. Это был излюбленный фокус тетушки: она описывала всевозможные блюда, а затем готовила простейшее из возможных. Партридж так никогда не делал.

— Салат из омаров тоже хорошо, только для ужина его будет маловато. Знаешь, есть одно блюдо, которое мы с Уоррен очень любили. Его подавали в Гостинице Хорошей Погоды на Лонг-Айленде. Мясо из хвостов вымачивали в саке, потом готовили с молодыми побегами бамбука и водными каштанами, потом снова складывали в панцирь и запекали. Там еще подавали такой острый соус! Здесь я не могу найти ничего подобного. Конечно, если бы у нас были креветки, крабовое мясо и гребешки, я бы могла нафаршировать хвосты омаров, но для этого еще нужно белое вино и пармезан. Только вино и пармезан надо сначала найти.

— Я купил сыру. Только не пармезана, а простого. Чеддера.

— Ну, тогда мы остановимся на пироге из омаров. У нас нет сметаны, но я могу приготовить его с молоком. Банни съест его без капризов, а мы отдохнем от вареных блюд. Я хочу приготовить что-нибудь особенное. Я пригласила на ужин Доун. Она придет к шести, так что времени у нас достаточно.

— Кто?

— Ты слышал. Я пригласила в гости Доун. Доун Баджел. Она славная девушка. А ты постарайся развлечь ее беседой. — Она сказала это потому, что ее племянник либо пропадал на работе, либо страдал от несчастной любви.

Из гостиной донесся оглушительный грохот.

— Банни, — позвал Куойл. — Что ты там делаешь? Еще один ящик?

— Я делаю ПАЛАТКУ. — В голосе слышалась ярость.

— Деревянную палатку?

— Да. Только дверь кривая. — Грохот.

— Ты что-то бросила?

— Дверь КРИВАЯ. А ты обещал покатать меня на лодке. И не покатал!

Куойл встал.

— Я забыл. Так, хорошо, вы обе быстро одевайтесь, и пойдем.

Но, выйдя за порог, Банни сразу изобрела новую игру, заставив Куойла ждать.

— Ложись на спину. Видишь? Вот так.

Саншайн завалилась на спину и вытянула руки и ноги.

— А теперь посмотри на верхушку здания. Смотри, не отрывайся. Правда, страшно? Кажется, что этот страшный дом сейчас упадет.

Потом их взгляды переместились с обшивочных досок, потрепанных штормовыми ветрами, на черные края крыши. Над верхней частью крыши облака рассекали небо по диагонали. Казалось, что облака стоят на месте, а дом неумолимо падает вперед. Стена дома воображаемо нависла над Саншайн, которая вскочила и отбежала в сторону, испытав приятный испуг. Банни выдержала дольше, но ей тоже пришлось встать и спасаться бегством.

В лодке Куойл заставил их сесть плечом к плечу. Они ухватились за планширь, и лодка понеслась над водой.

— Быстрее, пап, — кричала Саншайн.

А Банни не могла оторвать глаз от пенящейся волны. Оттуда, из водоворота пузырьков, на нее смотрела морда собаки, с блестящими глазами и движущейся пастью. Волна поднялась, и собака вместе с ней. Банни схватилась за скамейку и зарыдала. Куойл сбросил скорость.

— Я видела собаку в воде, — всхлипывала Банни.

— В воде нет собак, — сказал Куойл. — Это все пузырьки воздуха и воображение одной маленькой девочки. Ты же знаешь , Банни, что не существует собак, которые могут жить в воде.

— А Деннис рассказывал про морских собак, — всхлипывала Банни.

— Он имел в виду совсем других собак. А настоящая, живая собака, такая, как Уоррен, — нет, Уоррен мертва, — живая собака, которая может плавать, залезает в воду только для того, чтобы принести охотнику убитых уток. — Боже мой, неужели он может думать только о мертвом?

— Ну, это было очень похоже на собаку. На белую собаку, пап. Она злится на меня. Хочет меня укусить, так, чтобы из меня вытекла кровь. — Теперь у нее по щекам текли слезы.

— Это не настоящая собака, Банни. Это собака из воображения, и даже если она выглядит, как настоящая, она все равно не может причинить тебе вреда. Если ты снова ее увидишь, спроси себя: «Это настоящая собака или воображаемая?» Тогда ты поймешь, что она — собака из твоей фантазии, и сможешь над ней посмеяться.

— Но пап, представь, что она настоящая!

— В воде? В камне? В куске дерева? Я тебя умоляю. — Так Куойл пытался бороться с белой собакой с помощью логики. Он медленно отправился обратно к причалу, стараясь больше не поднимать волн. Белая собака начинала ему надоедать.

***

В полдень Куойл накрывал на стол, а тетушка раскатывала тесто.

— Возьми красную скатерть. Она в ящике под лестницей. И рубашку можешь сменить. — Тетушка поставила две белые свечи в стеклянные подсвечники, хотя на улице еще было очень светло. И закат ожидался только в девять часов.

Банни и Саншайн были затянуты в белые колготки. Саншайн могла бы надеть удобный наряд Банни, но та пребывала в дурном настроении. К тому же ее собственное платье было ей мало: жало под мышками и было коротко. А еще им было жарко.

— Вот и она, — сказала тетушка, услышав возле дома звук мотора японской машины, на которой ездила Доун. — Девочки, ведите себя хорошо.

Доун поднялась по лестнице, с трудом удерживая равновесие на высоких шпильках. Ее белые туфли были такого размера, что вполне могли бы подойти мужчине. Она улыбалась во весь коричневый рот. Синтетическая блузка сияла, а подол юбки низко свисал сзади. В руках она держала бутылку. Куойл подумал, что это вино, но в бутылке оказался виноградный сок. На ней еще был виден ценник. Носки ее туфель опасно загнулись вверх.

Он подумал о Петал в платье с бахромой, о том, как ее длинные ноги спускаются в шитые стеклярусом туфли, как она стремительно двигается, окутанная облаком «Трезора», и ловит свое отражение в зеркале, на поверхности тостера, стекла, и дразнит его вожделение. Он почувствовал болезненную жалость к этой блеклой моли.

Разговор не вязался. Доун называла голые полы и грубо сколоченные окна «потрясающими». Саншайн собрала на коленях груду чумазых медведей и металлических машинок и показывала их гостье по одному, представляя: «Это медведь. А это машина». Можно было подумать, что гостья приехала из страны, где не было ни машин, ни медведей.

Наконец тетушка выставила на стол перед Куойлом ароматный пирог.

— Давай, племянник, разрезай.

Она зажгла свечи, но пламя осталось невидимым на фоне широкого солнечного луча, протянувшегося через весь стол. О них напоминал лишь запах воска. На столе появились тарелки с горохом, луком и салатом.

Куойл проткнул пирог алюминиевым приспособлением. Банни воткнула свою вилку в пламя свечи.

— Не надо этого делать, — сказала тетушка сердитым тоном. Кусочек омара выпал из дымящегося пирога и съехал на тарелку Доун.

— О, это омар? — сказала Доун.

— Точно, — сказала тетушка. — Это пирог с омаром. Сладкий, как орех.

Доун проникновенно сказала тетушке: «Я просто поем салата, Агнис. Я не люблю омаров, еще со школы. Нас заставляли брать с собой бутерброды с омаром. А мы выбрасывали их в канаву. И крабов тоже. Они похожи на больших пауков!»

И она попыталась рассмеяться.

Банни посмотрела на запекшуюся корочку и оранжевое мясо на своей тарелке. Куойл приготовился к истерике, но ее не последовало. Банни стала демонстративно жевать и сказала:

— А я обожаю мясо красных пауков!

Доун обратилась к Куойлу, как бы по секрету. Все, что она говорила, казалось каким-то излишним.

— Как ужасно поступили эти люди с Агнис. — На самом деле ее это нисколько не волновало.

— Какие люди? — спросил Куойл с рукой у подбородка.

— Ну, эти люди, с гитлеровской яхты. Они же просто сбежали.

— В чем дело? — спросил Куойл, глядя на тетушку.

— Ну, похоже, меня надули, — сказала она. Волна гнева охватила ее до самых корней волос. — Мы обили заново мягкую мебель на яхте. Сделали все, за исключением двух стульев. И они просто исчезли. Яхта исчезла. Они снялись с якоря, пока было темно.

— Разве нельзя их разыскать по регистрационной информации? Это судно трудно спрятать.

— Я решила немного подождать, — сказала тетушка. — Подождать и послушать. Может быть, у них были основания для такого стремительного отъезда. Например, болезнь или бизнес. Они связаны с нефтяным бизнесом. Вернее, это она с ним связана. Все деньги у нее. Или вдруг она вспомнила о том, что у нее назначена встреча с парикмахером в Нью-Йорке. С такими людьми это бывает. Поэтому я не стала ничего тебе об этом говорить.

— Ты же делала для них какую-то работу еще в Штатах? У тебя ведь должен был остаться их адрес?

— Да, несколько лет назад я перетягивала им мягкую мебель. Но все документы еще находятся в Лонг-Айленде, на складе.

— Я думал, ты все отправила сюда, — сказал Куойл, снова обращая внимание на пустоту в комнатах. У них не хватало мебели. Она действительно сказала, что вся ее мебель отправлена сюда морем. Но с того времени прошло уже два месяца.

Доун заметила, что у него блестят губы от масла из пирога.

— На все нужно время, — сказала тетушка. — Рим тоже не сразу строился.

За окнами в проводах гудел ветер. Банни смотрела в окно.

— Кто хочет сыграть в карты? — спросила тетушка, потирая и разминая руки, как заправский карточный игрок.

— А вы умеете играть в четверки? — спросила Доун.

— Девочка, — сказала тетушка, — как хорошо, что умеешь играть ты.

Она бросила быстрый взгляд на дверцу, за которой хранила виски. Сейчас она была готова оторвать горлышко у бутылки зубами.

19 Прощай, «Дружище»

Русский побег. Заключенного… привязывают к охраннику… Для того чтобы освободиться, он трет ладони одна о другую до тех пор, пока край веревки не попадает ему между рук. Потом ему остается лишь стянуть эту веревку ниже, чтобы ухватить ее пальцами одной руки и просунуть под нее пальцы другой. Потом заключенный делает рывок, и… веревка соскальзывает с его рук.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Иногда Терт Карт доводил всех до того, что люди предпочитали спасаться бегством. Был жаркий безветренный полдень, осторожное затишье между двумя воюющими погодными фронтами. Они все втиснулись в грузовичок Билли и поехали в «Удачу Рыбака», чтобы поесть рыбы и чипсов. Они бежали от Терта Карда, который безостановочно чесался обеими руками. У него была чесотка под мышками.

Они сидели на пристани, ели из пластмассовых коробочек и млели от жары. Куойл дышал ртом и жмурился, глядя на свет. Правда, Билли Притти предостерегающе показывал им на северо-восточную часть горизонта, где фиолетовые облака напоминали шелковый шарф, продетый через обручальное кольцо. На юго-западе виднелось соперничающее небесное воинство: облака таких фантастических форм и размеров, будто с ними поработал какой-то неистовый художник, закручивая причудливые вихри и невероятные фонтаны.

— На этой неделе у меня больше историй о сексуальном насилии, чем когда бы то ни было, — сказал Натбим. — Джек должен быть счастлив. Целых семь. Обычные истории о мерзавцах папашах, развращающих собственных детей; одна про проповедника, растлившего мальчика из хора, про славного доброго соседского дядюшку, который подвозил девочек в воскресную школу и угощал сладостями тех. Кто снимал для него трусики. Есть одна не совсем обычная, так сказать, раскрывающая темные стороны ньюфаундлендского характера. Про вышибалу из одного бара в бухте Миски, который пытался вышвырнуть какого-то пьянчугу. Пьянчуга обиделся, пошел к своему грузовику, достал замороженного морского окуня из багажника и вернулся в бар. А дальше было так: он завалил этого вышибалу, содрал с него штаны и совершил над ним акт сексуального насилия посредством пресловутого окуня. — Натбим не смеялся.

— А что такое «морской окунь»? — спросил Куойл.

Билли откинулся назад и зевнул.

— Да такая небольшая рыбешка. Ее можно солить, жарить… В общем, что бы ты с ней ни делал — это рыба.

Они молча смотрели на надвигающиеся облака. Открытое голубое пространство постепенно покрывалось белыми завитками.

— Странное сейчас время. Странная погода. Помните, в понедельник был желтый день? Небо было мерзкого желтого цвета, как старая моча. А вчера — голубая дымка и густой туман. Теперь младший сын сестры позвонил из Сент-Джонса и сказал, что у них на улицах с неба падали замерзшие утки. Целых восемь штук. С перьями и закрытыми глазами, будто они спят. Но все твердые, как лед. Когда происходят такие вещи — жди беды. Как та история, которую я вчера услышал по телефону. Дело было там же, где случилось происшествие с окунем, в бухте Миски. Нет, над этой бухтой сейчас точно бродит что-то астральное. Не удивлюсь, если у них тоже начнут с неба падать утки.

— Рассказывай, что за история, — сказал Натбим, кашляя в трубку.

— Да, в общем, ничего особенного. Просто она еще раз доказывает, что с бухтой Миски происходит что-то неладное. Мне рассказали это в береговой охране. Женщина, мать троих детей, взяла металлический держатель для полотенца и пошла к своей бабке. Избила ее, потом подожгла дом. Потом-то ее вытащили, но бедная старуха выглядела, как тюлень, с которого содрали кожу, да и обгорела она сильно. А на кухне пожарные нашли настоящий клад: в ведре под раковиной было спрятано на триста долларов церковных ценностей, украденных из Уолворта в течение прошлого года. Обе валят вину друг на друга.

— А у меня на этой неделе нет автомобильных аварий, — сказал Куойл, по-прежнему не в силах забыть ту, единственную. Легкий бриз пронесся над водой и затих.

— Ну да, — сказал Натбим. — Где густо, а где пусто. У меня вот собралась целая куча этих мерзких историй про изнасилование, зато появилась одна из лучших тем по зарубежным новостям: закончился суд над лесбиянкой-вампиршей. Только сегодня утром передали.

— Вот и хорошо, — сказал Куойл. — Может быть, ради этой новости Джек откажется от аварий. А фотографии есть?

— Знаешь, по радио их получить довольно трудно, — сказал Натбим. — И я очень сомневаюсь, что Джек отдаст место автокатастроф ради какой-то австралийской истории. Это такой порядок: в газете должна быть история про аварию и фотография на первой странице. Если никто никуда не врежется до пяти часов вечера, тебе придется поискать что-нибудь в кладовой Терта Карда. А у тебя готовы корабельные истории? — В этом был весь Натбим.

— Да. — Куойл слизнул кетчуп с крышки коробочки и свернул узлом салфетку. — История о лодке, взорвавшейся в бухте Погибели во вторник.

Билли потянулся и зевнул. Его сморщенная шея какое-то время оставалась вытянутой.

— Я чувствую, как меняется время года, — сказал он. — Как надвигается другая погода. Это значит, что пришел конец жаре. Пора мне собираться на Пристальный остров и привести в порядок могилу моего бедного отца. Три года я уже этого не делал. — В его словах сквозила грусть. Билли был чем-то похож на конверт: иногда кармашек приоткрывался и его сущность чуть выглядывала наружу.

— Какой жаре? — переспросил Куойл. — Сегодня первый день, когда стало теплее четырех градусов по Цельсию! Дождь все время на грани превращения в снег. А где находится Пристальный остров?

— А ты не знаешь? — Билли усмехнулся и взглянул своими пронзительными голубыми глазами. — Миль пятнадцать к северо-востоку от узкой части пролива. Когда-то вокруг него ходили киты, так что кто-то зовет его Китовым. Но для меня он всегда был Пристальным островом. Хотя в самом начале каких только имен ему не давали. Красивое место. Даже достопримечательность, Куойл. — Последние слова были почти дразнящими.

— Я бы хотел его увидеть, — сказал Куойл, который только что нашел коробку с салатом. — Я никогда не был на острове.

— Не говори глупостей. Ты сейчас на острове, посмотри на карту. Если хочешь, можешь поехать со мной. Тебе надо знать Пристальный остров. Это важно. В субботу, утром. Если погода будет нормальной, я поеду туда в субботу.

— Я поеду, если смогу, — сказал Куойл. — Если тетушка не запланировала для меня никаких подвигов. — Он продолжал вглядываться в залив, будто бы ждал какой-то корабль. — Тут вчера должен был дрейфовать грузовой корабль, перевозящий газеты. Я собирался о нем написать. — С появлением облаков становилось все темнее.

— Я его видел. Говорят, там что-то случилось.

— Пожар в машинном отделении. Причины неизвестны. Диди Шавел говорит, что пять лет назад он ни за что не стал бы сюда заходить. Тогда боялись мятежей и голода. А теперь здесь есть доки для ремонтных работ, склады, грузовые терминалы, поэтому они стали сюда заходить. Верфи планируется расширить еще больше.

— Да, только так было не всегда, — сказал Билли Притти. — Якорная Лапа состояла из пары настилов для рыбы да двадцати домов. Самым большим портом, до самого окончания Второй мировой, было это самое гадкое место — бухта Миски. И там было жарко: большие боевые корабли, танкеры, грузовые суда, военный транспорт и все такое. После той войны там тишь да мутная вода. И тут появляется Якорная Лапа, и все сразу меняется. Давайте спросите меня, почему.

— Почему?

— Из-за оружия. Во время войны бухта Миски была местом, где перегружали оружие. Сколько тонн упало за борт — одному богу известно, только с тех пор никто не рискует бросить якорь в этой бухте. Там дно все в оружии и кабеле. Под водой столько телефонного и телеграфного кабеля, что можно подумать, что там свила гнездо какая-то огромная подводная птица.

— И то правда. Наверное, когда бухта Миски стала умирать, она и была проклята. Знаешь, а ведь из этой истории может получиться хорошая статья: «Проклятье бухты Миски по-прежнему разрушает человеческие жизни».

Садилось солнце, разбрасывая по воде световые блики. Поднялся ветер.

— Вы только посмотрите! — Билли показывал на буксир, тянущий за собой обгоревший остов какого-то судна. — Не знаю, что они собираются с этим делать. Это, наверное, из твоей статьи про бухту Погибели, Куойл. Что там случилось?

До них донесся запах гари.

— Она у меня с собой, — он полез в карман. — Правда, это еще черновик.

На самом деле он провел два дня в разговорах с родственниками пострадавших и свидетелями события, береговой охраной и торговцев газовым топливом. Он стал читать вслух.

Прощай, «Дружище»

Никто в бухте Погибели не забудет утро этого вторника. Когда первые лучи солнца осветили корму судна под названием «Дружище», многие еще спали.

На палубу поднялся его хозяин, Сэм Ноли, держа в руке новую лампочку. Он собирался заменить старую, которая перегорела. До того, как солнечные лучи коснулись рулевой рубки, Сэм Ноли был уже мертв, а «Дружище» превратился в груду дымящейся щепы, дрейфующей по направлению к порту.

Мощный взрыв выбил почти все окна в домах в бухте Погибели. Его слышали даже в бухте Миски. Экипаж рыболовецкого судна, находившегося в тот момент почти в открытом море, доложил о том, что наблюдал над водой светящийся клубок света, над которым нависало дымовое облако.

Следователи считают, что причиной взрыва стала утечка газа, который за ночь собрался до критического количества и взорвался в тот момент, когда Сэм Ноли вкручивал новую лампочку.

С момента постройки судна прошло не больше двух недель. Оно было спущено на воду в день венчания Сэма и Хелен (Боддер) Ноли.

Вот жалость, — сказал Билли.

— Неплохо, — сказал Натбим. — Джеку понравится. Кровь, корабли и взрывы. — Он посмотрел на часы. Они поднялись. Лист бумаги вырвался и улетел сначала на пристань, а потом в воду залива.

Билли прищурился.

— Утром в субботу, — сказал он Куойлу.

Его глаза были похожи на голубые осколки неба. Облака над их головами становились все тяжелее, превращаясь в четкие спирали, похожие на отметины, которые прилив оставляет на песке.

Билли и Натбим ушли, а Куойл задержался и еще немного постоял на потрескавшейся дороге. Длинная линия горизонта и беспокойное, подвижное море были похожи на двери, которые то распахивались, то закрывались снова.

20 Остров Пристальный

Пират, у которого не хватает на судне места для всех его пленников, сажает их в лодку, которую берет на буксир. У пленников забирают ножи, а лодку привязывают к судну двойным линем. К концу линя привязывают кольцо, которое крепится на кормовой рым-болт. Вокруг каждой банки навязываются выбленочные узлы, и получается так, что линь идет от рым-болта через всю лодку и на палубу основного судна. Пленникам говорят, что никто не будет мешать их побегу. Но как им бежать?

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Куойл сидел в ялике Билли Притти. Старик проворно вскочил в свою лодку, положил под сиденье полиэтиленовый пакет и дернул за шнур. Мотор загудел как труба: «Та-а-а-а!» За ними остался широкий след на воде. Билли нагнулся над деревянным ящиком и извлек оттуда хитроумное пластмассовое приспособление, поставил его в угол и оперся о него спиной.

— Ох. Это «Лучший друг поясницы» — поддерживает позвоночник.

Куойлу нечего было сказать. Горизонт был в тумане. Сквозь перламутровое небо сочился желтоватый свет. Ветер забирался Куойлу в рот, ерошил и трепал его волосы.

— Вон Баран и Ягненок, — сказал Билли, показывая на два камня, стоявших сразу за узкой частью пролива. Волна время от времени перехлестывала через них, полностью скрывая под водой.

— Мне нравится, что здесь у камней есть имена, — сказал Куойл. — На мысе Куойлов тоже есть один…

— А это, как его, Расческа.

— Точно. Зазубренный, с торчащими кверху верхушками.

— На этом камне должно быть двенадцать верхушек. Во всяком случае, было двенадцать. Его так назвали из-за сходства со спичками, которые раньше выпускали пластинками, в форме расчесок. Одна шла по низу, а двенадцать стояли на ней, как зубья у расчески. Когда нужна была спичка — ее отламывали. Они жутко воняли серой, поэтому их еще называли вонючками или расческой-вонючкой. На мысе Куойлов довольно много известных камней, потопивших не одну лодку. Там есть такие Булочки: на круглом пятаке дна, как на тарелке, стоят невысокие камни, чуть меньше метра от поверхности. Это к северу от Расчески, а на самом краю мыса есть Упряжной Пес. Когда подходишь к нему, он похож на большого ездового пса, который сел на воду и осматривается. Старики говорят, что он ждет, пока какое-нибудь судно не пойдет ко дну. Тогда он оживает и плывет к месту крушения, чтобы проглотить несчастных, оказавшихся в воде.

Куойл подумал, что этот камень он ни за что не станет показывать Банни.

Билли натянул шапку сильнее, чтобы солнце не светило в глаза.

— Ну как, ты уже встречался с Ноланом?

— Нет, но по-моему я как-то видел его. Он плыл один в старой моторной лодке.

— Это он. Странный человек. Все делает по старинке. Не приходит за своим пособием по безработице. Он хороший рыбак, но живет очень бедно. К тому же он нелюдим. По-моему, он не умеет ни читать, ни писать. Он твой дальний родственник, настоящий обломок прошлого. Надо тебе сходить к нему, в его избушку, познакомиться.

— Я и не знал, что у нас здесь еще остались родственники. Тетушка говорила, что они все умерли.

— В этом она не права. Нолан не просто жив: я слышал, что он считает этот дом Куойлов своим.

— Какой дом? Наш? Тетушкин дом на мысе?

— Именно.

— Самое время об этом узнать, — пробормотал Куойл. — Нам никто и слова не сказал. Он же мог приехать, поговорить, ну, сам понимаешь.

— Нет, он так не будет делать. Ты смотри, внимательнее с ним. Он из старых Куойлов, которым привычнее все решать под покровом ночи. Говорят, от него воняет мертвечиной. Говорят, он спал со своей женой уже после того, как она умерла, и от него до сих пор несет смертью и разложением. Ни одна женщина больше не ляжет с ним. Ни единая.

— Боже, — содрогнулся Куойл. — А что ты имеешь в виду под «старыми Куойлами»? Я ничего об этом не знаю.

— Вот и хорошо. Залив Бакланов был так назван в честь Куойлов. Полоумные они были. Дикие, сумасшедшие убийцы. Половина была не в себе. Слышал бы ты, как Джек разговаривал по телефону, когда он получил письмо о твоем желании работать в «Болтушке». Он позвонил человеку, который давал тебе рекомендацию, тому, с птичьим именем. А тот сказал Джеку, что ты золото, а не человек, не буян и не убийца.

— Партридж[6], — сказал Куойл.

— Мы места себе не находили, пока ждали твоего приезда. Кто это будет? Думали, увидим здоровенного громилу. Ну, в общем, ты и правда не маленький. Знаешь, на самом деле Куойлы жили на мысе не больше ста лет. Они ушли туда в 1880-х или 1890-х, таща по льду свой зеленый дом. Весь клан Куойлов, человек пятьдесят мужчин и остальная хитрая родня, волок его на веревках многие мили. Они сделали большие полозья из еловых стволов, и получились огромные волокуши.

Они вышли из бухты, и Билли направил лодку в море. Куойл снова забыл кепку и его волосы лохматил ветер. Ялик взрезал морскую рябь. Куойл испытывал необъяснимое удовольствие, которое может доставить только ясный солнечный день на воде.

— Ага. — сказал Билли, перекрикивая рев мотора и плеск воды о корпус лодки. — Вот мы говорили о камнях, парень, так у нас, их видимо-невидимо. Тысячи миль покрыты каменными отмелями и валунами, скрытыми под водой. Сам Ньюфаундленд — это большой камень на морском лоне, и острова вокруг него каменные. Самые известные среди них это Цепной Камень и Блин в Сент-Джонсе. Оба они отвесно стоят над водой. Ходят старинные слухи-страшилки, что эти камни взрываются. Как Мерлин и Рубин возле Сент-Джонса взорвались сто или больше лет назад. На северном побережье стоит Длинный Гарри. А еще есть бешеные камни с водорослями. Помнится, на мысе Бонависта есть камень Старый Гарри. Он лежит на глубине трех с половиной метров от уровня моря и тянется почти три мили по дну, заканчиваясь коварным выступом, который называется Молодой Гарри. В бухте Северного Русла есть Косматый камень и Адский камень. Косматым у нас называют такого черного гуся, вонючую тварь, которая вьет свои гнезда из дохлой рыбы. Этим же именем называют человека, если он приехал с Большого Берега. А если из Фортуны, то чучелом. — Билли задрал голову и запел скрипучим, но мелодичным тенором:

Вот бы чучела с Фортуны

И космачей с Больших Берегов

В большие мешки засунуть

И завязать поверх голов.

А как мешок порвется,

Космач враз заплюется.

— Слышал такую песню? Так вот, вернемся к нашим камням. Порт Спасительный славится своим широким камнем, который называется Каравай, а дальше у них есть Кухонный камень. Зловонные острова окружены плохой водой: там одни рифы да мелководья. Но и у них есть Клеопатра и Цап-камень. Возле островов Фого тоже опасно, потому что на их камнях разбилось много кораблей. Я тут родился и вырос, поэтому знаю здесь все вдоль и поперек. А из тех, которые выходит из воды, я знаю Танцора, Щербатого Старика, Ирландский Камень, Хибару и Инспектора, который норовит проинспектировать твое днище. Смотри, отсюда уже виден Пристальный остров. Я уже три года здесь не был. Я тут родился, вырос и жил, в смысле, в то время, когда был на суше, пока мне не исполнилось сорок лет. Я долго ходил на судах и нанимался на крупные транспортники. Потом побывал в двух штормах и решил, что третий я хочу пережить в родных водах. Под этой водой лежит много моей родни, так что она для меня уже стала родной. Вот я и перестал ходить в открытое море и стал рыбачить возле берега. Мы с Джеком Баггитом давно вместе, хотя он сам родом из Мучного Мешка. Его мать была двоюродной сестрой моей матери. По нам этого не скажешь, но мы с ним ровесники, только Джек стал крепче, а я съежился. Правительство переселило нас с Пристального в шестидесятых. Там, правда, все еще стоят наши дома, крепкие и ровные, несмотря на то что пустуют тридцать лет. Сам увидишь. Да, они выглядят крепкими.

— Как наш дом на мысе, — сказал Куойл. — Он хорошо сохранился, даже простояв сорок лет без присмотра.

— На самом деле этот дом много чего помнит, — сказал Билли.

Остров Пристальный поднимался перед ними, как настоящая скала. Перед внушительным массивом острова воду взрезали камни. Вокруг них кружила пена.

— Это Дом-Камень. Мы все произошли от него. — Он направил ялик к южному склону острова.

Билли трудился, проводя ялик между невидимыми мелями и подводными камнями. Суденышко нацелилось на стену из красного камня. Волны бились о борта лодки. У Куойла пересохло во рту. Они плыли практически по пене. Даже в нескольких метрах от отвесной скалы он по-прежнему не видел места, где можно было бы высадиться на берег. Билли направил ялик к неясной тени. Рокот мотора отражался от скал и возвращался к ним мощными порывами, потом снова уходил к камням, проносясь над ониксовой водой.

Они зашли в узкую расщелину. Куойл мог протянуть руку и коснуться камня. Стена скалы постепенно отходила в сторону, расщелина становилась шире и уходила налево. Постепенно они вышли в маленькую бухту, окруженную сушей. На земле виднелось пять или шесть домов, белое здание, церковь с кривой колокольней и обветшалыми стенами. Куойл даже не представлял себе, что существуют такие укромные и заброшенные уголки. Безжизненность и труднодоступность этого места наводила на мысль о могиле.

— Странное место, — сказал Куойл.

— Это остров Пристальный. Раньше жители Якорной Лапы говорили, что здешние островитяне были знамениты двумя качествами: они лучше всех чуяли рыбу и знали о вулканах больше всех ньюфаундлендцев вместе взятых.

Билли вывел ялик на берег, заглушил мотор и вытащил его на песок. Густую тишину нарушал только звук капающей с лопастей мотора воды да скрипучие крики чаек. Билли откашлялся, сплюнул и показал на изгиб суши, на котором стояли дома.

— Вон там мы раньше жили.

Когда-то дом был выкрашен в красный цвет, но ветер, время и соленые брызги сделали его грязно-розовым. Билли подхватил пакет и зашагал по песку, оставляя на нем каблуками полукруглые отметины. Он привязал лодку к трубе, торчавшей из камня. Куойл поплелся за ним. Они слышали только шелест своих шагов и шепот волн.

— Когда мой отец был мальчишкой, здесь жили пять семей: Притти, Пулы, Сопсы, Пили и Каслеты. Дети из этих семей все переженились друг на друге, так что мы тут были как родственники. Да, скажу я тебе, вот это были добрые, хорошие люди. Только они все ушли, и о них уже мало кто помнит. Теперь каждый за себя.

Он попытался поднять поросшую травой часть изгороди, но она развалилась прямо у него в руках. Ему удалось расчистить только ее кусок, который он аккуратно укрепил камнями. Они вместе подошли к возвышению, откуда было прекрасно видно море. Именно благодаря ему остров получил свое название. Это была высокая часть утеса, поросшая елью с одной стороны, обложенная низкой стеной из камня — с другой. Куойл увидел всю чашу залива, и часть огромного пространства открытого моря, и далекие суда, идущие в Европу или Монреаль. Под ним двигалась и дышала жидкая бирюза. На севере поблескивали искорками света два айсберга. А в другой стороне был виден дым из труб Якорной Лапы. Далеко на востоке угадывалась еле различимая полоса.

— Отсюда они видели каждый корабль. А летом сюда гоняли коров. Ни у одной коровы Ньюфаундленда не было возможности любоваться таким видом.

Дорога к кладбищу заросла вереском и мхом. Грубоватые ограды из частокола окружали кресты и деревянные таблички. Многие уже лежали на земле, и буквы на них уже не угадывались в холодном солнечном свете. В уголке, поросшем травой. Билли Притти встал на колени. Верхняя часть деревянной таблички, к которой он наклонился, была украшена тремя резными дугами, чтобы сделать ее похожей на камень. Написанные краской буквы по-прежнему можно было сложить в слова:

У. Притти

Родился в 1897, умер в 1934

Его дух не сломили ни шторм, ни прибой,

Даруй же Господь ему вечный покой.

— Это мой бедный отец, — сказал Били Притти. — Мне было пятнадцать, когда он умер.

Он отошел в сторону и стал выпалывать траву из рамки в форме гроба, которая была увенчана этой табличкой. Бордюр был украшен все еще четким рисунком с черными и белыми ромбами.

— Это я красил, когда был здесь последний раз, — сказал Билли и достал из пакета банки с краской и две кисточки. — Сейчас я выкрашу ее снова.

Куойл задумался о своем отце и о том, что тетушка сделала с его прахом. Никакой церемонии проводов не было, значит, прах еще должен быть у нее. Может быть, им тоже надо поставить табличку? Он почувствовал легкую печаль об утрате.

Внезапно он вспомнил отца, увидел на земле след из вишневых косточек, идущий от сада к лужайке, по которой он ходил и ел вишни. Этот человек обожал фрукты. Куойл помнил странные темные груши, формой и размером напоминавшие инжир, и то, как отец их надкусывал, было очень похоже на клюющую птицу. Запах фруктов в доме, горы кожуры и огрызков в мусорном ведре, остовы от виноградных гроздей, персиковые косточки, как куриные мозги, лежащие на подоконниках, и кожура от банана, красующаяся, как перчатка на приборной доске машины. В подвале на верстаке в опилках были целые галактики семян и орехов, а длинные финиковые косточки напоминали межпланетные корабли. В холодильнике была клубника, а в июне они останавливали машину где-нибудь на проселочной дороге, и его отец ползал на коленях, собирая землянику. Еще он помнил пустые полусферы грейпфрутов, похожие на черепа, и глобусы из мандариновой кожуры.

Другие отцы брали своих сыновей в походы и на рыбалки, а Куойл с братом ездили на сборы черники. Они плакали и злились, когда отец скрывался за кустами, оставляя их наедине с жарой и пластмассовыми ведерками. Однажды его брат, у которого отекло лицо от плача и укусов насекомых, собрал только пятнадцать или двадцать ягод. Когда пришел отец, согнувшись под тяжестью двух полных до краев ведер, брат заплакал и сказал, указывая на Куойла, что тот забрал у него все ягоды. Лжец. Куойл тогда собрал полгаллона, но все равно был выдран веткой от ближайшего куста черники. Первые удары оставили на коже следы раздавленных ягод. По дороге домой он смотрел на ведра с черникой, где ползали зеленые червяки, клопы, тли и прыгающие пауки. Нижняя часть его спины горела жарким пламенем.

Этот человек провел не один час в саду. Куойл пытался вспомнить, сколько раз его отец замирал, опирался о мотыгу и смотрел на ряды проросших бобов, говоря: «Какая здесь славная жирная земля, сынок». Тогда Куойл считал это эмигрантским патриотизмом, но сейчас, узнав о тяжелом детстве на просоленных камнях, стал думать иначе. Его отец был очарован плодородной землей. Ему надо было стать фермером. Жаль, что это понимание пришло слишком поздно. Он уже умер.

Билли Притти будто подслушал его мысли.

— По правде сказать, мой отец должен был стать фермером, — сказал он. — Он же был мальчиком из Дома, уже собирался в Онтарио, чтобы наняться в помощники к фермеру.

— Мальчиком из какого дома? — Куойл не понимал, что он имеет в виду.

— Из такого. Что-то вроде приюта, куда родители отдавали детей, которых не могли прокормить, или тех, кого вылавливали на улицах. В Англии и Шотландии их отлавливали тысячами и отправляли на кораблях в Канаду. Мой отец был сыном типографа в Лондоне, но у него была большая семья, и их отец умер, когда моему отцу было всего одиннадцать. Благодаря тому что отец работал в типографии, он научился хорошо читать и писать. Звали его тогда не Притти. Он урожденный Уильям Энкл. Так вот, его мать оставила остальных детей, а его отдала в Дом. Раньше такие дома были по всему Соединенному Королевству. Может, они и сейчас есть. Дома Бернардо, дом Сирса, национальные детские дома, дом Фегана, Англиканская церковь, дома при каменоломнях и много, много других. Отцу показали фотографии ребят, собирающих яблоки в залитых солнцем садах, и сказали, что вот так выглядит Канада. Не хочет ли он туда поехать? Он часто потом рассказывал нам, какими сочными казались яблоки на картинке. Да, конечно, он сказал «да».

Так вот, спустя пару дней его посадили на корабль, который назывался «Арамея», и отправили в Канаду. Было это в 1909 году. Ему дали маленький жестяный чемоданчик с одеждой, Библию, щетку, расческу и подписанную фотографию преподобного Сирса. Он часто рассказывал нам об этом путешествии. Там, на этом корабле, было триста четырнадцать детей, и всем было предписано помогать в фермерских хозяйствах. Он рассказывал, что многим из них было по четыре, пять лет от роду. Они понятия не имели о том, что с ними происходит и куда они плывут. Маленьких бродяг просто переправляли на край света, чтобы сделать их рабами. Отец еще долго переписывался с теми, кто выжил, со своими друзьями по «Арамее».

— В каком смысле выжил?

— В смысле кораблекрушения, сынок, и того, как они сюда добирались. Вот по дороге сюда мы говорили о камнях, но в море полно и других опасностей. И у этих опасностей нет имен, потому что они появляются из ниоткуда, делают свое черное дело и исчезают. — Он показал на айсберг, видневшийся на горизонте. — Ты, наверное, знаешь, что в 1909-м не было еще ледового патруля, специальных радаров и факсов, по которым пересылают прогнозы погоды. Люди просто играли в рулетку с айсбергами. И корабль моего отца, как тремя годами позже «Титаник», натолкнулся на такую глыбу льда. Был июнь, сумерки. Это случилось прямо здесь, недалеко от острова Пристальный. Не существует карты, где были бы обозначены айсберги. Из этих трехсот четырнадцати детей спасли только двадцать четыре человека. В официальном рапорте указали двадцать три. И спасли их только благодаря тому, что молодой Шкипер Джо, мастер своего дела, поднялся наверх, чтобы забрать свою корову, увидел свет и услышал крики детей, которые уходили под ледяную воду. Он побежал к домам, крича, что судно терпит бедствие. Все до единой лодки спустили на воду. Даже две женщины, вдовы, сели на весла и спасли троих детей. Они сделали все, что смогли, но для большинства было уже слишком поздно. В такой воде долго не продержишься. Застывает кровь в жилах, человек перестает что-либо чувствовать и умирает всего за пару минут. Через несколько недель другой корабль с детдомовскими детьми дошел до Канады и прислал сюда небольшое суденышко, чтобы забрать тех, кто спасся, и отправить их в пункт назначения. Но мой отец не захотел ехать. Он прижился здесь, в семье Притти, и они его спрятали, сказав представителям властей, что произошла ошибка при подсчете уцелевших. Что их было всего двадцать три. Бедняга Уильям Энкл погиб, и мой отец сменил свое имя на Уильяма Притти, вырос тут и зажил своей жизнью. Он был здесь счастлив. Даже если здешнюю жизнь нельзя считать счастливой, другой он не знал. Если бы он поехал с остальными детьми, то вся его жизнь могла быть исковеркана. Если ты спросишь меня о том, как была построена Канада, я тебе отвечу: на рабском труде этих бедных бездомных детей, из которых выжимали все соки, обращались с ними как с грязью, морили их голодом и сводили с ума. Понимаешь, мой отец переписывался еще с тремя выжившими мальчиками, и у меня до сих пор сохранились эти письма. Бедные мальчишки, от которых отказались их собственные семьи. Они пережили кораблекрушение, не расстались с жизнью в холодной воде, и все равно их ожидала тяжелая, одинокая жизнь.

У Куойла увлажнились глаза, когда он представил, как его маленькие девочки, ставшие сиротами, путешествуют через весь океан, чтобы оказаться на холодном континенте, в рабстве у жестоких фермеров.

— Правда, у Притти тоже жизнь была не сахар, на Пристальном вообще жить нелегко, но у них были коровы, сено и ягоды, рыба и картошка, а осенью они запасались мукой и мясом у торговцев, в Якорной Лапе. Когда наступали сложные времена, они делились друг с другом. Помогали соседям. Денег у них никогда не было, море было опасным, и много людей погибало, но эта жизнь приносила удовлетворение. Сейчас люди этого не понимают. Та жизнь была как путешествие, которое ты совершаешь не один, а с другими людьми. Иногда все шло гладко, иногда штормило, но ты был не один. Жизнь и работа были единым целым, а не двумя разными вещами, как сейчас. Отец получал письма иногда спустя шесть месяцев с того дня, как они были написаны, и читал их вслух. Слезы текли по лицам людей. Ох, как им хотелось добраться до этих фермеров из Онтарио! На острове Пристальном ни один человек не голосовал за присоединение к Канаде! Ни один! В День конфедерации мой отец повязал бы на рукав черную ленту. Если бы дожил. Один из этих мальчиков, Льюис Торн, ни разу в жизни не спал в собственной кровати. Они спали только на сыром сене, у них не было обуви, и им приходилось ходить в обмотках. Его кормили картофельными очистками и объедками. Тем, что они давали свиньям. Его били каждый день, пока он не стал разноцветным, как радуга: желтым, красным, зеленым, синим и черным одновременно. Он работал от темна до темна, при свете ламп, пока собственные фермерские дети ходили в школу да по друзьям. Его волосы никто никогда не стриг, и они так и болтались вдоль спины, все в колтунах и всякой ползучей дряни. Он сам пытался их подрезать серпом, так что ты можешь себе представить, как они выглядели. Он был грязным оборванцем. А хуже всего было то, что все над ним издевались, потому что он был из приюта. Его жизнь превратилась в ад. В конце концов, ему не отдали даже ту мизерную плату, которая ему причиталась, и выгнали на улицы Онтарио. В зиму. Ему было тринадцать лет. Он пошел к другому фермеру, который оказался еще хуже, хотя это сложно себе представить. Он ни разу за всю свою несчастную жизнь не работал за зарплату, потому что не знал ничего другого, кроме рабства. Никто с тех пор, как он сошел с этого чертового корабля в Монреале, за все его двадцать лет жизни не сказал ему доброго слова. Он погиб из-за несчастного случая. Он писал моему отцу, и только его ответы не давали ему свести счеты с жизнью. Для писем ему приходилось воровать бумагу. Он хотел уехать на Ньюфаундленд, но погиб, не успев этого сделать.

Двоим другим тоже досталось. Я помню, как отец лежал на топчане, вытянув ноги, и рассказывал нам о тех бедных одиноких мальчиках, работавших в рабстве у жестоких канадских фермеров. Он тогда говорил: «Благодарите Бога, что вы живете здесь, как у Христа за пазухой».

Мой отец научил нас читать и писать. Зимой, когда заканчивался сезон рыбной ловли и начинались метели, он проводил занятия прямо на кухне старого дома. Да, все дети на этом острове умели читать и хорошо писали. И когда у него появлялись какие-то деньги, он заказывал для нас книги. Я никогда не забуду, как мне было двенадцать, шел ноябрь 1933-го. (Где-то через год он умер от чахотки.) Трудно было тогда, ох, трудно. Ты даже представить себе не можешь. И тут почтальон привозит нам большой деревянный ящик, адресованный отцу. Он был очень тяжелым и крепко забит гвоздями. Мы решили не открывать его до Рождества. Мы не спали ночами, думали о том, что может быть в этом ящике. Мы перебрали все, что приходило на ум, кроме того, что там оказалось на самом деле. Наступило Рождество, и мы притащили этот ящик в церковь. Все так и тянули шеи, чтобы посмотреть на то, что там лежало. Отец открыл его, и оказалось, что он битком набит книгами. Там их была, наверное, сотня: и книжки с картинками для детей, и большая красная книга о вулканах, которая занимала всех ребят целую зиму. Это был настоящий учебник по геологии, понимаешь? Там было очень много полезного. А в последней главе этой книги было описание древней вулканической деятельности на Ньюфаундленде. Впервые за все это время люди увидели слово «Ньюфаундленд» в книге. Все будто загорелись: это была настоящая революция умов. Это место упоминалось в книге! Мы-то думали, что мы одни в этом мире. Единственной бесполезной книжкой оказался сборник рецептов. Мы не могли приготовить ничего из того, что там описывалось, из тех продуктов, которые у нас были.

Я так и не узнал, заплатил ли он за эти книги или они были чьим-то подарком. Один из тех ребят из Торонто, с которыми он переписывался, вырос и стал работать на грузоподъемниках. Вот он и собрал эту посылку с книгами и прислал ее нам. Может, он сам за нее заплатил, теперь уже никто об этом не узнает.

На дереве блестела свежая краска. Заново написанные буквы четко вырисовывались на свету.

— Уж не знаю, как попаду сюда в следующий раз: стоя или лежа. Надо будет заказать, чтобы на моем могильном камне сделали глубокую надпись, потому что некому будет приезжать сюда и подкрашивать ее свежей краской. У меня есть только племянники да племянницы в Сент-Джонсе.

Куойл думал об Уильяме Энкле.

— Что значили эти слова твоего отца о высокой тихой женщине? Помнишь, ты так назвал Уэйви Проуз? Что так говорил твой отец. Это из стихотворения?

— А, это. Он всегда говорил, что в сердце мужчины есть место для четырех женщин: Девочки на Лугу, Любовницы-Дьяволицы, Стойкой Женщины и Высокой и Тихой Женщины. Он просто так говорил. Я не знаю, что он имел в виду и откуда это взял.

— А ты был женат. Билли?

— Между нами, у меня была сердечная привязанность, но я не хотел, чтобы об этом кто-нибудь знал.

Рука Куойла метнулась к подбородку.

— И потом, — сказал Билли, — я ничего не понимаю в той ерунде о сексе, которую кропают Натбим и Терт. Я с этим не знаком. — Об этом он знал только то, что женщины созданы в форме листьев, но падают вместо них мужчины.

Он показал на склон, противоположный морю.

— Тут есть другое, старое кладбище.

Небольшой кусок земли переходил в галечный пляж. Они пошли в ту сторону. Здесь царило запустение. Несколько пирамид из замшелых камней обозначали могилы, все остальные терялись в непроходимых зарослях. Зоркие глаза Билли внимательно смотрели на Куойла, будто чего-то ожидая.

— Я бы никогда не подумал, что это кладбище. Здесь все такое старое.

— Да. Действительно старое. Это кладбище Куойлов.

Он был доволен эффектом, который его слова произвели на Куойла. Тот стоял с открытым ртом и откинутой назад головой, будто змея, удивленная своим отражением.

— Говорят, они были мародерами. Пришли на остров Пристальный несколько веков назад и сделали его своим логовом. Это был род пиратов, заманивавших корабли на камни. Когда я был мальчишкой, мы тут всё перерыли. Переворачивали камни в укромных местах: вдруг там спрятаны сокровища!

— Здесь! — У Куойла волосы встали дыбом. Незаметная расщелина, укромно спрятанная бухта.

— Видишь, вон то место, где выложены плоские камни? Там раньше стоял твой дом, пока его не перетащили по льду на мыс Куойлов. А за домом ушла развеселая семейка Куойлов. Это произошло потому, что на острове поселились другие люди. Поэтому они и ушли. Правда, последней каплей в чаше людского терпения стало нежелание Куойлов посещать церковные службы. В те времена религия была в большом почете на Пристальном, но Куойлы не хотели ее признавать. Вот им и пришлось уйти. Они сняли свой дом и пошли, распевая во все горло.

— Боже мой, — сказал Куойл. — А тетушка об этом знает?

— Должна знать. Она тебе ничего не рассказывала?

— О прошлом — ничего, — сказал Куойл, покачав головой. Что ж, неудивительно.

— По правде сказать, в те времена очень многие жили на том, что выбрасывало море после кораблекрушений. Тогда сначала спасали тех, кого можно было спасти, а потом обирали корабль до нитки. В первую очередь брали драгоценности, масло, сыр, китайский фарфор, серебряные кофейные сервизы и хорошую мебель. Во многих домах до сих пор еще хранятся разные ценные вещи с тех кораблей. И пираты Карибского моря всегда приходили сюда, чтобы набрать новую команду. Здесь рождались и жили самые настоящие пираты и мародеры.

Они снова поднялись наверх, чтобы еще раз посмотреть на море, а Куойл попытался представить себя безжалостным пиратом, поджидающим свою добычу.

Билли увидел, что туманная лента на горизонте превратилась в огромную подвижную стену всего в нескольких километрах от них и закричал. Завеса из тумана скользила по красновато-коричневой воде прямо по направлению к ним.

— Пора нам двигать, — кричал Билли, поскальзываясь и скатываясь по тропинке, ведущей к пляжу. Банки с краской звякали при каждом шаге. Куойл едва поспевал за ним.

Взвыл мотор, и через несколько минут они уже выплывали из расщелины.

21 Творческая навигация

Туман… Теплые воды Гольфстрима, заходя на северные широты, способны произвести густой туман. Особенно по соседству с Большими Берегами, где с ними встречаются холодные течения Лабрадора, составляя резкий контраст температур.

«МОРСКОЙ СЛОВАРЬ»

Когда они снова вышли в каменный лабиринт, их от стены тумана отделяло расстояние лишь в два километра.

— Нам понадобится минут десять, чтобы выбраться из камней и местных течений. Там мы возьмем курс на Якорную Лапу, и все будет в порядке, — сказал Билли, закладывая такие виражи на ялике, что Куойл мог только догадываться о том, куда они направляются.

— Вот на эти камни Куойлы направляли корабли, — прокричал он.

Куойлу показалось, что он почувствовал, как под днищем ялика движется мощный поток течения, омывающего скалы. Он стал смотреть в воду, будто надеясь разглядеть там затопленные остовы кораблей. Они обошли растрескавшийся камень, который Билли назвал Ловец.

— Это потому, что, когда люди что-нибудь теряли, ну, например, поплавки или веревки, все это непонятным образом оказывалось намотанным или нацепленным на этот камень. Наверное, какое-то вихревое течение стягивало к нему все вещи.

— На нем и сейчас что-то есть. Какой-то ящик, — сказал Куойл. — Погоди, Билли. Это чемодан.

Билли подвел ялик к камню, вокруг которого бурлила вода, и протянул Куойлу крюк с рукоятью.

— Только давай по-быстрому.

Чемодан зацепился на самом верху камня, попав туда с уходящим приливом. Он стоял на небольшом выступе, будто кто-то специально его туда поставил. Куойл подцепил его за веревочную ручку и дернул на себя. Чемодан оказался тяжелым и под своим весом свалился в воду. Когда он всплыл на поверхность, Куойл снова подцепил его крюком и подтащил ближе. В конце концов он протянул руку и схватил чемодан за ручку. С трудом поднял его из воды в лодку. Билли молча управлял яликом, проводя его между камнями.

Кожа, из которой был сделан чемодан, стала черной от морской воды. Он выглядел довольно дорого, но на нем почему-то была веревочная ручка. В этом несоответствии было что-то знакомое. Куойл попытался открыть замок, но он не поддался. Потом их накрыл туман. Густой, клубящийся, поглощавший все на своем пути. Даже фигура Билли, сидевшего на корме ялика, побледнела и приобрела какой-то потусторонний вид. Пространство исчезло. Не стало ни горизонта, ни неба.

— Боже, Куойл, да ты заправский мародер! С этой острогой ты стал настоящим Куойлом.

— Он заперт. Нам придется открыть его, когда мы вернемся.

— Это может случиться не скоро, — ответил Билли. — Нам придется ориентироваться по запаху. Мы еще не совсем вышли из каменной гряды, так что нам придется какое-то время здесь посидеть. Пока не развиднеется.

Куойл вглядывался в туман, пока у него не заболели глаза, но он все равно ничего не увидел. Его постепенно охватывало беспокойство, какой-то липкий страх перед невидимым. Призрачная неизвестность, с оттенком воспоминания о пиратах Куойлах. В его фантазиях ожили предки, чья грязная кровь текла в его жилах. Они убивали терпящих бедствие, топили своих нежеланных детей, дрались и кричали. Разделенные на пряди бороды и свечи, закрепленные в волосах. Острые пики, закаленные в кострах.

По правому борту неожиданно появился камень, огромная башня в клубящемся пару.

— Ага, все правильно. Это Дом-Камень. Теперь нам прямо. Мы скоро почувствуем запах дыма из Якорной Лапы, и тогда уже будет проще.

— Билли, мы видели Дом-Камень по дороге к острову. Он едва высовывался из воды, а эта штуковина просто огромная. Не может быть, чтобы это был один и тот же камень.

— Это он и есть. Сейчас он стоит выше над водой потому, что отлив, да еще кажется больше из-за тумана. Это такая оптическая иллюзия. Из-за нее тебе простая лодочка покажется наливным танкером.

Лодка тихо скользила сквозь белесую мглу. Куойл ухватился за борта и предался отчаянию. Билли сказал, что чувствует запах дыма из печей Якорной Лапы, в пятнадцати милях от них по прямой, и еще один. Запах смерти и разложения.

— Не нравится мне эта вонь. Будто кита выбросило на берег, и он пролежал там три недели на жаре. Похоже, она становится все сильнее. Может, где-то в тумане плывет мертвый кит. Слушай внимательно, должен быть звон колокола с буя возле Барана и Ягненка. В таком тумане легко проплыть мимо входа в бухту.

Где-то через час Билли сказал, что слышит шум берега, волны, разбивающейся о камень. Потом из тумана показалась пара камней с острыми верхушками. Сгущались сумерки.

— Вот это да! — сказал Билли Притти. — Это же Спицы! Нас малость снесло на восток от Якорной Лапы. Но мы недалеко от бухты Отчаяния. Ну, что скажешь? Мы можем подождать тут, пока не рассеется туман. А потом поплывем к берегу. Там, в бухте Отчаяния, был славный ресторанчик. Ну-ка, посмотрим, не забыл ли я, как туда войти. Я не ходил в эту бухту по воде с тех пор, как был мальчишкой.

— Ради бога, Билли, да тут же полно камней!

Из тумана выплывала еще одна темная масса. Но Билли знал, что делал. Он вспомнил старый стишок, сохранившийся еще с тех времен, когда бедные моряки не знали карт и ориентировались по памяти, без компасов и буев.

Слушай моряк: как до Спиц доплывешь.

Бухту Отчаянья на западе найдешь.

За Спицы лодку заведи,

Увидишь Башмак Старика, подожди.

За пальцем большим ты ущелье найди.

Там узко, смотри и тихо иди.

Старик вывел ялик за Спицы и пошел вперед, по течению и уходящему приливу.

— На самом деле можно по-разному искать направление: слушать шум прибоя, кричать и ждать, как быстро придет эхо, отразившись от скал, определить силу течения под тобой. Или принюхаться к запахам бухты. Мой отец мог узнать тысячи закоулков побережья только по запаху.

Округлая выпуклость камня, выступающая над водой, плеск воды о корму, ее вялое журчание возле камня. Куойл с изумлением услышал звук захлопнувшейся автомобильной двери, затем стартера и, наконец, отъезжающей машины. Ему по-прежнему было ничего не видно. Через минуту сквозь туман начал пробиваться слабый свет, и Билли выбрался из лодки и стал крепить швартовы на тумбе.

— Эта вонь идет от чемодана, — сказал он.

— Наверное, испортилась кожа, — предположил Куойл. — Как далеко до ресторана? Я не хочу бросать его здесь.

— Да тут прямо, через дорогу. Летом сюда приезжают туристы с камерами. Сидят здесь днями напролет и смотрят на воду, будто это какой-то диковинный зверь, от которого не оторвать глаз.

— Ты бы их понял, если бы сам жил где-нибудь в Садбери или Нью-Джерси, — сказал Куойл.

— Все, пришли. Я чувствую запах растительного масла сильнее, чем вонь из твоего чемодана. Слушай, не вноси его внутрь.

Клиентов не было, и официантка вместе с поварихой уютно сидели за столиком, вывязывая кружевные салфеточки. В комнате пахло свежим хлебом. Они выпекали его для следующего дня.

— Девочки, мы умираем с голоду, — сказал Билли.

— Шкипер Билли! Как вы меня напугали, появившись из этого тумана.

Повариха отложила вязание и подошла к доске, исписанной мелком.

— Вот что у нас сейчас есть, — сказала она, стирая «филе трески» и «ужин с креветками». — Есть жареный кальмар и котлеты. Слышал о лосе, которого добыл Рэйли? Так вот, мы сделали из него фарш, и сегодня утром я приготовила котлеты в соусе. Получилось очень вкусно. Пюре будете? — Она была вся вычерчена вертикальными линиями: складки на лице, складки на темной юбке.

Прислонившись к стене и зажав в зубах зубочистку, Билли разговаривал по телефону с Тертом Кардом.

— Мы тут с Куойлом в бухте Отчаяния, застряли из-за тумана. Если ты подвезешь нас до Якорной Лапы, я оставлю лодку тут. Его машина осталась там, и я оставил свой грузовик у причала. Ага. Я заберу ее завтра. Тут у нас Куойл подобрал чемодан с Ловца. Не знаем. Он закрыт. Ты смотри езжай по-тихому, тут сильный туман. Торопиться не надо, мы тут будем ужинать. Ага. Нет, она сделала котлеты из лося Рэйли. А, я ей скажу.

Куойл заказал кальмаров и рубленый лук. Кальмары были фаршированы крошечными креветками и уложены на блюда с морской петрушкой. Официантка принесла им горячие рулеты с маслом и джемом из митчеллы.

Повариха выглянула из кухни.

— Я тут приготовила для Рэйли клецки с финиками, по старинному рецепту, Шкипер Билли. У меня их получилось довольно много. Не хотите угоститься?

— Хочу. Терт Кард собирается за нами заехать. Так он тоже хочет котлет, забрать с собой. Если, конечно, у тебя их хватит.

И они ели клецки с финиками с каплей ромового соуса и пили кофе.

— Я хочу открыть чемодан, — сказал Куойл.

— Ну что, мародер, только и думаешь, что об этом чертовом чемодане? Давай, иди открывай. Поддень замок вилкой или просто сбей камнем. Надеюсь, там будет полно сокровищ острова Пристальный. — Билли поднял палец, чтобы ему принесли еще чаю.

***

Куойл поставил чемодан у единственного фонаря на причале. Нашел кусок трубы и стал сбивать им замок. Труба звенела, ударяясь о медную бляшку. Замок не поддавался. Куойл оглянулся в поисках чего-то более тонкого, вроде отвертки или стамески, но вокруг не было ничего, кроме камней и битого стекла. Разозлившись, он размахнулся и ударил по замку изо всех сил. Раздался металлический треск, чемодан распахнулся, обдав его волной удушающей вони.

В свете фонаря он увидел разбитый глаз, сплющенное лицо и покрытые запекшейся кровью усы Байонета Мелвилла. На пристань опустился студенистый ужас.

22 Кошка с собакой

Узел с петлей обычно используется для плетения сети с помощью утка.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

— У Агнис мужественное сердце, да, она такая, — говорила Мэвис Бэнгз Доун, когда тетушка вышла, взяв с собой сантиметр и блокнот. — Она смелая и управляется со всем как мужчина. Это все из-за того, что она жила в Штатах. Там все женщины такие смелые. Видела, какая она спокойная? А ее племянничек расползся, как квашня. Ну, когда он голову-то нашел. Он еще тогда два дня не мог за руль сесть, так он был шокирован. Да я сама была шокирована. А тут еще эти, из полиции, приходили, вопросы задавали. Бедная Агнис! Тут еще вот что: она ведь Хамм, но и Куойл в то же время. Сама слышала, какие о них ходят истории, дорогуша. Вот Омонд, мой бедный муж, он их хорошо знал. Он сам-то из Безымянной бухты, это там, за Перевернутым мысом. А это совсем недалеко от мыса Куойлов. Эта их малышка тоже настоящая Куойл. Как буек в штормящем море.

Доун почти не слышала ее. Каждый раз, как только грузовик Агнис отъезжал от мастерской, Доун садилась за электронную пишущую машинку. Ради этого ей иногда приходилось подолгу задерживаться на работе. Она писала письмо за письмом.

«Уважаемые господа,

меня интересует вакансия продавца автомобилей в Вашей фирме. Несмотря на то что сфера моей профессиональной деятельности касается мореплавания и судоходства…»

«Уважаемые господа,

я пишу Вам в ответ на Вашу рекламу о приглашении к сотрудничеству испаноговорящего служащего. К сожалению, я не говорю по-испански, но у меня есть образование инженера в области судоходства и мореплавания. Я готова сменить свое место жительства. Я прилагаю…»

Мэвис Бэнгз продолжала говорить:

— Вот смотри: одна женщина рыбачила бок о бок со своим мужем. Это миссис Баггит. Она оставляла детей со своей сестрой и отправлялась в море. Говорят, она была сильна, как мужчина. Сейчас миссис Баггит далеко не ходит, только до бельевой веревки. Она страдает недержанием, она сама так говорила. Не может удержать свои воды. Ну, когда встает, кашляет или смеется. Вот проблема! Они пытались уговорить ее на какие-то упражнения, ну, знаешь, пустить струю, потом остановиться, пустить, остановиться. Она говорит, что от них никакого толку, только домашние заметили, что, когда она в туалете, к дверям подбегает их собака и начинает себя как-то странно вести. Да, конечно, она очень плохо перенесла смерть своего старшего, Джейсона. Он был таким же, как Джек. Упрямцем! Ничего ему нельзя было сказать! Как ты думаешь, Доун, это миссис Мелвилл сделала? Для которой мы так старательно шили обивки из роскошной голубой кожи? Ну, отрезала ему голову? Племянник Агнис говорит, что они ладили друг с другом как кошка с собакой. Ссорились и выпивали. Женщина — и выпивала! А как они уехали и не расплатились с Агнис за ту работу, которую она сделала? Ну конечно, теперь-то понятно, что это она уехала и не расплатилась. Но отрезать голову мужчине и положить ее в чемодан, это просто невероятно! Говорят, ей должен был кто-то помогать. Она же слабая старая женщина!

— Не знаю, — сказала Доун.

В пишущей машинке хранился шаблон письма. Ей оставалось лишь изменять имена адресата и название вакансии — и письмо было готово.

«Уважаемые господа,

недавно я увидела Вашу рекламу в „Глоуб-энд-Мэйл” о том, что вы приглашаете к сотрудничеству ассистентов для исследования. Я не говорю по-японски, но готова научиться…»

«Уважаемые господа,

недавно я увидела Вашу рекламу в „Глоуб-энд-Мэйл” о том, что вы приглашаете к сотрудничеству флориста. Я не умею составлять букеты, но готова этому научиться…»

«Уважаемые господа,

недавно я увидела Вашу рекламу в „Глоуб-энд-Мэйл” о том, что вы приглашаете к сотрудничеству брокеров. Я получила образование по специальности инженера в области судоходства и мореплавания, но я готова учиться…»

— Это все приезжие, нехорошие люди. Все стало другим, не таким, как раньше. Таких страшных вещей раньше не было. В старину хорошо жили. Сейчас-то люди над этим смеются, но на поверку старые обычаи чаще оказываются правильными, чем неправильными. Вот одна традиция, которую я никогда не забуду. Сейчас ни одна девочка небось об этом не знает. Так вот, раньше, когда кто-нибудь заканчивал ткать новый коврик, то звал к себе молодых, незамужних девушек. Они брали кота, заворачивали его в этот коврик и ждали. Тут обязательно нужен кот. На Ньюфаундленде любят котов. Так вот, потом девушки садились вокруг коврика и разворачивали его. И та девушка, к которой шел кот, должна была вскорости выйти замуж. Вот это была верная примета, как восход в начале нового дня.

Она поставила себе цель: писать двадцать пять писем каждую неделю. На какое-то из них обязательно придет ответ.

«Уважаемые господа, я недавно увидела Ваше объявление о предложении сотрудничества специалисту по стрижке собак. Я получила образование по специальности инженера в области судоходства и мореплавания, но я готова поменять место жительства…»

— Моя сестра как-то всю зиму работала над ковриком, такой голубенький, а по нему рыбки и розочки. Хорошенький. И я была рядом. Мне тогда было четырнадцать. Она решила позвать четырех своих подружек. Получилось пять девушек. Лиз, моя сестра, Кейт, Джейн и две Мэри. Они завернули кота в коврик. И представляешь, кот подходит прямо ко мне и прыгает мне на руки. Как бы то ни было, следующей замуж вышла именно я. Лиз умерла от чахотки еще до наступления лета. Кейт вообще осталась старой девой. Мэри Джендж уехала в Бостон со своими родными, а про другую Мэри я ничего не знаю. А я вышла за Томаса Мунна. Как раз в день моего пятнадцатилетия. Он пропал в море в 1957-м. Вот был красавчик: волосы черные. Когда он входил в комнату, всех как жаром обдавало. Я так заливалась слезами. Похудела. Сорока килограмм не весила. Никто не думал, что я выживу, но как-то я выправилась и вышла за Десмонда Бэнгса. Вот, мы жили до тех пор, пока он не погиб во время аварии самолета, в Лабрадоре. Я решила, что больше замуж не пойду, потому что горе от потери мужа невыносимо. А тут берут и отрезают голову мужу, да еще засовывают ее в какой-то саквояж.

Еще пять писем, и она выполнит план на эту неделю. Она готова на все, лишь бы вырваться отсюда. Лишь бы не слышать Мэвис Бэнгз. И увидеть что-нибудь еще, кроме лодок, камней и воды!

«Я пишу Вам относительно вакансии ассистента по работе с видео дисплеями. Я получила образование по специальности инженера в области судоходства и мореплавания, но я готова учиться…»

— Знаешь, мы все, девочки, были большие рукодельницы. Лиз, конечно, ткала коврики. Она была известной мастерицей по коврикам. Наша мама держала овец, чтобы у нас всегда была шерсть. Как сейчас помню, она сидит после ужина и прядет или вяжет. Она всегда вязала после ужина. У нас была прялка, веретено. Мама говорила, что шерсть всегда мягче к вечеру, потому что овцы ложатся спать. Эта старая прялка перешла ко мне по наследству. Дес выкрасил ее в красный и желтый цвета, получилось очень красиво. Нам приходилось всегда заносить ее в дом на ночь. Мы боялись, что ее украдут туристы. Они такие, знаешь. Запросто унесут прялку с твоего двора. Я знаю женщину, у которой украли прялку. Миссис Хиггенд, она ходит в нашу церковь. А что ты думаешь о племяннике, Доун? Ты ходила к ним домой на ужин. Как это он нашел такую гадость? Ты же не захочешь иметь ничего общего с мужчиной, который нашел такую гадость, правда? С Куойлами никогда ничего путного не происходило.

— Никогда. — Мягко щелкала клавиатура. Все, последнее письмо на эту неделю. В ее почтовом ящике уже мог лежать ответ на одно из них.

«Меня заинтересовала вакансия чертежника в Вашей компании. Я получила образование по специальности инженера в области судоходства и мореплавания, но я готова переехать и переучиться на специалиста в архитектуре и черчении…»

***

Куойл и Уэйви были рядом, сочувствуя друг другу. Герри дышал им в шеи. Машина стонала, поднимаясь вверх по холму унося их прочь от школы, в дождь. Они поднялись на вершину холма. Со стороны Куойла свинцово-серый океан мягко переливался под рассеянным светом.

Они прорывались сквозь желтый дождь. Ряды почтовых ящиков. Некоторые из них были сделаны похожими на дома их хозяев. Вдоль колеи сновали четыре утки. Куойл сбросил скорость и медленно катился следом за ними, пока те не сошли в канаву. Проехали «Болтушку» и дом Баггитов. Квадратные домики, раскрашенные разноцветными полосами, не боялись ветра, укрывшись среди скал.

Нижняя часть дома Уэйви была мятно-зеленого цвета, а верхняя — насыщенного алого. На веревке висела красная пижама мальчика, яркая, как перец чили. Горка обтесанных бревен, пильные козлы окружены опилками и щепой, поленья, готовые к тому, чтобы их уложили.

Рядом с дорогой стояли два рыбака. Они были худощавы и крепки, как ружья. Чинили сеть. Капли влаги покрывали их свитера. Острые ирландские носы, длинные ирландские шеи и волосы, вылезавшие из-под кепок с козырьками. Один из них посмотрел на подъехавшую машину, его взгляд метнулся от Уэйви к Куойлу, обшарил его лицо, стараясь узнать о нем как можно больше. У него в руке был уток.

— Это дядя Кенни, — сказала Уэйви, обратившись к Герри низким, тягучим голосом.

— Бака! — закричал мальчик.

В дворике Арчи Спаркса в окружении фанерных лебедей стояла новая собака, голубой пудель.

— Бака!

— Да, новая собака, — сказала Уэйви, глядя на деревянного пуделя с веревочным хвостом и ошейником из бутылочных пробок. Собака стояла на шесте. Ее глаза были похожи на нарывы.

В зеркало заднего обзора Куойлу было видно, как к ним по дороге шел брат Уэйви. Второй мужчина наблюдал за ними издалека. Он держал сеть, но его руки не двигались.

Уэйви вытянула Герри из машины. Он подставил лицо под влажную морось, прислушиваясь к прикосновению мелких капель к его коже, как кончиков холодных мокрых волос какого-то сказочного существа. Она увела его к двери.

Куойл протянул руку подходившему мужчине. Он с той же уверенностью мог приветствовать подбегающую к нему незнакомую собаку.

— Куойл, — сказал он, и даже его имя прозвучало как попытка увернуться от этой встречи. Рыбак коротко пожал его руку.

Он был похож на Уэйви, только черты лица чуть грубее. Молодой мужчина, пахнущий рыбой и дождем. Сухощавое тело, рожденное, чтобы жить и работать до девяностолетнего возраста.

— Подвозил Уэйви домой, значит?

— Да. — Ему было стыдно за свою мягкую руку. На окне за деревянным зоопарком дернулась занавеска.

— Это отец, подсматривает, — сказал Кен. — Заходи, выпьешь чаю.

— Нет, нет, — сказал Куойл. — Мне надо возвращаться на работу. Я просто подвез Уэйви.

— Ходьба тоже полезна. Значит, ты нашел саквояж с головой? Меня бы стошнило. Ты живешь там, на мысе? — Он дернул головой. — Отец видит ваш дом через свою подзорную трубу, когда стоит ясная погода. Положили новую крышу на старый дом?

Куойл кивнул и сел в машину. Бесцветные глаза сохраняли выражение дружелюбия.

— Уже возвращаешься? Я доеду с тобой до места, где у меня стоит сеть, — сказал Кен, обошел машину спереди и прыгнул на место, где до этого сидела Уэйви.

Куойл сдал машину назад и развернулся. Уэйви уже исчезла в доме.

— Приезжай к нам в любое время, если захочешь с ней увидеться, — сказал Кен. — Жаль, что так получилось с мальчишкой, но она добрая душа, бедняга.

***

«Уважаемые господа, — писала Доун, — я хотела бы узнать побольше о…»

23 Пагуба

Таинственная сила, которую приписывают узлам… может приносить как вред, так и пользу.

«КОЛДОВСКИЕ УЗЛЫ»

Куойл красил дом. Но как бы они ни благоустраивали его, он продолжал казаться Куойлу мрачным и отталкивающим. Ничто не могло изменить впечатления, появившегося у них, когда они впервые увидели его за туманной завесой. Интересно, как он выглядел на острове Пристальном, когда его только построили или когда волокли по трещащему льду? Ему казалось, что перемещение дома с исконного места изменило его, превратив из очага в простое сочетание геометрических форм. Мысль о том, что за ним может наблюдать неподвижный взгляд мужчины с белыми волосами, заставляла его ежиться и вздрагивать.

Энтузиазм тетушки постепенно угасал, превратившись в личные переживания. Она уходила в свою комнату, ложилась на кровать и подолгу смотрела в потолок. Потом вставала с коротким смешком или зевком и говорила: «Ну, что там у нас?» Так она возвращалась из тех мест, куда ее уносили мысли.

Выходные проходили следующим образом: тетушка в своей комнате, или на кухне, или гуляет. Куойл строит свой спуск к морю, а дети ползают по мху и рассматривают копошащихся насекомых. Иногда Куойл колол дрова в ожидании грядущих холодов. Вспоминал о Партридже, загорался желанием готовить новые блюда, позволял детям забираться руками в еду, а иногда даже разрешал Банни пользоваться ножом. Коршуном зависая над ней при этом.

В конце августа на кухонном столе стояла тарелка с вычищенными кальмарами. Куойл намеревался закончить с краской и приготовить кальмаров с макаронами. Еще он должен был написать Партриджу. Тетушка заявила, что будет готовить салат, несмотря на то что салатные листья увяли, а тепличные помидоры выглядели бледно.

— Мы могли бы разбить здесь маленький садик, — сказала она. — Там можно хотя бы выращивать свой салат. То, что продается на местном рынке, просто несъедобно. Сельдерей коричневый от гнили, а салат выглядит так, будто его кипятили.

— Уэйви говорит, что смирния лучше, чем шпинат, — сказал Куойл. — И ее можно собирать здесь, на побережье.

— Никогда о ней не слышала, — сказала тетушка. — Давай попробуй, — добавила она и пошла искать подходящее местечко для грядки. Салат можно сажать в любое время. Она еще подумала, что неплохо было бы завести собственный парник.

День выдался теплым. С залива дул легкий ветер, вода покрылась рябью. Вдохнув запах вскопанной почвы, тетушка ощутила волну меланхолической грусти. Куойл нанюхался краски до головной боли.

— К нам кто-то идет, — сказала тетушка, опершись о лопату. — Кто-то идет по дороге.

Куойл посмотрел в ту сторону, но ничего не увидел.

— Где?

— Сразу за кустами с поломанными ветками. Кстати, их поломал бульдозер.

Они вглядывались в сторону фабрики и в дорогу, идущую в том направлении.

— Я точно кого-то видела, — сказала тетушка. — Какого-то мужчину. Я рассмотрела его кепку и плечи.

Куойл вернулся было к своей банке с краской, но тетушка продолжала смотреть в ту сторону, в конце концов воткнула лопату в землю и пошла к кустам. Там никого не было. Но она заметила следы рыбацких ботинок, которые резко уходили в сторону, на лосиную тропу. Она вроде бы вела к болотам со стоячей водой цвета крепкого чая и кустарнику с кожистыми листьями.

Она затаила дыхание и стала искать следы собачьих лап рядом с дорогой. Ее охватили сомнения.

— Это наверняка старик, — сказал Куойл. — Больше некому.

— Какой старик?

Билли Притти называет его «старым Куойлом». Говорит, что он не простой старикан. Не захотел уходить из Опрокинутой бухты и остался там один. Билли считает, что он, может быть, немного зол на нас, потому что считает, что мы живем в его доме. Я тебе рассказывал об этом.

—Нет, не рассказывал. Кто же это может быть?

— Я помню, как тебе о нем говорил.

Тетушка осторожно спросила, как его зовут.

— Не знаю. Кто-то из старых Куойлов. Не помню, как его звали. Какое-то ирландское имя.

— Не может быть. Никого из них не осталось. Знаешь, раньше о Куойлах ходила дурная слава, — сказала тетушка, отвернувшись в сторону.

— Я уже об этом слышал. Говорят, что залив Бакланов назван так именно из-за Куойлов. Как озеро Недоумок, порт Шестипалый или ручей Абрикосового Уха, которые получили свои имена в результате определенных неприятных событий. Билли рассказывал, что Куойлы пришли сюда с острова Пристальный. Говорят, они перетащили сюда дом по льду.

— Люди могут говорить все что угодно. Половина этих историй — выдумки. Я считаю, что Куойлы были ничем не страшнее любой другой семьи. Понятия не имею, о каком старике ты говоришь.

Куойл отмыл руки от краски и спросил: «Кто пойдет со мной на берег собирать смирнию?»

Саншайн нашла две ягоды земляники. Банни бросала камни в воду, с каждым разом выбирая их все больше и больше размером. Они падали все ближе и ближе, до тех пор, пока девочку не обдало брызгами.

— Хватит, хватит, пойдемте домой. Банни переоденет штаны, Саншайн вымоет зелень, а я поджарю чеснок с луком.

Но когда соус был почти готов, обнаружилось, что вместо макарон у них есть только яичная вермишель, которая, смешиваясь с соусом, превращалась в неприглядного вида слякоть, с которой соскальзывали кольца обжаренных кальмаров и разъезжались к краям тарелок.

— Да, племянник, всего не предусмотришь.

***

Его что-то разбудило в предрассветных сумерках. Голая комната нависла над ним. Холод и серая мгла. Он прислушался, ожидая услышать плач Банни, но вокруг стояла полная тишина.

По потолку скользнул круг света и исчез. Это был луч от карманного фонарика.

Куойл встал, подошел к окну. Под босыми ногами хрустели высохшие останки мух. Он встал на колено и начал всматриваться в ночь. Долгое время он ничего не видел. Постепенно его зрачки расширились, и он заметил, как по небу заскользили перламутровые всполохи приближающегося рассвета. Водная гладь выступала на первый план, как в серебряном негативе. Далеко внизу, на тропинке за густым кустарником, он увидел мечущуюся точку света. Скоро она исчезла из виду.

***

— Мы должны туда съездить, — говорил Куойл. — Мы должны проведать старика.

— Я уж точно не желаю соваться в нору какого-то дальнего родственника, который к тому же имеет ко мне претензии. Мы и без него прекрасно обходились, и лучше будет, если мы оставим все как есть.

Но Куойл настаивал на поездке.

— Мы можем взять с собой девочек. Они растопят сердце даже людоеду.

«Скорее, разозлят его», — подумала тетушка.

— Поедем, тетушка, — звал он ее.

Но она оставалась непреклонной.

— Я уже думала о том, кто это может быть. У моей матери была целая куча родни в бухте Опрокинутой, но они все были ее возраста, если не старше. У них были дети и внуки, когда я была еще подростком. Так что если он — один из них, то ему уже за восемьдесят или даже за девяносто. Вполне может страдать старческим маразмом. А на дороге, наверное, был кто-то из поселка. Охотился, не знал, что здесь кто-то живет.

Куойл не стал рассказывать ей о фонарике, но решил не сдаваться.

— Соглашайся. Мы доедем от развилки, а дальше пойдем пешком. Я хочу посмотреть бухту и брошенный поселок. Там, на острове Пристальном, куда мы ездили с Билли, было довольно печально. Эти пустующие дома, да еще рассказы о Куойлах.

— Я ни разу не была на этом острове и не считаю, что мне нужно это делать. Брошенные селения всегда выглядят тоскливо. Не понимаю, почему правительство оставило эти дома как есть? Их надо было давно все сжечь.

Куойл представил, как горят тысячи домов, как искры падают на скалы и с шипением касаются воды.

В результате они никуда не поехали.

24 Сбор ягод

Часто люди плохо представляют себе, в чем заключается разница между выбленочным узлом и двумя половинчатыми узлами.

Это потому, что эти узлы обладают похожей формой, но один затягивается вокруг предмета, а второй — вокруг самой веревки.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Шел сентябрь, месяц убывающих дней и остывающих вод. Куойл отвез Банни в школу, на первый день занятий. Новые туфли, клетчатая юбка, белая блуза. Влажные ладошки. Ей было страшно, но она отказалась от его сопровождения и отправилась в шумную детскую толпу самостоятельно. Не двигая головой, она одними глазами искала среди детей свою подругу, Марти Баггит.

В три часа он ждал ее возле школы.

— Как прошел день? — спросил он, ожидая услышать о том, что сам пережил тридцать лет назад. Страх и унижение.

— Было весело. Смотри, — и она показала ему лист бумаги с большими неровными буквами: Банни.

— Ты написала свое имя, — с облегчением сказал Куойл. Он был поражен тем, насколько она отличалась от него.

— Да, — это прозвучало так, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — И учительница сказала всем принести завтра по упаковке салфеток, потому что у школы нет на них денег.

***

Утром, во время поездки на залив, они видели яркие радуги. Вместе с арками из живого цвета пришел резкий, порывистый ветер. Билли Притти что-то говорил о лунных гало. Шли грозы. Неожиданный мокрый снег на ходу превращался в странный Сиреневый град из светящихся длинных сосулек, затем переходил в дождь. Затем были два или три дня зноя, будто случайно дошедшего сюда из пустыни. По полотну залива двигались светящиеся нити, похожие на электрических угрей.

На мысах и в болотах зрели мириады ягод: дикая смородина, крыжовник, клюква, брусника, морошка, митчелла, поздняя земляника, вороника.

— Пойдем собирать ягоды на выходных, — предложила тетушка. — Тут совсем недалеко настоящие ягодные поляны. О них все знали, когда я была маленькой. А потом мы сварим варенье. Сбор ягод — настоящее удовольствие. Не хочешь пригласить Уэйви Проуз?

— Хорошая мысль, — сказал Куойл.

Она ответила, что присоединится к ним с удовольствием. Можно подумать, он пригласил ее на праздник.

— Кен довезет меня до вашего дома. Он хочет посмотреть вашу новую крышу.

Кена больше интересовали Куойл и его дочери, чем крыша их дома. Он шутил с тетушкой, коснулся плеча Герри на прощание.

— Ну, мне пора. У меня дела в бухте, так что придется объехать мыс. Заехать за тобой на обратном пути? — Он цепким взглядом старался рассмотреть всех и каждого, не упустив ни малейшей детали.

— Да, спасибо, братишка.

На ее ягодных коробах были ручки из веревок, завязанных особенными узлами.

***

Тетушка, девочки, Куойл, Уэйви и Герри шли к ягодным полянам, которые располагались возле фабрики по пошиву перчаток. Их короба и корзины стучали друг о друга, камни шелестели под ногами. Саншайн просила понести ее на руках. Солнце напоило пустошь топазовыми оттенками. Ультрамариновое небо. Блестящее море.

На Уэйви были коричневые чулки и юбка с заштопанными швами. Куойл надел клетчатую рубашку, которая была ему маловата.

— Люди приходили сюда издалека, — говорила тетушка, обернувшись через плечо. — Раньше здесь торговали ягодой.

— И до сих пор торгуют, — сказала Уэйви. — Не поверишь, Агнис, в прошлом году за галлон морошки просили девяносто долларов. Мой отец прошлой осенью заработал на ягодах около тысячи долларов. Горожане до сих пор ее покупают. Некоторые делают настойку из митчеллы.

— Ягодная настойка! Вот гадость! — сказала тетушка. — Посмотрим, что нам сегодня попадется.

Она искоса посмотрела на Уэйви, замечая ее огрубевшие руки, потрескавшуюся обувь и ухоженный, здоровый вид Герри. Он был очень хорошеньким мальчиком, в котором отцовская красота сохранилась почти без изменений. Только чья-то сильная рука будто вскользь коснулась его и смяла податливые черты.

Морская вода светилась, став прозрачной от солнечного света. Уэйви и Куойл собирали ягоды недалеко друг от друга. Ее крепкие пальцы перебирали кустики растений, срывая за один раз две, три, семь ягод и скатывая их в согнутую ковшиком ладонь. Когда она ссыпала ягоды в короб, раздавался приглушенный стук. Она передвигалась на коленях. Пахло чем-то терпким. Куойл сдул соринку. Где-то метрах в трехстах от них Герри, Саншайн и Банни валялись на траве. Тетушка ушла далеко вперед. Ее белая косынка превратилась в маленькую точку, маячившую между деревьями. Разбредаясь по полянам, ягодники теряли друг друга из виду, исчезая во впадинах или за холмами. Шелестело море.

— Ау! — прокричала тетушка. — Куойл, я забыла сверток с обедом. Он там, возле фабрики. Сходи за ним, а я присмотрю за детьми.

— Пойдем со мной, — сказал он Уэйви. Это была не просьба. Она посмотрела на Герри.

— Они играют. Пойдем. Вдоль берега будет быстрее, чем пробираться через кусты. Вернемся через двадцать минут.

— Хорошо.

И она пошла вперед на своих сильных ногах. Куойл с трудом за ней поспевал. Океан шевелился, как огромное покрывало, наброшенное на клубок змей.

***

Куойл размахивал корзиной и шел вдоль берега, мимо выброшенных волнами полурассыпавшихся остовов лодок, спутанных клубков веревки, водорослей, которые за свою форму носили название «пальцы мертвеца», островков темно-красной съедобной морской травы, среди которой виднелись заросли мшанки и длинные коричневые листья ламинарии. Темная полоса прибоя была мутной из-за недавнего шторма.

Уэйви карабкалась по камням, перепрыгивала с одного на другой, пробиралась через выброшенные морем валуны. Куойл медленнее выбирал себе дорогу, в его корзине уже постукивали бутылки пива.

— Смотри! — сказал он. В устье залива виднелся айсберг с двумя вершинами.

Он наклонился.

Уэйви выпрямилась на камне, свернула пальцы в форме кулачков и поднесла их к глазам, как бинокли. Ледяная башня склонилась над водой, будто любуясь на свое отражение. Южная вершина оказалась под углом карандаша в руке пишущего человека, а северная занеслась над ней, как в порыве страсти. Потом эти башни беззвучно соединились и ушли под воду. Над ними взвился фонтан.

Куойл обошел камень, на котором стояла Уэйви. Неожиданно он обхватил руками ее ноги. Она почувствовала жар его рук и не двинулась с места. Захвачена в плен. Она посмотрела вниз. Лицо Куойла прижималось к ее ногам. Ей была видна белая кожа под рыжеватыми волосами, пальцы, обвивавшие ее щиколотки и почти полностью скрывавшие ее ботинки. Виднелись только острые носы. На коже его перчаток был выбит причудливый орнамент, напоминавший викторианские усы. Она заметила, какие у него крепкие запястья и что рукава на свитере были потрепаны и кое-где на них виднелись волоски собачьей шерсти. Она не двигалась. Они чувствовали, что стоят перед занавесом, который вот-вот раскроется. Куойл вдохнул запах шерсти от ее чулок и солоноватый аромат женщины, который заставил его забыть об осторожности. Он разжал пальцы и убрал руки. Она почувствовала пустоту там, где только что был он. Куойл не сводил с нее глаз: «Спускайся. Спускайся». Он протянул к ней руки. Его намерения были очевидны. Она не могла двинуться с места и чуть дышала. Еще секунда, и он набросится на нее, срывая одежду, стягивая чулки, прижимая к камням и впечатывая в ее обнаженную кожу рисунок прибрежного песка. Вот он входит в нее, вжимаясь огромным подбородком ей в плечо. А потом будет молчаливое соглашение, досадное чувство неловкости. Предательство. Она заговорила:

— Знаешь, как он умер? Мой муж? Герольд Проуз? Я расскажу тебе. Он остался в море, прямо на самом его дне. Каждый раз, когда я прихожу на берег, я вспоминаю, что Герольд рядом. Билли тебе рассказывал об этом?

Теперь она соскользнула с камня, скрываясь под надежной зашитой собственного горя. Куойл стоял, опустив руки и глядя на нее. Она не могла удержать хлынувшего из нее потока слов:

— Герольд был рабочим на «Гекторе». Это была самая лучшая работа из всех, что ему удавалось найти. Прекрасный заработок, спокойная работа. У нас все хорошо складывалось. Это была самая большая и безопасная нефтяная вышка в мире. Три недели работает, три недели отдыхает. Когда она перевернулась, была его смена. Рано утром, двадцать девятого января 1981 года раздался телефонный звонок. Я уже проснулась и была одета, но мне пришлось прилечь, потому что я плохо себя чувствовала. Я носила Герри. По телефону со мной говорила молодая женщина и сказала: «О, миссис Проуз, мы должны известить вас о том, что в сводках передают об аварии, произошедшей на „Гекторе”. Он перевернулся из-за сильного шторма, и всех людей, находившихся на нем в это время, решено считать пропавшими без вести». Она сказала, что все произошло из-за шторма. Да, сначала они все валили на шторм. Но ведь кроме «Гектора» были другие нефтяные вышки. Они были совсем недалеко, но выстояли: «Аякс» и «Глубокая синева-12». На них все было в порядке. Такие шторма бывали каждую зиму. Раз в столетие у нас бывают ужасные по силе шторма, но этот был самым обыкновенным. Пропало девяносто семь человек, и не было найдено ни одного тела. Говорят, кого-то видели на тонущем спасательном плоту, который потом накрыло волной и просто затянуло в море. Это было еще не все. Все было похоже на ночной кошмар, который с каждой минутой становится еще страшнее. Оказывается, у правительства не было разработано никаких правил безопасности для работы на таких вышках. «Гектор» был неправильно построен, и на нем не было человека, который взял бы на себя всю ответственность и смог руководить людьми. У них не было начальника. Большинство рабочих ничего не знали о море. Там были геологи и бетонщики, верхолазы и специалисты по буровому раствору, бурильщики, сварщики и слесари. Они все занимались добычей нефти. Некому было следить за водой и за погодой. Они даже не понимали, что означают прогнозы, которые им пересылали. Они даже не догадались задраить иллюминаторы, когда поднялись волны. В иллюминаторах балластного отделения были слабые стекла, и центр управления закоротило от попавшей туда воды. Их не учили тому, что нужно делать в таких ситуациях. Никаких указаний тоже не было. Поэтому, когда отключился центр управления, они попытались выровнять балласт вручную, с помощью медного прута, но сделали только хуже. Вышка накренилась, прямо как тот айсберг. Потом она перевернулась. Спасательные плоты тоже никуда не годились. Большинство работников даже не добрались до них, потому что централизованная система оповещения отключилась вместе с пультом управления. Юрист еще сказал, что ситуация развивалась по принципу падающего домино. Я не хочу тебя обидеть, но дела обстоят таким образом. Я как раз об этом вспомнила, наблюдая за падением айсберга. Я вспоминаю об этом каждый раз, когда подхожу к воде. Всякий раз я и боюсь, и в то же время хочу увидеть тело утонувшего Герольда. Это несмотря на то что прошло уже много лет.

Куойл слушал ее и думал: неужели ему придется уводить ее в сухие пустоши? И как поведет себя призрачная Петал, живущая в нем прививкой против любовной горячки? Зачем он вообще коснулся сухой руки Уэйви?

Они вышли на тропинку, ведущую к равнине, и стали искать бледную точку тетушкиной косынки и скачущих детей.

Куойл шел следом за Уэйви. Ей не нужно было оглядываться, она и так точно знала, где он. Теплый воздух, глубокое небо и тишина, нарушаемая только далеким смехом и криками их детей. Внезапно что-то изменилось, как будто отступила головная боль. Старая боль ушла. Она обернулась. Куойл был совсем близко. Она начала что-то говорить. Ее огрубевшая кожа под веснушками вспыхнула ярким румянцем. Она упала, или это он увлек ее вниз? Они катились по плотному ковру из трав и ягодных кустов, перемешав горячие руки и ноги, ягоды и листья, губы и слезы и глупые слова.

Но когда рядом с ней вздохнула волна, Уэйви услышала ее. Подумала о красавце Герольде, запутавшемся в призрачных сетях. Она оттолкнула Куойла, встала и побежала к тетушке, девочкам и бедному Герри, лишенному отца. Корзинка била ее по ногам. Если Куойлу действительно что-то от нее нужно, он должен последовать за ней.

***

Уэйви бежала, чтобы убежать, потом ради того, чтобы двигаться, а потом просто потому, что ей не оставалось ничего другого. Если бы она пошла медленнее, то могло показаться, что она сомневается. Словно не знает, чего хочет. Неужели она обречена на бесцельные поступки?

Куойл лежал в вереске и смотрел ей вслед. Ее голубая юбка постепенно исчезала из виду. Тетушка, дети, Уэйви. Он прижался к земле чреслами, будто бы соединяясь с ней. Его возбуждение придавало происходящему исключительно важное значение. Маленькие фигурки на фоне огромной скалы, стоящей над морем. Казалось, перед ним обнажилась вся таинственная сущность жизни, и он начинал ее понимать. В этом мире не существовало ничего, кроме скалы и моря, и на короткое мгновение бросивших на них тень крохотных фигурок людей и животных.

Он вдруг с необычайной ясностью увидел свое прошлое. Поколения, как стаи мигрирующих птиц, залив, наполненный призрачными парусами, вновь ожившие поселения, глубоководные сети, светящиеся от переливчатой чешуи. Вот его тетушка старится и умирает. Сам он дряхлеет, и Уэйви сгибается под грузом прожитых лет. Дочери живут своей жизнью, где-то далеко. Герри по-прежнему радуется деревянным собакам и разноцветным веревочкам. Седеющий Герри спит в комнате с северными окнами прямо под крышей или за лестницей.

Его охватило какое-то новое ощущение чистоты, тонкого баланса действительности.

Все, решительно все казалось многообещающим.

25 Нефть

Если в вашем доме из-за вибрации все картины висят косо, повесьте их на веревку, пропущенную через два отверстия на картине, и привяжите к двум крючкам на стене.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Залив кишел беляками, как застарелая рана личинками мух. Отвратительное утро. Куойл прыжками спускался вниз по ступеням. Он поедет на машине, но сначала сходит к пристани посмотреть на воду. Лодка билась о старые шины. Волны, выкатывавшиеся на берег, выглядели тяжелыми и мрачными. Воплощение сдержанного гнева. Он посмотрел на часы. Если он поторопится, то ему хватит времени на чашку чаю и порцию тостов в Гнезде. Закончит статью о нефти, потом вернется к своим морским архивам. Нужно будет посмотреть на суда, пришедшие в порт. Там ждали шхуну с Западного побережья.

Он сидел за столиком, макая в чашку тост. Потом складывал его и отправлял в рот.

— Куойл! Куойл, иди-ка сюда, — позвали его Терт Кард и Билли Притти, сидевшие за перегородкой. Пластиковый стол был уставлен тарелками и чашками. Терт затушил сигарету в блюдце.

— Смотри-ка, какие новости принесла сорока на хвосте, — сказал Кард, источая густые волны раздражения, едкие, как запах лосьона после бритья.

Он мучился от язв во рту. Кард носил амулеты из специальных узлов от этих язв, но они неизменно приходили вместе с зимой. Все началось с того, что он неудачно прикусил щеку, жуя кусок отварной свинины. Этим утром он вывернул щеку перед зеркалом и с отвращением увидел три воспаленные язвы с белыми краями. Пришлось приложить кусок марли с содой. Теперь ему несколько дней нельзя ни острого, ни кофе. Вот он и сидел над чашкой чаю с молоком.

Куойл заказал еще тостов и двойную порцию джема. Подумал, не съесть ли ему жареного картофеля.

— Все что нам нужно — это Натбим. И на работу можно не ходить, — сказал Билли, разминая яйцо в тарелке с мелко порезанной рыбой.

— Я всегда говорил, что вся надежда на разработку нефти, — продолжил разговор Терт. Он ковырялся пальцем в ухе. — Когда они обнаружили месторождение Мак-Гонагал в 1980-м, я купил акции. Честно, я так и сделал. Когда начнется его разработка, к нам хлынут золотые реки. Нефтяные деньги. Бог мой, да когда пойдут танкеры, я буду уже во Флориде!

— Месторождение Мак-Гонагал? — заинтересовался Куойл.

— Не может быть! Ты не знаешь о величайшем месторождении нефти на территории Канады? Это прямо возле нашего побережья. Миллиарды баррелей нефти. Называется месторождение Мак-Гонагал. Мы все разбогатеем. Работы будет навалом, владельцы акций получат дивиденды, производство, складские и гостиничные услуги. Настанут славные деньки.

Сидящий в соседнем закутке худощавый мужчина с бородой в форме лопаты оглянулся через плечо и посмотрел прямо на Карда. Куойл подумал, что он мог быть одним из мастеров рыбоперерабатывающего завода. На столе у соседа стояли тарелки с кашей и колбасой.

Билли хмыкнул.

— Единственными, кто получит рабочие места и экономические блага, будут ребята из Сент-Джонса. Увидишь, к тому времени, как они будут готовы начать разработку, у них уже будет построена атомная станция и они смогут получать любое количество электричества из простой воды. А на Ньюфаундленде они будут складировать отходы.

Куойл протянул Билли треугольник тоста, густо намазанный джемом. Он подумал о том, каким хрупким выглядит этот старик рядом с плотным Кардом.

— Нет, парень. До этой атомной станции дело не дойдет. Самое главное — нефть. Ньюфаундленд станет самым богатым местом на Земле. Начинается новый век. Мы будем как сыр в масле кататься.

Билли повернулся к Куойлу:

— Это нефтяной психоз, истерика. — Потом он снова обратился к Карду: — Все равно получится так, что все сливки снимут международные нефтяные компании. Нам останутся крохи. Все золото потечет на большую землю. Сюда уже просочились наркотики и преступность, уже появились проститутки, а это только начало! Сплошное насилие, воровство и жульничество.

— Это точно, — сказал работник рыбоперерабатывающей фабрики. Он уже съел свою кашу с колбасой, а теперь дымил сигаретой и горел желанием броситься в бой. — Они уже сожгли старый маяк, прямо тут, в Якорной Лапе. А как разнесли представительство рыболовецкой компании!

— Добавьте сюда, — продолжил Билли, развернувшись, как бы принимая поддержку своего единомышленника, — алкоголизм и полную моральную деградацию. Разводы, жестокое обращение в семьях, брошенные дети, шатающиеся по улицам! Загрязнение окружающей среды! Морское дно заросло кабелями, цистернами, металлическими останками кораблей, которые рвут на части любой трал. А чего мы ждем? Обширного разлива нефти, который отравит последнюю треску, которая у нас осталась? Он уничтожит наше чахлое рыболовство, покроет всю прибрежную зону черной вонючей жижей, испортит лодки и порты. Весь фарватер будет забит нефтеналивными танкерами и грузовыми судами. — Он налил дрожащей рукой себе чаю.

— Пошло-поехало, — съязвил Терт, разглядывая черный сгусток серы на ногте. — Тоже мне знаток.

Билли взглянул на Куойла, потом на работника завода и открыл рот, чтобы высказать свое мнение. Терт рядом с ним откинулся назад и принялся размахивать руками, изображая игру на скрипке.

— Принесите мне порцию жареной картошки с колбасой, — сказал Куойл официантке. Билли вздохнул.

— Я видел, как уловы упали с миллионов тонн до двух или трех ящиков. Как рыбная ловля перешла от сезонной прибрежной добычи на маленьких суденышках к круглогодичной охоте на глубокой воде, с огромными плавучими заводами и тральщиками. Теперь рыба закончилась, а леса вырублены. Везде развал и разруха! Не удивительно, что у нас полно привидений! Мы выкапываем своих мертвецов бульдозерами!

Работнику рыбоперерабатывающего завода тоже удалось вставить слово:

— В старину говорили, что мужчина устроил свою жизнь, если у него есть свинья, лодка и клочок земли под картошку. А сейчас что говорят? Как хочешь, так и живи.

— Точно, — подхватил Билли. — Сейчас все гоняются за легкими деньгами, покупают пластиковые скоростные катера, снегоходы и странных собак с материка. Люди шляются по барам, убивают и воруют, снимают с себя всю одежду и изображают умалишенных. Раньше мы здесь жили счастливой жизнью. Понимаете? Раньше тут было весело. Жизнь была веселой. Ты не поймешь, что я имею в виду, Терт Кард, со своей мечтой о Флориде. Да что я тут распинаюсь?!

Кард ждал, когда у него появится возможность тоже высказаться. Он обращался ко всем сразу, включая вспотевшую официантку и повариху, высунувшуюся в окошко заказов:

— Если бы не эти самые перемены, мистер Притти, ты бы уже давно был мертв. Ты забыл, как несколько лет назад валялся в больнице с китайским гриппом? Я видел тебя тогда, ты был серый, как: дохлая рыбина. Я еще подумал, что все, допрыгался старикан. Но тебе дали антибиотики, кислород, и ты выжил, чтобы укусить ту самую руку, которая тебя спасла. Никто, слышите, никто в здравом уме не будет возвращаться к старой, тяжелой жизни. Люди тогда были добрыми только потому, что не могли позволить себе роскошь иметь врагов. Тогда было одно правило: пан или пропал. В такой ситуации люди становятся просто душками, — он втягивал в себя воздух сквозь зубы.

Повариха подала голос с кухни:

— А я считаю, что с рыболовством пора проститься. Пусть теперь работают добытчики нефти. Хуже уже не будет, а лучше еще вполне может стать. — Она засмеялась, чтобы все поняли, что она шутит. На тот случай, если кто обидится.

— Смотри, чтобы тебя твои клиенты не слышали, а то пойдешь вместо штукатурки на стены, — работник завода встал и пошел за зубочисткой.

— А я скажу это кому угодно, — заревел Терт Кард. — За нефтью будущее, а рыба в прошлом. Здесь нет никаких сомнений. Всему миру нужна нефть. За нефтью стоят большие деньги. Сейчас слишком много рыбаков и слишком мало рыбы. Все сводится к этому. А теперь пошли в контору и будем заниматься этой чертовой газетой. Куойл, ты написал о судне? — Он все еще кричал. Еще немного, и пар повалит прямо из ушей.

— Валяй, — сказал Билли, который читал его статью, слышал, как Куойл всю неделю разговаривал о нефти по телефону, и видел, как он вернулся с мыса Отчаяния весь перепачканный нефтью, с грязным блокнотом. Он уронил его возле останков морских птиц. — Отдай ему свою статью, а мы посмотрим, как Терт Кард, Нефтяной Король, забьется в припадке. Можно подумать, он накупил акций на миллион долларов. Ха! У него две акции «Мобил». Две! — Билли сделал движение головой, напоминавшее змеиный выпад.

— Она лежит у меня на столе, — сказал Куойл.

— Я тебе этого не забуду, Билли Притти, — сказал Кард. У него на щеках горели огромные красные пятна.

***

Короткое парадное шествие до бухты Мучной Мешок, текущие стаканчики с кофе, руль, липкий от сахара с пончиков. Через десять минут Куойл передал Терту свою статью и молча наблюдал за тем, как его глаза бегали взад-вперед по строчкам.

«Подчиненные в ожидании припадка».

НИКТО НЕ СТАНЕТ УКРАШАТЬ СВОЙ ДОМ ФОТОГРАФИЕЙ НЕФТЯНОГО ТАНКЕРА

На стене публичной библиотеки Якорной Лапы висит фотография, сделанная в 1904 году. На ней изображены залив Бакланов и восемь шхун, отправляющихся за рыбой в открытое море с распущенными парусами. Они похожи на птиц с распростертыми крыльями. Они невыразимо прекрасны. Для того чтобы ими управлять, требуются мастерство и прекрасное знание моря.

Сегодня на морском горизонте чаще увидишь черный профиль нефтеналивного танкера. Нефть, в сыром или обработанном виде, без сомнения, в мировой торговле является товаром номер один.

Еще одним частым зрелищем стал разлив нефти, черная грязь, покрывающая километры побережья. Как побережье мыса Отчаяния на этой неделе. Сотни людей стали свидетелями того, как утром в понедельник четырнадцать тысяч тонн нефти-сырца из танкера «Золотой Гусь» вымыло на берег. Тысячи морских птиц и рыб бились в черной пленке, лодки и сети были загублены. «Пришел конец этим местам», — сказал Джек Ай, восьмидесятисемилетний житель Литтл Деспонд, который в годы своей молодости рыбачил на своей плоскодонке.

Нефть правит нашим миром. Более трех тысяч танкеров бороздят Мировой океан. Среди них есть самые большие плавучие сооружения, когда-либо созданные человеком: ОБПНС, или Очень Большие Перевозчики Нефти-Сырца, танкеры длиной до четырехсот метров и водоизмещением более 200 000 тонн. Многие из этих танкеров не снабжены перегородками внутри отсеков. Некоторые уже морально и физически устарели и проржавели. Одно можно сказать точно: нас ждет еще не один разлив нефти, и некоторые из них будут иметь катастрофические масштабы.

Никто не станет украшать свой дом фотографией нефтяного танкера.

Терт Кард закончил читать, положил статью на угол своего стола и посмотрел на Куойла.

— И ты туда же, — сказал он. — И ты, мать твою, туда же.

***

Вечером того же дня он стоял у окна в опустевшей комнате новостей и разговаривал с отсутствующим Куойлом.

— Не суйся сюда со своим американским гринписовским либерализмом! Да кто ты такой, чтобы так говорить? Ах, ах, это же колонка драгоценного мистера Куойла! Да она же противоречит общим усилиям по развитию и экономическому прогрессу!

И он переписал статью, подклеил ее непослушными пальцами, затем пошел в бар и напился. Чтобы заглушить боль от язв. Кто знает, что он запивал, опрокидывая стакан за стаканом?

***

Спустя два или три дня Терт Кард принес в контору вырезанную из настенного календаря фотографию в рамке. Он повесил ее над столом. На ней в залив Пласента в лучах заката входил гигантский танкер «Тихий Глаз». ЭТО БЫЛА ФОТОГРАФИЯ САМОГО БОЛЬШОГО НЕФТЕНАЛИВНОГО ТАНКЕРА В МИРЕ. При первом же ударе дверью о косяк картинка с танкером накренилась.

Куойлу казалось это смешным, но только до тех пор, пока в полдень не вернулся Кард с пачкой пахнущего чернилами свежего выпуска «Болтушки». Куойл взял одну из газет и развернул ее на своей колонке. Его статья оказалась сжатой до размера комментария под той же фотографией, которая висела над столом Терта Карда.

ФОТОГРАФИЯ НЕФТЯНОГО ТАНКЕРА

Более трех тысяч нефтеналивных танкеров гордо бороздят просторы Мирового океана. Эти гиганты, даже самые крупные из них, заходят в глубоководные порты, на нефтеперерабатывающие заводы Ньюфаундленда. Нефть и Ньюфаундленд подходят друг другу как омлет и ветчина, и, как эти два насущных продукта, они будут питать весь мир в самом скором будущем.

Давайте же украсим свои дома фотографиями нефтяных танкеров.

Куойл почувствовал, как кровь отливает от его головы и все начинает бешено кружиться перед его глазами.

— Ты что наделал? — заорал он на Терта Карда.

— Привел статью в порядок, только и всего. Нам тут ни к чему эта гринписовская ерунда, — захихикал Терт. Он был доволен собой. Его глупое лицо так и светилось гордостью.

— Ты переврал мне всю статью! Ты превратил ее в дешевую пропаганду нефтедобывающей промышленности! Ты превратил меня в глашатая интересов нефтепромышленников! — Он вдавил Терта в его угол.

— Я тебя предупреждал! — сказал Натбим. — Я говорил тебе, Куойл, чтобы ты держал ухо востро, потому что этот тип запорет тебе работу.

Куойл разозлился. В нем забурлил гнев, как нефтяной фонтан, внезапно с шипением вырвавшийся из-под песка.

— Это статья для колонки, — ревел Куойл. — Нельзя переделывать статью для колонки просто потому, что она тебе не нравится! Джек попросил меня писать для колонки о кораблях и море. Это значит, высказывать свое мнение и описывать все так, как я это вижу. Вот это, — и он потряс газетой, — никакого отношения не имеет ни к моему мнению, ни к моему мировоззрению.

— Пока я тут выпускающий редактор, — ответил Терт, трясясь как травинка на ветру, — у меня есть право изменять все, что я считаю неподходящим для «Болтушки». А если ты с этим не согласен, советую тебе обсудить это с Джеком Баггитом. — С этими словами он нагнулся и проскользнул под рукой Куойла.

И рванул к дверям.

— И не думайте, будто бы я не знаю, что вы тут все против меня. — И он убежал, унося прочь всполохи своего гнева.

***

— Ты не устаешь меня удивлять, — сказал Билли Притти. — Я и не думал, что в тебе столько пыла. Ты сдул его с вод прямо на чистый берег.

— Теперь ты знаешь, что это такое, — сказал Натбим. — Я пытался тебя предупредить еще в самый первый день.

— Ты смотри, завтра он уже будет на плаву и при полном парусе. Терт Кард мужик упрямый, он так просто не сдается.

— Я и сам удивляюсь, — сказал Куойл. — Надо позвонить Джеку и во всем разобраться. Кто ведет колонку, я или он.

— Дам тебе совет, Куойл. Не звони Джеку. Он сейчас рыбачит, и вообще, он не любит, когда дела «Болтушки» не дают ему покоя дома. Оставь все как есть, а я замолвлю слово где надо сегодня и завтра вечером. С Джеком не надо в лоб. С ним лучше по-крабьи.

***

— «Болтушка». Терт Кард у телефона. Ага, да, Джек. — Терт прижал трубку телефона к груди и посмотрел на Куойла. Утренний свет показался тому недобрым. — Хочет поговорить с тобой, — его тон выдавал предвкушение хорошей выволочки.

— Здравствуйте. — Он был готов терпеть унижения.

— Куойл. Это Джек Баггит. Пиши свою колонку. Если ты вляпаешься в какое-нибудь дерьмо, мы сошлемся на то, что ты воспитывался в Америке. Терт не будет к тебе лезть. Передай ему трубку.

Куойл протянул руку с трубкой и помахал ею Терту. Все в комнате слышали, как рокотал голос Джека в трубке. Терт Кард медленно повернулся спиной ко всем остальным в комнате и встал лицом к окну, к морю. Шли минуты, он переминался с ноги на ногу, потом присел на край своего стола, стал копаться в ухе, потом в носу. Он раскачивался, перекладывал трубку от одного уха к другому. Наконец трубка замолчала, Терт ее положил.

— Так, — спокойно сказал он, хотя его щеки горели. — Джек хочет пока оставить колонку Куойлу. Временно. Поэтому мы не будем ему мешать. Мешать не будем. Но у него появилась идея о колонке с несчастными случаями. Все знают, что бывают недели, когда у нас нет никаких автомобильных катастроф и нам приходится перепечатывать старые заметки. Так вот, Джек хочет, чтобы кто-то писал о происшествиях на воде. Он говорит, что на собрании рыбаки рассказывали, как в прошлом году из-за несчастных случаев на воде погибло более трехсот судов. Куойл, он хочет, чтобы ты писал о происшествиях на воде и делал фотографии, как ты пишешь об автокатастрофах. Того и другого нам должно хватить, чтобы в каждом номере у нас было свежее происшествие.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Куойл, глядя прямо на Терта Карда.

26 Мертвец

Мертвец, или «ирландский вымпел» — свободный конец веревки, свисающий с паруса или снасти.

«МОРСКОЙ СЛОВАРЬ»

Был конец сентября. Отлив, последняя четверть луны. Куойл впервые был один в зеленом доме. Тетушка на выходные осталась в Сент-Джонсе, чтобы закупить пуговицы и ткани. Банни и Саншайн с рыданиями выпросили разрешение остаться с ночевкой у Денниса и Бити после дня рождения Марти.

— Пап, она моя лучшая подруга. Жаль, что мы не сестры, — с чувством сказала Банни. — Пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста, разреши нам остаться у них на ночь!

В магазине подарков и закусок «Летающий кальмар» она выбрала в подарок Марти кольцо из перламутра и лист бумаги в горошек, чтобы его завернуть.

В пятницу Куойл переплыл бухту на лодке, купил два пакета продуктов и две упаковки банок пива.

Потом перевез свои бумаги и пишущую машинку. Потом стопку книг девятнадцатого века о правилах мореходства. На кухне он наклонился, чтобы положить пиво в холодильник под раковиной, потом подумал о том, что ему надо бы принести льда. Он давно должен был это сделать, но пока пустая емкость для льда по-прежнему оставалась пустой и лежала в лодке. Это уже было не важно. Вечером он пил пиво таким, какое оно было, царапая что-то в своем блокноте при свете лампы.

В субботу Куойл слонялся по до сих пор не обставленным комнатам. Казалось, что пыльный воздух покрывался морщинами, когда он сквозь него проходил. До обеда он колол дрова. Пиво, две банки сардин и банка лимской фасоли. После обеда он работал за кухонным столом. Начал статью, щелкая по клавишам, ругаясь, когда палец попадал не туда. Он писал о Самуэле Плимсоле и его ватерлинии.

«РАДИ БОГА, ПОМОГИТЕ МНЕ!»

Все видели ватерлинии Плимсола, или его метки на судах. Эти отметки показывают, насколько глубоко может осесть судно под грузом, чтобы не рисковать безопасностью.

Они появились благодаря одному порядочному человеку, Самуэлю Плимсолу, члену парламента, избранному от Дерби в 1868 году. Плимсол боролся за безопасность моряков еще в те времена, когда беспринципные судовладельцы сознательно отправляли в море перегруженные суда. В маленькой книге под названием «Моряки» Плимсол описывал суда, настолько перегруженные углем или железной рудой, что их борта были вровень с водой. Судовладельцы знали о том, что эти суда обречены. Они знали, что люди, работавшие на них, погибнут вместе с судами. Но все равно делали это для того, чтобы получить страховку.

Чрезмерный вес груза был основной причиной гибели тысяч судов каждый год. Плимсол умолял, чтобы на судах разрешили рисовать ватерлинию, молил, чтобы ни одному судну не позволяли покинуть порт, если ватерлиния была ниже уровня воды.

Он обращался к своим читателям: «Вы сомневаетесь в моих словах? Тогда ради Господа, ради Бога святого, помогите мне предстать перед Королевским советом, чтобы узнать, какова их правда!» Могущественные представители интересов судовладельцев боролись с ним на каждом шагу.

Когда он делал перерыв, снова наступал вечер. Он приготовил килограмм креветок в оливковом масле с чесноком. Потом в сумерках пошел к причалу с последней банкой пива. Он терпел комаров и смотрел, как зажигаются огни Якорной Лапы.

Старая Ведьма пришла под покровом ночи, оседлала и взнуздала Куойла. Ночной кошмар снова перенес его на шоссе. Тоненькая фигурка протягивала из-под эстакады руки, умоляя о спасении. Истерзанное, окровавленное тело Петал. Он на огромной скорости проскочил мимо. Нажимал на тормоза, но они не работали. Он проснулся, давя правой ногой на воображаемую педаль. Шея в поту. Было слышно, как стонет ветер в тросах, поддерживающих дом. Этот звук навевал мысли о безнадежном одиночестве. Куойл натянул спальный мешок на ухо и снова уснул. Он уже привык к кошмарам.

К обеду в воскресенье статья о Плимсоле была готова, и он решил пройтись. Куойл еще никогда не был на краю мыса. Когда он закрыл за собой дверь, со щеколды упал кусок шнура, завязанный странными узлами. Куойл поднял его, положил в карман и пошел по берегу туда, где заканчивалась земля и начиналось море.

Он забирался на камни размером с дом. Их края образовывали подобие сырых комнат с полами, покрытыми водорослями. Между камнями застряли потерянные сети, сбившиеся в клубки с ракушками и водорослями. Над приливным бассейном летали чайки. Везде валялись крабовые панцири, все еще влажные от остатков коричневатой живой плоти. Постепенно берег сузился до клифа[7]. Дальше этим путем ему было не пройти.

Поэтому Куойл забрался на камень, цепляясь за вереск, который покрывал склон на манер старого парика. Камень был изрыт глубокими впадинами. По оленьим тропам он вышел на гранитный язык, вдававшийся прямо в море. Справа от него было голубое полукружье залива Бакланов, слева — рваная береговая линия, выходящая к заливу Миски. Прямо перед ним лежали открытые просторы Атлантики.

Ботинки стучали о голый камень. Он споткнулся о можжевеловый корень, торчавший из трещины в камне. Кварцевые прожилки в нем блеснули, как застывшая молния. Камень весь состоял из бугров и выемок, вершин и плато. Далеко впереди он увидел пирамиду из камней и задумался о том, кто бы мог ее сложить.

Он полчаса добирался до сложенных друг на друга камней и, подойдя, решил их рассмотреть. Поросшие лишайником камни были высотой в три человеческих роста. Их поставили сюда много лет назад. Возможно, строителем был древний народ, который исчез навеки. Этих людей истребили охотившиеся на них от скуки китобои. Может быть, пирамида служила ориентиром для баскских рыбаков или мародеров Куойлов, заманивавших корабли на скалы с помощью ложных огней. Ритмичные удары волны заставили его подойти еще ближе.

Он находился на самом краю света, в диком, первозданном мире, который, казалось, парил над морской пучиной. Человек не успел оставить в этом месте следов своего присутствия: здесь не было ни кораблей, ни самолетов, ни животных, ни птиц, ни буев. Ему казалось, что он один на всей планете. Небо над его головой казалось таким необъятным, что он инстинктивно поднял руки, чтобы защититься. Полупрозрачные, как из жидкого стекла, десятиметровые волны обрушивались на камень, пенились и стекали в маленькие озерца молочным водоворотом. Даже в нескольких метрах над поверхностью моря висела дымка из миллиардов мельчайших капель, которые жгли Куойлу глаза и украшали его лицо и бороду живым текучим бисером. Волны били о камни с низким гулким звуком.

Он стал спускаться по каменному склону. Гранит был влажным, и ноги Куойла скользили. Он двигался осторожно, чувствуя непривычное возбуждение от близости с этой первобытной силой и пытаясь представить себе, что это такое — очутиться в море во время шторма. Вода по-прежнему убывала, подчиняясь удивительному закону наступления и капитуляции воды перед сушей. Будто где-то в центре Земли большое сердце отбивало по два удара в день.

Именно в эти воды стремились все пропавшие без вести корабли, рыбаки и исследователи, спускавшиеся в темные, как звериная глотка, морские глубины. Становясь очередным ингредиентом соленого бульона. Викинги в дракарах шли под парусами, надуваемыми переменчивыми ветрами, ведя свои суда сквозь туман и полагаясь только на поляризованный свет «солнечных камней»[8]. Эскимосы на лодках из шкур животных, ритмично вдыхающие леденящий воздух, опускающие в воду обледеневшие весла. Вот брызги воды начинают замерзать на лету, напрягаются сильные спины, удар, рвется шкура, и лодка по спирали уходит под воду. Тысячелетние айсберги, осколки ледников, ужасные и молчаливые. Тишину возле них нарушает только плеск разбивающихся о ледяные склоны волн, создавая обманчивый шум прибоя там, где нет берегов. Туманная сирена, приглушенное эхо выстрелов на берегу. Лед объединяет сушу с водой. Морозная дымка. Облака с бликами света, отраженного в маленьких окошках воды на поверхности льдины. Призрачное ледяное сияние стирает все грани пространства, оставляя органы чувств предаваться иллюзиям. Удивительное, редкое место.

Спускаясь, Куойл поскользнулся на каком-то растении, предательски спрятавшемся в трещине камня. Он дошел до выступа, с которого, наклонившись, можно было посмотреть вниз, на бурлящую воду. Дальше идти было некуда.

Оттуда он увидел три вещи: пещеры в форме пчелиных сот на уровне моря, камень, напоминающий огромную собаку, и тело человека в желтом костюме, опустившего голову под воду, будто не в силах оторвать взгляда от причудливого рисунка морского дна. Его руки и ноги были раскинуты в стороны, отчего он напоминал морскую звезду. Тело заплывало с волной в небольшую пещеру, потом снова выглядывало оттуда, как детская игрушка на веревочке, за которую тянуло море. «Корреспондент газеты оказался настоящим магнитом, притягивающим мертвые тела».

Тело можно было достать, только прыгнув в холодную пену. Правда, если он принесет сюда веревку и крюк… Куойл снова стал забираться на клиф. Ему в голову внезапно пришла мысль о том, что этот человек мог упасть в воду как раз с того места, где он сейчас стоял. Или выпал из лодки. Он должен об этом кому-нибудь сказать.

Он бегом взбирался на мыс. У него болел бок. Он должен рассказать кому-нибудь о мертвом человеке. Пока он доберется до дома, на то, чтобы доехать до ближайшей станции береговой охраны, потребуется не меньше часа. На лодке будет быстрее. Ветер дул в спину, заставляя волосы падать на лицо, лезть в глаза. Сначала шее было холодно, но потом, преодолев бегом скалу, он почувствовал, что ему стало жарко. Пришлось даже расстегнуть куртку. Как далеко еще до причала.

Взбудораженный чрезвычайным происшествием и не в силах избавиться от стоящей перед глазами картины плавающего у входа в пещеру трупа в желтом костюме, он отвязал лодку и направил ее прямо через всю бухту в сторону Якорной Лапы. Он торопился так, будто этого человека еще можно было спасти. Через десять минут, выйдя из-за подветренной стороны берега прямо под порывы ветра, он понял, что совершил ошибку.

Он никогда раньше не испытывал эту лодку в неспокойной воде. Волны обрушились на него, как залпы из артиллерийского орудия. Их гребни стали похожи на жестокие ухмылки. Лодка начала раскачиваться, подниматься и падать под волны с ужасающей скоростью. Он инстинктивно сменил курс, чтобы волны били в корму лодки по касательной. Но тем самым он направил лодку к северо-востоку от Якорной Лапы. Ему придется где-нибудь развернуться и войти в порт с востока или юго-востока. Куойл не знал, как вести лодку по зигзагообразной траектории, чтобы пересечь бухту: длинный отрезок с волнами к носу лодки и короткий с волной в корму. Где-то на середине бухты он сделал резкий поворот в сторону Якорной Лапы, подставив низкую и широкую корму под волны.

Лодка закачалась, и из-под скамьи выскользнул короткий кусок веревки. На одном конце у него были завязаны узлы, а второй был растрепан и заломан, будто там когда-то тоже были узлы, но теперь развязались. Только сейчас Куойл понял, что эти узлы на веревках что-то обозначали.

Лодка безудержно прыгала на волнах вниз и вверх, зарываясь носом в воду, в то время как мотор все еще работал. Куойлу стало страшно. Каждый раз, когда у него выбивало руль из рук, лодка сбивалась с курса. Через несколько минут его путешествие закончилось. Лодка рубанула носом воду, как топор, высоко задрав корму. Следующая волна развернула лодку бортом к открытому морю. Лодка перевернулась, а Куойл оказался под водой.

За пятнадцать ужасных секунд он научился плавать достаточно, чтобы добраться до перевернувшейся лодки и схватиться за ось замершего винта. Своим весом он погрузил корму в воду, тем самым приподняв нос. Этого оказалось достаточно, чтобы следующая волна развернула лодку и наполнила ее водой. Куойл снова повис в прозрачной воде и увидел где-то под собой бледную тень своей лодки, ее знакомые очертания и цвет постепенно пропадали, по мере того как она все глубже уходила вниз.

Он всплыл, судорожно хватая ртом воздух. Он почти ничего не видел из-за какого-то горячего вещества в глазах и тут заметил стекающие с него капли воды, которые были почему-то кроваво-красного цвета.

«Глупо, — подумал он, — какая глупость умирать, пока не выросли дети». У него не было ни спасательного жилета, ни непотопляемых весел, ни малейшего понятия о том, где он находится. Он качался на волнах, как поплавок из телесного жира и воздуха в легких. Он стал поплавком. Его отделяли полторы морские мили от каждого берега, полторы мили, которые надо было проплыть в холодной воде. Прямо перед ним качалась на воде веревка с узелками, а в шести метрах на поверхность всплыл красный ящик. Это был пластмассовый контейнер для льда, о котором он забыл. Куойл пробился к контейнеру сквозь целую флотилию деревянных спичек, которые, должно быть, выпали в лодку из пакета с продуктами. Он хорошо помнил, как покупал спички. Наверное, когда-нибудь эти спички вынесет на берег, только уже без серных головок. А где в это время будет он?

Куойл схватился за ручки контейнера и лег на него грудью. У него со лба стекала кровь, но он не смел отнять рук от контейнера, чтобы коснуться раны. Он не помнил удара. Наверное, его задело бортом лодки, когда она переворачивалась.

Волны казались огромными, величиной с гору, но он поднимался и падал вместе с ними, наблюдая за зелеными водоворотами, тянувшими его вниз, и коварными всплесками, забивающими нос соленой водой.

Когда он увидел тело мертвого человека, отлив почти закончился. Это было почти два часа назад. Скоро, наверное, начнется прилив. Куойл потерял часы. Если он ничего не путает, то между отливом и приливом проходит около часа, когда вода стоит совсем низко. Он совсем ничего не знал о течениях в бухте. То, что луна находилась в последней четверти, означало, что прилив будет низким. Билли говорил, что вдоль западного берега идут сложные воды. Там много рифов и покрытых водорослями камней. Куойл боялся, что ветер вынесет его из бухты в открытое море и он отправится в Ирландию на контейнере для льда. Если бы он оказался ближе к западному подветренному побережью, где волны были ниже, то у него появился бы шанс добраться до камней.

Прошло много времени. Куойлу казалось, что он находится в воде несколько часов. Он не чувствовал ног. Когда его подняла очередная волна, он попытался определить, где находится. Западное побережье стало ближе, но, несмотря на ветер и наступающий прилив, он двигался в сторону мыса.

Чуть позже он удивился, увидев каменную пирамиду, к которой недавно подходил. Должно быть, какое-то течение подхватило его и понесло к самому краю земли, к пещерам, к мертвому человеку. Ему показалось забавным, что скоро он составит компанию трупу в желтом и присоединится к его игре у входа в пещеру.

— Пока у меня есть этот горячий контейнер, ничего у вас не получится, — громко сказал он.

Ему стало казаться, что пластиковый короб наполнен тлеющими углями. Он так решил потому, что, как только он поднимал подбородок с крышки контейнера, его начинала бить сильная дрожь, но когда он снова опускал его обратно, дрожь прекращалась. Так могло действовать только благословенное тепло.

Он с удивлением заметил, что стало смеркаться. Однако это его даже обрадовало. Раз наступает ночь, значит, он скоро ляжет спать. Наконец-то отдохнет. Куойл невероятно устал. Как приятно будет погрузиться в эти качающиеся мягкие волны. Да, это можно будет сделать. Только непонятно, почему эта мысль раньше не приходила ему на ум. И человек в желтом совсем не мертв. Он спит. Отдыхает. Еще минута, и Куойл уже был готов перевернуться, чтобы устроиться поудобнее и уснуть. Вот только огни погаснут. Но жесткий свет светил прямо в его отекшие глаза, и Джек Баггит уже вытаскивал его, отрывая от горячего контейнера и сталкивая прямо на кучу холодной рыбы.

— Святые угодники и петушиное племя! Я так и знал, что тут кто-то есть! Я чуял. — Джек набросил на Куойла просмоленную парусину. — Я же говорил тебе, что эта штуковина тебя утопит. Ты давно в воде? Вдруг прошло уже слишком много времени? В такой воде долго не выдержишь.

Но Куойл не мог ему ответить. Его так сильно трясло, что пятки бились о рыбу. Он попытался сказать Джеку, чтобы тот достал из воды его горячий контейнер, что помогло бы ему снова согреться, но не смог разомкнуть челюсти.

***

Джек волоком притащил Куойла на идеальную кухню миссис Баггит.

— Это Куойл, которого я выловил из чертового моря, — пояснил он.

— Если бы ты только знал, скольких человек он спас, — сказала миссис Баггит Куойлу. — Скольких спас! — Но одному он помочь так и не сумел.

Она раздела Куойла, обложила его ноги бутылками и укутала одеялом. Заварила чай и с ловкостью, говорящей о большом опыте, напоила его, разжимая зубы ложкой. Джек пробурчал что-то о том, что стакан рома был бы ему полезнее.

Через двадцать минут его челюсти расслабились и разум прояснился. Он смог избавиться от наваждения уходящей вдаль лодки, иллюзии горячего контейнера и рассмотреть дом Баггитов в деталях. Он даже сумел выпить вторую чашку чаю с сахаром и сгущенным молоком.

— Это хороший черный чай, — сказала миссис Баггит. Никакой ром не мог сравниться с ним по благодатной целительной силе.

В доме везде лежали кружевные салфеточки, выполненные с большим мастерством, характерным для этих мест: кружевные волны и плавучие льдины, выпуклые раковины и водоросли, изогнутые усы омаров, круглые рыбьи глаза, топорщащиеся запятые креветок и глубокие пещеры. Белый снег на черных скалах, разноцветные чайки, косой серебряный дождь. В плетенных крупными узлами рамках стояли фотографии предков и якорей, Библия была украшена тонкой кружевной пеной, а циферблат часов, как невеста, выглядывал из-под венка диких цветов. Ручки кухонных шкафов дразнили кисточками, как стриптизерши в баре, ручку чайника оплетала причудливая змейка, а стулья утопали в ажурном плетении, полностью покрывавшем спинки и подлокотники. На полке лежала телефонная книга Онтарио, изданная в 1961 году.

Миссис Баггит стояла возле зеленой стены. Она доливала в чайник воды. Ее руки были похожи на лопаты: крупные, бугристые суставы и покрытые шрамами пальцы. В заварной чайник полился крутой кипяток. На миссис Баггит было хлопковое платье без рукавов. Дом дышал теплом и спокойным уютом.

У нее был сильный голос, привычный к перекрикиванию ветра и отстаиванию своего мнения во время жарких споров. В этом доме Джек уменьшился до размеров детской куклы, а его жена в матовом свете и гирляндах цветов превратилась в великаншу. Она внимательно рассматривала лицо Куойла, будто бы знала его раньше. Он уже меньше стучал зубами о край кружки. Дрожь, сотрясавшая его от шеи до пят, прошла.

— Ты согреешься, — сказала она таким тоном, будто сама уже не сможет этого сделать.

Она поднесла к его стопам нагретый камень. Пестрая молодая собака заерзала на своем коврике и приподняла уши.

Джеку, как большинству мужчин, занимающихся тяжелым физическим трудом, стоило только сесть в кресло, как он расслабился, растекся по нему, будто роскошь удобства растворяла мышцы.

— Скажи спасибо, что ты такой крепыш. Только твой жир сохранял тепло твоего тела все эти часы и поддерживал тебя на плаву. Худышка на твоем месте уже бы давно умер.

Потом Куойл вспомнил о человеке в желтом и снова рассказал свою историю, начиная с прогулки по мысу и заканчивая светом, резанувшим его по глазам.

— Под камнями? — Джек отправился в клинообразный закуток под лестницей, где у них стоял телефон, чтобы позвонить в береговую охрану.

Куойл сел. У него звенело в ушах.

— Люди в очках не больно-то ладят с собаками, — говорила она Куойлу. — Собаке, чтобы понять, что у тебя на сердце, надо видеть твои глаза. Собака будет ждать, пока ты ей улыбнешься. Если понадобится, то может ждать целый месяц.

— Это ньюфаундлендская порода? — спросил трясущийся Куойл, все еще слабый от долгого пребывания в воде.

— Ньюфаундлендская порода! Да ей тут и не пахнет! Эта собака не из наших мест. Настоящая собака, самая лучшая собака в мире, это водяной пес. Вот у этого, Батча, есть немного крови водяного пса, только он полукровка. Все чистокровные вымерли. Вернее, их убили несколько поколений назад. Спроси у Джека, он тебе расскажет. Правда, он больше любит кошек. А мне вот по душе собаки. Батч у нас от Элвис Билли Притти. А у Джека есть кот, Шкипер Томми, так он ходит с ним на ялике в море. Самый настоящий рыбак.

Наконец в береговой охране приняли сообщение об утопленнике в желтом костюме. Кружка Куойла опустела. Джек ушел на мостки чистить и замораживать улов. Он сделал свое дело, спас, а лечение — уже дело жены.

Куойл пошел за миссис Баггит наверх, в комнату для гостей. Она протянула ему наполненные заново бутылки с горячей водой.

— За следующей лодкой иди к Элвину Ярку, — сказала она.

Перед тем как уснуть, он заметил любопытный гофрированный цилиндр возле двери. Это было последним из того, что он увидел.

Утром он мучился от голода и наслаждался радостью жизни. Он увидел, что цилиндр выполнял роль упора для двери и был сделан из каталога товаров по почте. Тысячи страниц, аккуратно сложенных и склеенных в строгом порядке. Он тут же представил себе, как миссис Баггит терпеливо трудится над ними, день за днем; за окном над елями воет ветер и падает снег. Далеко в бухте стонет лед, на севере в небо подымается дым от печей. Она складывает и клеит, на плите кипит чайник, покрывая окна налетом от пара. Из всего шестичасового приключения в ледяной воде больше всего Куойл запомнил свои густо-синие от полинявших дешевых носков ногти на пальцах ног.

***

Когда ее дом снова опустел, Куойл был отправлен домой, чайник убран на полку, а пол вымыт; она вышла на улицу, чтобы повесить влажное одеяло, которым укрывался Куойл, и забрать вчерашнее выстиранное белье. Был мягкий сентябрь, но вокруг нее по-прежнему бушевала яростная буря, отнявшая у нее Джейсона. Она несколько раз моргнула, чтобы отогнать наваждение. Жесткие пальцы взялись за штанины брюк Джека, стряхнули иней с голубой рубашки. Она вернулась домой, чтобы снова гладить и убирать, под скрежет ломающегося за мысом льда и грохот рассыпающихся от давления айсбергов, вздымающих обломки на десятки метров вверх, к белой луне.

27 Комната новостей

Галерные новости — это неподтвержденные слухи о судах.

«МОРСКОЙ СЛОВАРЬ»

Через два дня после заплыва Куойла в комнату новостей вошел Билли Притти в старом кожаном летном шлеме с развевающимися ремешками и в шерстяной куртке в серые и черные квадраты. Он был бледен.

— Нашли твоего утопленника, Куойл. Ребята из береговой охраны вытащили его из пещеры. Правда, он преподнес нам всем сюрприз. — Билли вынул из кармана обрывок бумаги и развернул его. — А это — статья для первой полосы, которую я составил по дороге сюда. Надо было, конечно, отдать ее тебе, но я уже ее написал. Короче, он плавал в спасательном костюме. К пещерам его вынесло течением. Туда несколько лет назад вынесло еще одного парня с мыса Безымянного.

— А в каком смысле сюрприз?

— Не могли определить, кто это. Вначале. Сложно было.

— Не тяни. Что там? — прорычал Терт Кард.

— У него головы не было.

— А в чемодане? — глупо сказал Куойл. — Это его голова была в чемодане? Это мистер Мелвилл?

— Он самый, мистер Мелвилл из чемодана. Во всяком случае, они так считают. Сейчас вся полиция и береговая охрана как с цени сорвались. Звонят в Штаты, объявляют тревогу. Скорее всего, это им ничего не даст. Говорят, все выглядит так, будто тело засунули в костюм уже после того, как была отрезана голова.

— С чего они взяли? — спросил Терт Кард.

— Потому что тело было разрезано на пять кусков. Как пирог.

Вилли сидел за компьютером и набирал статью.

ОБНАРУЖЕНО ПРОПАВШЕЕ ТЕЛО. СТРАШНАЯ НАХОДКА В ПЕЩЕРАХ

— Не понимаю, почему мне не достаются хорошие темы? — сказал Натбим. — Одна гадость. Конечно, Натбиму остаются только самые мерзкие, гадкие истории, которые и рассказать-то прямо нельзя, только грязными намеками. Вот уж по чему я скучать не буду. Самым приятным из того, что мне попалось за все это время, было обвинение, выдвинутое против мэра Галлиамбика. Он выиграл в лотерею тысячу долларов и отметил это событие тем, что за одну неделю растлил четырнадцать студентов. Его обвинили в непристойном нападении, вульгарности и безнравственном поведении и содомии. А еще был двадцатидевятилетний парнишка, который приехал в дом престарелых «Золотая долина» и убедил семидесятиоднолетнюю старушку съездить с ним в магазин в бухту Миски. Он завез ее на проселочную дорогу и так изнасиловал, что ей пришлось потом швы накладывать. Его посадили в карцер, и знаете, что он сделал в день своего суда?

— Сорвал с себя одежду, — в один голос сказали Куойл, Билли Притти и Терт Кард.

— Есть еще новости о священниках, работающих в приютах. Сейчас суда ждут уже девятнадцать человек из этих доброхотов. Потом доктор из клиники на Безымянном, которого обвинили в домогательствах по отношению к четырнадцати пациенткам. Они описали это как «провокационные методы осмотра груди и гениталий». Руководитель хора в бухте Миски в понедельник был признан виновным в развратных действиях и растлении более сотни мальчиков за последние двенадцать лет. Там же был арестован американский турист, щупавший мальчиков в городском бассейне. «Он все время трогал мой зад и перед», — сказала десятилетняя жертва. А здесь, в Якорной Лапе, было предъявлено обвинение любвеобильному папаше, который растлил двух своих сыновей и дочь во время бесчисленных половых сношений в период с 1962 года по настоящее время. Обвинен в содомии, непристойном нападении и половом акте. Еще один любитель семейных развлечений, здоровенный детина тридцати пяти лет от роду, рыбак, все свое время на берегу посвящал обучению своей четырехлетней дочери оральному сексу и мастурбации.

— Ради бога, — взмолился Куойл, — это все не могло произойти за одну неделю!

— Всего за одну неделю, говоришь? Да это еще не все, черт возьми! — заявил Натбим.

— Ради этих историй и покупают нашу газету, — сказал Терт Кард. — А не ради ваших колонок или всяких советов по хозяйству. Тут главное — сексуальные страшилки Натбима с именами и датами. Это Джек догадался о том, что людям интересны такие истории. Сейчас-то, конечно, все местные газеты их печатают, но «Болтушка» первой стала давать имена и сочные детали.

— Не удивительно, что тебя от этого всего тянет в депрессию, Натбим. У нас об этом больше пишут, чем в других газетах? По-моему, так больше.

Билли сидел в своем углу и писал. Ох уж эти подробности.

— Не могу сказать, что больше. Просто тут об этом говорят более открыто. Вот такого количества историй о священниках я больше нигде не встречал. Наверное, в этих маленьких портах полно мерзавцев в сутанах, которым доверяют своих детей наивные родители. Правда, я слышал высказывание о том, что сексуальные домогательства по отношению к детям на Ньюфаундленде — обычное дело.

— Гадость какая, — сказал Терт Кард. — А я могу сказать, что это для англичан обычное дело. — Он чесал голову до тех пор, пока на клавиатуру не посыпался настоящий снегопад из перхоти.

— А что дальше здесь происходит с насильниками? Их пытаются лечить? Или просто сажают?

— Не знаю, — ответил Натбим.

— А из этого мог бы получиться хороший материал, — сказал Куойл.

— Да, — вяло отозвался Натбим, будто у него заканчивались силы. — Мог бы. Если бы я смог взяться за него до отъезда. А я не могу. «Ворогов» почти готов, и мне надо выбираться отсюда до того, как все покроется льдом. — Он со вкусом зевнул. — Хватит, с этим уже покончено.

— А Джеку ты об этом говорил? — напрягся Терт Кард.

— А, да он и так знает.

— Что у тебя, Куойл, автокатастрофа или авария на борту? Ты должен был что-нибудь написать. Похоже, что всякий раз, когда случается важное происшествие, ты где-то ездишь со своими интервью для корабельных историй. Или катаешь миссис Проуз? Куойл, ты что, действительно это делаешь? Ты в редакции бываешь реже, чем Джек.

— У меня история о Гарольде Найтингейле, — сказал Куойл. — Его фотография на пустом доке есть у тебя в компьютере. Называется «Прощайте все».

ПРОЩАЙТЕ ВСЕ

Бывают дни, когда не стоит даже вылезать из постели. Гарольд Найтингейл из порта Тоскливый знает об этом не понаслышке. Для рыбаков порта Тоскливый этот сезон оказался настоящей катастрофой. За весь сезон Гарольд Найтингейл поймал девять рыбин. «Два года назад у Бугристых Берегов мы ловили по 170 000 фунтов, — рассказывает он. — А в этом году даже меньше, чем ничего. Не знаю, что я буду делать дальше. Может, начну стирать белье».

Для того чтобы поймать девять рыбин, мистер Найтингейл потратил 423 доллара на топливо, 2150 долларов на лицензию, 4670 на техническое обслуживание лодки и 1200 долларов на новые сети. Вдобавок в этом году его суставы заболели так, как ни разу не болели за 31 год рыбной ловли. «У меня запястья вздулись до самых локтей!» — сказал он.

Прошлая пятница стала последней каплей в чаше терпения Гарольда Найтингейла. Он сказал жене, что последний раз поставит силки. Он написал текст рекламного объявления о продаже своей лодки и рыбачьей одежды и попросил жену разместить ее в «Болтушке».

Вместе с четырьмя членами своей артели он вышел утром к силкам, которые оказались совершенно пустыми. На обратном пути они почувствовали, что ветер немного усилился. Небольшой волны хватило для того, чтобы взломать палубу на корме. Возле самого входа в порт Тоскливый судно завалилось на правый борт и больше не выровнялось. Шкипер Найтингейл и экипаж смогли перебраться в лодки и покинуть тонущее судно. Когда оно полностью ушло под воду, люди отправились на берег. Страховки у них не было.

«Хуже всего, что судно утонуло под весом пустых силков. Мне было бы легче, если бы оно не выдержало тяжести груза рыбы», — сказал Найтингейл. Когда он вернулся домой, его жена отозвала рекламное объявление из газеты.

— Ха-ха, — сказал Терт Кард. — Я помню, как он звонил насчет этой рекламы.

Куойл оперся о стол и снова вспомнил двух стариков, стоящих под дождем и рассказывающих ему о том, что произошло. Рассказывающих историю о Гарольде Найтингейле, все дело жизни которого закончилось как в плохом анекдоте.

Он вытащил из кармана письмо Партриджа и снова его прочитал. Дни, проведенные в пути, мебель для нового дома. Меркалия подарила Партриджу на день рождения видеокамеру. Они обустроили бассейн и что-то, что они назвали газовый гриль «Мечта Повара». Это обошлось им в две тысячи. Он серьезно увлекся дегустацией вин, сделал в доме винный погреб. Познакомился на вечеринке со Спайком Ли. Меркалия учится летать. Он купил ей кожаную куртку-пилотку и белый шелковый шарф. Просто так, ради шутки. Они нашли человека, который построит им вторую глиняную печь во внутреннем дворике. Там они будут коптить мясо и семгу. Нащельник на три температуры на кухне. Они установили роскошную аудиосистему с цифровой обработкой звука, которая могла воспроизводить видеодиски и аудиозаписи одновременно в разных комнатах с разным уровнем громкости. Когда Куойл собирается к ним приехать? Он может приезжать в любое время. Как ему будет удобно.

Куойл снова сложил письмо и спрятал в карман. Залив был похож на алюминиевый поднос с крохотными бумажными корабликами. Дни становились все короче. Он посмотрел на часы и внезапно понял, что со дня его переезда прошло уже несколько месяцев.

— Натбим, пойдем к Шкиперу Уиллу. Поедим кальмаров.

— Обязательно. Сейчас я закончу абзац, и поедем.

— Привезите мне рыбы с чипсами, — сказал Терт Кард, вытаскивая скомканные счета из карманов штанов.

Только Билли открыл коробку с обедом, на которой был нарисован кот из мультика Гарфилд. Он посмотрел на тушеную треску с куском хлеба, разогрел ее и решил, что устроился лучше всех.

***

Куойл и Натбим сидели за дальним столиком. Ресторан благоухал разогретым маслом и свежезаваренным чаем. Натбим налил себе в чашку красно-коричневый напиток.

— Ты заметил, как странно Джек назначает задания? Он дает тебе именно то, что пробуждает твои потаенные, личные страхи. Вот, например, ты. Твоя жена погибла в автокатастрофе. И чем Джек заставляет тебя заниматься? Именно автокатастрофами, да еще и делать снимки горящих сидений и окровавленных тел. Билли, который никогда не был женат, по непонятной причине он поручает домашнюю страницу для женщин, где описывается быт в мельчайших деталях. Это очень болезненная тема для бедного старика. А я? Мне достаются истории о сексуальном насилии, будь они неладны. И с каждой из этих историй я заново переживаю свое детство. В школе я в течение трех лет подвергался насилию. Сначала это делал ничтожный учитель геометрии, потом старшие мальчишки, его приятели. Я до сих пор не могу заснуть, пока не завернусь в пять или в шесть простыней, как мумия. Я только одного не понимаю, Джек что, делает это специально? Он считает, что боль должна утихнуть из-за того, что ты постоянно о ней вспоминаешь, сталкиваясь с похожими случаями? Мне так кажется, что она никуда не девается.

Куойл заказал еще одну порцию рулета и выложил пакетик с чаем на блюдце. Интересно, хватит ему рулета или будет мало?

— А с собой он разве не так поступает? Когда выходит в море, которое отняло у него отца и деда, двух братьев, старшего сына и покушалось на младшего. Он хочет заглушить боль. И она проходит уже оттого, что ты видишь, что ты не одинок в своих переживаниях, что есть люди, которые страдают так же, как и ты. Наверное, правду говорят, что страдание не любит одиночества. Даже умирать легче, когда вокруг тебя умирают другие.

— Что за оптимистические мысли, Куойл! Выпей еще чаю и прекращай мять этот несчастный пакетик. Ты видел, что утром прицепилось к штанам Терта Карда?

Но Куойл не слушал. Он был занят размышлениями о том, не съесть ли ему два куска ягодного пирога.

***

В четыре часа он поехал за Уэйви.

С севера надвигалась холодная погода. Дождь перешел в мокрый снег, потом снег стал гуще. Туман превратился в облако тонких, как иглы, ледяных кристаллов. Куойл действовал по привычному распорядку: утром отвозил Саншайн к Бити, Банни в школу, подвозил Уэйви. Около четырех часов все повторялось в обратном порядке. «Мужчина подрабатывает шофером». Когда он заканчивал с делами, то мог выпить чаю на кухне Уэйви. Если ему приходилось задерживаться на работе, то они могли остаться у нее на ночь. Она подрезала Куойлу волосы. Он колол ей по субботам дрова. Иногда они вместе обедали. Становились ближе и ближе. Как две утки, которые сначала плавали по разные стороны пруда, но в итоге встречались на самой середине. Для этого сближения потребовалось много времени.

— Это ведь совсем ни к чему, — шептала миссис Бэнгз на ухо Доун. — Все эти разъезды на машине. Эти дети вполне могли бы ездить на школьном автобусе. А потом водитель автобуса высаживал бы девочку возле редакции. Пока отец работает, она могла бы делать уроки. Или чем он там занимается? Пишет? Не больно подходящая работа для мужчины. А миссис Герольд Проуз и вовсе незачем столько ходить по такой отвратительной погоде. Она затеяла всю эту историю с книгами, только чтобы его подцепить. Правда, он тоже мог все это затеять из-за нее. Ему просто необходима женщина, чтобы присматривать за его девицами и готовить еду. И для другого тоже. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Он же такой здоровяк, наверное, изголодался.

***

На кухне Уэйви возле окна стоял рабочий стол, на котором она покрывала желтой краской миниатюрные грузовики, который делал ее отец. На каждом из них была выведена крохотная надпись: «Столярная мастерская бухты Мучной Мешок». Она шкурила и красила подставки для салфеток с изображением ресивера, деревянные бабочки для туристов, которые они прибивали к торцам своих домов, и чаек, стоящих на одной ноге. Кен развозил эти поделки по сувенирным магазинам по всему побережью. Они хорошо продавались.

— Я знаю, что это делается для туристов, — сказала она. — Но не вижу в этом ничего плохого. Приличная работа, которая приносит неплохой заработок.

Куойл провел пальцем по тщательно выполненным швам и гладкой краске и сказал, что находит поделки действительно неплохими.

Маленький дом был наполнен яркими цветами, будто под сухой кожей Уэйви пряталась мятежная душа. Фиолетовые стулья, объемные алые с голубым коврики, расписные буфеты и дверные косяки. Окунаясь в этот цвет, она будто лишала себя принадлежности к человеческому роду, к женскому полу.

Саншайн больше всего нравился шкаф со стеклянными дверцами, за которыми стояли белая супница, ряд тарелок с плавающими по кайме рыбами и четыре зеленых бокала для вина. На нижних дверцах Уэйви нарисовала собственный дом с оградой и отцовский дворик с деревянными фигурами. Саншайн открыла дверцу с отцовским двориком. Она издала тонкий скрип. Саншайн не могла сдержать смех.

28 Захват конькобежца

Для того чтобы спасти человека, упавшего в полынью, и упавшему и спасающему надо согнуть пальцы внутрь ладони, чтобы образовался захват. Ногти должны быть коротко обрезаны.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Тетушка вышла пройтись. Ей нужно было отдохнуть от Куойла и его детей, находившихся в доме. От топота Саншайн и ее прямых вопросов. От аудиозаписи, подаренной Натбимом, которую Банни крутила без остановки, растрачивая батарейки. В последние дни октября над побережьем разносился грохот, похожий на орудийные залпы. Предвестник скорого разрастания льда. Птицы улетали с шельфа на запад. Истощенная семга лежала глубоко в руслах рек под ледяной коркой или выходила в море.

Она дошла до маленького пруда. Вспомнила его. Овальное зеркало воды, окруженное колючим кустарником и лавром. Женщины и дети идут по осеннему болоту, ягоды, похожие на капли налитого солнцем меда. Мокрые ботинки, взлетающие из-под ног ягодников птицы. Ее мать всегда любила болота, несмотря на обилие там кровососущих тварей. Она находила небольшую кочку, ложилась и засыпала под облаками насекомых. Потом просыпалась и говорила: «Я так могу проспать всю свою жизнь». Она даже не знала, сколько событий проспала! Мать умерла от пневмонии в Бруклинской больнице, думая, что нежится под северным солнцем в лесу.

Тетушка позволила себе вспомнить осень, замерший пруд с бесцветным льдом, облака, похожие на тонкие серые пальцы, как карандаши в коробке, воронику в ледяной корочке. Ветер внезапно стих. Повисла глубокая тишина. Изо рта вырывалось облако пара. Издалека слышались тихие вздохи волн. Не шевелилась трава, не мелькала крылом пролетающая птица. Все вокруг было перламутрово-серого цвета. Ей было одиннадцать или двенадцать. Синие вязаные чулки, перешитое мамино платье, пальто из выпаренной шерсти, сделанное в Англии. Оно жало ей под мышками. Оно попало к ним в качестве помощи нуждающимся от благотворительного фонда церкви пятидесятников. У нее была пара огромных мужских коньков, которые она привязывала к своим ботинкам. Когда порвался шнурок, она связала его грубым узлом, продела его сквозь отверстие и туго завязала.

От первых попыток на льду оставались рваные белые следы, потом они выровнялись и стали завиваться в петли и спирали. Она каталась в безветренном сумраке. Слышались звуки ее дыхания и скрежет коньков о лед. Она была одна на идеально ровном льду при свете красного заката. Облака были похожи на ветви. На заросли движущихся кровавокрасных веток. Совсем одна. И в ее кармане лежала булочка со свининой. Она взглянула наверх и увидела его.

Он спустился на лед, расстегивая штаны и осторожно скользя на подошвах своих рыбацких сапог. Ей было некуда бежать, только по кругу, и она понимала, что рано или поздно он ее все равно догонит, но все же бросилась от него прочь. Ей удавалось уворачиваться от него целых десять минут. Это была целая вечность.

Сейчас она стояла и смотрела на пруд. Он был маленьким и неинтересным. Не было никакого смысла спускаться к нему. И небо было не красным, а почти черным на юго-западе. Скоро сюда придут метели. Скоро иней покроет стекло и подоконники, одеяла, там, где оседала влага от дыхания. По ночам бревна в стенах дома будут скрипеть и трещать от арктического холода. Так было когда-то. Как было и другое: звуки шагов, горячее дыхание на лице. А снаружи выл ветер в тросах, труба дымохода захлебывалась воздухом, и над плитой плыли струи дыма. Таков был жестокий февраль. И март, и апрель. Снег шел до конца мая. Она вздрогнула.

Ну что ж, та жизнь сделала ее сильнее. Она выжила на побережье, залатала свои паруса, заменила разбитый руль на крепкий и новый. Она сумела выбраться из этих камней и с мелководья. Наладила свою жизнь и до сих пор управляет ею.

Воздух зазвенел. Сверху стали спускаться кристаллики льда. Внезапно в воздухе при совершенно ясном небе появились снежинки. Она нехотя повернула обратно к дому. Морозный воздух казался приправленным запахом дыма. Надо послушать прогнозы. Как же далеко ехать! Им нельзя больше тянуть.

Зайдя в дом, она повесила пальто, положила на плечо шапку и аккуратно сложила перчатки в правый карман: пальцами внутрь, манжетами наружу.

Племянник читал детям книгу. Пора, наверное, готовить ужин. Что-нибудь простое. Например, блинчики. Насыпая в миску муки, она задумалась о надвигающемся снегопаде. Им надо это обсудить. Первая же метель может перекрыть движение по дороге. Он об этом еще не знает.

Налетел ветер, зашевелил кустарник, застонал в тросах.

— Ужин готов! — позвала всех тетушка. Как громко звучал ее голос в полупустой комнате! — Я бы все отдала сейчас за вкусный ужин в хорошем ресторане, — неожиданно сказала она Куойлу накладывая вилкой блины в его холодную тарелку. — И за хороший фильм в кинотеатре. И за то, чтобы выйти завтра утром на остановку и сесть в обогреваемый автобус, вместо того чтобы ехать на грузовике вокруг бухты. Честно сказать, мысль о наступлении зимы начинает меня пугать.

Будто бы дождавшись объявления о своем приходе, пошел снег, зашелестев снежинками в окна.

— Видишь? — сказала тетушка, будто получив поддержку от неожиданного союзника.

Куойл прожевал блин и запил его чаем.

— Я поговорил с парнишкой на бульдозере, другом Денниса. Он может чистить дорогу за некоторую плату. Это можно будет сделать, если снега выпадет больше, чем на десять сантиметров. А до этой глубины твой грузовик вполне справится с дорогой.

— Там же сорок пять километров! И во сколько нам встанет расчистка такой дороги?

— По сотне за один раз. Это едва покроет его расходы на топливо. В зависимости от того, как часто будет идти снег, ему нужно будет приезжать не реже двух раз в неделю. За пять месяцев получается сорок выездов, четыре тысячи долларов. Есть еще один вариант с Деннисом. Он сказал, что может переправлять нас на своей лодке, пока не затвердеет лед. Он согласен этим заниматься за десять долларов в час, что покроет его траты на топливо и компенсирует его труды.

— Похоже, эта сделка выгоднее.

— Не думаю. Я подсчитал, что ему придется тратить по два часа в день. По гладкой воде тут плыть всего двадцать минут. Выходит та же сумма, что за бульдозер: сотня в неделю. А к январю бухта покроется льдом. Я не хочу рисковать, перевозя девочек по льду каждый день туда и обратно. Деннис говорит, что на льду всегда остаются проталины. Это опасно. Каждый год туда кто-нибудь проваливается и тонет. Надо точно знать, где ты должен ехать. В то же время мне не нравится, что им приходится так далеко каждый день ездить на машине.

— Ты, оказывается, все продумал, — холодно сказала тетушка. Она привыкла все продумывать сама.

Он не стал говорить ей, что за день до того, как перевернулась его лодка, он обошел весь дом с пустыми комнатами и понял, что в этом году у них не будет мебели.

— Поэтому… — сказал он и стал разламывать вилкой блин для Саншайн, чтобы положить конец скрипению ножа о тарелку. — Поэтому мы можем переехать на зиму в другое место. Будем считать этот дом летней резиденцией. Через пару недель уезжает Натбим. Освобождается его трейлер. Там не хватит места на четверых, но нам с девочками этого будет достаточно. А ты можешь снять себе комнату или что-нибудь другое. Миссис Бэнгз может тебе что-нибудь подсказать?

Тетушка была поражена. Она просто сходила на прогулку и посмотрела на пруд. И все события стали развиваться со скоростью несущегося в ночи поезда.

— Утро вечера мудренее, — сказала она.

Утро встретило их двенадцатисантиметровым слоем снега, слепящим солнцем и теплым ветром. Все вокруг таяло и капало. Белое покрывало на крыше собралось складками, потрескалось и развалилось на куски. Они с шипением скатывались и падали на землю. К полудню на влажной дороге да в низинах остались редкие островки снега.

— Хорошо, — сказала тетушка, — я об этом подумаю.

Теперь, когда пришло то, чего она ждала, это случилось слишком быстро.

***

— А я тут волнуюсь: что с тобой приключилось? — сказала Мэвис Бэнгз. Некоторые волоски в ее прическе светились на солнце. — Я думала, что ты заболела или у тебя сломалась машина. Доун считала, что тебя нет из-за снега, но он растаял так же быстро, как выпал. В общем, я в обед сходила на почту и забрала для тебя письма. — Она взглядом указала на стол тетушки.

О, какая многозначительность! У нее появилась привычка оказывать Агнис Хамм разные мелкие услуги. Она по своей инициативе могла сходить на почту или налить ей чашку чаю. Все эти мелочи подавались с очень значительным видом.

— Это все из-за снега, — сказала тетушка. — Ты же знаешь, какой вязкой становится разбитая дорога под снегом. — Она стала просматривать письма. — Дело в том, что мы решили поискать на зиму себе жилье поближе к Якорной Лапе. Дом больше похож на дачу, сама понимаешь. Он не хочет, чтобы дети так далеко ездили в школу. Вот так. — Она вздохнула.

Миссис Бэнгс восприняла этот вздох как сигнал.

— Ты ищешь дом для всех вас? Я слыхала, как Берки поговаривали о том, чтобы продать свой дом и переехать во Флориду. Они ездят туда каждую зиму. Обзавелись там друзьями. И бунгало. Во Флориде они живут в бунгало с верандой. Миссис Берк, ее зовут Пэнси, говорит, что там у них прямо перед домом растут два апельсиновых дерева и пальма. Они собирают апельсины прямо с дерева. Представляешь? Вот что я хочу посмотреть перед смертью: Флориду.

— Я была там, — отозвалась Доун. — Можешь забирать ее себе. А мне нравится Монреаль. О-ля-ля! Красивая одежда, всякие магазинчики. А рынки! Ты не видела такой еды, как там, за всю свою жизнь! Кинотеатры, бутики. В Майами мне тоже не понравилось. Там живет кучка богатых придурков.

— А что за дом у Берков? — как ни в чем не бывало спросила тетушка.

— Ну, он стоит на скале. Дорога выходит в бухту Мучной Мешок. Тебе надо съехать с нее лицом к холму и забраться наверх. Ну, в смысле, забраться-то не получится, потому что там стоят другие дома. Их придется обойти. Так вот, их дом серый с голубой отделкой. Очень ухоженный. Миссис Берк хорошая хозяйка. У них там кухня, как в старину делали, с лежанкой и всем остальным. Но удобства у них есть. Масляные радиаторы, посудомойка. В подвале — стиральная машина и сушилка. В комнатах хорошие обои.

— М-м, — сказала тетушка. — Как думаешь, они не захотят сдавать жилье?

— Вряд ли. По-моему, они не собирались его сдавать. Их уже спрашивали. Они хотят его продать.

— Мой племянник собирается вселиться в трейлер этого англичанина, который работает в газете. Он скоро уезжает.

— Так ты ищешь жилье только для себя?

— Да-а, — сказала тетушка.

— По-моему, у Берков для одного будет слишком дорого, — сказала миссис Бэнгз. — Даже если купить этот дом. Там у них девять комнат. Или десять.

— Я уже столько денег вложила в старый дом. Жаль. А жить там можно только летом. Очень неудобно ездить на работу и домой. Но, как говорится, чему быть, того не миновать. До конца недели я сняла комнату в «Чайке», а потом мы что-нибудь придумаем. Племянник с девочками поживут у Бита с Деннисом. Тесновато, но они не возражают. Мы не хотим, чтобы нас завалило снегом в этом доме. Сейчас рано об этом волноваться. Что у нас запланировано на сегодня? Черная обивка диванов на «Наконечнике»?

— Мы с Доун закончили диванные подушки еще в пятницу. А сегодня утром отправили их на судно.

Тетушка посмотрела на письма.

— Я смотрю, вы меня давно опередили, — сказала она. Потом перевернула открытку и прочитала надпись на ней. — Как мило! — это замечание прозвучало саркастически. — Я рассчитывала на этой неделе увидеться с Пейками и их «Пеной», но от них пришла открытка с известием, что они не хотят рисковать, отправляясь сюда в это время года. Они, мол, могут плавать только в хорошую погоду. Больше того, они уже отдали наш заказ другому мастеру! Вот уроды. — Тетушка выбросила открытку и взяла в руки небольшую бандероль.

— А кто у нас в Макао? Это пришло из Макао.

Она открыла пакет.

— Что это? — На пол выпала пачка американских долларов. Она была перевязана голубой бечевой. Больше в пакете ничего не было.

— Этот голубой цвет… — с сомнением начала Мэвис, протянув руку к бечевке.

Тетушка посмотрела на нее. Развязала и передала Мэвис. Бечевка оказалась тонкой полоской голубой кожи.

29 Элвин Ярк

Угол сложения веревки… может иметь два разных значения при вязании узлов. Во-первых, он может фиксировать середину веревки, равно удаленную от обоих концов. Во-вторых, он должен образовывать изгиб не уже полукруга. В обоих случаях он имеет отношение к топографическому значению этого слова, обозначая очертания побережья, от которого можно отплыть одним курсом и при любом ветре.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Они сразу поняли, в чем заключалось единственное достоинство зеленого дома. Небритый Куойл зевал в углу кухни Бити и расчесывал спутавшиеся волосы Банни. Вокруг них был царство тостов, какао, суеты в поисках пропавшей одежды и шума домашней работы. Вошел Терт Кард и налил себе кофе. Деннис уехал час назад. Кард посмотрел на Бити, демонстративно облизал губы и подмигнул ей. Он был похож на индюка с красными глазами.

Он стоял перед Куойлом и Саншайн и почесывал пах, будто его жгло огнем.

— Куойл, я зашел сказать тебе, что ты должен позвонить Диди Шавелу. У них там какое-то судно горит. Тебе, наверное, надо ехать прямо туда. Я положил тебе в машину фотоаппарат, попробуй сделать пару снимков. Говорю тебе, Джек Баггит — умнейшая голова. На Ньюфаундленде скорее будут читать про недоумков на лодках, чем про автокатастрофы.

Он не торопясь допил кофе, пощекотал Банни под подбородком и снова почесал в паху перед уходом.

— Мне он не понравился. Он противный, — сказала Саншайн, почувствовав злость Куойла через расческу.

— Он влюблен в себя, — сказала Бити. — И всегда любил только себя одного. В этом у него конкуренции не было.

— Вот так, — сказал Мерчи Баггит, изобразив безостановочное почесывание.

— Хватит, — сказала Бити. — Ты похож на пса, заросшего блохами.

— Он тоже! — Саншайн и Мерчи визжали от хохота, пока Мерчи не подавился крошками от тоста и Куойл не похлопал его по спине.

Не успел он набрать номер начальника порта, как зазвонил телефон.

— Это тебя, — сказала Бити.

— Алло? — Он ожидал услышать голос Диди Шавела.

— Куойл, — сказал Билли Притти. — Ты заходил к Элвину Ярку, чтобы поговорить о лодке?

— Нет. Честно сказать, я даже забыл об этом. Я был занят, да и, знаешь, я как-то не горю желанием снова сесть в лодку после того, что случилось.

— Вот поэтому ты и должен это сделать. Считай, ты принял крещение. Зима — лучшее время для строительства лодки. Элвин сделает для тебя то, что нужно. А когда сойдет лед, я покажу тебе, как с ней обращаться. Раз уж тебя ничему не учили и ты представляешь для себя опасность.

Куойл знал, что ему следует быть благодарным, но чувствовал себя полным болваном.

— Ты очень добр, Билли. Я действительно так и сделаю.

— Ты просто езжай к Элвину. Знаешь, где его мастерская? Пусть Уэйви тебе покажет. Она его племянница. Он старший брат ее бедной матери, покойницы.

— Элвин Ярк — дядя Уэйви? — Ему показалось, что он ходит кругами, которые с каждым разом становились все уже.

— Ну да.

Куойл решил позвонить Диди Шавелу. Правда ли там пожар, о котором стоит написать? Банни выползла на кухню в свитере, одетом задом наперед. Куойл попытался показать ей жестами, что она должна переодеть свитер, но добился лишь хмурого взгляда.

— Молодой человек, — загудел голос в трубке. — Пока вы там копаетесь, горит «Рим». Грузовое судно, длиной сто восемьдесят метров, зарегистрировано в Панаме. С полным грузом цинка и свинца. Он стоит где-то в двадцати милях от берега и горит с часу дня. Двое погибших: капитан и неопознанное лицо. Остальных людей вывезли вертолетом. Двадцать один человек из Мьянмы. Ты знаешь, где находится Мьянма?

— Нет.

— Так вот там, где раньше была Бирма. Большую часть экипажа вертолетом отправили в госпиталь в залив Миски, лечить от отравления дымом. Судно ведут на буксире в Якорную Лапу. Больше я ничего не знаю.

— Не скажете, как мне до него добраться?

— А зачем? Подожди, пока его приведут сюда. Уже недолго.

Но в половине четвертого судна все еще не было видно в бухте. Куойл снова позвонил Диди Шавелу.

— Они должны быть здесь около пяти. Я так понимаю, что у них там что-то не заладилось. Порвался буксирный трос, и им пришлось цеплять другой.

***

Уэйви спускалась, на ходу просовывая руки в рукава куртки цвета грязного снега, которую, скорее всего, она сшила сама. Застегнулась, взглянула на Куойла. Мимолетная улыбка, и взгляд снова ушел в сторону.

Они молчали, но это молчание было приятным. Между ними что-то происходило. Но что? Это не любовь, потому что она не калечила. Это не любовь, потому что пришла во второй раз.

— Я должен съездить в порт, так что мы заберем детей и я привезу тебя и младшего Герольда домой. Я еще не знаю, оставить ли Банни на час у Бити или взять с собой. В порт должны привести выгоревший корабль. Там погибло два человека, включая капитана. Остальные в больнице. Так сказал Диди Шавел.

— Меня от таких вестей просто в дрожь бросает. — Она действительно дрожала.

Они подъехали к школе. Внизу, возле ступеней, стояла Банни с листом бумаги в руках. Куойл пришел в состояние благоговейного трепета от того, что она принесла из школы и продемонстрировала с гордо выпяченной губой: макароны, приклеенные к куску картона в форме лица, цветы из изогнутых приспособлений для чистки труб, раскрашенные мелками дома с квадратными окнами и коричневые деревья с кроной, напоминающей капусту брокколи. Такая растительность на Ньюфаундленде нигде не встречалась. «Вот она, школьная иконография», — подумал он.

— Вот как нас учит делать мисс Грэнди.

— Банни, но где ты видела коричневое дерево?

— Марти раскрашивает деревья в коричневый цвет. И я так буду.

— Билли говорит, что я должен заказать новую лодку сейчас, чтобы ее построили за зиму. Он советует мне обратиться к Элвину Ярку, — сказал Куойл Уэйви.

Она кивнула, услышав имя дяди.

— Он хороший мастер, — ответила она своим низким, грудным голосом. — Он сделает для тебя подходящую лодку.

— Я хотел съездить к нему в субботу, — продолжил Куойл. — Поговорить. Я бы взял девочек с собой. Ты не хочешь поехать с нами, вместе с Герри? Суббота удобный для вас день?

— Самый удобный, — ответила она. — И я наконец смогу отвезти тете Иви то, что давно собиралась передать. Мы у них поужинаем. Тетя Иви — знатная повариха.

Потом Куойл и Банни уехали в порт, но «Рим» по приказу из компании судовладельца отбуксировали в Сент-Джонс.

— Обычно меня об этом предупреждали, — сказал Диди Шавел. — Раньше бы я их за это в бараний рог свернул. А что сейчас?

***

В субботу туман был таким густым, что больше походил на вату. С ним пришел пронизывающий до костей холод. Дети сидели на заднем сиденье, как курицы на жердочке. Уэйви принарядилась. Ее черные туфли поблескивали на черном автомобильном коврике. У Куойла жгло глаза от усилий рассмотреть дорогу в тумане. Вельветовые штаны были такими узкими, что причиняли боль. Он в тысячный раз поклялся себе сбросить вес. Дома на обочине затерялись в тумане, море стало невидимым. Для того чтобы проехать пятнадцать километров до бухты Монашеской Сумы, у них ушел час. Машину тянуло в сторону, противотуманные фары светили еле-еле.

Бухта Монашеской Сумы оказалась небольшим местечком, где дорога делала петлю и выводила к новым домам, похожим на ранчо. Они с трудом угадывали их очертания в сырой морозной мгле.

— Здесь все сгорело лет шесть назад, — сказала Уэйви. — Был пожар на весь город. Потом все выстроили новые дома на деньги, которые им выплатили по страховке. У некоторых семей, у пяти или шести, я уже не помню, страховок не было, так остальные с ними поделились. Так что у всех появились новые дома. Дяде Элу и тете Иви не нужен был такой большой дом, как тот, что сгорел, поэтому новый они построили меньше.

— Погоди, — сказал Куойл. — У них было много страховых денег, но они построили маленький дом?

— Э-э, дело в том, что у дяди была отдельная страховка на мастерскую с лодками. Он застраховал ее на такую сумму, которая бы покрывала стоимость и мастерской, и нового палубного судна.

— Надо же, какая предусмотрительность.

— Но ведь могло же случиться так, что эта лодка стояла бы в мастерской во время пожара! Уж лучше принять меры заранее, чем оказаться к этому неготовым. Знаешь, со сколькими людьми случались подобные вещи, а их страховка покрывала только стоимость мастерской?

У миссис Ярк оказались тонкие руки и ноги, но они выглядели так, будто были выкованы из железа. Она усадила их за кухонный стол и налила детям чаю с молоком в крохотные чашки, украшенные изображением животных и с позолоченными ободками. Саншайн попалась глостерская пятнистая свинка, Герри — серебристый петух и курочка, а Банни — дорсетская овца. Стол был еще влажным от того, что его недавно протирали.

— Ко-ко-ко, — сказал Герри, показав пальцем на петуха.

— Этим чашкам было много лет, еще когда я была маленькой, — сказала Уэйви.

— Ты удивишься, дорогуша, какие они на самом деле старые. Они принадлежали еще моей бабушке. Давно это было. Их привезли из Англии. Когда-то здесь было двенадцать чашек, а сейчас осталось только четыре. Лошади и коровы разбились, остались только блюдца. Еще были такие маленькие тарелочки с глазурью, но они тоже разбились.

Миссис Ярк испекла имбирное печенье в форме летящих голубей с глазами-изюминками.

Банни нашла на кухне множество интересных вещей: складывающееся приспособление для снятия сапог, жестяную форму для желе в виде замка с остроконечными башнями, украшенную цветами чашку для мужчины с усами, у которой над ободом был маленький керамический бортик, чтобы защитить усы от влаги.

— Хорошо еще, что это удалось спасти от огня, — сказал Куойл. И съел еще одно печенье.

— Ах да, — выдохнула миссис Ярк, и Куойл понял, что ляпнул глупость.

***

Куойл покинул общество женщин и пошел за Элвином Ярком в мастерскую. Ярк оказался маленьким человеком с лицом, похожим на смятый лист бумаги, крохотными ушами и глазами цвета ивовых листьев. Его рот был почти безгубым: просто трещина между носом и подбородком.

— Так ты хочешь лодку. Моторную?

— Да, простую маленькую лодку. Мне нужно что-то, на чем я бы мог переплывать бухту. Что-то небольшое, чем я мог бы управлять. У меня это не слишком получается.

Кепка сместилась набок на бугристой голове Ярка. На нем был комбинезон на молнии и с двумя этикетками. Одна красовалась у него на промежности, другая — на груди. Из-под комбинезона выглядывала клетчатая рубашка, а сверху — кардиган с еще одной молнией.

— Я думаю, тебе подойдет родни с низким бортом. Где-то на четыре с половиной метра. Поставим туда мотор в семь лошадиных сил. Что-нибудь в этом роде, — сказал он и показал на крепкую лодку с четкими линиями, которая стояла рядом на козлах.

— Да, — согласился Куойл. Он уже достаточно много знал, чтобы понять, что перед ним стоит хорошая вещь.

— Научишь своих малышек управлять ею, когда они станут покрепче.

И они прошли в полутемную мастерскую.

— Да, — сказал Ярк, — мне тут осталось закончить парочку. — Он показал на деревянные скелеты с наполовину набранными бортами. — Да еще пообещал помочь Найджу Ферну с его лодкой. Но как только я выберусь в лес и найду хорошую древесину, то дело пойдет быстро. Где-нибудь к весне закончу. Как раз и лед сойдет. Главное — найти правильную древесину. Хвою, там, или что-то в этом роде. Понимаешь, тут надо найти хороший ствол, чтобы в нем была небольшая полость. Старнпост, подкос, и, конечно, сухостой, и брештук. Дерево должно быть подходящим. Ну, сам понимаешь. Тут есть мастера, которые парят древесину, так я даже не сяду в лодку из пареного дерева.

— А я думал, что вы заготавливаете материалы, — сказал Куойл.

— Нет, парень. Из сухого дерева я не строю. Если лодка построена из сухого дерева, она набирается воды и уже с ней не расстается. Но если ты строишь из живого дерева, то в него вода никогда не попадет. Я никогда не строю из сухого дерева.

30 Солнце за облаками

Куойл с девочками дошли пешком от дома Бити и Денниса к гостинице «Чайка», где квартировала их тетушка. Саншайн держала Куойла за руку и все время поскальзывалась, пока он не понял, что это такая игра, и не велел ей прекратить.

Дорога сияла под лунным светом, как сплошная дорожная разметка. Морозный декабрьский туман укутал мир черным льдом, принеся холод на все северное побережье. Ехать на машине было невозможно, хотя он раньше ездил. Он добирался до Малого Деспонда и назад, когда отслеживал продолжение нефтяной темы. Тему он закрыл. Старый мистер Ай лежал в больнице с пневмонией. Вся бухта была покрыта нефтяной пленкой.

Они прошли через холл, где пахло химией, в столовую, где их ждала тетушка. Они прошли мимо пустых столиков. Банни степенно вышагивала, но Саншайн бросилась к тетушке, споткнулась, упала и разрыдалась. Ужин начался со слез. От оконных стекол веяло холодом.

— Бедняжка, — сказала тетушка, осматривая красные коленки Саншайн. По вытертому ковру к ним подошла официантка. У нее при ходьбе скрипела одна туфля.

Куойл выпил стакан отдававшего жестью томатного сока. Тетушка выпила виски и пару стаканов имбирного пива. Принесли суп из индейки. В тарелке Куойла плавала волокнистая вена из шеи.

— Надо сказать, что после первого дня тишины и покоя я поняла, что соскучилась без вас. Причем очень. — Лицо тетушки было краснее обычного. В голубых глазах блестели слезы.

Куойл засмеялся:

— И мы соскучились.

Он спал в подвале Бити и Денниса. Ему действительно не хватало приятной компании тетушки, ее решительного подхода к решению проблем.

— Пап, помнишь маленькие красные чашки с картинками, которые мы видели у тети Уэйви?

— Да, помню. Славные чашки.

— Я пишу письмо Санта-Клаусу, чтобы он принес нам точно такие же. В школе мы все пишем письма Санта-Клаусу. А я еще нарисовала, как они выглядят, чтобы он точно принес такие, как нужно. И еще голубые бусы. И Марти написала то же самое. Пап, а Марти пишет букву «с» задом наперед.

— А я хочу лодку с палочкой и веревочкой, — сказала Саншайн. — Чтобы пустить лодку на воду, оттолкнуть ее палочкой, и она поплыла! А потом потянул за веревочку, и она приплыла обратно! — И она захохотала.

— Похоже, это как раз такая лодка, как мне нужно, — сказал Куойл, доедая холодный рулет.

— А если мне подарят эти красные чашечки, тетушка, то я заварю тебе чаю, — сказала Банни.

— Да, дорогуша, я с удовольствием его выпью.

— Кому эскалоп? — спросила официантка, держа в руках белую тарелку с кучкой бледных обрезков, горой риса и кусочком белого хлеба.

— Это заказывала я, — сказала тетушка, нахмурившись при взгляде на свою бледную еду. Потом она зашептала Куойлу: — Надо было поехать к Шкиперу Уиллу за булочками с кальмаром!

— Когда мы едим у Бити, она иногда готовит щеки и огузок, — сказала Банни. — Я их просто ОБОЖАЮ.

— А я их терпеть не могу, — сказала Саншайн и с шумом допила напиток из стакана.

— А вот и нет. Ты их всегда доедала до последнего кусочка.

Принесли филе трески и чипсы.

— Гм! — сказала тетушка. — У меня есть новость. Вернее так: хорошая новость и новость плохая. Хорошая новость: я получила большой заказ, почти на всю зиму. Плохая новость — мне придется переехать в Сент-Джонс. Сейчас все расскажу. Я тут много думала о том, как обстоят дела с перетяжкой мебели на яхтах. Согласитесь: здесь не так много владельцев шикарных яхт, как в Лонг-Айленде. Ньюфаундленд вообще не очень популярен у яхтсменов. Поэтому я и забеспокоилась. За последние шесть недель у меня не было ни одного заказа. Если бы не таинственная посылка с деньгами из Макао, которая, правда, для меня не является тайной, то мне пришлось бы туго. Нет, но вы только представьте себе женщину, которая расчленяет своего мужа, но предпочитает платить по счетам! Так вот. я стала думать. Может быть, я подняла не тот флаг? Скорее всего. Я решила попробовать сменить название своей мастерской. Нельзя сказать, чтобы «Интерьеры для яхт от Хамм» привлекали много клиентов. Вот я и спрашиваю у миссис Бэнгз: «А что, если мы назовем себя „Судовые драпировки Хамм”?» К нам сможет обратиться кто угодно: владельцы яхт. танкеров, всего, что плавает. Она сказала, что это хорошая мысль. Поэтому когда я позвонила в ремонтные мастерские Сент-Джонса, то назвалась Агнис Хамм, хозяйкой «Судовых драпировок Хамм», и оказалось, что мы им очень даже нужны. Мы сразу же получили большой заказ: грузовое судно, «Рим», которое сильно выгорело. У него нет мостика, сгорело все в жилых помещениях, комнате отдыха. Все испорчено дымом и водой. Там работы не на один месяц. Так вот, я увожу с собой Доун и миссис Бэнгс, и мы будем работать в Сент-Джонсе, пока не закончим. Владельцы заказали интерьер в сочных винных тонах. И еще темно-синий цвет, очень хороший выбор. Кожа не всем подходит. Она может заплесневеть. Доун счастлива, что поедет в Сент-Джонс. Банни, если ты собираешься и дальше капать на себя кетчупом, положи на колени салфетку. Ты такая неряха!

— Папа, — сказала Банни. — А я кое-что умею. Меня Шкипер Альфред научил. Называется «Солнце в облаках».

— Угу, — сказал Куойл, обмакивая кусочек трески в стальную чашку с татарским соусом. — Но где ты будешь жить? Номер в отеле в Сент-Джонсе, да еще на пару месяцев, тебя разорит.

— Смотрите, — сказала Банни и вытащила кусок бечевки.

— Так это самое приятное, — сказала тетушка, жуя эскалоп. — Мастерская держит за собой две квартиры как раз на такой случай. Мистер Молт, ну, тот парень, с которым мы разговаривали, говорит, что им довольно часто приходится приглашать мастеров и экспертов узкого профиля. Так что нам предложили поселиться в одной из квартир компании совершенно бесплатно. Там две спальни. Это входит в нашу сделку. Потом, там хватает места, чтобы разместить переносную мастерскую. Брат Доун поможет нам все загрузить в мой грузовик. Материал они заказали, кажется, из Нью-Джерси. В общем, мы едем в конце следующей недели. И все это произошло из-за того, что я сменила название!

— Похоже, тебе предстоит целое приключение.

— Ну, к весне я уже вернусь. Мы сможем переехать в зеленый дом, как только оттают дороги. Ожидание сделает возвращение еще более приятным. Я хочу сказать, если ты еще хочешь туда вернуться. Или ты собираешься уехать в Нью-Йорк?

— Я не поеду в Нью-Йорк, — сказала Банни. — Марти Баггит — моя лучшая подружка на всю жизнь. Вот вырасту и тогда поеду.

Куойл тоже не собирался возвращаться в Нью-Йорк. Если жизнь представляла собой световую радугу, начинавшуюся и заканчивавшуюся в темноте, то первая часть его жизни прошла в невыразительных сумерках. Здесь он будто бы нашел увеличительное стекло, которое делало ярче и усиливало контрастность всего, что Куойл сквозь него видел. Он вспоминал себя в Мокингберде. Глупого и покорного, смиренно принимавшего все, что с ним происходило. Не удивительно, что любовь растерзала его сердце, заставив мучительно истекать кровью.

— Папа, — сказала Банни со слезами в голосе. — Я уже второй раз показываю, а ты не смотришь. И тетушка тоже.

— А я смотрела, — сказала Саншайн. — Только ничего не увидела.

— Может быть, тебе пора носить очки? — сказала тетушка.

— Банни, детка, извини. Покажи мне еще раз. Я смотрю пристально, как ястреб.

— И я тоже, — сказала тетушка.

Девочка туго натянула в руках кусок бечевки и с помощью пальцев сложила его в накладывающиеся друг на друга круги и петли. Указательные и большие пальцы служили углами получившейся воздушной фигуры.

— А теперь смотрите на солнце, — сказала она. — Солнце — это дырочка в самой середине. А все остальное — облака. Смотрите, что сейчас будет. — Она медленно натягивала бечевку, и центральное отверстие постепенно становилось все меньше до тех пор, пока совсем не исчезло.

— Эта игра называется «веревочка», — сказала Банни. — Я еще одну знаю. Шкипер Альфред знает их целую сотню.

— Это просто замечательно, — сказал Куойл. — Это Шкипер Альфред дал тебе эту веревочку? — Он взял в руки гладкую бечеву и насчитал на ней семь тугих маленьких узелков. Концы бечевы соединял еще один, большой неуклюжий узел «клеверный лист». — Ты сама завязала эти узлы? — спросил он как ни в чем не бывало.

— Я завязала вот этот, — она показала на «клеверный лист». — А веревочку нашла сегодня утром, пап, в машине, на спинке твоего сиденья.

31 Неизбежные потери

У моряка практически нет никакой возможности найти или заменить вещи, которые выпали за борт. Поэтому необходимо привязывать тросовый талреп ко всем предметам, выносимым на палубу: пики и клинья, банки с краской и ведра, карандаши, очки, шапки, табакерки, складные ножи, кисеты, трубки и ключи, амулеты, боцманские свистки, бинокли — все это необходимо привязывать и вешать на шею, плечо, за запястье либо к петле, поясу или подтяжкам

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

«Двадцать первого ноября „Галактический буран", трейлерный паром-вагон с двумя параллельными рулями и двумя винтами для стабилизации килевой качки, вышел из Сент-Джонса, взяв курс на Монреаль», — написал Куойл. Он еще не успел согреться после экскурсии на пострадавший корабль, где он побывал на рассвете.

Вода вдоль берега уже покрывалась льдом, но день выдался ясным. Голубое небо и ничем не ограниченная видимость. Спустя час после того, как судно вышло из порта Сент-Джонса, оно столкнулось с клифом южнее острова Тугая Сума. Задремавший вахтенный проснулся от столкновения. «Бывает, — сказал он следователям береговой охраны. — Неизбежные потери».

Терт Кард вломился в дверь.

— Сдохнуть как холодно, — закричал он, дуя на свои обветренные руки и пристраивая свой объемистый зад поближе к батарее. — Такие холода в это время года! Прямо за душу берет, что-то станется с этими местами? Я тут утром ехал вдоль клифов на машине. На улице снег со льдом, дворники примерзли, и машину все время сносит в сторону. Вот я и подумал: сейчас только ноябрь. Как такое может быть? А что творится с машинами? В прошлом январе мы насчитали сотню происшествий на дорогах Ньюфаундленда. Смерть, телесные повреждения, потеря собственности. И это все за один месяц. Вот так, одним морозным утром, пока ты едешь вдоль клифа, и появляется желание уехать отсюда. Сначала ты просто задаешь себе вопрос. Потом начинаешь обсуждать его. А потом вырезаешь купоны из журналов с путешествиями. Потом приходят брошюры. Ты ставишь их на приборную доску, чтобы хотя бы смотреть на пальмы, пока ты тут отмораживаешь себе задницу. В феврале ты жив только одним: билетами во Флориду, которые лежат у тебя на столе. А если ты доживешь до мая, то попадешь в настоящий рай земной! Садишься на самолет в бухте Миски, а у него на крыльях столько льда, что тебе уже не верится, что ты куда-нибудь долетишь. Но ты долетаешь, садишься, и когда открываются двери, сынок… Мне не передать, какой там запах жаркого лета, масел для загара и выхлопных газов! Просто слезы наворачиваются от удовольствия! Какое там сладкое местечко, и апельсиновые деревья! — Он тяжело вздохнул, почти всхлипнул и выдохнул сопливую струю, мечтая о гладкой тягучей воде, похожей на желтый ликер. Потом обратился к Куойлу: — Слушай, парнишка, так ты написал что-нибудь об авариях на этой неделе? Лодки или машины?

— Я бы туда не поехал. Я на самолеты ни ногой, — отозвался Билли Притти, что-то быстро чиркая в своих записях. Он посмотрел из-за своего захламленного стола. Его глаза были обведены красной каймой, а лицо походило на раскрошенное печенье. — Надеюсь, что у Куойла полно всяких историй про аварии, потому что у меня не густо. Нашли еще парочку неопознанных тел, да еще двое разделись догола в зале суда. Одного тут поймали, когда он вылезал из окна, прихватив с собой швейную машинку, микроволновку, коротковолновый радиоприемник, цветной телевизор, в то время как старая хозяйка с хозяином спали в своей спальне. Видать, такие им сладкие сны снились, что было не проснуться. Полицейский патруль заметил, как он зацепился за гвоздь в оконной раме. Отправили его в карцер в Якорной Лапе. Потом посреди ночи он как начал выть да орать и сорвал с себя всю одежду. Говорят, он псих. Наверное, отвезут в Уотерфорд, для наблюдений. Эта ерунда распространяется как зараза, будь она неладна! А вот еще история. Молодой парень, сын рыбака из порта Призер. Его папаша резко богатеет на креветках и покупает своему сынишке лошадь. Строит, значит, сарай и покупает лошадь. Ну, хотел мальчик лошадь, что тут поделаешь. «Пусть у моих детей будет то, чего не было у меня», и всякая подобная ерунда. Так вот, лошадь ставят в сарай. Где-то через неделю пацану она надоедает, и о ней просто забывают. В конце концов, лошадь дохнет от голода. Парню устраивают выволочку, а с отца берут штраф в размере тысячи долларов. Все вроде бы понятно, но как вы думаете, что делает парень? Когда его приводят в зал суда и ставят перед судьей, он раздевается догола. Так что его тоже отправили в Уотерфорд. Потом у нас есть пропавшие без вести и неопознанные тела. Причем одни не совпадают со вторыми. Мужчина из бухты Огрызок ушел на охоту. От него остались одни варежки. Тут, в Паддиктоне, одна миссис нашла мокрый холодный труп, который плавал под шкиперским причалом. Умерший был чужаком и никакого отношения к парню из бухты Огрызок не имел. Причем он был совершенно голым. Сразу начинаешь думать, а не был ли он в суде незадолго до своей смерти? А хуже всего этот случай с собаками. Здесь появляется еще один рыбак из порта Призер. Недавно он купил каких-то шикарных собак с материка, пару питбулей, пару ротвейлеров и пару доберманов. Держал их в одном большом вольере. Теперь этого рыбака никто не может найти. Говорят, он пошел к собакам, в вольер, и не вернулся. Семейство в это время смотрело телевизор. Спустя пару часов кто-то спросил: «А куда подевался отец?» Пошли искать, светили фонарями в вольере, звали, аукали. Нашли только следы крови на снегу да кое-что из отцовской одежды, в плачевном состоянии. Так что, хотя его и объявили пропавшим без вести, они догадываются, куда он мог деться.

Терт Кард задумался возле окна, пристально глядя куда-то в южном направлении.

— Им там, в порту Призер, пора завязывать со зверьем. У них нет к этому таланта. Конечно, ведь они всегда занимались только машинами да наркотой. Куойл, у тебя есть какая-нибудь авария, чтобы оживить передовицу?

Натбим поднял голову и развел руки в стороны.

— Похоже, на прощание, в последнюю неделю моего пребывания здесь, у меня выдался богатый урожай на зарубежные новости. Во-первых, канадский министр здравоохранения брызжет кипятком по поводу удаления нежелательных волос.

— Знаешь, Натбим, для некоторых из нас Канада не является иностранным государством, — съязвил Кард.

— Оставь его в покое, — сказал Билли Притти. — Продолжай.

— Ладно. Сотни врачей выставляют медицинским страховым компаниям счета за удаление нежелательных волос на лице пациенток. Известна цитата из высказывания министра здравоохранения: «Это горячая тема!» Скорее всего, он имел в виду работу аппарата для электролиза. Миллионы долларов тратятся на миллионы курсов электролиза.

Кард захихикал. Он был весь какой-то грязный, покрытый жирными пятнами, вечно голодный. А ногти его были похожи на ковши для сыпучих продуктов.

— Я так и думал, что ты будешь над этим смеяться, — сказал Натбим.

Куойл был несказанно удивлен, услышав, как разъярился Билли.

— Ты можешь смеяться, пока не лопнешь, Кард, но нет ничего печальнее и обиднее для женщины, чем появление усов на лице. Если бы речь шла о мужчинах, у которых удаляют излишек жира из груди, ты бы проявил больше понимания? — И он уставился прямо на острые груди Карда.

Несколько секунд тишины, и грянул влажный смех Карда и хихиканье Билли. Это была шутка. Куойл по-прежнему не понимал шуток.

— Ага. — сказал Кард, сморкаясь в салфетку, потом разворачивая ее и внимательно рассматривая на свету. — У моей сестры была похожая проблема, только волосы росли на руках. В старину у женщин были свои методы бороться с этим. Жил тогда такой шкипер Смол, он умел лечить заговорами. Он писал что-то на клочке бумаги, потом кидал его в огонь, смотрел на него, пока там не оставалась только белая пелена на углях. Потом брал палку и сбивал этот налет с углей, чтобы его остатки вылетели в трубу. И все время приговаривал: «Куда дым, гуда хвороба».

— Ну и как, помогло это твоей сестре?

— О да, еще как. Ее руки стали гладкие, как шелк. Обниматься с ней было одно удовольствие. Ну, так все говорили. Надеюсь, Натбим, способы удаления волос в Онтарио не станут продолжением твоей статьи о международных новостях.

— Ну, еще есть эпидемия холеры в Перу. Аргентина и Парагвай теперь отказываются играть в футбол в Перу. За последние шесть недель зарегистрировано четырнадцать тысяч больных.

— Вот и хорошо. Мы поставим эту статью рядом с рассказом о том, как работников социальной службы в бухте Миски покусали неизвестные насекомые. — Он снова посмотрел на Куойла. — Так ты написал статью об аварии?

— Ну, — сказал Куойл. Терт Кард так ничего и не понял.

— Ну, тогда о чем она, где она и где фотографии?

— Столкновение судов в Тугой Суме. Потом я снял парочку автомобильных остовов в огне, возникшем по неизвестным причинам. Перед похоронным бюро был припаркован грузовик, который внезапно взорвался, пока скорбящее семейство было в здании. Выглядело это как настоящий фейерверк.

— А это хорошая мысль, Куойл. Когда у нас закончатся хорошие снимки, то мы запросто можем зажечь фейерверк и сфотографировать его. Встряхнешь фотоаппарат, пока снимаешь, и никто не догадается.

— В бухте Миски произошла какая-то ссора. Судя по всему, размолвка между братьями-близнецами, Бойлом и Дойлом Кэтами.

— Я их знаю, — сказал Билли Притти. — Один из них водит такси.

— Правильно. Бойл работает таксистом. Они поспорили накануне вечером. Говорят, из-за наркотиков. В обед в среду Бойл подобрал пассажира возле рыбного завода, развернулся и попал в засаду, устроенную человеком в маске на снегоходе «Ямаха» последней модели, у которого на обтекателе написано слово «психопат». Говорят, что у Дойла есть именно такой снегоход. Так вот, водитель снегохода стреляет из оружия в такси и на большой скорости уезжает прочь. У такси вдребезги разлетается лобовое стекло, машину заносит, и она останавливается у погрузочного пандуса рыбоперерабатывающего завода. Водитель отделался незначительными ушибами и порезами, нападавшему на снегоходе удалось скрыться.

— А там снег есть?

— Нет.

— Мне это место будет помниться многим, — сказал Натбим. — Но больше всего изощренным насилием и большой любовью к стриптизу в зале суда. Похоже, в этом заключается своеобразие ньюфаундлендского характера. У меня еще есть простой поджог: парнишка подпалил свою лодку, кстати, ты тоже мог об этом слышать. Куойл. Скорее всего, ему была нужна страховка. Он просидел несколько дней за решеткой. Сегодня утром за ним пришли, чтобы отвести его к судье. И что вы думаете, он сделал, оказавшись в суде?

— Снял с себя всю одежду, — подхватили все хором.

— А что, из этого можно сделать статью, — сказал Билли, щелкая клавишами.

— Терт, а эта твоя сестра, не она ли проглотила морского волка? — спросил Натбим.

— Морского волка? Ну ты умник. Она проглотила водяного волка. А морской волк — это субмарина. Она пришла в темноте, зачерпнула ковшом воды и выпила. Когда была маленькая. Говорит, почувствовала, как с водой проглотила что-то еще. И скоро начала есть как лошадь. Все ест и ест. А старуха, так та сразу все поняла. «Ты проглотила водяного волка», — говорит. Натбим, у меня тут на экране твои статьи о сексуальном насилии. Ты что, их теперь метражом набираешь? Семь, восемь, девять, у тебя тут целых одиннадцать случаев! Если мы все это напечатаем, то места на новости не останется.

— Ты бы видел мой блокнот. Прямо какая-то эпидемия. — Натбим повернулся к ящикам, стоявшим позади него. Металлическая дверь цвета хаки зазвенела, когда он ее резко распахнул. — А здесь лежит все, что я накопал за все время работы. Что ты будешь делать, когда я уеду?

— Это пусть Джек думает. И обо всем остальном тоже, — сказал Терт Кард с явным удовлетворением. — Так ты не передумал? Едешь в четверг?

— Да. Прочь от секущего снега, навстречу островам Карибского моря, приключениям и любви.

— Поздновато ты собрался. Если будет метель, ты за одну ночь льдом обрастешь и встанешь. Кое-где уже лед крепко взялся. Сейчас опасно ходить под парусом. Ты можешь не дойти. Следующим телом возле пещер может оказаться твое. — Терт Кард ковырялся в зубах краем конверта. Бумага смялась и порвалась, застряв между желтыми резцами.

— Вот как обстоят дела. Поздней осенью здесь становится пусто. Все едут на юг, — сказал Билли Притти. — Очень мало осталось тех, кто прожил здесь долгие годы и никогда не уезжал на зиму. Не считая, конечно, дальних рейсов. А Куойл — единственный из всех, кого я знаю, кто переехал сюда жить. Вот я и думаю: наверное, после тебя и он уедет.

— Я определенно остаюсь, — сказал Куойл. — Элвин Ярк делает для меня лодку. Банни учится в школе, у нее все в порядке. Саншайн обожает Бити. У детей появились друзья. Тетушка весной возвращается из Сент-Джонса. Нам всего лишь осталось обзавестись жильем.

— Я не могу представить тебя в трейлере Натбима. Ты его уже видел? — Терт Кард улыбался, будто бы зная какой-то секрет.

— Увидит в пятницу. Куойл поможет мне подготовиться к вечеринке. Мы купим любую выпивку, какую захотите: от пива до шампанского.

— Шампанское? Это мне нравится, — сказал Терт Кард. — Особенно когда в нем плавает ломтик спелого персика.

— Ну, ну. Это ты где-то вычитал. На Ньюфаундленде не бывает спелых персиков.

— Я их ел во Флориде. Я пробовал «Май-тай», «Свет Ямайки», «Набежавшую волну», банановый дайкири, пина колада. Боже мой! Сидишь на балконе в плавках и пьешь эти замечательные напитки. И жара.

— Сомневаюсь я, что мужчина может вырастить двух девочек в одиночку, — сказал Билли Притти. — В этом деле не обойтись без ругани и нервных срывов.

Куойл демонстративно сделал вид, что не слышит его.

32 Лохматый дьявол

Для того чтобы распутать сбившуюся веревку, расслабьте все узлы и плетения, чтобы в них появился просвет и из клубка высвободился длинный конец веревки. Затем пропустите этот конец через открывшиеся пространства, скатывая его, как чулок. Следите за тем, чтобы сбившийся клубок все это время оставался рыхлым, и не тяните за конец веревки, позволяя ему распутаться самостоятельно.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

За ночь поток теплого, ароматного воздуха с материка опустился на начавший застывать лед. Растаял ноябрьский снег. В полдень пятницы Терт Кард, ошалевший от нежданной весны, ввалился в редакцию, стал всех разыгрывать, отвечал на телефон фальцетом и все время бегал в туалет. От него пахло ромом. Возбуждение Натбима проявлялось только в громком голосе. Его отъезд совпал с нарастающей луной.

— Я поехал за Банни. Отвезу ее к Бити и вернусь, — сказал Куойл.

На кухне Бити он быстро выпил чашку чаю.

— Бити, Натбим сегодня устраивает вечеринку. Я поеду помогу ему все приготовить, заодно посмотрю трейлер. Боже мой, ты печешь самый лучший в мире хлеб. — Он запихивал в рот огромные куски.

— Может быть, мне больше не понадобится его печь, если Элли Марвел откроет этой весной собственную пекарню. Хлеб держит хозяйку дома, а мне хотелось бы кое-чем заняться. Если, конечно, Деннис мне это позволит, — прошептала она.

— Папа, — сказала Банни. — Я тоже хочу на вечеринку.

— Нет, на эту тебе идти не надо. Это будет мужская вечеринка. Тебе там будет неинтересно.

— Слушай, Куойл, — сказал Деннис из-за телевизора. — Я так понимаю, что сегодня ты сюда уже не вернешься.

— Почему, вернусь, — сказал Куойл, которому в ожидании переезда в трейлер приходилось ночевать на переносной койке в подвальчике, служившем мастерской. — Завтра мне предстоит много дел, раз уж дороги стали почище. Утром надо будет кое-что забрать из дома на мысе, потом ехать помогать Элвину с лодкой.

— Если у девочек есть запасные варежки, привези их сюда, — сказала Бити. — Саншайн, покажи папе, что случилось с твоими варежками.

Девочка принесла что-то жесткое и обуглившееся.

— Она принесла пару поленьев, и одна варежка зацепилась за щепу. Она не заметила этого, и когда Деннис бросил полено в печь, мы почувствовали запах. Знаешь, запах паленой шерсти всегда привлекает внимание. Мы ее вытащили, но было уже поздно. Я сегодня свяжу ей еще одну, но ты понимаешь, что лишние варежки детям не помешают.

Саншайн подбежала к Куойлу, прижала губы к его уху и громко, щекотно зашептала:

— Папа, Бити учит меня вязать. Я вяжу для тебя подарок на Рождество. Это очень трудно.

— Боже мой! — сказал потрясенный Куойл. — Тебе же всего четыре года!

— Это такой фокус, пап. Из длинной-предлинной толстой нитки получается шарф. Только я не могу тебе это показать.

— Ты рассказываешь папе о нашем секрете?

— Да, — ответила Саншайн, светясь от счастья.

— До свиданья, — сказал Куойл.

— До скорого! — азартно отозвался Деннис.

***

На то, чтобы добраться до трейлера, ушло полтора часа. Куойл и Натбим надолго останавливались возле ликерных магазинчиков, нагружая багажник машины Куойла ящиками пива и рома, пока его задняя часть не просела. Пространство на задних сиденьях было забито расфасованными и нарезанными продуктами: ветчина, индейка, копчености и оливки из единственного в городке супермаркета. Затем они отправились на рыбоперерабатывающий завод за ящиком льда, который Натбим ухитрился водрузить сверху. Рано стемнело. До зимнего солнцестояния осталось несколько недель.

— А это не будет лишним? — спросил Куойл. — Тут всего очень много.

— Ты забываешь о сотрудниках газеты и рекламных агентах, и двух разборчивых гастрономических критиках. Бенни Фадж и Адонис Коллард, у них своя колонка. Ты читал их последний шедевр? Что-то вроде «Ньюфаундлендского путеводителя по местам, где жарят колбасу». Потом будет твой знакомый, старик из порта. Придет одна дама из судейских, которая передает нам новости из зала суда. У нас будет поздняя гулянка, начнем в полночь. Ожидается около пятидесяти любопытных персонажей. Ты увидишь, что и в Якорной Лапе можно погулять. Как не погулять, у меня тут почти двадцать три литра одного самогона!

— Вообще-то жареная болонская колбаса тоже вещь хорошая, — сказал Куойл.

— Ты, похоже, уже ассимилировался.

Они поехали в южную часть города, из которой узкий мост с односторонним движением вел к трейлеру, стоящему позади группки домов. Пастельный розовый цвет с канвой, который лучше бы смотрелся на девушках с зонтиками; низкий частокол. Видавший виды велосипед стоял возле ступеней.

— Сами Гудлэды живут в хороших домах, — сказал Натбим. — Они из рыбаков. Лэмби, Джон и их мать в зеленом доме. Есть еще два младших сына: Рей — в белом с красным доме, а Сэмми — в синем. Самый старший сын занимается ихтиологией, он биолог, работает в Сент-Джонсе. Это его трейлер. Прошлым летом он как-то приезжал, но через два дня уехал обратно. Сейчас он в Новой Зеландии, изучает какого-то экзотического краба Южного полушария, — Сам Натбим интересовался крабами только с гастрономической точки зрения, и то лишь в умеренных количествах. Иначе у него появлялась крапивница на запястьях. — Заходи, — сказал он и открыл дверь.

Куойл вошел и увидел типичный трейлер, с синтетическим ковром, уютными спаленками, гостиной, как на фотографиях семидесятых годов. Единственным непривычным фрагментом обстановки были огромные коричневые динамики, застывшие в углах комнаты как телохранители. Кухня была размером не больше шкафа, а в раковину Куойл не смог бы окунуть обе руки одновременно. В ванной он нашел странное сооружение: на ковре лежал желтый шланг с аэратором, свернутый в форме охотничьего рога, а в кабинке душа — половина пластмассового бочонка.

— А что это? — спросил он у Натбима.

— Мне очень не хватало ванной, то есть до сих пор не хватает. Это хоть как-то ее напоминает. На кораблях полно таких бочек, в них переправляют мелассу, черную патоку. Так вот, я распилил его и поставил в этот угол. Я даже могу в нем сесть. Не очень удобно, конечно, но все же лучше, чем налипшая на торс полиэтиленовая занавеска.

Выйдя в гостиную, Натбим сказал: «Вот послушай!» — и включил целую башню из звуковоспроизводящих приспособлений. Засветились красные и зеленые огоньки, цифровые дисплеи, запульсировали датчики и оранжевые эквалайзеры. Динамики гудели и грохотали, как живые легкие великана. Натбим вставил серебристый диск в проигрыватель, и воздух завибрировал низкими частотами. Музыка была такой громкой, что Куойл был не в состоянии различить звучащие инструменты. Пульсирующий сгусток энергии пронизывал его насквозь, заставляя вибрировать в такт его ритму.

Куойл воткнул бутылки с пивом в лед и помог Натбиму придвинуть стол к стене. Пластик, которым была затянута одноразовая посуда с нарезанной колбасой и сыром, заметно подрагивал.

— Когда приедет первый гость, мы откроем упаковки, — сказал Натбим.

Они поискали по шкафам большую миску, в которую уместилось бы тридцать пакетов чипсов, но так ничего и не нашли.

— Давай возьмем твою бочку из душа, — прокричал сквозь грохот Куойл. — Только на один вечер. Она довольно вместительная.

— Точно! И выпей пива. Прощальная вечеринка Натбима объявляется официально открытой! — Пока Куойл высыпал чипсы в пахнущий мылом бочонок, Натбим издал боевой клич, подхваченный ночью.

В окно, в картинной раме нежно-розового цвета, они увидели приближающиеся к мосту огни автомобиля. Пиво в руке Куойла дрожало от грохота музыки. Натбим что-то говорил, но его слова было невозможно разобрать.

Первым приехал Терт Кард. Он споткнулся и налетел на столик с тарелками. У него в руках была бутылка рома, а на голове большая туристическая кепка, которая делала его голову похожей на муравьиную. Он сорвал упаковочную пленку, схватил полную горсть ветчины и запихал ее в рот. Вопя и шатаясь, вошла целая толпа мужчин и принялась поглощать мясо и сыр с тарелок так, будто бы пришли на национальный конкурс по обжорству. Они ели чипсы, будто фаршировали дичь, перед тем как положить ее в печь.

Трейлер закачался на опорах. Внезапно комната настолько наполнилась людьми, что бутылки приходилось передавать друг другу над головами.

Рядом с Куойлом оказался Кард.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — прокричал он, протянув ему широкий бокал со сколотой кромкой. Потом, не договорив, исчез.

Куойл начал испытывать непривычное, дикое удовольствие. Бремя отцовства отпустило его, а мысли о Петал и Уэйви отступили. За всю свою жизнь он был только на двух или трех вечеринках и ни разу не был на мальчишнике. Он привык считать, что вечеринки устраивают ради сексуальных и социальных игрищ, но этот вечер был ни на что не похож. Там царило грубое возбуждение, которое больше подошло бы стоянке возле портового бара, чем дружественному вечеру прощания с Натбимом. Густой запах табака, рома и немытых волос. Кепка Терта Карда показалась и снова исчезла из виду, будто он плясал вприсядку. Он тер брови тыльной стороной руки.

— Меня все спрашивают о лохматом дьяволе, — прокричал Терт Кард. — Тебе я расскажу о нем.

Куойл едва разбирал слова монолога, который грозил стать бесконечным.

— В молодости мой отец жил на Лабрадоре… Тогда его звали Кард Левша, потому что он все делал левой рукой, все над ним смеялись. Так вот, он рассказывал, что однажды почувствовал рядом с собой под снегом ДЫРУ. Надо было ступать осторожно… или ты мог кубарем провалиться туда. Он шел очень осторожно… было так страшно. Однажды он встречается со своим дружком, Альфонсом, и они отправляются в охотничий домик. Альфонс говорит, мол, плохо дело, не нравится мне тут, я возвращаюсь домой. А отец его все уговаривает остаться. Погоди, говорит, пока развиднеется, и ложится спать. Встает утром, а Альфонса уже нет. Ушел, значит. Отец вышел и видит: его следы уходят прямо, вперед. Идут, идут, а потом просто исчезают. И все. Вокруг только чистый снег.

К Куойлу протиснулся мужчина с мясистым лицом, напоминавшим формой знатный кусок ветчины. Мужчина кричал, но его голос доносился откуда-то издалека.

— Привет, Куойл. Я Адонис Коллард, пишу для гастрономической колонки. Подошел поздороваться. Я не часто бываю в Якорной Лапе. Мы больше бываем в заливе Миски, сам понимаешь. Там почти все рестораны.

Толпа качнулась, и Куойл оказался возле бочонка с пивом. Аудиосистема Натбима пронизывала воздух ужасающе низкими звуками, похожими на храп и визг пилы одновременно. Потом снова появился Терт Кард с торчащим изо рта куском ветчины.

— Так вот, отец взял ШЕСТ. И стал прощупывать снег там, где обрывались следы. Вдруг раздается ТРЕСК… и открывается глубокий голубой колодец… такой полированный стальной ЦИЛИНДР. Отец бросил в него шест, а оттуда свист!

Между ними кто-то протиснулся, и Куойл попытался пробраться к выходу, работая локтями как веслами. Но Кард снова оказался перед ним.

— Тут вдруг что-то как прыгнет позади него! ЛОХМАТЫЙ ДЬЯВОЛ прыгнул в эту дыру, как хоккейная шайба… такой, с КРАСНЫМИ ГЛАЗАМИ. И говорит моему отцу: «Я ВЕРНУСЬ за тобой… вот только вымою свои кастрюли». Так мой отец пробежал больше пятидесяти километров.

— А у меня жена умерла, — выдал Куойл.

— А, я знаю, — сказал Терт Кард. — Это уже не новости.

К десяти часам Куойл был пьян. Народу набралось тьма. В трейлере было так тесно, что Натбим не мог пробиться к туалету и не придумал ничего другого, как помочиться на остатки картофельных чипсов в голубой бочке. Этот пример был принят на ура. Оглушающая музыка, казалось, сеяла безумие. Во дворе произошло две драки, и обагренный Диди Шавел выбросил велосипед Натбима в залив. Силач оглянулся в поисках балки, на которой мог бы подтянуться на пальце. Появился Деннис, ругаясь и пошатываясь, с бутылкой рома в руках. Человек с угрюмым лицом, которого Куойл никогда не видел, скинул штаны и принялся танцевать в грязи. Рывок и двадцать распевающих мужчин приподняли край трейлера и отбросили в сторону подпорки. Джек, обнявший Денниса и пьющий с ним из одной бутылки. Грузовик случайно бьет другую машину. По земле разлетаются осколки стекла. Билли Притти лежит на ступенях, горланя беззвучные песни и мешая всем пройти. Шатание, крики и ругань, смешивающиеся с рокочущим ритмом, зловещие хрипы и ярость. Акцент становился все сильнее, пока спорящие не перешли на чистейшее местное наречие, и Куойл перестал их понимать.

Худощавый черноволосый мужчина, на тридцать сантиметров выше местных жителей, которые внешне были похожи друг на друга: огромные челюсти, отсутствие шеи, светлые волосы и бочкообразная грудь, забрался на крыльцо.

— Ага! — заорал он. — Он хочет бросить нас и уехать, да? А мы оставим его здесь. Пошли, ребята, разобьем его лодку! У тебя пила с собой, Ниди?

Натбим завопил:

— Нет! Нет! Мать вашу, не трогайте ее! Не троньте, чтоб вас всех!

С возбужденными криками и рычанием дюжина человек последовала за черноволосым. Куойл не понимал, что происходит. Он только увидел, что его бросили, забыли. Все веселье переместилось в какое-то другое место, но без него. Так было всегда. Куойла никуда не брали. Ничего не изменилось. В порыве обиды он побрел в сторону дороги. Зачем? Надо же было что-то делать.

— Куойл, сукин ты сын, вернись и помоги мне ее спасти! — Но вопль Натбима растворился в какофонии звуков.

***

Вечеринка переместилась к причалу, возле которого стоял пришвартованный «Ворогов». Кто-то из гостей прихватил из багажников своих пикапов бензопилы, а кто-то просто взял в руки камни и палки. Черноволосый мужчина шел впереди и вопил: «Мы любим сукина сына Натбима!»

Скромная лодка, починенная и готовая к отплытию, укомплектованная провиантом и с заполненными баками пресной воды, с новенькими линями и полированными частями обшивки, спокойно стояла у причала. Натбим метался вдоль дороги, плача и смеясь, пока дикая толпа крушила его лодку. Черноволосый мужчина поднял топор и обрушил его на палубу. Бензопила вонзалась в ее корпус. Раздавались жуткие звуки разрушения и всплески воды, когда части «Борогова» падали за борт. Черноволосый быстро прорубил палубу и за считанные минуты — днище.

— Каждый сам за себя, — проорал он и спрыгнул на пристань.

Через десять минут лодка Натбима была под водой. В воздухе осталась лишь крыша каюты, как затопленный спасательный плот.

***

Куойл не помнил, как ушел из эпицентра событий. В одну минуту он был там, потом как-то оказался руками и ногами в канаве, по другую сторону моста. Во рту все горело, и воздух казался густым, как вода. Или он все-таки упал в воду и теперь барахтался в ней под покровом ночи? Он встал, пошатываясь, оглянулся на трейлер. В темноте светящиеся окна накренившегося трейлера напоминали тонущий пассажирский корабль. Он еще подумал, что музыка из динамиков Натбима должна быть слышна на судах в радиусе пяти миль. К этому грохоту примешивалось завывание толпы.

Он пошел вдоль дороги нетвердыми шагами, углубляясь в тишину. Черт бы побрал этого Натбима. У него есть свои дела. Куойл прошел мимо домов на крутых улицах Якорной Лапы. В голове у него постепенно прояснялось. Он не знал, куда направляется, но продолжал подниматься все выше. Вот он на холме, возвышавшемся над городом. По этой дороге он каждый день ездил на работу. Внизу он видел портовые огни и медленно приближающийся большой корабль. Луч света с маяка мазнул по поверхности моря. Куойл пошел дальше. Ему казалось, что он может дойти хоть до Австралии. Вниз по склону холма, мимо темных окон «Болтушки». В доме Баггитов смотрели телевизор. Миссис Баггит была одна в окружении белоснежных салфеточек. Посмотрел в сторону противоположного берега, где в густой ночи угадывались очертания мыса Куойлов. Лунный свет сделал очертания земли четче, бросил сверкающую полосу на воду.

Он стоял у окна ее кухни. Изнутри доносились искаженные звуки музыки. Он встал на колени возле окна. Жесткий неоновый свет от круглой люстры на потолке. Звон и топот. Он смотрел на Уэйви, сидящую на кухонном стуле, с широко расставленными ногами, держащую на подоле юбки, как на гамаке, красный аккордеон. Ее ступня двигалась вверх и вниз, когда она отбивала ритм, который казался каким-то грустным из-за своей четкой размеренности. На пустой сцене, покрытой линолеумом, прямо перед плитой, танцевал Герри. Он прыгал, старательно вытанцовывая джигу. На его пухлом лице была напряженная улыбка человека, полностью погруженного в свое занятие.

Куойл снова выбрался на дорогу. Отражение луны врезалось в ровную поверхность воды, образовав в ней отверстие, напоминающее ледяной колодец, в котором лохматый дьявол отца Терта Карда мыл свои кастрюли. Со двора отца Уэйви на него внимательно смотрели разноцветные деревянные собаки. Свет мерцал на их пробочных ошейниках, будто они проглотили кусочек луны. Куойл пошел обратно в Якорную Лапу. В гостиницу, где снимет комнату. Он уже забыл о доме Бити и Денниса и о своей койке в подвале.

33 Кузен

Волшебные сети, петли в некоторых случаях использовались и до сих пор используются в качестве смертоносного оружия.

«КОЛДОВСКИЕ УЗЛЫ»

В десять утра в номер Куойла постучалась горничная. Потом она приоткрыла дверь, просунула в нее голову и сказала:

— Я иду прибрать в комнате, дорогой!

— Подождите, — сказал Куойл. — Еще полчаса. — Выцветший, полуживой голос.

— Похоже, ты был на той вечеринке, где утопили лодку! Гарриет говорит, что на кухне уже готовы сворачиваться с завтраком, чтобы подготовиться к обеду. Сказать ей, чтобы оставила тебе порцию яиц с чаем?

Куойл стоял на коленях перед туалетом, тужась в попытке вызвать рвоту. Его тошнило, ему было плохо. Он ненавидел себя. Ее голос казался ему докучливым жужжанием осы, попавшей в банку. В конце концов ему удалось включить душ и встать под его горячие колючие струи, лицом прямо напротив распылителя. Головная боль немного отступила. Болели ноги.

Воздух в спальне после горячего душа показался ему ледяным. Когда он натягивал одежду, она царапала его, будто была сделана из железа. Когда он наклонился, чтобы завязать шнурки на ботинках, головная боль вернулась, заболели глаза и судорожно сжался желудок.

Грязно-серое небо за окном, ветер кружил песок по улицам. Мимо проехало несколько грузовиков. Выхлопные газы поднимались вверх спиралевидными нитями. Холодно. Рукав куртки оказался изорванным от плеча до манжеты.

Внизу Гарриет ухмыльнулась, увидев Куойла.

— Говорят, вечеринка удалась, — сказала она.

Куойл кивнул.

— Тебе надо бы выпить чашку чаю. Хорошего, крепкого горячего чаю.

— Я дома попью, — сказал он. — Мне сегодня надо съездить на мыс, кое-что забрать. — Кое-что — это ботинки Саншайн, детские варежки, его рубашки, библиотечные книги, которые он должен был сдать несколько недель назад, инструменты. После обеда он должен быть у Элвина Ярка. У него остались смутные воспоминания о разгромленном трейлере Натбима. Выходит, они не смогут в нем жить? Он попытался позвонить Натбиму опустив несколько монет в прорезь телефона-автомата. Никто не ответил.

— Говорят, сегодня вечером будет снег, — сказала Гарриет и зашелестела бумагами. — Что слышно от Агнис? Ей нравится в Сент-Джонсе? Я знаю, что Доун в восторге от Сент-Джонса. Она моя кузина, самая младшая из детей Арки. По-моему, она считает, что сбылась ее мечта. Она говорит, что сюда больше не вернется.

— Наверное, у нее все в порядке, — сказал Куойл. Его трясло.

Он вышел на улицу и не смог найти свою машину. Он силился вспомнить о том, что происходило перед вечеринкой и во время ее, но его сознание вернуло его в тот момент, когда он шел к дому Уэйви. Чтобы посмотреть в ее окно. Должно быть, машина все еще стоит возле трейлера Натбима. Или он разбил ее, съехав с дороги либо свалившись в море? Он не знал. Ему пришлось дойти до портовой конторы такси, чтобы нанять машину. Он попросил отвезти его к трейлеру. Меньше всего на свете ему хотелось возвращаться к этому месту.

— Так вот, оказывается, где было веселье, — сказал водитель. — Я и не знал. Правда, я видал гулянки на два, три дня. Сейчас так не гуляют. Эх, прошли хорошие времена. — И с этими словами он уехал.

Его «универсал» стоял перед трейлером. На двери машины была вмятина. На заднем сиденье валялось семь или восемь банок пива. К крылу приклеились съежившиеся кружочки ветчины. Трейлер накренился на одну сторону. Вся земля вокруг была усыпана осколками бутылочного стекла. Ни Натбима, ни его велосипеда не было видно. Лодки на пристани тоже не было. Неужели он уплыл вдребезги пьяный, даже не попрощавшись? Должно быть, он сейчас где-то в открытом океане мучается от головной боли.

Куойл подумал о бочонке с мочой и остатками чипсов, о крохотных алюминиевых комнатках. Ему почему-то не хотелось жить в этом трейлере.

***

Бити встретила его холодным взглядом и чашкой горячего чая.

— Я ночевал в гостинице, — сказал он. — Как вы, наверное, догадались.

— А по тебе не скажешь. Ты выглядишь так, будто спал в собачьей конуре. Я не думала, что ты на это способен.

— Я тоже, — сказал он. Обжигающий чай с двоиной порцией сахара и молока постепенно возвращал ему силы. — Деннис уже встал?

— Да. Можно сказать, что он и не ложился. Пришел уже засветло с беднягой Натбимом взять какие-то инструменты. Сейчас он ищет всех остальных, кто топил лодку. Бедный, бедный мистер Натбим.

— Топили лодку? Я этого не видел. Похоже, я ушел до этого момента. Ничего не видел. Сейчас там ничего и никого нет. Совсем.

— Они уехали за краном. Деннис говорит, что вчера они все разошлись. Вот и решили подшутить: оставить бедного Натбима на берегу, разбив его лодку. А теперь они должны будут ее починить.

— Боже мой, — сказал Куойл. — А я думал, что Натбим отплыл вчера вечером.

— Да он бы и дорогу перейти не смог.

— Пап, знаешь что? Пап, я заболела. И Банни тоже заболела. И Марти.

— В дверях стояла Саншайн в мятой пижаме. У нее текли сопли. Она держала в руках лист бумаги.

— Бедная девочка, — сказал Куойл, поднимая ее на руки и окуная в чай кусочек тоста для нее.

— Они все простудились, — сказала Бити.

— А я собирался взять их с собой в дом. Они были с тобой всю неделю, Бити. Тебе обязательно нужно передохнуть.

— Они для меня как родные, — ответила она. — Но, может быть, ты присмотришь за ними завтра после полудня? Здесь будет Винни, но мне бы хотелось, чтобы в доме все-таки был взрослый. Мы с Деннисом хотим навестить его мать и отца. Они пригласили нас на вечернюю службу и ужин. Мы бы взяли с собой детей, но они все чихают и кашляют.

— Я с удовольствием присмотрю за ними, Бити. Ты и так нам очень помогаешь. Вчера я видел Джека и Денниса вместе. У них обоих был очень довольный вид. Так что, я думаю, отношения налаживаются.

— Да это все сплетни. Они никогда не портились. Ну, были натянутыми какое-то время, иногда они ругались, но это уже давно позади. А раздули из этого целую историю.

Саншайн показалась Куойлу горячей. Он посмотрел на ее рисунок. Фигура с ушами, похожими на кактус, и спиралевидным хвостом. Ноги тянулись до самого края листа.

— Это обезьяна с длинными ногами, — сказала Саншайн.

Куойл поцеловал горячий висок, снова вспомнив о тайных силах, заставлявших ее рисовать деревья из брокколи с коричневыми стволами.

— Трейлер Натбима сегодня выглядел плачевно. Его сняли с подпорок с одной стороны. Я думаю, что лучше будет, если я перевезу детей не в трейлер, а в настоящий дом. Если смогу найти что-нибудь подходящее. Ты не знаешь, кто согласился бы сдавать жилье на короткое время?

— А ты не говорил с Берками? Они сейчас во Флориде. У них хороший дом. Раньше они хотели его продать, но сейчас, может быть, согласятся сдавать его. Говорят, они ни в какую не хотели его сдавать, но за все это время у них не нашлось подходящего покупателя. Дом стоит по дороге в бухту Мучной Мешок. Ты проезжаешь его по два раза на день. Такой серый, с надписью «Продается» на фасаде.

— Вокруг него такая черно-белая ограда?

— Точно, это он.

Он видел этот дом. Аккуратный дом с голубой отделкой. Высокий. Настоящий идеал жены моряка.

— Попробую разузнать об этом в понедельник. Может быть, он окажется как раз тем, что нам нужно. Только я не могу его купить. Я вложил слишком много денег в тот старый дом на мысе. Осталось всего ничего. А деньги девочек отложены на потом, для их собственных нужд. Ладно, вот какой у нас будет план, — сказал он одновременно и для Бити, и для Саншайн. — Я сейчас поеду в зеленый дом, чтобы забрать наши вещи. Потом заеду к Элвину Ярку, чтобы помочь ему с лодкой. Потом я загляну к Натбиму, узнаю, что случилось с его лодкой. Если они достанут ее, смогут починить. Если Деннис решит на денек передохнуть от работы, я привезу пиццу и фильм из проката. Как ты к этому отнесешься, Бити? Тебе какие фильмы нравятся? Про любовь?

— Да ну! Брось ты эти глупости! Давай лучше посмотрим комедию. Та, австралийская, которую ты прошлый раз привозил, была довольно приличная.

Куойл подумал, что историю про австралийских вампирш-лесбиянок тоже уже могли превратить в кинофильм.

***

Гравийная дорога на мыс Куойлов с осколками льда в рытвинах и канавах никогда раньше не казалась ему такой убогой. Ветра не было, и густого цвета небо нижним краем упиралось прямо в море. Было тихо. Мертвенно тихо и спокойно. «Ни звука», — сказал бы Билли. Шум мотора казался неестественно громким. Банки с пивом катались по полу. Он свернул к бухте Опрокинутой, увидел дымок, вьющийся над домами, проехал фабрику по пошиву перчаток и подъехал к мрачному дому на скале.

Там царила тишина запустения. Спертый воздух. Все, как в первый раз. Будто они никогда в нем не жили. Голос и энергия тетушки не оставили на нем следа.

Дом принимал его тяжело. Прошлое наполняло комнаты, как бесцветный газ. Далеко внизу дышало море. Этот дом много значил для тетушки. Достаточно ли этого было для того, чтобы привязать к нему и Куойла? Ему очень нравился берег возле дома, но сам дом был каким-то неправильным. Он всегда был таким. Его тащили по льду долгие мили, упираясь, дергая за веревки, крича проклятия и ругательства в адрес боголюбивой толпы. Поднимали на эту скалу. Он стонал, как связанный заключенный, стремящийся обрести свободу. Гудели кабели, их вибрация передавалась дому, делала его живым. В этом и было все дело: находясь в этом доме, он чувствовал себя внутри связанного животного. Не разумного, но остро чувствующего. Казалось, его проглатывало само прошлое.

Он поднялся по лестнице. Кто-то положил куски завязанной странными узлами бечевы на порог каждой комнаты. Грязные обрывки при входе в комнату, где спали его дети! Куойл почувствовал ярость и стал хлопать дверями.

Он подумал о дыме, который видел, подъезжая к бухте Опрокинутой, и о том, что Билли Притти рассказывал о его кузене, живущем где-то в тех местах. Так вот кто завязывал эти чертовы узлы! Куойл сорвал свои рубашки с вешалок, висевших на двери, нашел ботинки Банни. У детей не оказалось запасных варежек. Он выскочил из дома, запихивая на ходу в карман куски веревки с узлами.

***

Он остановился на дороге в Опрокинутую. Он должен прекратить эти безобразия. Дорогу давно не ремонтировали. В замерзшей грязи он увидел собачьи следы. Он нашел палку и взял ее с собой, готовясь отбиваться от рычащей твари. Или угрожать любителю узлов. Появилась брошенная деревня. Из-за крутого склона казалось, что дома стоят друг на друге. На самом деле от домов остались только остовы: обшивки и стен на них не было. Голубой фасад, торчащие ребра балок, поддерживающих воздух. Гниющие доски в воде.

Из трубы хижины, стоящей ближе всего к берегу, шел дым. Куойл оглянулся в поисках собаки и заметил вытащенную на берег лодку, покрытую мешковиной. Она была привалена камнями. Сети и поплавки, ведро и дорожка, ведущая от дома к строению, которое служило туалетом. Чешуя трески, подставки для кальмаров. Три овцы в загоне не больше носового платка. Поленница с дровами, красная морская звезда из полиэтиленового мешка, вымытого на берег волной.

Когда Куойл подошел ближе, овцы метнулись от него, звеня колокольчиками. Собаки не было видно. Он постучал. Ему не ответили. Но он знал, что старый кузен был дома.

Он позвал его: «Мистер Куойл, мистер Куойл», и ему показалось, что он зовет самого себя. Ему по-прежнему не отвечали.

Он толкнул дверь и вошел. Куча поленьев и мусора, сильная вонь. Зарычала собака. Он увидел ее в углу, возле печки: белая собака с матовыми глазами. Лежавшая в другом углу куча тряпья зашевелилась, и из нее показался человек.

Даже при тусклом освещении, несмотря на древний возраст этого человека, Куойл узнал в нем знакомые черты. Непослушные тетушкины волосы, безгубый рот отца, фамильные глубоко посаженные глаза, жесткие брови, посадка головы брата. И его, Куойла, чудовищный подбородок, теперь кажущийся каким-то маленьким, напоминающий костяной клиф, покрытый белым мхом.

В этом домишке, в нищете и вековой дряхлости Куойл увидел тень своего прародителя. Этот человек был безумен. Ясность ума давно покинула его, и вся его жизнь переместилась из огромного мира в маленькое пространство его головы. Он сошел с ума от одиночества, или отсутствия любви, или из-за какого-то генетического дефекта. Или от ощущения, что его предали, неизбежного спутника всех затворников. Под его ногами лежали мотки лесы, спутанные клубки, спрессованные до камней, древесная труха, песок, морская сырость, грязь, трава и водоросли, клочья шерсти, обглоданные бараньи ребра, хвоя, рыбья чешуя и кости, плавательные пузыри, потроха тюленей, хрящи кальмаров, битое стекло, рваная одежда, собачья шерсть, обломки ногтей, кожа и кровь.

Куойл вытащил из кармана завязанные узлами веревки и бросил их на пол. Странный человек метнулся вперед, схватил их негнущимися пальцами и бросил в печь.

— Все, теперь узлы не развязать! Их взял огонь.

Куойл не мог на него кричать, даже за колдовские узлы на пороге комнаты его детей и за белую собаку, которая так напугала Банни. Он только сказал: «Вам не нужно этого делать». Что это означало, он и сам не знал. Потом он ушел.

***

На обратном пути по разбитой дороге он думал о старом Куойле и его убогом волшебстве, держащемся на останках животных и веревках. У него не было сомнений в том, что старик жил, подчиняясь лунному циклу, оставляя магические знаки на деревьях, видя кровавые дожди и черный снег и веря в то, что гуси улетают на зиму на болота Манитобы, где вмерзают в лед до наступления весны. Его последней жалкой попыткой защититься от вторжения воображаемых врагов стали узлы на кусочках веревки.

***

Куойл ввалился в мастерскую. Элвин Ярк в полумраке работал над изогнутым куском древесины с помощью криволинейного струга.

— Похоже, хорошее дерево, — бубнил он. — Вот иду я по лесу, гляжу — стоит хорошая ель. И говорю себе, вот этот ствол сгодится для Куойла. Видишь, как она славно расширяется книзу? Получится хорошая, узкая лодка. Ну, не слишком узкая, а хорошая. Я тут делал лодку для Ноя Дея, лет десять назад. Ствол смотрелся хорошо в дереве, но для лодки был слишком прямым, слишком ровным. Не было у него хорошего расширения. Нос получился слишком отвесный. Вот Ной мне и говорит: «Если бы у меня была другая лодка, я бы эту продал».

Куойл кивнул и прикрыл рукой подбородок. «Мужчина с похмелья слушает о сложностях кораблестроения».

— Вот почему все лодки разные. Понимаешь, каждое дерево растет по-своему, поэтому у каждой лодки свой наклон носа и свой наклон кормы. У каждой лодки свое назначение. Все они разные, как мужчины и женщины, кто-то хороший, а кто-то не очень. — Скорее всего, он слышал это на проповеди и теперь повторяет как собственную мысль. Он начал петь низким сиплым голосом: «Ах ты, гусь, „Гусь-нырок”, не пойму, какой от тебя прок?»

Куойл стоял посреди торчавших, как кости, кусков древесины, по самые щиколотки в опилках. Было холодно. У Элвина Ярка на руках были варежки, а бегунок на его молнии отражал свет. Он прислонился к стене, где стояли самые большие куски дерева.

— Эти срезал на прошлой неделе. Сейчас их нет смысла резать все сразу, — объяснил Ярк Куойлу. — Я сначала делаю три основные — брештук, мидель-бимс и гак. У меня есть лекала, их мне дал еще отец. Он с их помощью отмерял и резал всю древесину, но большинство разметок уже поистерлись. Некоторые были без подписей, так что я даже не знаю, зачем они были нужны. Вот, значит, я делаю три самые главные части и кормовой подзор. Оттуда я уже смотрю, что делать дальше.

Куойлу было поручено поднимать, держать и переносить. Его головная боль усилилась. Ему казалось, что он чувствует ее размер и цвет: она была в форме гигантской буквы «Y», которая начиналась в мозгу и заканчивалась в глазных яблоках. Она была красно-черная, как мясо на гриле.

Элвин Ярк вырезал и обрабатывал косые стыки до тех пор, пока они не сцеплялись друг с другом, как крепкое рукопожатие. Готовые детали лежали, ожидая сборки. Потом они соединяли нос с килевыми стыками. Когда Куойл наклонился, ему показалось, что у него от боли лопнут глаза.

— Так, теперь подними старнпост.

Дальше они крепили сухостой на внутренние стыки.

— Теперь давай собирать, — сказал Ярк, загоняя десятисантиметровые нагели и затягивая винты. Он снова запел: «Какой от тебя прок, „Гусь-нырок”?» — Вот он, твой хребет. Вот хребет твоей лодки. Считай, она уже в сборе. Вот посмотришь на нее, если ты, конечно, разбираешься в лодках, то сразу поймешь, что к чему. Но никто тебе не скажет, как она поведет себя на воде, на волне, на зяби. Все узнаешь, когда спустишь ее и испробуешь. Был, правда, у нас старый дядюшка Лес, Лес Баджел. Земля ему пухом. Ему сейчас было бы сто тридцать лег. Он был первым мастером-лодочником на этом берегу еще до того, как я увидел свой первый молоток. Он делал замечательные ялики и плоскодонки. Они резали воду, как теплое масло. Последняя лодка у него была самая лучшая. Правда, пил он, дядюшка Лес. Да не стаканами, а литрами. Но дожил до седин. Странное это дело, как жизнь-то складывается.

При упоминании об алкоголе голова Куойла запульсировала.

— Жена умерла, дети уехали в Австралию. У него в голове были одни похороны, гробы да жемчужные ворота. В конце концов он решил сделать себе гроб. Пошел в свою мастерскую, набрав полчайника самогона, и застучал молотком. Пилил, стучал целую ночь. Потом переполз в дом и уснул на полу на кухне. Мой отец пошел в мастерскую, потому что ему очень хотелось посмотреть на этот гроб. Он его увидел: гроб с носом и килем, славно выпиленный, с просмоленными швами, сто восемьдесят сантиметров в длину и замечательно выкрашенный.

Куойл слабо засмеялся.

Ярк притянул винтом к внутренней поверхности носа кусок ели, который он почему-то назвал «передником».

— Он делает нос жестче, да и обшивку поддерживает. Ох, доживу ли я до того, чтобы ее закончить. — Он согнулся, что-то измерил и забил гвоздь в самый конец киля. Потом зацепил за него петлю от меловой нити, которую потом протянул до другого конца и зацепил ее там. Потом защипнул нить, натянул ее и отпустил, отметив ось тонкой голубой линией.

— Я думаю, мы уже можем выпить по чашке чаю, — промурлыкал он. Вытер нос тыльной стороной руки, а потом нагнулся и высморкал из носа пыль и опилки. И снова затянул свою песню: «Нет, какой тут прок, раз ты лентяй и лежебок».

Но Куойл чай пить не стал. Он должен был ехать к трейлеру Натбима.

***

На ступенях возле трейлера сидели Натбим, Деннис, Билли Притти и черноволосый мужчина. Они не обращали внимания на холод и пили пиво. Куойла чуть не стошнило от одной только мысли о пиве. Ни крана, ни лодки не было видно.

— Хреново выглядишь, Куойл.

— Чувствую себя соответствующе. Что тут у нас? — Он видел, что трейлер вернулся в свое нормальное положение на опорах. В погнутое окошко вставлено новое стекло взамен разбитого.

— Пропала лодка, — подал голос Деннис. — Сначала нам было никак не найти кран, потом приехал Карл на бульдозере. Ерунда получилась: мы оторвали ей кабину. Ну, мы позвали водолаза, который живет на Безымянном. Его зовут Овар, так вот, он приехал и продел под нее кабель. Мы подняли ее так, чтобы зацепить буксиром и вытащить на берег, а она переломилась пополам. Так что теперь, ко всему прочему, она еще и представляет опасность для навигации.

— Противно-то как! — сказал Билли Притти.

Его колени были измазаны грязью, половина лица изодрана и кровоточила, ярко-голубые глаза, подернутые красной сеточкой, выглядывали из-под козырька. Он, прихлебывая, пил какой-то аперитив.

Натбим сделал большой глоток и посмотрел на залив. Тяжелое небо низко висело над водой. Было всего три часа, но уже начинало темнеть.

— Я бы все равно никуда не доплыл, — сказал он. — Вон буря надвигается. Штормовое предупреждение, мокрый снег и потом обильный снегопад, за которым придет мороз. Вот такой комплект удовольствий. Ко вторнику тут уже все будет покрыто льдом. Я бы не доплыл.

— Может, и не доплыл бы, — сказал Билли Притти. — Но лодку ты бы мог вытащить, до весны.

— Что толку теперь плакать? — сказал Натбим.

Несколько маленьких снежинок упали на колени Билли. Он долго на них смотрел, потом дохнул на них, чтобы они растаяли. Еще несколько снежинок заняли их место.

— Вот они, дьявольские перья.

Но Натбим не собирался так легко отказываться от благодарной публики.

— По ходу сегодняшних событий я решил изменить планы.

— Может, тогда останешься? Ненадолго? Оставайся, посмотришь рождественские торжества, а там будет видно.

— Вряд ли мне захочется еще когда-нибудь посетить вечеринку, — сказал Натбим. — Это как в той истории про парнишку, который любил таскать по ложечке сахару, пока его бабуля не посадила его перед целым мешком, дала ложку и сказала: «Пока все не съешь, не двинешься с места!» После этого сахар ему разонравился на всю оставшуюся жизнь. — Он расхохотался, раздувая щеки.

— Хорошо, что ты хоть можешь над этим посмеяться, — сказал Деннис, который тоже улыбался.

— А как же. Если не смеяться, то можно и с катушек съехать, правда? Нет, я решил плюнуть на все, забыть и рвануть в Бразилию на самолете. Там тепло и нет туманов. Вода замечательного зеленого цвета, как в бассейне. Настоящий цвет Дэвида Хокни[9]. Душистые бризы… Может быть, у меня даже получится прожить там несколько месяцев в свое удовольствие. А какая там рыба! Ах, боже мой! Стейки из желтохвостика… Там есть такой простой соус, с ним можно есть рыбу или смешивать с другими соусами и приправлять салаты. Выжимаешь чашку сока лайма, хорошенько его солишь и оставляешь так на несколько недель. Потом процеживаешь его и наливаешь в бутылку с пробкой. Все, он готов к употреблению. Пахнет он странновато, но на вкус просто превосходен. Можно капнуть несколько капель на дымящуюся после гриля рыбную мякоть. А кубинский зеленый соус? Лайм, чеснок, водяной кресс, острый перец, сметана и коралловый омар. А я готовлю карри, моллюсков с карри, вымоченных в кокосовом молочке, и подаю их на ломтиках копченого парусника. Поверьте мне, это настоящий рай на тарелке!

— Остановись, — сказал Куойл.

Над заливом повисло полотно снегопада. Снежинки засыпали их плечи и головы.

— Друг мой, я еще не дошел до каменных крабов. О, эти крабы: роскошный имперский желтый цвет, алая и белая хвалебная песнь всем крабам семи морей, эпикурейский час славы. Момент Истины на твоем столе! Я люблю их с топленым маслом, к которому добавляю капельку соуса из кислого лайма и ликера из грецких орехов. Иногда можно положить дольку чеснока.

— Ты — настоящий поэт еды, Натбим, — сказал Билли Притти. — Я никогда не забуду, как ты накормил меня карри с плавником тюленя. Это была целая поэма.

— Я думаю, Билли, что не ошибусь, если скажу, что мы с тобой единственные здесь люди, пробовавшие это редкое блюдо. И креветки по-бразильски. Берешь большую коричневую сковороду с длинной ручкой, нагреваешь оливковое масло, кидаешь в него пару зубчиков чеснока, а потом кладешь туда креветок такими, какими их вытаскивают из воды. Ну, конечно, сначала их надо немного подсушить. Когда они достигают замечательного красно-оранжевого цвета, сбрасываешь их в бумажный пакет, чтобы стекло масло, и добавляешь немного морской соли и два молотых зеленых перца. Или просто встряхни над ними перечницу с острым перцем. Подавать их надо прямо в этих мешках. Просто откусываешь голову и вытаскиваешь мясо собственными зубами. Хвосты только выплевывай.

На них падал снег. Когда Натбим подставил лицо ветру, его волосы и брови быстро обросли снежинками. Остальные старались повернуться так, чтобы ветер дул им в спину.

— Именно так готовил креветок мой друг Партридж, — сказал Куойл.

Молчавший до этого черноволосый мужчина нахмурился. На его плечах лежали пушистые белые эполеты.

— Не знаю. У Нелл в Безымянной бухте их тоже хорошо готовят. Она берет маленьких таких креветок, размером с ноготь, чистит их, окунает в масло, а потом обваливает в дробленых крекерах из муки грубого помола. Потом жарит их и подает с пакетиком соуса по-татарски. Вот это я понимаю! А еще они вкусные, если их есть с мучным соусом и фасолью.

— Да, это самые сладкие креветки из всех, что я пробовал, — сказал Натбим. — Эти маленькие креветки очень вкусны. В общем, позднее я проплыву по побережью на юг, доберусь до Тихого океана, до какой-нибудь деревеньки, где рыбаки ходят на акул. Очень сложные места и сложное занятие. Я, конечно, ничего не планирую. Туда еще надо добраться.

— Ага, — сказал Билли, выбирая рукой снег из-за ворота твидовой рубашки. — Эх, если бы я снова стал молодым, то поехал бы с тобой. Я был в Сан-Паулу и на всем том побережье. Я даже пробовал тот соус, о котором ты рассказывал. Давно это было, году этак в тридцатом. И каменных крабов ел. И на Кубе был, и в Китае. Это еще до войны. Да, ньюфаундлендцы — самые что ни на есть первые путешественники. У меня тут племянник недавно заходил сюда на военном судне. Они перевозили американцев на их войну в Персидском заливе. В любом уголке мира можно встретить человека с Ньюфаундленда. Но сейчас я уже вышел из того возраста, когда все интересно. И теперь мне уже один черт — лайм там или картошка, рыба или жаркое.

— Когда ты собираешься ехать?

— Во вторник. Дата остается неизменной. У меня есть последний шанс настряпать еще порцайку сумасшедших историй для Джека и Терта. «Престарелая вдовушка бежит с любовником-омаром», «Премьер-министр купается в импортном пиве», «Похотливый старый папаша насилует детского пони». Может быть, я все-таки буду скучать по «Болтушке». Да, Куойл, у меня есть для тебя плохие новости. Гудлэды говорят, что больше никогда не сдадут свой трейлер работнику газеты. Это после вчерашнего. Я их убеждал, уговаривал, объяснял, что у тебя две славные дочурки и что ты очень скромный парень. Что аккуратный хозяин и никогда не устраиваешь вечеринок, и так далее, и тому подобное, но они настаивают на своем. Мне ужасно жаль.

— Я что-нибудь найду, — сказал Куойл.

С каждым вдохом снежинки залетали ему в нос. Головная боль превратилась в глухую пульсацию.

— Какая жалость, — сказал Билли Притти. Он стал серебряным от снега. Менял цвета в соответствии с сезоном. — Какая жалость. — Эти слова выражали все, что он хотел сказать.

Куойл прищурился и посмотрел на небо. Там не было видно ничего, кроме миллионов движущихся снежинок, подгоняемых живым ветром.

— Это дыхание мачехи, — сказал Билли.

34 Наряды

Когда-то моряки заплетали свои волосы двумя способами: в два «крысиных хвоста» или делили на четыре квадратные зоны, выплетая как линь. Последний штрих выполнялся с помощью кожи маринованного угря. Моряк аккуратно скатывал с угря кожу (как скатывают кондом), надевал его на косицу, а потом туго затягивал. Для торжественных случаев прическа украшалась красной тесьмой, завязываемой в форме банта.

— Куойл, давай заканчивай с этим, и я отвезу тебя за угол, в «Плохую Погоду». Выпьем грога.

Угрюмый и бледный Терт Кард с ненавистью смотрел на скованный льдом залив. Было очень холодно. Пластины льда соединились друг с другом, образовав огромные ледяные пространства. Неровное зеленое тело льда становилось все крепче, он все прочнее цеплялся за берег, связывая сушу и море в единое целое. Жидкое стало твердым, твердое оказалось погребенным под кристаллическим. Ледовая равнина простиралась почти до самого устья залива. Терт смотрел, как ледокол прогрызал себе дорогу по черной по сравнению со льдом воде.

— Можно… — с неохотой ответил Куойл. Ему не хотелось пить с Тертом Кардом, но, кроме него, никто на это не согласится. Он может все сделать по-быстрому. — Сейчас, я только позвоню Бити и скажу, что немного задержусь.

На самом деле он хотел забрать дочерей и поехать домой, в дом Берков. Скрипучий, но удобный дом, где было много шкафов в самых неожиданных местах. Самым удивительным в этом месте был абажур, который начинал мягко пощелкивать, когда нагревалась лампочка. Там была ванная комната с самодельной медной ванной, достаточно широкой, чтобы в ней уместился Куойл. Это была первая ванна, в которой он помещался. Еще были свободные комнаты для гостей. На тот случай, если кто-нибудь приедет.

— Тогда мы выпьем пару стаканчиков, пару раз, — ухмыльнулся Терт Кард. Дьявол щекотал его горло, извлекая из него странные звуки. — Давай за мной. — Гудение двигателей разнеслось по морозному воздуху.

«Плохая Погода» оказалась длинной комнатой с полом, покрытым прогнившим линолеумом, с запахом засорившегося туалета, блевотины, застарелого табачного дыма и ликера. Здесь пил Терт Кард, отсюда он отправлялся домой, иногда ползком, иногда не в состоянии подняться по ступеням собственного дома. Куойл решил, что Терт кричит на своих домашних. Или хуже. Он видел его жену всего несколько раз, и она все время ходила согнувшись, будто съежившись. Дети вздрагивали, если Куойл пытался с ними поздороваться. Куойл везде замечал маленьких детей.

Кольца флюоресцентных ламп. Мощные спины за стойкой бара. Силуэты мужчин в кепках с отложными ушами, которыми их хозяева пользовались при первой необходимости. Там говорили о страховках и безработице и о том, что нужно уезжать на заработки. Куойл и Терт Кард сели за стол, заваленный грязными салфетками. Мусорное ведро дымилось. За ними сидели два промысловика из Донегола в куртках и шапках. Казалось, что это не люди, а куклы из тростника и толстых шарфов с рукавицами. Они сидели бок о бок на длинной скамье, у каждого в руке было по стакану. Куойл подумал, что, скорее всего, это деревенская рюмочная.

— Что будешь пить? — Терт Кард тяжело облокотился на стол и тот зашатался. — Не говори мне, что будешь пить. Будешь самогон с пепси. — И пошел к стойке, копаясь в кармане в поисках денег.

Снова вернулся и сел. Они выпили. Горло Терта Карда делало жадные движения, и он проглотил свою рюмку одним махом. Потом поднял руку с двумя растопыренными пальцами и помахал ей.

— Бывало и хуже, — сказал он, имея в виду погоду — Два года назад по всему побережью в это время уже лежал толстый слой льда. Ледоколам приходилось работать двадцать четыре часа в сутки. А бури какие, боже упаси! А несколько лет назад в первую неделю декабря задули такие ветры, что с моря пошли пятнадцатиметровые волны. Казалось, что поднимается само дно океана. Ты бы видел, как Билли трясся от холода в своем углу. Потом пару недель шел сильнейший ливень, каких еще никто здесь не видывал. Все затопило, все было разрушено. Сорвало плотину Пропавшего Без Вести. Ущерба было на многие миллионы. Декабрьские шторма здесь самые коварные, изменчивые и суровые. За десять минут теплый бриз может превратиться в полярную метель.

На стене висел календарь рыбака, на нем была открыта последняя страница. Пустые столы отражали свет. Терт Кард с раздражением зевал. На улице было темно: наступила пора самых длинных ночей. Из висевшего за стойкой бара радио доносился прогноз погоды. Тенденция к потеплению. Ожидаются высокие значения температуры, выше нормы.

— Вот какая у нас сейчас погода: шторм, метель и холод, потом потепление. Как йо-йо, вверх-вниз. Тепло, холодно, сильный ветер, высокий прилив. Прямо как какой-то рекламный трюк.

Новые напитки им принес старик. Куойл решил, что ему, должно быть, не меньше восьмидесяти лет. Надо же, он еще работал. Его волосы превратились в серебряную щетину, глаза тоже отливали серебром, круглые, как люнеты. Серая капля под носом отражала свет. Усы были похожи на сосновую хвою. Разинутый рот, как дыра в черепе, демонстрировал белый язык и десны. Он тупо уставился на деньги, которые ему бросил Терт Кард.

— Я тебе кое о чем расскажу, — заговорил Терт Кард. — Джек и Билли Притти уже об этом знают. Знаешь, я уезжаю. Хватит с меня Якорной Лапы. Еду тридцать первого декабря. Меня зовут в Сент-Джонс, составлять информационный бюллетень для поставщиков нефти. Вчера мне позвонили и сказали. Я написал заявление год назад, но там не торопились с выбором. Они берут только лучших из лучших, самые сливки. Веришь, я рад отсюда уехать. Если я правильно разыграю свои карты, то могу поехать в Штаты, в Техас, где у них головной офис. Правда, больше всего я люблю Флориду. Я не забуду о тебе, Куойл. Не знаю только, надолго ли ты тут задержишься? Понимаешь, я уезжаю тридцать первого декабря. Готов побиться об заклад, что за мной и ты вернешься в Штаты. Джеку и Билли придется самим тащить на себе «Болтушку». Если они сумеют, конечно.

— А как твоя жена относится к переезду?

— Жена? Она никуда не поедет. Она останется здесь, дома. Ее место дома. Вся ее семья здесь. Она останется. Женщины сидят дома. Она останется здесь.

Он пришел в ярость от одной мысли о том, что это может быть не так. Когда Терт поднял руку, чтобы заказать еще выпивки, Куойл встал и сказал, что ему пора ехать за детьми. Скорее прочь от Терта Карда.

— Знаешь, Джек отдает мою работу Билли. Скорее всего, они посадят тебя на страницу для женщин и наймут кого-нибудь нового для корабельных историй и катастроф. Я думаю, что твои дни тут сочтены.

Он засунул руку под рубашку и принялся чесаться.

***

Куойл был удивлен воцарившейся жарой, которая пришла вместе с декабрьскими штормами. Будто ветра выпустили на волю некую демоническую силу, и она волной распространилась по побережью. Куда бы он ни пошел, везде раздавались звуки пилы и молотка, постукивание спиц и крючков, разносился аромат бисквитов, вымачиваемых в бренди, и запах красок, которыми расписывались кукольные лица. Даже из старых носков шились мягкие игрушки.

Банни рассказывала о празднике в школе. Она готовила какой-то номер с Марти. Куойл стал готовить себя к часовому прослушиванию чтения стихотворений. Он не любил Рождество. Оно напоминало ему о том, как его брат срывал праздничную упаковку с роскошного набора крохотных машинок, точных моделей всех возможных цветов радуги. Ему, кажется, тоже дарили какую-то игрушку, но ему почему-то больше запомнились мягкие плоские упаковки, в которых лежали пижамы или коричневые с синим вязаные свитера, купленные матерью. «Ты слишком быстро растешь», — упрекала она его, глядя на брата Куойла, который был не выше среднего роста. Куойл тоже смотрел, как он отправляет «альфа ромео» прямо в бок красному двухпалубному автобусу.

Он до сих пор не мог этого забыть. Ему были неприятны издевательские голоса дикторов радиоэфира, отсчитывавших, сколько дней осталось для покупок, и призывавших потенциальных покупателей оформлять кредит. Правда, ему нравился запах ели. Ему придется пойти на школьный праздник. Который на самом деле праздником не был.

***

Зал был набит битком. Все нарядились в лучшую одежду: старики были в пахнущих камфарой черных пиджаках, поджимавших их под мышками, женщины — в шелках и тонкой шерсти. Бежевый, киноварь, алый, бронзовый, оранжевый и красный. Итальянские туфли. Завитые локоны, взбитые и залитые лаком до пластмассового состояния. Помада. Красные круги румян. Выбритые скулы у мужчин. Галстуки в цветовой гамме подарочной упаковки. Дети в ярко-розовых и кремовых нарядах. Ароматы надушенных тел, гул голосов, как жужжание над цветочным лугом.

Куойл нес на руках Саншайн. Он нигде не видел Уэйви. Они сели в третьем ряду, рядом с одиноко сидящим Деннисом. Куойл подумал, что Бити помогает на кухне. Впереди сидели старый бармен из «Плохой Погоды», пара грузчиков с пристани. Их темные-волосы были вымыты и расчесаны, а лица припухли от выпитого и от восторга единения с толпой. Ряд, в котором сидели молодые холостые рыбаки, ожидающие объявления о вакансиях где-нибудь на стороне, подальше о дома. Ненадежные ребята. Целые кланы со всевозможными родственными ответвлениями разместились на складных стульях. Саншайн стояла на стуле и развлекалась тем, что приветственно махала незнакомым людям. Куойл по-прежнему не видел ни Уэйви, ни Герри. Пахло пудрой. Она сказала, что будет на празднике. Он продолжал ее искать.

На сцену вышла директор школы, наряженная в коричневый костюм. Прожектор скользнул лучом по ее ногам, запел детский хор. Звуки звонких, чистых голосов хлынули на аудиторию.

Это было совсем не то, чего он ожидал. Да, дети, шепелявя, читали комические или религиозные стихи, вызывая гром аплодисментов. Но выступали не только дети. На сцену выходили жители города и близлежащих селений. Бенни Фадж, черноволосый смутьян, который вел толпу громить лодку бедного Натбима — того теперь иначе как «бедный Натбим» и не называли, — вышел и спел «Лунный свет». У него оказался сочный тенор. Он закончил выступление ритмичным щелканьем пальцев и постукиванием каблуков.

— Когда я был маленьким, они приходили ночью и пели под дверью, — прошептал Деннис. — Старик Спарки Фадж, дед Бенни, был знаменит своим голосом. Пропал, бедняга, в море.

Потом вышли Банни и Марти и встали на краю сцены. Больше там никого не было.

— Привет, Банни! — закричала Саншайн. — Привет, Марти! — По залу пронеслась волна смеха.

— Тихо, — прошептал ей Куойл. Ребенок был как на иголках.

На Банни и Марти были одинаковые красные комбинезоны. Бити позволила им сесть за швейную машинку и прострочить прямые боковые швы. Куойл видел, как у Банни дрожат колени. Она стиснула руки. Девочки запели, и Куойл вспомнил, как эта мелодия просачивалась из-за дверей. Нежная мелодия, незнакомые иностранные слова, которые ему показались одним из африканских наречий. Как они его запомнили? Они с Деннисом терли в удивлении глаза и стыдливо сопели.

— Неплохо, — каркнул Куойл.

— Ну да, — отозвался Деннис голосом предводителя воров.

Куойл вдруг вспомнил пленку Натбима. Может быть, дети запомнили какую-то языческую песню со слуха? Он надеялся, что так оно и было.

На сцену, улыбаясь, вышла женщина, седые волосы которой напоминали светящийся шар над ее лбом. Пухлые щеки над улыбкой, как два холма над долиной. Глаза за стеклами очков. Прибежал ребенок и положил на пол прямо за ней футбольный мяч.

— О! Это здорово, — сказал Деннис, толкнув локтем Куойла. — Тетушка Софи сейчас покажет курицу.

Несколько секунд она стояла неподвижно, заложив длинные руки в карманы кофты из джерси. Твидовая юбка доходила ей до колен. Желтые чулки и красные тапочки на ногах. Неожиданно она заскребла ногой сцену, руки превратились в крылья, и, закудахтав, тетушка Софи превратилась в настоящую курицу-наседку над яйцом.

Куойл смеялся, пока у него не заболело горло. До. этого он не считал курицу занятной птицей.

Потом появились Уэйви и Герри. На мальчике был костюм моряка, на обуви набойки для степа, которыми он цокал по сцене, пока не вышел на ее середину. Уэйви в сером, сшитом ею самой платье села на стул и приложила к груди аккордеон. Пара фальшивых нот. Потом Уэйви сказала Герри что-то, что мог слышать только он. Напряженная тишина. Потом: «Раз, два, три» — и Уэйви начала играть. В зале раздались звуки волынки и сотни каблуков одновременно стали отбивать ритм, пока мальчик отбивал чечетку на сцене. Куойл хлопал в ладоши, они все аплодировали и кричали, пока Герри не выбежал вперед и не поклонился в пояс, как научила его мать. Он широко улыбался.

Гвоздем программы была Бити.

Сначала из-за занавеса показалась черная трость, и аудитория загудела. Потом сама Бити выпорхнула на сцену. На ней были узкое трико для танцев и туника, расшитая блестками и стеклярусом, бусинами, атласом и стразами, перьями и пуговицами, жемчужинами и витым кантом, перламутром и елочным дождем. Стоило ей сделать вдох, как ее наряд начинал рассыпать кругом мерцающие блики. На ней была шляпа, отражающая свет, как блестящие бумеранги. Она оперлась на трость, закрутила шляпу на пальце, подкинула ее в воздух, чтобы она сделала двойной переворот, и поймала ее, надев прямо на голову

— Мы все знаем, какой хитрец Билли Притти, — сказала она звонким игривым голосом.

Такого тона Куойл никогда от нее не слышал. Он взглянул на Денниса, который подался вперед с полуоткрытым ртом. Он, как и все остальные, ловил каждое ее слово.

— Копейка рубль бережет, да, Билли?

Смеющаяся публика развернулась на своих стульях, чтобы посмотреть на Билли, который сидел у дальней стены, с трудом сдерживаясь. Трость затанцевала в руках Бити.

— Да, мы знаем его хитрости. Но кто из вас знает, как прошлой зимой, кажется, в феврале, тогда еще была оттепель, Билли решил отремонтировать старые дедовские часы, стоявшие на кухне? Дело было так. — Трость пошла по кругу. — Билли звонит Леандру Мешеру. — Зрители снова стали оборачиваться, чтобы посмотреть на бакалейщика. Всем было известно, что на досуге он чинит антикварные часы. — Все знают, что Леандр может починить любые часы у себя на кухонном столе. Старые часы, которых многие из вас даже не помнят. В старину их надо было заводить каждый день. Правда? Помогайте, так оно и было! Жизнь вообще в старину была тяжелой. Так вот, звонит он Леандру. Звонок местный, поэтому платы за него не берут. — Внезапно она превращается в Билли Притти, говорящего по телефону. — «Леандр, — говорит Билли, — сколько ты возьмешь за то, чтобы починить часы моего деда? Они уже сто лет стоят у меня на кухне. Я завожу их ключом, только они совсем не работают». «Ну, — говорит Леандр, — долларов сто десять. Самое дорогое — это доставить их ко мне. Машина до твоего дома, потом до моего обойдется мне в пятьдесят долларов в один конец. Придется нанимать сильных парней, платить за бензин и масло для грузовика. Потом страховка, подкачка колес». «Подкачку делают бесплатно», — говорит Билли. — «Ты что, с луны свалился? А что такое инфляция, ты знаешь?» Задумался Билли. Его дом стоит на холме, а дом Леандра — у подножия холма. Между ними дюжина улиц. И Билли кое-что придумал. Он сам отнесет часы к Леандру! Сэкономит пятьдесят долларов. А Леандр, когда починит, сам принесет их хозяину. Наверх, на вершину холма. Ничего, не такие уж они и тяжелые. Там один короб для маятника, и все. Неудобно нести, а так ничего. — Она показала размер дедовских часов, коснувшись тростью деревянного голубя, который, как всем было известно, украшал верхушку часов Билли. Потом она расширила руки, изображая, что стряхивает пыль с резного фасада.

Куойл оглянулся и увидел, что Билли хохочет от удовольствия, созерцая свои собственные часы на сцене. Кто-то в зале сказал «тик-так».

— Берет он длинную веревку и крепко так обвязывает ею свои часы, чтобы удобнее было браться руками. Потом взваливает на спину — и вперед! К дому Леандра. — Теперь она изображала, как Билли семенит вниз по ступеням, поскальзываясь на обледеневшем склоне холма. — «Ужас как скользко идти по этим ступеням», — говорит наш Билли. А там, у подножия холма, живет тетушка Физард, девяноста лет от роду. Правда, дорогая?

Все вытянули шеи, чтобы увидеть престарелую леди в первом ряду, которая подняла в воздух обе свои толстенные палки в дрожащем приветствии, вызвав одобрительные возгласы и аплодисменты публики.

— Так вот, ей девяносто лет, и она как раз надела свои славные галоши с меховой опушкой, на которые ей набили гвозди в каблуки, чтобы не скользили. Потом надела черное зимнее пальто, потом вязаную шапочку, взяла в каждую руку по палке с резиновыми наконечниками, чтобы не упасть, если кто ее толкнет. — Теперь Бити превратилась в тетушку Физард, мелкими шажками продвигающуюся вперед и бросающую по сторонам пронзительные взгляды. А ну как кто решит толкнуть старушку!

— А на холме… — заревела публика.

— А на холме вышла неприятность. Сначала Билли спускается по маленьким ступенькам, что ведут направо, поскальзывается, съезжает налево, потом прямо, а дальше склон холма идет круто вниз. А лед блестит как вода, и вот он летит на своих часах, разгоняясь, словно на санках. Только рулить не может. Бедная тетушка Физард слышит подозрительный шуршащий звук, смотрит наверх, но… слишком поздно. Часы подхватывают ее и одним махом вминают в огромный сугроб. Наступает зловещая тишина. Потом Билли встает и начинает вынимать свои драгоценные часы из снега, чтобы снова взвалить на спину. Он же еще не дошел до дома Леандра! Потом смотрит — а из снега торчат галоши тетушки Физард. Вот они задвигались, и вся тетушка Физард показывается из-под снега. Шапка сбилась, одна палка осталась под снегом до прихода весны, а черное пальто так извалялось в снегу, что стало белым. «Ты! Ах ты. Билли Притти! — кричит она ему, размахивая палкой. — Ты что, — длинная пауза, — ты что, не можешь носить наручные часы, как все нормальные люди?»

Публика взревела. Молодежь стала подбрасывать свои часы в воздух.

— Ну молодчина, ну дает, — Деннис хлопал Куойла по спине, тянулся вперед, чтобы коснуться плеча старой миссис Физард.

— Ну ни слова правды, — прокричала она, раскрасневшись от смеха, — а как похоже! Ох и молодчина она!

***

Спустя несколько дней Куойл подарил Уэйви чайник из прозрачного стекла и шелковый шарф с узором из ягод черники. Он заказал их по почтовому каталогу из Штатов. Она подарила ему темно-красный свитер, который связала сама долгими вечерами. Он был ему впору. Их лица были так близко, что смешивалось дыхание. Куойла преследовало воспоминание о единственном подарке, который ему сделала Петал. Она приняла от него дюжину подарков: бирюзовый браслет, аквариум с тропическими рыбками, жилет с вышитым бисером изображением Элвиса Пресли. Ярко-желтые глаза, губы с блестками. Петал открыла последнюю коробку и взглянула на него. Он сидел сложив руки и смотрел на нее.

— Подожди минутку, — сказала она и выбежала на кухню. Он услышал хлопок дверцы холодильника. Она вернулась, держа руки за спиной. — У меня не было возможности купить тебе подарок, — сказала она и вытянула перед собой обе руки со сжатыми пальцами. Потом она их разжала. В каждой руке она держала по коричневому яйцу. Он взял их у нее. Они были холодными на ощупь. Тогда этот подарок показался ему милым, заботливым жестом. Она сделала ему подарок. Пусть яйца, это уже было не важно. Главное, что они были переданы ему из ее рук. Подарок для него. Его не смущало, что он сам купил их за день до этого. Он тешил себя фантазией, что она поняла его, что для того, чтобы понять, что важен не сам подарок, а протянутые вперед руки, сам факт дарения, надо любить человека, которого одариваешь.

На Рождество в небе появились тяжелые облака. Тетушка осталась в Сент-Джонсе, и они были приглашены на рождественский ужин к Баггитам, вместе с Деннисом и Бити. Люди приходили на кухню и уходили, жарко горел огонь, звучали рассказы о прежних временах, шутки и веселые истории. Джек тихо ходил между гостями, подливая ромовый пунш. Издалека до них доносились единичные выстрелы. Салют.

***

Усы Денниса побелели от мороза. В субботу, на следующее утро после Рождества, они с Куойлом пошли в еловый лес на берег залива рубить дрова на вторую половину зимы. У Куойла была бензопила, с которой он никак не мог расстаться, а Деннис нес топор, обрубать сучья. Синий шарф, который ему связала Саншайн, едва прикрывал шею Куойла. В полдень они уже стояли возле костра, попивая горячий чай.

— Бити говорит, что нам надо проведать старика Нолана. Здесь недалеко, в бухте Опрокинутой. Мы тут пораньше закончим и съездим к нему. Отец или кто-нибудь другой обычно ходит к нему в начале зимы, убедиться, что у него хватает дров и пищи. В этом году мы что-то припозднились. Бити испекла ему пирог и хлеба. Я утром видел дым из его избушки.

— Я о нем даже не думал, — сказал Куойл. Ему было стыдно.

Они сделали большой круг и пошли вдоль залива. Деннис громко рассказывал истории о пьяных водителях снегоходов, которые навсегда скрылись подо льдом потому, что не знали маршрута.

— Как холодно, черт возьми, — закричал он, сощурившись и разглядывая выемку на побережье. Пустые дома выглядели как набросок углем на грубой бумаге. Они повернули и долго ехали к берегу.

Из металлической трубы старого домишки шел дым. Визг мотора снегохода перешел в рокот холостого хода.

— Оставим включенным, — сказал Деннис.

Внутри было хуже, чем прошлый раз. Вонь была такая, что вызывала рвоту. Старик либо ослаб, либо был болен, потому что не выходил в туалет. Перед ними предстал дрожащий скелет. Собака замерла возле печки и не двигалась. Но она была жива. Куойл был не в силах вынести это зрелище. Он с трудом подавил рвотный рефлекс и рванулся к дверям. Во дворе в огороженном пятачке угадывались три холмика, покрытых снегом. Замерзшие овцы.

— Дядюшка Нолан, — услышал Куойл. — Я Деннис Баггит, сын Джека Баггита, с той стороны залива. Моя жена прислала для вас хлеба. — С этими словами он вытащил из сумки хлеб. Разнесся аромат дома и уюта. Скелет набросился на него, запихав сразу почти всю буханку в рот и постанывая.

Деннис вышел на улицу и плюнул. Откашлялся и снова плюнул.

— Какая гадость. Бедный старик умирает с голоду. Боже ты мой, какая же там грязь. Надо его отправлять в дом престарелых, а ты что скажешь? Он точно не в своем уме. Видел, он сжигает собственные стены? Он твоя родня, так что тебе решать, что с ним будет дальше. Когда его увезут, я приеду сюда и утоплю старого пса. Он и так уже еле живой.

— Я понятия не имею, что для него можно сделать.

— Бита знает, к кому нужно обратиться. Она кое-что делает для «Спасающей Благодати», ну, это где помогают женщинам и подросткам-матерям. Она всех знает. Она и еще Уэйви.

— Бити и Уэйви? — Лицо Куойла пылало от чувства вины. Он должен был взять на себя заботу о полоумном кузене с самой первой встречи. Но ему это не приходило в голову.

— Да, Бити и Уэйви организовали эту «Спасающую Благодать», пару лет назад. Тут рядом с нами жил один из важных, член муниципального совета, так он бил свою жену и как-то зимой выгнал ее на снег в чем мать родила. Она пришла к Бити. Синяя от холода, почти глухая, с окровавленными ушами. На следующий день Бити позвонила Уэйви. Та знает, как организовывать группы, начинать всякие важные дела. В общем, как привлечь к себе внимание властей.

— Бывают же женщины, — сказал Куойл. А сам подумал: «Ты бы видел Петал! Видел бы ты мою красавицу». Что за нелепая мысль. Петал в Якорной Лапе. Нет, это даже не смешно. Она бы закричала и села на первый же самолет, летящий в любом направлении. И больше никогда бы здесь не появилась.

— Э, парень, — сказал Деннис. — Считай, что ты еще ничего не видел. — И погнал снегоход по продуваемому ветром заливу.

35 Повседневные заботы

Повседневные заботы сводятся как минимум к проведению точных расчетов от полудня до полудня, где утренние и дневные замеры помогают определить долготу, а высота зенита — широту.

«МОРСКОЙ СЛОВАРЬ»

— Нам надо поговорить, Куойл, — кричал Джек из трубки. — Заеду за тобой завтра утром, чтобы они знали, с кем ты поехал в бухту Миски. — Закашлялся и повесил трубку до того, как Куойл успел ответить. Ему было нечего сказать в ответ.

В январе зима вошла в свои права. Так было всегда. Небо непостижимым образом сливалось цветом с закованным в ледовый панцирь океаном. Возле берега он был сплошным монолитом, а в пятидесяти милях от берега превращался в рваную линию плавучих льдин, норовящих накрыть друг друга. Снег шел каждый день, когда валил хлопьями, когда падал редкими снежинками, будто получив долгожданный отдых между бурями. Его становилось все больше: полтора метра, два с половиной, три с четвертью. Дороги превратились в тоннели без крыши. Звуки металла и дерева заглушались белым одеялом. Куойл подсчитал, что каждые десять дней приходила новая буря.

Печка в пикапе Джека работала на всю мощь, но от их дыхания все равно появилась изморозь на боковых окнах. Куойл стал отскребать ее ногтями, чтобы посмотреть на тюленей, которые стали появляться на далеких льдинах. Они были похожи на запятые и двоеточия на белом листе бумаги. Он почти не слушал Джека. Он думал о тюленях. Старший брат Уэйви, Оскар, приручил одного тюленя. Любителя местных гребешков. Джек был полон идей и говорил со скоростью пулемета. Начался новый сезон рыбной ловли, а квоты и ограничения значительно осложняли работу рыбаков.

— Даже Эйнштейн не смог бы в этом разобраться. Они, эти умники из Оттавы, так все запутали, что теперь тут черт ногу сломит. Да эти сволочи рыбу от своей задницы не отличат. — Джек гневался по среднему баллу. — Что же это такое? — Он провел рукой по волосам так, что они встали дыбом. — Черт возьми, стоит только начать хорошее дело, кто-нибудь тут же его загубит. Все одно к одному.

Куойл закопался поглубже в свою огромную красно-коричневую куртку с капюшоном. Он вспомнил, как звали тюленя Оскара. Пассел. Так местные называли гребешки.

— Ладно, Куойл. Билли не хочет расставаться со своей домашней страницей, так что ты теперь новый главный редактор. Будешь выполнять работу Терта Карда: подбирать материал, отвечать на телефон, заниматься заданиями для корреспондентов, счетами, рекламодателями и печатником. Ты смотри, внимательнее с этим сукиным сыном, типографом. Я за этим тебя и везу, чтобы ты на него посмотрел. Если где-то можно сделать ошибку, он ее обязательно сделает. Так, что еще. Я хочу, чтобы ты и дальше писал свои корабельные истории.

Куойл замер, не донеся руку до подбородка.

— Попробуем Бенни Фаджа на репортажах из зала суда, автокатастрофах и сексуальном насилии. Бог с ними, с рейтингом ресторанов и международными новостями. Все и так знают, как где кормят, и никому нет дела до того, что происходит за границей. Это можно посмотреть по телевизору.

Машина забиралась на вершину холма, и они попали в зону постоянного снегопада.

— Как думаешь, может, нам пересмотреть домашнюю страницу? Можем назвать ее «Стиль жизни». Понимаешь, мы с Билли маемся с этим уже года два. Сейчас здесь можно жить двумя разными способами: по-старому и по-новому. По-старому — это значит заботиться о семье, умирать там, где родился, ловить рыбу, валить лес, ухаживать за садом и быть довольным тем, что у тебя есть. А по-новому — значит ходить в тренажерные залы, на работу, делать то, что тебе говорят, идти на компромисс. Твой брат в Южной Африке, мать в Реджайне, а ты покупаешь всякую японскую дрянь. Бросаешь дом, уезжаешь на заработки. Есть люди, кому это не по душе. Куойл, мы все знаем, что «Болтушку» любят за описания птичьих кормушек и хорошие рецепты, но этого недостаточно. Сейчас нам приходится иметь дело с рейтингами, асфальтовыми дорогами, лотереями, лицензиями на продажу жареной курицы, элитным кофе в гастрономах и тому подобными вещами. Советуем, как правильно себя вести в далеких городах. Билли говорит, что сейчас материала достаточно, чтобы увеличить домашнюю страницу до разворота. Он расскажет тебе, что придумал. Вместе вы все решите.

— Мы можем попросить кого-нибудь из тех, кто уехал в другую страну, время от времени писать для гостевой колонки. Так, в форме письма, время от времени. Письмо из Австралии, из Садбери о том, как там живется, — сказал Куойл.

— Наверное, я бы захотел это прочитать, если бы мне был двадцать один и я готовился к дальней дороге. Да, похоже, газета изменится. Во многом.

— У Натбима очень хорошо шли щекотливые темы. Не знаю, справится ли Бенни с ними так, как он.

— Ну, давай подождем и посмотрим, что у него получится. Не будем его сразу топить. Ну как, возьмешься, Куойл? — Они вливались в движение бухты Миски по двум безымянным улицам и крутой дороге на вершину холма, по которой было одностороннее движение, осложненное снежными сугробами.

Он кивнул. Поклялся себе всеми святыми, что ни за что не пропустит опечатку.

— Приходи сегодня вечером к причалу, я расскажу тебе все остальное. Так, смотри, вот здесь делаешь поворот, срезаешь за пожарной станцией. Так будет короче.

***

— Так, — сказал Куойл, сидя на том месте, где раньше сидел Терт Кард. Он все убрал со стола и сорвал со стены фотографию нефтеналивного танкера. — Что у нас с новостями на эту неделю? Бенни, как у тебя дела с сексуальным насилием и судебными историями? — Он старался говорить низким голосом.

Бенни Фадж сидел, аккуратно сложив руки на чистом столе, будто присутствовал на уроке арифметики. Его пушистые волосы наводили Куойла на мысли о парикмахерской.

— Сейчас расскажу. Я прочитал около пятидесяти статей Натбима, чтобы понять, как он подавал случаи с насилием, но у меня не получается нанизывать их одну на другую, как это делал он. Я старался, потому что чувствовал себя обязанным Натбиму. После случая с лодкой. Только у меня не получилось единого целого. Вот что мне удалось сделать.

Обвинения в инцесте против шестидесятисемилетнего жителя бухты Миски во вторник были сняты после того, как его четырнадцатилетняя дочь отказалась давать показания.

Доктор Синголо Бути, семидесяти одного года от роду, был арестован с последующим предъявлением ему обвинений в одиннадцати случаях сексуального домогательства по отношению к семи пациенткам, произошедших в период с мая 1978 по июль 1991 года. Суд состоится тридцать первого января.

Он ждал, кусая ноготь большого пальца.

Куойл посмотрел на Билли, который чуть заметно дрогнул бровями. Натбим сделал бы из этого материала две душераздирающие истории.

— Другой материал получился просто превосходно. Ну, другой, о судах. У меня просто замечательный материал.

— И что же это за материал такой замечательный? — спросил Куойл.

— Двум местным ребятам предъявлены все существующие в практике обвинения. Они затеяли стычку с двумя егерями. Им предъявлены обвинения в ношении огнестрельного оружия не во время охотничьего сезона, нападении на офицеров при исполнении служебного долга, нанесении офицерам повреждений острыми ветками и плетеными корзинами для ловли омаров, причинении ущерба имуществу в виде поломки солнечных очков фирмы «Полароид», принадлежавших офицерам, и высказывании угроз в адрес тех же офицеров. Штраф около четырех тысяч долларов. Одному из них также предъявлено обвинение в переноске и распространении гашиша. И еще у меня есть данные по росту молодежной преступности. Парень украл велосипед в Безнадежном, проехал на нем семнадцать километров до Невезучего, там украл мотоцикл, на котором добрался до мыса Никогда. Но мальчик оказался честолюбцем. Бросил мотоцикл и угнал машину. Загнал машину в воду и добрался вплавь до Утренней Радости. Где по чистой случайности припарковали свою машину два офицера из береговой охраны. Завтракали пончиками. Пять выявленных махинаций со страховкой по безработице. С четырех капитанов трейлеров взыскан штраф в размере двух тысяч долларов с каждого за ловлю морского окуня в закрытых водах. Мужчина с Безымянного получил тридцать дней за ловлю на удочку во внутренних водах. Полно всяких аварий. Множество фотографий. Мне нравится делать фотографии. Видите, я могу сделать карьеру в качестве репортера и фотографа.

— Опиши их, только с большими подробностями, чем в заметках о сексуальном насилии. — Куойл был неприветлив и сух.

— Да я могу писать о преступлениях хоть целый день. Только не о сексуальных штуках. — Он поджал губы. — По-моему, криминальная хроника и фотографии лучше раскроют мой потенциал.

«Интересно, какой именно потенциал?» — подумал Куойл. Вот он оказался на месте Терта Карда, с вечно прижатым к уху телефоном, просматривал статьи на компьютере, верстая страницы, отвозя законченную копию в типографию в бухте Миски. Когда вышла газета, он оторвал редакторскую страницу, на которой было написано: «Главный редактор: Р. Дж. Куойл», и отправил ее Партриджу.

Так и повелось: рассказы о грузовых судах, скованных льдами, спасательных командах, с воздуха снимающих моряка, который застрял в автоматических герметичных дверях, о дрейфующей корме траулера, расставшейся с основной частью после взрыва в машинном отделении, о танкере-рефрижераторе, отобранном у завода банком, о моряке, пропавшем во время непогоды с борта научного судна. О падении самолета и разливе нефти, о китах, запутавшихся в сетях, и незаконном сбросе отходов рыбоперерабатывающей промышленности в порту, о почетных наградах пожарникам и королевам красоты, о жестоких мужьях, утонувших мальчиках, пропавших и нашедшихся путешественниках, кораблях, ушедших на дно во время штормов, о лодке, раздавленной ледоколом, о победителях лотереи и краже мяса незаконно убитого лося.

Он послал копию криминального бюллетеня тетушке. Там говорилось о задержании миссис Мелвилл. Она была на Гавайях со стюардом с «Крепкой Крошки». Красавчик, лет на тридцать моложе хозяйки, носящий костюмы от Джорджо Армани и владеющий «Лексусом ЛС 400» и сотовым телефоном. Она призналась, что «сделала это ради любви». Стюард никак не прокомментировал ее слова.

Все это стало его повседневными заботами.

36 Смирительная рубашка

Смирительная рубашка: рубашка, сшитая из прочного полотна, такого, как холст или парусина, служащая для того, чтобы ограничивать подвижность человека с серьезными психическими расстройствами или буйнопомешанного, заключенного со склонностью к насилию и т. п. Некоторые из них притягивают руки к телу, некоторые позволяют продеть их в длинные зашитые рукава, которые потом завязываются на спине.

Северный полюс наклонился навстречу солнцу. Воздух наливался светом, и под ним на воде появлялся молочный налет фитопланктона в местах, где соленый Гольфстрим вливался в течение Лабрадора. Потоки воды образовывали сложную многослойную смесь Арктики и тропиков, где буйно развивались всевозможные бактерии, дрожжи, кремниевые водоросли, грибки и другие формы жизни. Все это двигалось, росло и размножалось.

Полдень пятницы. Куойл дома, переодевается в старую одежду. Смотрит в кухонное окно, ожидая появления ялика Джека. Пространство приобретает цвет радуги и мешает определять расстояние. Траулер ушел с рыбзавода. Скорее всего, направляется в сторону открытого моря, к Зловонным островам. Десять дней экипаж из четырнадцати человек будет тралить сеть и медленно затягивать ее обратно. Короткая вспышка восторга и возбуждения, когда на поверхность поднимается сеть с рыбой. Или разочарование. Потом снова бросать сеть и вытягивать ее. Потом починка сети. И все повторяется снова. И снова. И снова.

Появился ялик Джека, направляющегося к бухте Мучной Мешок. Завеса дождя сдвинулась на восток, оставив после себя голубые следы на небе. Куойл поднял трубку:

— Привет, Билли. Я пошел к Джеку. Вижу, как он подходит.

— Тебе только что звонили из Штатов. Я дал им твой номер, так что подожди пару минут, могут перезвонить. И еще: ходят слухи, что «Морская Песня» в следующем месяце собирается закрыть три рыбоперерабатывающих завода. Передал анонимный источник. Бухта Безымянная стоит в этом списке. Скажи об этом Джеку. Если это правда, то я не знаю, как люди будут там жить.

— Ты говорил с кем-нибудь из «Морской Песни»?

— Ха, у них там управляющий с лицом как морда у разбойничьей лошади. Он просто пошлет меня подальше, и все. Но мы попробуем.

Куойл подождал минут пять и уже взялся за дверную ручку, когда зазвонил телефон. В голосе Партриджа даже за тысячи километров слышалась грусть.

— Куойл? Куойл? Отвратительная связь! Слушай, ты знаешь об общественных волнениях?

— В некотором смысле, — сказал Куойл. — Здешние программы новостей отводят этой теме около десяти секунд. Похоже, дело плохо.

— Да уж, хуже некуда. Причем это не только в Лос-Анджелесе. Такое впечатление, что всю страну поразил какой-то вирус ярости. Люди хватаются за ружья чаще, чем смотрят на часы. Помнишь Эдну, литературного обработчика из «Рекордз»?

— Да, помню. За все время нашего знакомства она ни разу мне не улыбнулась.

— Улыбку Эдны надо было заслужить. Слушай, она только что мне звонила. У них в «Рекордз» произошла трагедия. В полдень в офис вошел один придурок с автоматом и убил Панча, Эла Каталога и еще троих или четверых наших. Ранил еще восемь человек.

— Боже! За что?

— Да тут целая история. Прямо декорации к сцене, которую можно назвать «Письмо к редактору». Не поверишь. Этот парень прислал анонимное письмо, в котором говорил, что мятежи и волнения необходимы для очищения системы и перераспределения материальных ценностей, а они его не напечатали. Вот он и пришел с автоматом. Эдна сказала, что ей спасло жизнь только то, что в тот момент, когда началась стрельба, она была под столом, искала упавшую скрепку. Помнишь, у нас всегда не хватало скрепок? Куойл, на прошлой неделе стреляли в Меркалию. Ты представляешь, какое здесь сумасшествие? Я как-то пошутил о жизни в Калифорнии, о лос-анджелесском стиле жизни. И вот, в ее ветровом стекле появились пулевые отверстия. Промазали на каких-то чертовых несколько сантиметров. Она напугана до смерти, а я тут шутки шучу. После того как позвонила Эдна, я понял, в каком жалком и убогом мире мы живем. Нигде нельзя укрыться от вероятности быть подстреленным или подожженным. А я смеялся! — Куойлу показалось, что он слышит, как плачет его друг на другой стороне континента. Или он снова смеется?

***

В воздухе витал какой-то неуловимый аромат, заставивший его снова сделать глубокий вдох. Небо было цвета сочащейся из раны сукровицы. На дверях его «универсала» появились пузыри ржавчины. Останься он в Нью-Йорке, в Мокингберде, мог бы уже умереть.

Джек стоял в ялике и выбрасывал рыбу на мостки. Куойл натянул макинтош и резиновые перчатки, взял нож и рыбину. Вначале такой способ проведения редакторского совещания казался ему странным.

— Пока мы говорим, руки можно занять делом, — сказал Джек, выбираясь из ялика. — Меня всегда злило, когда пять или шесть взрослых мужиков сидят за столом и работают только языками. Вот они уходят, берут с собой бумажки, покачивают ногами и маются дурью со скрепками.

Куойлу не хотелось думать о скрепках. Он рассказал Джеку о стрелке из автомата, о выстреле на шоссе и волнениях.

— Все и так знают об уровне насилия в Штатах. Худшее, что может случиться с тобой здесь, — сказал он, — это кулачная драка или если кому-то придет в голову сбросить твою машину со скалы. — Дальше они работали в полном молчании.

Джек сказал, что рыба идет мелкая, в среднем два — два с половиной килограмма. Сейчас редко кому удавалось поймать рыбу более двадцати килограммов, хотя раньше рыбаки вылавливали огромных рыбин, под девяносто килограммов. Или того больше. Рыбу нещадно истребляли в течение двадцати лет, пока не истощились природные запасы. «Ведь истощились же», — говорил Джек, работая ножом.

— Знаешь, почему я не перестаю рыбачить? — сказал он, ловко вспарывая брюхо и выбрасывая внутренности, так и не вынимая сигареты из уголка рта. — Даже если бы я и захотел это сделать, мне больше не вернут лицензию на ловлю омаров и семги. Не знаю почему. Но мне больше всего нравится ловить омаров. А упустишь эту дурацкую лицензию хоть на один год — можешь распрощаться с ней навсегда.

— Билли просил передать, что ходят слухи о закрытии трех рыбоперерабатывающих заводов в следующем месяце. Говорит, слышал, что Безымянный на очереди.

— Боже! Только подумаешь, что хуже быть не может, — пожалуйста, становится еще хуже! Вся эта история с перераспределением квот на рыболовство просто нелепа! Можно подумать, что рыба — это картошка. Подходи к любому ряду и выкапывай! Если нет рыбы, ты ее не поймаешь, если не поймаешь — не переработаешь и не продашь. А не продашь — ни тебе, ни другим жить будет не на что. Что за дурацкие правила? Их никто не понимает. Вот и приходится терпеть, сжав зубы. Они говорят, мол, слишком много местных рыбаков на слишком малое количество рыбы. Да? А куда же делась рыба-то? Русские да французы повылавливали? А еще есть японцы, западные немцы, восточные немцы, поляки, португальцы, англичане, испанцы, румыны, болгары, или как их теперь там называют? Как наложили ограничения, так и перестало хватать прибрежной ловли. Как же рыба подойдет к берегу, если ее за пятьдесят, сто миль рефрижераторы уже всю повыгребали? А за двадцать миль у берега траулеры подобрали остатки? Что же остается рыбакам на прибрежной линии? — Он плюнул в воду. Наблюдал за тем, как Куойл неуклюже действовал ножом. — Ты понял, в чем тут дело. Ничего не отнять, не прибавить. Так что давай занимайся.

— Рекламные объявления, Джек. Я бы хотел избавиться от пустых рекламных объявлений. Нам нужно место для новостей. На прошлой неделе у нас были статьи о лесопилке, о национальном историческом парке в бухте Миски, о демонстрации протеста против иностранного рыболовства, потом еще была одна демонстрация против высоких цен на электроэнергию, забастовка работников фабрики по переработке кальмаров — все это хороший, основательный материал о социальных проблемах. И нам пришлось урезать эти статьи почти до одних заголовков. И никаких фотографий. Я хочу сказать, если бы это были настоящие рекламные объявления, тогда другое дело.

— Да это все идеи Терта Карда. Мол, надо рекламировать крупные предприятия Сент-Джонса, тогда газета будет выглядеть солидно. Заодно потреплем нервы местным рекламодателям. Давай выбрасывай эту рекламу, если тебе понадобится дополнительное место. Понимаешь, когда мы только начинали, новостей было гораздо меньше. Да и рекламные объявления выглядели прилично.

Одна за другой вычищенные рыбины отправлялись в серый пластмассовый ящик. Джек смыл рыбьи потроха в воду.

— Проблемы рыболовства превратились в гноящуюся рану! Они превратили прибрежных рыбаков в изгоев, как иммигрантов, подрабатывающих на фермах. Нам не остается ничего другого, как подбирать остатки, да и то если только разрешат. Денег мы получаем столько, сколько нам дают. Мы теперь ничем не можем управлять в том, что касается рыбной ловли. Мы не принимаем никаких решений. Только делаем, что нам скажут и когда скажут. Живем по правилам, навязанным нам сукиными детьми, ни черта не понимающими в рыбе и в этих местах! — Этот вздох был больше похож на стравливаемый пар.

Но Куойл подумал, что по таким правилам живет весь мир и Джеку еще повезло, что они так долго его не касались.

***

В конце февраля Куойлу по почте пришли бумаги из Сент-Джонса. Как ближайшего родственника кузена его просили дать письменное согласие на помещение Нолана в специализированную клинику. Навсегда. Галлюцинации, старческое слабоумие, шизофрения и плохие прогнозы. Он сидел и смотрел на место для подписи. Никак не мог подписать приговор малознакомому человеку, с которым обменялся лишь парой фраз, который провинился перед ним только тем, что вязал какие-то узлы, желая ему зла. Он решил съездить в город и повидаться с кузеном еще раз, перед тем как принять окончательное решение. Что, если Нолан был озлоблен и не в себе? Куойл был готов к этому. А что, если он окажется в ясном уме и обрушит на него шквал обвинений? К этому он тоже приготовился.

В последнюю минуту он попросил Уэйви составить ему компанию. Он сказал, что они могли бы развеяться. Поужинать в каком-нибудь месте. Сходить в кино. Даже на два фильма. Но он понимал, что предлагал ей нечто большее.

— Будет весело, — в его устах эти слова звучали как-то глупо.

И когда это ему было «весело»? Или Уэйви, чье сдержанное лицо уже покрылось морщинками и которая начала усыхать от жара очага и сильного ветра? Что происходило? Они оба относились к тому разряду людей, которые стоят с вымученными улыбками, когда другие пляшут, играют или бросают шары в кегельбане. Развлечения. Но Куойлу на самом деле нравились кино, темнота, силуэты незнакомых людей, вырисовывающиеся на фоне экрана, запах арахиса и шампуня, скрип попкорна на зубах. Там он мог перемещаться из своего подбородка и громоздкого тела в элегантные тела в белых одеждах, царствующие на экране.

Уэйви сказала «да». Герри может побыть с отцом. Да-да, правда.

***

Утром на небе клочья облаков, формой и цветом напоминающие ломтики семги. Нежное зеленоватое небо наливалось тяжестью, пока они ехали между снежными сугробами. Поднялось солнце, залив машину светом. На руле лежали руки Куойла, поросшие бронзовыми волосами. Красно-коричневый сержевый костюм Уэйви стал похож на золотое одеяние. Потом этот волшебный свет превратился в обыкновенный дневной, разделивший ландшафт на черное и белое: камни и снег. И небо. Мысли Куойла о развлечениях не оставляли ему тем для разговора. Он никак не мог разрушить повисшее между ними молчание. Пробормотал какой-то глупый вопрос о бесконечной песне Элвина Ярка. На самом деле она его совершенно не интересовала. Ему надо было с чего-то начать разговор.

— Он поет ее, сколько я себя помню. «Гусь-нырок» утонул в море, а на судне под названием «Брюс» привезли лося. Лося из Нью-Брунсуика. Я не знаю, когда это было. Наверное, во времена Первой мировой. На Ньюфаундленде не было лосей, пока их не завезли сюда. — Для нее эта тема тоже не была интересной, но звуки голосов в громыхающей машине приносили облегчение. Она подумала о мальчике в школе, который плакал над своим обедом из заплесневелых крекеров. Она дала ему сэндвич с мясом лося.

— Сейчас их уже довольно много, — сказал Куойл, смеясь и пытаясь поймать ее обветренную руку. То, что они увидели это животное на замерзшем сугробе возле дороги, показалось им знамением.

К полудню они уже были возле портов, и открывшаяся их взглядам синяя вода принесла обоим ощущение счастья. Радостный синий, после нескольких месяцев сплошного льда.

***

Уэйви в магазинах на Водной улице, воодушевленная и напуганная запахами новой кожи, отделов с парфюмерией, выхлопных газов. Она купила игрушечную корову для Герри и пару теплых кальсон для отца. Коробку открыток на распродаже. Кухонный нож с красной ручкой, чтобы заменить старый в кухонном шкафу. Бюстгальтер в яркий цветочек. Ей понравилась замечательная шетландская шерсть, из которой мог бы получиться хороший свитер, но она оказалась слишком дорогой. В одной витрине на слое льда она заметила целую сценку, выполненную из морепродуктов: ялик из филе камбалы на волнах из креветки и сине-черных мидий. Целая семга представляла собой маяк, испускающий лучи из мерцающей макрели. Завершала картину рамка из крабовых клешней.

У нее был список покупок для Куойла и конверт с деньгами на одежду для девочек. Им были нужны рейтузы, вельветовые брюки, свитер для Саншайн, носки и трусики. Она получила огромное удовольствие, покупая вещи для девочек. К тому, что было перечислено в списке, она сама добавила батарейки, носки с тонкой кружевной отделкой, два замечательных шерстяных берета, желтый и розовато-лиловый. Она была очень осторожна и помнила о карманных ворах, которыми изобиловали города. Съела сэндвич с жареной говядиной и провела остаток дня, заходя в роскошные магазины и рассматривая витрины. Она не потратила больше ни единого цента.

***

Куойл тоже делал покупки. Он ходил вокруг витрин с подарками, пытаясь выбрать что-нибудь для кузена. Кто знает, что он помнит? Кто знает, какую жизнь он прожил? Он ловил рыбу и омаров. У него была собака. Он бродил по ночам. Вязал узлы.

Он смотрел на журналы и пакеты с заводской упаковкой, пока не нашел сентиментальную фотографию пуделя в металлической рамке. Это подойдет. Куойл сказал продавщице, что не нуждается в упаковке, расплатился и положил покупку в карман.

Старый кузен сидел на пластиковом стуле с деревянными подлокотниками. Он был совсем один, возле окна. Выглядел чисто вымытым, был одет в белую рубаху и халат. На ногах с четко проступающими венами были бумажные тапки. Он пристально смотрел на телевизор, подвешенный на контейнере прямо под потолком. Изображение было таким смазанным, что у каждого лица было по два рта, четыре глаза и дополнительному контуру скул. С экрана лысый мужчина рассказывал о диабете. Потом шла зажигательная реклама антифриза с фрагментами хоккейного матча и гладкого льда.

Куойл встал на стул и уменьшил громкость звука, нажав на кнопки. Спустился, сел. Старик посмотрел на него.

— Ты и сюда пришел?

— Да, — сказал Куойл. — Я пришел, чтобы встретиться с вами.

— Далековато забрался, да?

— Да, — сказал Куойл. — Далековато. Но со мной за компанию приехала Уэйви Проуз. — И зачем он это рассказывает старику?

— А, да. Она потеряла мужа.

— Да. — Куойлу показалось, что старый кузен находится в своем уме. Он оглянулся в поисках веревок с узлами и ничего не нашел. — Ну, что скажете? — Этот вопрос мог касаться чего угодно.

— О! Чудесно! Еда чудесная! У них там штуки для мытья торчат прямо из потолков, сынок, вода как белый шелк. И мыло дают с пеной. Чувствуешь себя как мальчишка под этими водами. Каждый день дают новую одежду. Белую, как свежий снег. И телевизор. И в карты играют.

— Похоже, здесь хорошо, — сказал Куойл, думая о том, что старика нельзя отправлять обратно в зловонный хлев.

— Нет, нет. Не все тут хорошо. В этом чертовом месте полно полоумных. Я-то знаю, где нахожусь. Но здесь так удобно, что я просто им подыгрываю. Они спрашивают: «Кто ты?» А я говорю: «Джои Смолвуд» или «Самый большой краб в корзине». Они говорят: «Ой, да он не в себе! Оставим его тут!»

— Э, знаете, в Якорной Лапе есть дом престарелых «Золотой Век», так что можно будет… — Но Куойл и сам не знал, примут ли там его. Он опустил руку в карман и достал фотографию пуделя. Протянул ее старику. — Я принес вам подарок.

Старик взял его в дрожащие руки и стал рассматривать. Отвернулся от Куойла, в сторону окна и моря. Его левая рука поднялась и прикрыла глаза.

— Я вязал против тебя узлы. Вызывал ветры. Овцы сдохли. Снежок не может войти в дом.

Как тяжело. Куойл жалел, что не принес старику коробку шоколадных конфет. Но он должен довести все до конца.

— Кузен Нолан. — Как странно звучат эти слова. Но, произнеся их, он почувствовал, что тем самым привязал себя к этому дрожащему старику. — Кузен Нолан. Это все уже в прошлом. Не вините себя. Вы можете немного подождать, пока я посмотрю, как обстоят дела в доме престарелых «Золотой Век»? Там живет много людей из Якорной Лапы и Безымянного. Вы же понимаете, что вам нельзя возвращаться на мыс Перевернутый?

— Я никогда не хотел там жить! Я хотел стать летчиком. Хотел летать. Когда Линдберг пересек Атлантику, мне было двадцать семь лет! Видел бы ты меня тогда! Я был такой сильный! Он был здесь, на Ньюфаундленде. Вылетел отсюда. Они все были здесь: Брендан, Лиф Эриксон, Джон Кабот, Маркони, Лаки Линди. Здесь происходили великие вещи. Я всегда это знал. Я знал, что родился для подвигов. Но с чего начать? Куда ехать? Пробовал заняться рыбной ловлей, но меня прозвали Куойл Шквальный. Понимаешь, я был невезучим, притягивал плохие ветры. Не везло мне. Никому из Куойлов не везло. Вот и пришлось мне жить одному. А в конце я потерял надежду.

Куойл сказал, что разузнает все о доме престарелых в Якорной Лапе, а пока не будет подписывать никаких бумаг.

Старик посмотрел на дверь, за спину Куойла.

— А где Агнис? Она ни разу не приходила меня навестить.

— Честно сказать, не знаю, почему она не приехала.

— А, да я знаю, почему она не хочет меня видеть. Ей стыдно! Ей просто стыдно от того, что я знаю. Она как-то прибежала в наш дом, когда еще была маленькой девочкой. Пришла к моей старухе за помощью, умоляла ее помочь. Кричала и плакала. Эти грязные женские делишки! Я видел, как она выкапывала корень этой «глазастой» ягоды. Вот уж точно глаза дьявола, подсматривающего за нами из кустов. Старуха сварила из этого корня черный дьявольский чай и дала ей выпить, прямо там, на кухне. Она у нас всю ночь провела, орала так сильно, что я не мог уснуть. Утром смотрю — она еще здесь, глаз не поднимает, к стене отвернулась. А в тазу какая-то кровь. «Ну что? — говорю. — Все закончилось?» — «Закончилось», — говорит мне старуха. И я пошел в свою лодку. Это все ее брат, этот неуклюжий здоровяк Гай Куойл. Взял ее, когда она была совсем девчонкой.

Куойл почувствовал, как у него открылся рот. Значит, тетушка тоже была на острове Ночных Кошмаров. И это сделал его собственный отец! Боже!

— Я зайду утром, — пробормотал он. — Вам что-нибудь нужно?

Старик смотрел на фотографию пуделя. Разворачиваясь, чтобы уйти, Куойл заметил, что его взгляд блеснул безумием. Он вспомнил отвратительный рассказ Билли о Нолане и его мертвой жене. Той самой старухе. О том, что он делал с трупом. Эти Куойлы…

***

В ресторане гостиницы Куойл заказал вина. Скромное бордо, кислое, с запахом пробки. Уэйви грациозно приподняла свой бокал. Вино сразу ударило в голову, и они заговорили без остановки. Ни о чем. Он слышал ее глубокий голос, даже когда она молчала. Куойл забыл о старике и о том, что тот рассказал. Он чувствовал себя прекрасно. Прекрасно. Уэйви описывала то, что видела в магазинах и что новый темно-синий свитер Саншайн подчеркнет ее ярко-рыжие кудри. Она чувствовала, что на ней надет новый бюстгальтер. Она набрала тестеров в парфюмерном магазине, и теперь всякий раз, как она поднимала руку, от нее исходили волны изысканного аромата. Они смотрели друг на друга. Сначала это были короткие взгляды, потом они превратились в пронзительные длительные предвестники близости. Звенели бокалы. Масло таяло на их ножах. Куойл уронил креветку, Уэйви засмеялась. Он сказал, что все время роняет креветки. Они оба заказали эскалоп из телятины. Еще одна бутылка вина.

После такого ужина кино было почти лишним, но они все равно пошли туда. Что-то о французском затворнике, который подсматривал за людьми сквозь жалюзи и играл с хлебным ножом.

Наконец они пошли в кровать.

Уйэви, оцепеневшая и какая-то поникшая, лежала в больших руках Куойла.

— Знаешь, именно в этом отеле мы с Герольдом провели свой медовый месяц.

***

Утром администратор клиники сказал, что сегодня старика навещать нельзя. Он выломал стекло из портрета пуделя и бил им всех, кто к нему подходил. Ему вкололи транквилизаторы. Вопрос о «Золотом Веке» отпал сам собой.

37 Грузила

«Скользящий узел»… используется для того, чтобы зафиксировать камнем корзину для ловли омаров. Его можно вязать как на конце, так и на середине веревки. Туго затяните концы веревки, и изгибы ее середины превратятся в петли.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Несколько недель стоял сильнейший холод. Куойлу было тепло в свитере и куртке. Старый «универсал» дребезжал и чихал мотором и в конце концов просто заглох недалеко от редакции «Болтушки». Он вылез из машины, уперся в стойку плечом, держа рукой руль, покатил ее, потом прыгнул на сиденье и попытался снова завести. Двигатель ожил на короткие секунды, потом снова заглох. Машина тихо подкатилась к проржавевшему «доджу» Билли. Наверное, замерз бензопровод. Может быть Билли знает, чем ему помочь.

Билли пересказал ему несколько сообщений, переданных по телефону. Два звонка от директора школы, где училась Банни. Он должен немедленно позвонить. Он бросился звонить. Сердце билось где-то возле горла. Только бы с Банни все было в порядке.

— Мистер Куойл. Сегодня утром Банни стала виновницей происшествия. Во время перемены. Мне очень жаль об этом говорить, но она толкнула одну из учительниц. Миссис Ламбал. Очень сильно толкнула. Честно сказать, Банни даже сбила ее с ног. Она у вас крупный и сильный ребенок для своего возраста. Нет, это не было случайностью. Это был однозначно осознанный поступок. Вы сами понимаете, что миссис Ламбал расстроена и не понимает, за что ее толкнул ребенок. Банни отказывается что-либо объяснять. Она сидит прямо напротив меня и отказывается со мной разговаривать. Мистер Куойл, вам лучше приехать и забрать девочку. Миссис Ламбал даже не знает Банни. Она не ведет у них занятий.

— Билли, я возьму твой грузовик? В моем замерз бензопровод.

***

Банни вывели из кабинета директора, и она сидела в коридоре в шапке и куртке, сложив руки. Лицо покрасневшее, но решительное. На Куойла даже не смотрит. Отгородилась от всех.

Директор с ласковым лицом, в коричневом шерстяном костюме. Ногти как ложки в сувенирной лавке. Она держала в руках карандаш, будто бы ее прервали во время письма. Властный голос, доведенный за годы непрерывной практики до совершенства.

— Учитывая обстоятельства, я не вижу другого выхода, кроме временного отстранения ее от занятий. До тех пор, пока Банни не объяснит своего поступка и не принесет извинений миссис Ламбал. Так, Банни, я даю тебе последний шанс. Давай в присутствии отца постарайся все объяснить. Скажи, почему ты толкнула бедную миссис Ламбал?

Молчание было им ответом. Куойл увидел по выражению лица своей девочки, что ее настолько переполняли гнев и обида, что она просто была не в состоянии разговаривать.

— Пойдем, — мягко сказал он. — Я приехал на грузовике Билли.

Он кивнул директору, которая бросила карандаш на стол с резким звуком.

В грузовичке Банни разрыдалась.

— Ты толкнула учительницу?

— Да!

— Почему?

— Она самая плохая! — И не проронила больше ни слова. Так Куойл довез ее до дома Бити, думая о том, что все начинается сначала.

— Значит, миссис Ламбал? — Брови Бити взлетели вверх. — Готова поспорить на три печенья, что у тебя были на это причины.

— Были, — сказала Банни, сдерживая слезы. Бити подтолкнула Куойла к двери и взмахом позвала его за собой.

Только к обеду он услышал рассказ о том, что там произошло. Рассказывала Бити. Со слов Марти.

— Миссис Ламбал — «запасной» учитель. Она ведет уроки, только заменяя заболевших или командированных учителей. Сегодня ей достался класс «особенной образовательной программы». Она одела их и вывела на улицу. В этом классе учится Герри Проуз. Бедняга Герри, выйдя на холодный воздух, понимает, что ему надо в туалет. Он пытается сказать об этом миссис Ламбал. Подпрыгивая на месте. Ну, ты же знаешь, как разговаривает Герри. Но учительница не просто не поняла его или, может, наоборот, поняла, но на глазах у всех поставила его к кирпичной стене в наказание за плохое поведение. Каждый раз, когда он пытался сказать ей, в чем дело, она издевалась над ним и отталкивала назад. Герри расплакался и в конце концов описался. Стоял в мокрых штанах и страдал от унижения. И в этот момент появляется ангел отмщения, мисс Банни Куойл, подлетает к ним на полной скорости и сбивает злобную миссис Ламбал с ног, бросаясь ей под колени. Все остальное не важно. Куойл, если бы она была моей дочерью, я бы наградила ее медалью. Только уладить все в школе будет непросто. Директора никогда не признают вину за своим учителем. Учителей очень мало. Даже таких, как миссис Ламбал. Так что она будет во всем ее выгораживать.

Когда тем вечером Куойл разговаривал по телефону с тетушкой, он не знал, что эта новость так заденет ее за живое. Слышимость была плохая, скрип и скрежет, будто там, в проводах, где-то сидела чайка. Она, не колеблясь, села на утренний самолет, и вскоре директор школы имела счастье видеть перед собой три поколения Куойлов. Новая прическа тетушки, в стиле Сент-Джонса, похожая на шлем, выдающаяся челюсть Куойла, и Банни между ними.

Ей пришлось много выслушать от тетушки, но Куойл сгладил углы, объяснил все логично и спокойно и подвел и директора, и Банни к взаимным извинениям. Директор извинилась легко, потому что знала о скором переезде миссис Ламбал на Великие Водопады, где та собиралась открыть христианский книжный магазин. Банни же извинения дались тяжело, потому что она по-прежнему оценивала все, что происходило вокруг нее, исходя из детских понятий правильного и неправильного.

***

Закрутились колеса судьбы. В субботу Куойл, как обычно, поехал к Элвину Ярку, взяв с собой Уэйви и детей. Она обернулась и посмотрела на Банни. Это был не тот взгляд, которым взрослые обычно смотрят на детей, проверяя, осознают ли они свою вину, понимают ли то, что им говорят, какой длины у них ногти, застегнуты ли куртки и надеты ли шапки. Она посмотрела на нее так, как один взрослый смотрит на другого, сказав ей о многом без единого слова. Потом взяла ее руку и пожала.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказал Герри, который всегда хорошо чувствовал общее настроение.

По дороге в Монашескую Суму в машине воцарилось некое внутреннее равновесие, ощущение редкой гармонии, которое умиротворило всех пассажиров.

Уэйви и тетушка Иви занимались ковром с узором из морских птиц, который они срисовали с календаря. Уэйви достался тупик. Банни ушла с книжкой к креслу-качалке возле окна. Здесь, пока стекло не покрывалось морозными узорами, кот Ярка наблюдал за лодками на воде, будто они были крысами. Саншайн и Герри вытащили игрушки из красного рюкзачка парнишки.

Чуть позже Саншайн все же перебралась поближе к женщинам, постукивавшим крючками и продергивавшим петли яркой шерсти, укладывающейся в замысловатый узор. Она почувствовала щекочущий ноздри запах пеньковой основы. Уэйви подмигнула ей. Саншайн подобралась еще ближе и дотронулась пальцем до тупика. Ей ужасно хотелось попробовать сделать это самой.

— Вот так, — сказала Уэйви, накрыв своей рукой детскую руку, помогая ей подцепить крючком нить бледной шерсти.

Банни перевернула страницу и погладила кота ногой в носке. В ответ раздалось раскатистое мурлыканье. Она отвлеклась от чтения.

— Петал попала в автомобильную катастрофу в Нью-Йорке, поэтому не может сюда приехать. Это потому, что ей не проснуться. Я бы могла ее разбудить, но я слишком далеко от нее. Вот я вырасту и поеду туда, к ней.

«Что натолкнуло ее на эти мысли?» — подумала Уэйви.

***

В мастерской хозяйничал Ярк. Он был взволнован. Снега было много, бури и вьюги свирепствовали по-прежнему, но почему-то ломался лед, тюлени уходили дальше в залив, треска нерестилась, а сельдь как-то странно маневрировала. Он чувствовал, как меняется жизнь, и его тянуло на промысел. Поймать пару тюленей или просто пострелять по айсбергам. В общем, он жаждал движения. Но его глаза были уже слишком слабы для этого и слезились от отраженного снегом света. Так было еще двадцать лет назад, несмотря на то что его жена делала ему на глаза чайные компрессы. Именно поэтому он был вынужден сейчас работать в сумрачной мастерской.

За последние недели он поставил и закрепил клином киль, выровнял, скрепил и усилил каркас лодки.

— Теперь она уже что-то собой представляет. Сегодня мы займемся разметкой древесины.

С помощью своих истершихся лекал он вымерил весь форштевень, следуя по невидимой глазу линии, и что-то бормотал Куойлу. Он подсчитал, где должна находиться середина корпуса, разметил киль повторно, только уже на несколько сантиметров выше серединной отметины. Отсчитал от старнпоста место для крепления гака. Куойл привел в порядок ряды стамесок и пил и выглянул сквозь припорошенное опилками окно на залив. Разметка все еще продолжалась. Ярк рассчитал глубину лодки по правилам и формулам, которые он держал в голове.

— Дай-ка мне вон ту пилу, парень, — сказал Ярк.

Казалось, он разговаривал с набитым ртом. Куойл передал ему пилу, потом стамеску, потом снова пилу, потом еще раз стамеску и наклонился, чтобы посмотреть, как Ярк пробивает в дереве паз, чтобы потом вставить в него еще одну деревянную часть кормы. Потом, наконец, ему было позволено прикоснуться к деревянным заготовкам. Он их держал, пока старый мастер крепил их крепкими скобами, которые называл шпорами.

— А теперь будем пробивать паз на старнпосте, сынок.

Металлические крепления вгрызались в дерево намертво. Ярк положил руки на бедра и откинулся со стоном назад.

— Можно и прерваться, раз мы так много сделали. Уэйви приехала?

— Да. Дети тоже.

— Дети должны все время быть рядом. Это продлевает человеку молодость. — Он откашлялся и сплюнул. — Так когда вы, двое, решитесь?

Он выключил свет и в воцарившемся сумраке мастерской повернулся и пристально посмотрел на Куойла. Тот не сразу понял, о чем его спрашивали. Трещина на лице, служившая Ярку ртом, удлинилась. Это была не улыбка, а, скорее, оружие, призванное вместе с этим нелегким вопросом обнажить тайные и явные намерения Куойла.

Куойл вздохнул, будто после тяжелой работы.

— Я не знаю, — ответил он.

— Из-за мальчика?

Куойл покачал головой. Как он может это объяснить? Сказать, что он любит Петал, а не Уэйви, что его способность любить выгорела за ту, короткую жизнь? Да, был момент, когда вспыхнула искра, и, в определенном смысле, она все еще не погасла. Но Куойлу, для которого любовь была синонимом унижения, было сложно определиться со своими чувствами. С Уэйви он ощущал только спокойствие, уют и тихую радость. Он все же решил ответить:

— Дело в Герольде. Ее муже. Она не перестает думать о нем. Она глубоко привязана к воспоминаниям о нем.

— Герольд Проуз! — Ярк подошел к двери и закрыл ее. — Я тебе расскажу кое-что о Герольде Проузе. Когда он пропал, во многих домах вздохнули с облегчением. Ты, наверное, слыхал о мужиках, которые вроде котов, да? Так вот, это как раз про Герольда. Он наплодил бастардов по всему побережью, от Сент-Джонса до Возвращения. Тут даже забаву придумали: смотреть внимательно на детей и определять, не похожи ли они на Герольда. Очень часто они оказывались похожими.

— А Уэйви об этом знала?

— Конечно знала. Он превратил ее жизнь в кошмар. Он делал это прямо у нее на глазах. Пропадал на недели, месяцы, пока не нагуливался. Нет, парень, Герольд тебе не помеха. Правда, стараясь сохранить память о Герольде в розовом цвете, она поставила на себе крест. А что ей оставалось делать? А потом еще этот мальчик. Я не могу сказать парнишке, родившемуся при таких обстоятельствах, что его отец был уродом. Я знаю, что она из Герольда чуть не святого сделала. Только куда это ее приведет? — Он снова открыл дверь.

— Во всяком случае, не навстречу новой жизни, — сказал Куойл, который снова отвечал на риторический вопрос.

— Это уже как посмотреть. Иви испекла хлеба. Мы могли бы перекусить и выпить по чашке чаю. — сказал он и похлопал Куойла по плечу.

***

Охота на тюленей началась в марте. На передовой было несколько иностранцев. Да, передовая, возле Лабрадора, где гренландский тюлень вынашивал потомство и линял в укрытии ледяных торосов. Люди сгорали, замерзали и тонули там веками. Их стало немного меньше, когда по цветному телевидению впервые показали, как они забивают зверей дубинками.

Тысячи тюленей приходили в залив, и возбужденные жители побережья бросались на них со всем, что попадалось под руку.

В четыре утра при сияющем ярком свете Джек Баггит выпил последнюю чашку чаю и подошел к крючку за печкой, где висела его куртка. На руках у него были связанные заботливой женой перчатки. Он взял ружье, коробку с патронами положил в карман. Выключил свет и пошел по темному коридору до дверей. Дверь за ним тихо закрылась.

Холодный воздух заполнил его горло, как ледяная вода. Небо было похоже на сеть, в которую попались мерцающие звезды.

Возле платформы он погрузил ружье в тронутый изморозью ялик. Ружье, дубинка, не хватало только норвежского «хакапик», удобного инструмента, позволяющего взобраться на скользкий ледовый откос. Ну что ж, рыбак должен пользоваться любой возможностью принести добычу. Нож, жидкость от пожелтения, топор, колотый лед, ведра, пластмассовая метелка, веревка, полиэтиленовые мешки. Джек свежевал туши на льду. Все надо было делать по правилам или не заниматься этим вообще.

Проверил топливо и двинулся вперед, от ближнего льда ко льду далекому.

Около полудня он уже подползал на животе по ледяным расщелинам к стаду тюленей.

Первых он подстрелил, когда еще не было восьми. Коротко взглянул на мутнеющий глаз, коснулся зрачка, потом перевернул толстое животное на спину и сделал ровный прямой надрез от челюсти до хвоста. У него за спиной было более шестидесяти лет практики на тюленьих льдинах. Правда, ему привычнее было делать это в большой компании, а не играть в одинокого рейнджера, как сейчас. Джек вспомнил Гарри Кльюса, знаменитого живодера, которых! мог освежевать самого жирного тюленя тремя быстрыми движениями ножа. Но как у этого парня воняло изо рта! С ним невозможно было находиться в одном помещении. Женщины всегда прикрывали носы руками. Так он и жил, сам с собой. Тяжелая была жизнь, эти охоты на тюленей… А в самом конце Гарри Кльюс, эксперт своего грязного искусства, был сфотографирован над своей добычей, и эта фотография на первой обложке обошла все страны мира, вызывая всеобщее негодование и порицание.

Он поддел ножом жир и обрезал плавниковые вены, перевернул тюленя на распахнутый живот прямо на чистый лед. Закурил сигарету и стал ждать, пока алая кровь не впитается в снег и лед. Подумал о том, что кровь — верная спутница убийства.

Потом, сняв перчатки, срезал всю шкуру с тела, стараясь сохранить на ней ровный слой жира, вырезал плавники и отложил их в сторону. Отверстия были маленькими и очень точными. Он ополоснул плавник в море, потому что насыщенная железом кровь испортит шкуру, оставив на ней несмываемые пятна. Положил на лед, мехом вниз, и снова вернулся к туловищу.

Ухватил и вырезал дыхательное горло, легкие, желудок, кишечник, не тронув плевы, разрезал тазовую кость, затем осторожно обрезал плоть вокруг ануса, стараясь не задеть кишечник. Потом он осторожно вынул всю массу внутренностей и выложил ее на снег. Вылил несколько ведер холодной морской воды в тушу, чтобы остудить и вымыть ее. Образовался бассейн со стенами из плоти.

Он отнес шкуру подальше от места разделки туши, положил ее на снег мехом вверх, смахнул с него капли воды пластмассовой щеткой и пропитал жидкостью от пожелтения. Замечательно. «Это самка», — подумал он.

***

Однажды Уэйви пришла к Куойлу перед ужином в дом Берков. Она принесла корзинку, Герри скакал за ней, волоча по дороге палку. Море по-прежнему было покрыто переливчатыми облаками капустного цвета. Она открыла дверь кухни и прошла туда, где Куойл кипятил воду для спагетти. Да, конечно, она пришла пешком, сказала она. В корзине она принесла пирог с мясом из тюленьих ласт.

— Ты сказал, что ни разу его не пробовал. Это вкусно. Начинка сделана из плечевого сустава, ну, знаешь. На самом деле, это не ласты. Это мясо тюленя, которого добыл Кен. Говорит, это было в последний раз. Скоро он уезжает в Торонто.

Нет, она остаться не может. Куойл быстро запихал детей в куртки, оставил пирог на столе и повез ее домой. Остановился возле ограды. Ее руки лежали на ручке корзины, его рука — на ее руках. Он чувствовал жар ее пальцев всю дорогу до дома Берков.

Пирог был тяжелым от жирного темного мяса в ароматном соусе. Саншайн съела только корочку из теста, с трудом дождавшись разрешения вернуться к своим карандашам. На ее рисунке был четкий крест над беспорядочно разбросанными штрихами и линиями.

— Это Банни, — сказала Саншайн. — Она летит над водой. — И она засмеялась, открыв рот с мелкими зубами.

Поздним вечером Куойл доел весь пирог и вылизал блюдо. Он все еще держал его в руках, когда дверь кухни открылась и в нее снова вошла Уэйви.

— Герри спит у отца, — сказала она, — а я буду спать здесь.

Она с трудом переводила дух от бега.

Настоящие ньюфаундлендские поцелуи в ту ночь на вкус напоминали пирог с мясом из ласт тюленя.

***

Даже через три или четыре недели после того вечера он все еще думал об этом пироге. И вспоминал два сырых яйца, подаренных ему Петал. В которые он вложил столько смысла. Как глупо.

— Петал ненавидела готовить, — сказал Куойл Уэйви. — Она вообще никогда ничего не готовила.

Он вспомнил о том, как сам готовил ей обеды и ужины, зажигал дурацкие свечи, складывал салфетки, будто бы это имело какое-то значение, и в итоге ужинал один, в компании с радиоприемником. Потом с ним за столом сидели дети, которых он кормил консервированными спагетти, вытирая детское пюре с маленьких подбородков.

— Однажды она подарила мне два яйца. Два сырых яйца в подарок. — Он сделал из них омлет и накормил им Петал с ложечки, будто бы она была птица, высиживающая птенцов. А скорлупу от этих яиц он сохранил в специальной коробочке на полке над холодильником. Наверное, они там так и лежат до сих пор.

— Но тосты-то она вам наверняка делала, хотя бы время от времени.

— Ее практически никогда не бывало дома. Днем она работала. А вечерами и на выходных она развлекалась с приятелями. Я знаю, что она была с ними.

— С приятелями?

Ему придется все назвать своими именами.

— Петал развлекалась с мужчинами. Ей нравились мужчины, — сказал Куойл. — Очень. — Ему казалось, что он не смог объяснить, что хотел, но Уэйви его поняла и вздохнула, цедя воздух сквозь зубы. Как же она раньше не поняла, что здесь что-то не так? Куойл всегда рассказывал о своей любви, но ни разу не обмолвился о самой женщине. Теперь она могла поделиться с ним самым главным своим секретом.

— Знаешь, — сказала она, — а Герольд был бабником.

Она вспомнила, как он вваливался в дом на рассвете, распространяя запах табака, рома и чужой плоти. Ложился голым на чистое белье. Его лобковые волосы были липкими после бурно проведенной ночи. «Это всего лишь сучий сок, женщина, — говорил он, — так что заткнись».

Она вздохнула и снова произнесла его имя:

— Герольд…

— М-м, — сказал Куойл.

— Он не пропускал ни одной юбки, — продолжила Уэйви. — А со мной обращался как со сточной ямой. Приходил после гулянок и вытирал об меня всю их грязь. Когда он в меня кончал, мне казалось, что его так рвет. Я никому об этом не говорила, только тебе.

Длительное молчание. Куойл откашлялся. Хватит ли у него духу снова посмотреть на нее? Почти хватило.

— Знаешь, я понял кое-что, что мне было непонятно год назад, — сказал Куойл. — Петал была нехорошей женщиной. И кажется, я именно за это ее и любил.

— Да. Так же и я с Герольдом, — сказала Уэйви. — Как будто ты чувствуешь, что не заслуживаешь лучшего. Чем хуже становится, тем больше ты в это веришь. Что с тобой должно происходить именно это, а иначе и быть не может. Понимаешь, что я хочу сказать?

Куойл кивнул. И продолжал кивать, дыша сквозь сжатые губы, посвистывая, будто обдумывал что-то важное. В это время красавчик Герольд и восхитительная Петал постепенно покидали закоулки памяти. Да, так и было.

***

Куойл никак не мог привыкнуть к зрелищу вяжущего Бенни Фаджа. Он одним махом проглатывал сэндвичи, вытаскивал носок и начинал стучать спицами как заправская рукодельница. Это могло продолжаться около получаса. На этот раз, закончив с одним изделием из голубой пряжи, он принялся за белую шерсть, вывязывая нечто похожее на кофту.

Куойл попытался пошутить:

— Эх, если бы ты писал с той же ловкостью, как вяжешь! — Бенни поднял на него обиженные глаза.

— У него талант не только к вязанию. Бенни был лучшим среди починщиков сетей. Он знает переплетения сети лучше, чем свою собственную жену. Правда, Бенни? — Билли подмигнул Куойлу.

— Не совсем, — ответил Бенни. Черные волосы упали ему на лицо, когда он наклонился над своей работой.

— На самом деле пишет он тоже неплохо. — сказал Куойл, желая успокоить парня. Билли кивнул, но было видно, что он все еще думает о вязании и искусстве занимать руки.

— Джек до сих пор немного вяжет, правда не так, как раньше. Он отлично вязал. Но у него никогда не было такой хватки, которой у нас славится Бенни. Бенни в этом смысле как водитель грузовика. Ну, помнишь, того, что перевозил контейнеры между Монреалем и Сент-Джонсом?

Куойл подумал о Партридже. Он должен позвонить старому другу и обо всем рассказать. Только вот о чем? О том, что он умеет чистить треску во время совещания о размещении рекламы и стоимости печати? О том, что он не может поверить в то, что любовь может быть не черного цвета тоски и не красного, цвета одержимости?

— Он гнал на полной скорости через Нова-Скотию и Нью-Брунсуик, просунув руки сквозь рулевое колесо и работая спицами как вязальная машина. К тому времени, как он подъезжал к Монреалю, у него уже бывали готовы свитер или кофта, которые он за хорошую цену продавал в сувенирных лавках как изделие ручной работы.

— Может, и мне так делать? — сказал Бенни Фадж. — Не знаешь, случаем, сколько он выручал?

— Не знаю. Но могу рассказать про него другую историю. Гонит он как-то по трансканадской автотрассе и вяжет примерно с той же скоростью, с которой несется его грузовик, и тут его замечает офицер дорожного патруля. Бросается за ним вдогонку, и оказывается, что для того, чтобы его догнать, ему приходится идти сто сорок километров в час! Ну, поравнялся он с ним. и давай сигналить, чтоб тот остановился. Но парень так занят вязанием, что ничего не видит и едет дальше!

Это была одна из баек Билли. Куойл слегка улыбнулся.

— Офицер мигает фонарями — никакой реакции. В конце концов ему приходится высунуться в окно и закричать: «Прими вправо! Вправо прими!» Когда парень наконец замечает его. он задумывается, а потом говорит: «Какой проймы? Я уже почти все довязал!»

Бенни Фадж даже не улыбнулся, а довольный Билли скрипуче захихикал.

***

Когда закончился сезон охоты на тюленей, Джек переключился на ловлю сельди. У него для этого были специальные ловушки.

Куойлу это нравилось больше всего: сидеть на каменистом берегу, спрятавшись от ветра за камень, и поворачивать над углями серебристую сельдь. Эти холодные пикники возле моря были восхитительны. Уэйви из выброшенного на берег бревна и камней делала стол. Герри находил упругие водоросли. Солнце согревало небольшие, поросшие травой участки склона, по которым носились наперегонки Банни и Саншайн.

— Уэйви, — звенел голос Саншайн. — Уэйви, ты взяла зефир?

— Да, девочка. Маленькими кусочками.

«Девочки на Лужайке», — подумал Куойл, глядя на дочерей. Внезапно все встало на свои места. Слова отца Билли четко совпали с жизнью Куойла. Любовница-Дьяволица. Стойкая Женщина. Девочки на Лужайке. Высокая и Тихая Женщина.

Банни бежала к ним, держа руки ладошкой. Она как стрела, всегда летела к цели. Маленькая неподвижная птица, совершенная в своей красоте, поджав лапки, лежала на детских ладонях.

— Это мертвая птица, — сказала Уэйви. — У бедняжки сломана шея. — Голова птицы действительно безвольно болталась. Она не сказала ни слова ни о смерти, ни о небесах. Банни положила птицу на камень и постоянно возвращалась к нему, чтобы снова на нее посмотреть.

Сельдь коптилась на дыму, дети играли, прыгая вокруг и спрашивая: «Папа! Папа! Когда же они будут готовы?»

«Папа!» — сказал Герри. И поднял круглое лицо вверх, гордясь своей сообразительностью.

***

— Господи, да ты хуже чайки, — сказал Джек, наблюдая за тем, как Куойл сгребал сельдь в ведро.

— Я могу съесть весь улов.

— Если бы у тебя ничего не получилось с газетой, тебе стоило бы заняться рыбалкой. Тебя к этому тянет, я вижу. Знаешь, что в ней самое приятное? Берешь в лодку маленькую печку, сковородку и чуток засоленной свинины и готовишь лучшую еду, которую ты когда-либо пробовал. Поэтому ты никогда и не видишь, чтобы рыбак брал с собой коробки с обедами. Если он проголодается, то найдет способ себя накормить. Никогда приготовленная на берегу еда не сравнится с тем, что ты только что вытащил из моря. Сходишь со мной как-нибудь — узнаешь.

Через две недели сельдь исчезла необъяснимым образом, и штат «Болтушки» временно сократился в размерах, пока Билли, Куойл и Деннис помогали Джеку чинить старые ловушки для омаров и плести новые. А Бенни Фадж уехал в бухту Миски, чтобы удалить все свои зубы.

— Вот уж не знаю, получится ли ловить этих омаров: на себя или на всех вас.

— Хотел бы я пойти на омара, — сказал Билли. — На омаре можно хорошо заработать. Только вот мне не получить лицензию. Единственный способ — пойти вместе с Деннисом.

— Я готов, — сказал Деннис.

— В другой раз, — отрезал Джек. Коротко и веско. Он завидовал привилегиям сына и хотел удержать его на берегу. В безопасности. Это был его последний сын.

— Приходи как-нибудь, мы сварим большого омара, ладно? — предложил Билли. — Даже если нам придется купить его у кого-нибудь на Безымянном. Жаль только, что нам нечего вроде праздновать.

— Почему? — сказал Куойл. — В субботу возвращается тетушка, и мы устраиваем в ее честь вечеринку в моем доме. Только вот я сомневаюсь, что там будет омар.

В сарае Джека, в углу, лежали камни. Якоря от ловушек для омаров, пояснил он. Грузила.

38 Мечта погонщика собак

Лямка для большой собаки или ремень сыромятной кожи. Заузьте и выскоблите четыре ремня, сложите петлей короткий конец самого длинного из них и обхватите ею все ремни. Выложите ЧЕТЫРЕХЖИЛЬНЫЙ ПЛЕТЕНЫЙ ЛИНЬ. Зафиксируйте его большим ВЫПУКЛЫМ УЗЛОМ.

Сверху на нем завяжите тонкий КОЖАНЫЙ шнур узлом ТУРЕЦКАЯ ГОЛОВА.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Когда Элвин Ярк достал из кармана старое, потертое лекало, звякнул бегунок на молнии его свитера. Пора приниматься за работу. За день до этого он напился очищающего отвара, освободил кишечник и теперь был готов к подвигам. Он отметил карандашом места для пазов на киле. Обшивка все еще не была выстругана из выгнутой древесины, стоявшей вдоль стены. Сквозь окно виднелась пустая дорога. Мурлыкая себе под нос или напевая, он подошел к полке, которая тянулась по верху всей стены, он вытянул оттуда деревянные строительные рыбины, выложил их по всему каркасу, от носа до кормы. И получилась лодка.

«Эх. Куойл пропустил самое интересное. Он не видел, как она появилась из ничего».

Ярк снова посмотрел в окно. Там были только апрельские воды, поблескивавшие на снегу, как искристые улыбки света. Будто кружевная скатерть медленно сама по себе разворачивалась во всю длину. Клочья пены покачивались возле свай. За мысом виднелись куски айсбергов, осколки льдин плавали огромными синими фрагментами в беспокойной воде.

Наконец показался разбрасывающий во все стороны комья грязи «универсал» Куойла. Куойл остановился в дверях. Темно-красный свитер зацепился за гвоздь. Нервно потрепал вытянувшуюся петлю, в то время как любой другой на его месте просто дернул бы плечом, чтобы освободиться. Сказал, что не может задержаться надолго, потому что хочет успеть к ужину в честь возвращения тетушки. Они с Уэйви все утро тушили рыбу, так что еды хватило бы для затопления среднего танкера. Элвин и Иви просто обязаны прийти помочь все это съесть.

— Я люблю веселиться, — сказал Ярк. — Тетушка уже приехала или только едет?

Куойл встретил тетушку в полдень у Оленьего Озера. Она хорошо выглядела. В ней бурлили энергия и новые идеи.

Куойл же мечтал. Витал мыслями далеко от этого места. Когда Ярк попросил его подать инструмент, он дал совершенно не то, что надо.

— Столько всего происходит, — пробормотал он.

Его мысли были заняты страницей «Стиль жизни». Неиссякаемый поток писем. Они больше не публиковали описаний птичьих кормушек, а занимались поисками лекарства от тоски по дому. Никто из покинувших родные места не смог найти покоя. «Придет день, и я обязательно вернусь!» — писали они. Но никто не возвращался. Прошлая жизнь была для них слишком тесна и больше им не подходила.

Ярк напевал свою бесконечную песенку: «Эх, „Гусь-нырок”, тебе вода не впрок, она хлещет сквозь щели. Сидеть тебе на мели, „Гусь”, как сидит дружок твой „Брюс”. На всех море одно — и всех ждет его дно». Он пел и переносил разметку на неотесанные доски.

— Можешь забрать свою лодку в следующую субботу. Она будет готова.

«Слава богу! — подумал Куойл. — Человек спасается от пытки бесконечной песней».

Светло-коричневый паук резво побежал по верхней кромке строительной рыбины.

— Погода меняется. Вон пауки как скачут весь день, и колени у меня трещат. Ладно, давай резать заготовки. «Вот „Брюс” сюда лося привез, и лось тут славненько живет».

Куойл посмотрел на свою лодку. Она стала настоящей благодаря дереву, из которого ее собрали. Он ошибся, спутав свершившийся факт с его первопричиной. Эта лодка существовала в уме Ярка вот уже несколько месяцев.

Ярк отпиливал и выравнивал, а Куойл выстраивал части корпуса вдоль стены. Их изгибы напомнили ему о Уэйви с лирообразными бедрами, расширяющимися возле талии, и упругими ногами. Если они с ней поженятся, неужели Петал так и будет третьей в их постели? Или третьим будет Герольд Проуз? Он представил себе, как демонические любовники сплетаются в страсти, кусая друг друга и постанывая, а они с Уэйви корчатся возле изножья кровати, зажмурив глаза и зажав руками уши.

Смеркалось, они тяжело дышали, устанавливая и закрепляя части корпуса.

— Раз проку нет, его не жди, а лучше чай попить иди! — спел Ярк, когда они вышли из сумрака мастерской на улицу.

Море и небо были похожи на два стеклянных полотна, стоящих под углом друг к другу Маяк на мысе чертил горизонт яркими лучами. Окна дома горели ярко-оранжевым цветом.

— Слышал? — спросил Ярк, останавливаясь на тропинке и предостерегающе подняв руки с растопыренными пальцами.

— Что? — Куойл слышал только тихое дыхание моря где-то внизу. Он хотел домой.

— Море. Я слышал большую волну. — Они стояли под янтарным небом и слушали. Темные спутанные ветви кустарника, утес, напоминавший мемориальную стелу.

— Вот! Слышал? — Ярк схватил Куойла за запястье, вытянув его руку туда, куда до этого показывал сам, на северо-восточную часть залива.

В поблескивающей воде светился сгусток голубого света. Луч маяка прорезал воздух над заливом, но не встретил ничего на своем пути. А за ним в сгущающемся сумраке шевелилось, мерцало и перекатывалось нечто темное и неизвестное.

— Это предвестник плохой погоды. Я часто такие видел. Скоро погода изменится.

Однако обманчиво ясное небо не предвещало ничего плохого.

***

Перед домом Верков вдоль дороги стояли легковые машины и пикапы. Сквозь кухонное окно Куойл увидел находящихся там людей. Он открыл дверь и вошел в музыку. Уэйви играла «Джой Лард» на аккордеоне, а Деннис подыгрывал ей на гитаре. А кто это поет? Бити вынула из духовки горячие противни и прокричала какую-то шутку. В ответ раздался взрыв смеха. Мэвис Бэнгз рассказывала тетушке о женщине в Сент-Джонсе, у которой была какая-то болезнь груди. Кен с другом стояли, прислонившись к стене и сложив руки. Они наблюдали за остальными, потому что впервые оказались не на простой кухонной вечеринке, а на званом ужине.

— Пап, — сказала Банни, дергая Куойла за наполовину снятую куртку. — Я так долго ждала, пока ты вернешься домой! Пап, пошли в мою комнату, я покажу тебе, что нам принесла Уэйви. Пойдем, пап. Ну пойдем, пожалуйста.

Она была чем-то возбуждена. Он очень надеялся, что дело было не в ее рисунках. Он боялся увидеть еще одно дерево, похожее на капусту брокколи. Весь холодильник уже был увешан ими.

Куойл позволил ей протащить себя через всю компанию, поймав на ходу взгляд Уэйви и ее улыбку, предназначенную только для него, и вошел в комнату Банни. Пока он шел по ступеням, ему на ум пришла мысль: может быть, любовь была похожа на коробку с конфетами разных сортов, из которой человеку позволялось брать больше, чем один раз? Какие-то конфеты жгли и жалили язык, какие-то пахли духами. В некоторых начинка была горькой, в некоторых — смешанный с медом яд. Что-то быстро проглатывалось, а что-то застревало в горле. И среди обычных мятных и сливочных карамелек попадались по-настоящему редкие, некоторые были смертельно опасны, а некоторые дарили тихое спокойствие и радость. Какую из них выбирает он сейчас?

Герри и Саншайн лежали на полу. Марти пододвинула миску с водой поближе к щенку лайки. Белый мех, свернутый бубликом хвост. Щенок галопом кинулся к Банни, схватил шнурок на ее ботинке и принялся тянуть.

— Это же белая собака, — он с трудом произнес эти слова. Наблюдал за ней краешком глаза.

— Это ездовая собака, пап. Уэйви привезла ее от брата, который выращивает ездовых собак.

— От Кена? Кен выращивает ездовых собак? — Он знал, что это не Кен, но никак не мог понять, что происходит. «Мужчина крайне удивлен, увидев в комнате дочери белую собаку».

— Да нет. Это другой брат, Оскар. Тот, у которого ручной тюлень. Ну помнишь, мы видели ручного тюленя? Нас туда возил Кен. А еще Оскар обещал научить меня дрессировать ее. когда она подрастет. Пап, мы будем участвовать в гонках, если она захочет. А еще я попрошу Шкипера Эла показать мне, как делать коматик. Это такие санки. Мы видели такие у Оскара. Когда я вырасту, то стану гонщицей на собаках.

— И я, — сказала Саншайн.

— Это самое приятное, что я слышал, девочки. Мои гонщицы на собачьих упряжках. Вы уже придумали ей имя?

— Уоррен, — сказала Банни. — Уоррен Вторая.

— Уоррен Вторая, — повторил Герри.

Куойл понял, что его жизнь может пройти в окружении династии собак по имени Уоррен.

— Папа, — прошептала Банни. — У Герри тоже будет собака. Брат Уоррен Второй. Ему подарят ее завтра. Только не говори ему, потому что это секрет.

Куойл спустился вниз, чтобы обнять тетушку и потом Уэйви. Его близость к ней придала ему смелости, и он поцеловал ее. Сильное искреннее объятие. Зажатый между ними аккордеон издал странный звук. Этот демонстративный личный жест публика встретила криками и аплодисментами. Это было уже равносильно объявлению о намерениях. Отец Уэйви сидел за столом. Одна рука лежала на колене, второй он стряхивал пепел сигареты в блюдце. Он кривовато улыбнулся Куойлу. Подмигнул, чтобы выразить одобрение, но не соучастие. Так вот от кого Уэйви научилась подмигивать. Только Джек стоял в темной кладовой и смотрел в окно.

— Джек, — позвала его Бити. — Что это ты там стоишь? Что тебе не дает покоя?

Она вытащила высокий белый торт, покрытый розовым кремом. Выложенные конфетами буквы: «Добро пожаловать, Агнис!» Куойл съел два куска и уже нацелился на третий, но он достался Билли Притти, который приехал поздно. Его голова была покрыта снегом. Он вошел и просто стоял возле плиты. Что-то в его позе говорило о том, что у него были важные новости. Все мужчины в комнате посмотрели на него, хотя он не проронил ни слова.

— Морские прогнозы мало что говорят, но я вам точно скажу: там собирается что-то серьезное. Идет сильный снег. А ветер дует узлов тридцать, не меньше. С востока, и становится все сильнее. Я думаю, идет вьюга. Послушайте. — Когда звук аккордеона затих и совсем смолк, все услышали вой ветра вокруг дома. — Должно быть, это один из полярных низких ветров, который на станциях не видно до тех пор, пока он не подойдет совсем близко. Я, наверное, поздороваюсь со всеми да поеду домой. Не нравится мне все это, — сказал Билли с набитым ртом. Прогноз не понравился и всем остальным.

— Я буду сидеть дома, приятель, — прокричал Джек Куойлу. — Я, знаешь, чувствовал, как она надвигается. Если я не уберу лодку, она разобьет ее в щепки. Мать поедет с Деннисом. — Он показал на жену и на Денниса. Все было понятно.

К девяти часам обеспокоенные гости разъехались, думая о заметенных дорогах и разломанных лодках.

— Похоже, ты привела ее за собой, тетушка.

Они сидели на кухне в окружении тарелок. Тетушка держала в руках свою порцию виски. В раковине лежал скелет из вилок.

— Никогда так не говори. Никогда не говори человеку, что он принес с собой шторм или вьюгу. Это самое плохое, что ты можешь ему сказать. — Но ей было приятно.

***

Часы с маятником, привезенные с экватора в Северное полушарие, будут спешить. Арктические реки сильнее размывают правые берега, а охотники, потерявшиеся в северных лесах, невольно уходят правее выбранного ими маршрута из-за вращения земли под их ногами. На севере самые опасные западные бури часто начинаются с восточного ветра. Все это связано с кориолисовым эффектом вращения Земли, создающего ветры и потоки воздушных масс, обратный поток и вихревые бури.

— Переменчивый ветер, мерзкая погода, — бормотал Билли Притти, боком съезжая с холма. Ветер теперь дул под углом в северном направлении.

Несколько дней назад он видел предвестников этого ветра — ромбовидные светящиеся пятна на мутном небе: почти сразу уловил внутренним чутьем этот ветер, его направление, расчерченное этими ромбами как пометками на старых картах, называемыми «розой ветров». Карта ветров его побережья показывала изменение направления с северо-восточного на юго-западное.

К полуночи ветер уже дул четко на запад, и Билли слышал его стоны и вой, заявляющие о приходе одного из самых страшных известных человеку вихрей. Он был родственником Голубому Северному и холодным Балаасту и Лэндлашу, братом шквалу Бычий Глаз, начинавшемуся с маленького облака с красноватой сердцевиной, отчимом Виндс-Гниру из норвежских саг, дядюшкой Уиллиуоу из Аляски и дикому Доинионну из Ирландии, сводным братом Кошаве. терзающей югославские равнины русской вьюгой, Степпенуинду и жестокому бурану открытых степей Центральной Азии, морозным вьюгам и пурге из Сибири и метели из северной части России, кровным братом Близарду, канадскому завывающему ветру, который часто называют просто Северным ветром, и Питтараку, заставляющему дымиться ледяные просторы Гренландии. Этот безымянный пока ветер вгрызался в скалу своим невидимым, но твердым как сталь телом.

Билли помолился в подушку за бедные души, которые попали во власть волн в этот вечер. Длинные, покрытые пеной, они разнесут в щепки траулеры и танкеры, используют любой недостаток износившегося корпуса.

Потом ему пришлось встать. Электричества не было. Он пробрался в темноте к фонарю, нашел его и посветил в окно. Там не было видно ничего, кроме снега, кружащегося с такой скоростью, что казалось, будто воздух светится.

Билли осторожно открыл дверь, почувствовал, как она рванулась, повинуясь движению ветра, и с огромным усилием закрыл ее снова. На кухонном полу остался снежный веер с отпечатком его босой ноги. В доме дребезжали все окна, а снаружи стояла какофония — грохот ведер, хлопанье веревки и брезента, — вторящая вою ветра. Провода, идущие от его дома к столбу, издавали такие пронзительные звуки, что у Билли зашевелились волосы на голове. Сюда пришел холод прямо с ледников и отсюда отправится дальше, к дымящемуся океану. Он бросил поленья в тлеющие угли, но огонь едва горел. Билли понял, что ветер дул с такой силой и скоростью, что в дымоходе образовалась воздушная пробка. Будто сверху на трубу надели заглушку. Но этого же не может быть!

— Такой ветер может даже с собаки шерсть сдуть, — сказал он. А его собственная собака, Элвис, прижала уши и дернула шкурой на спине.

***

В доме Берков тетушка обратила внимание на рокот моря, низкий звук которого передавался даже ножкам ее кровати. Выше по дороге миссис Баггит узнала в голосе ветра свистящее дыхание своего тонущего сына. Герри, застыв под одеялом, ощущал мощь бури, чувствуя себя крохотным муравьем на открытом пространстве. А в Сент-Джонсе, лежа в своей белой кровати, старик дрожал от радости, что смог вызвать такие силы с помощью своих узлов.

Банни подошла к воющей трубе на крыше, поднялась в воздух и поплыла против ветра через залив, на огромный камень, где стоял привязанный зеленый дом. Она легла на камень и стала смотреть вверх. Сначала приподнялась панель на крыше, потом она оторвалась и улетела. Труба дымохода разлетелась на кирпичи, как карточный домик. Каждый из тросов стонал своим низким голосом. Медь впивалась в скалу, бревна дома вибрировали. Сотрясались стены, выстреливая гвоздями в распахивающиеся двери. Дом рвался к морю.

Раздался треск, свист, и один трос оборвался. Взорвалось стекло. Дом развернулся, пронзительно завыли оставшиеся тросы.

Банни наблюдала за происходящим, лежа на спине и вытянув руки, будто связанный заключенный, который не может двинуться с места. Дом приподнялся, и один его угол оказался над камнем. Потом упал назад и снова приподнялся. Разбилось стекло, оторвался второй трос. Теперь в воздух поднялась вся задняя часть дома и снова упала. Слышался треск бревен, звон стекла; посуда, кровати и шкафы — все металось по полу внутри дома. Ящик с ложками и вилками лежал на боку. Выгибались ступени.

Резкий порыв ветра сдвинул дом на восток. Лопнули последние тросы, и дом одним мощным движением перевернулся набок.

Она закричала. Проснулась, забилась на полу, пытаясь убежать. Завывающий снаружи ветер только подкрепил реальность кошмара. Куойл ворвался в дверь и схватил мечущегося ребенка. Он боялся за свою дочь, которая почти сходила с ума от страха.

Однако минут через десять она уже была спокойна, выпила чашку теплого молока, выслушала логичные объяснения Куойла о том, что шум ветра вызвал у нее плохой сон, сказала, что готова идти спать, если Уоррен Вторая будет спать на ее кровати. Вместе с ней. Когда Куойл осторожно спросил ее о том, что именно ей приснилось, она уже ничего не помнила.

***

В «Болтушке» Куойл открыл новую рубрику: «Разбитое побережье», где разместил фотографии лодок, валяющихся на улице, перевернутых снегоочистителей. Билли Притти усталым голосом сообщил, что у них набралось множество материала для статей и тысячи историй. Пропавшие корабли, более сорока мужчин, три женщины и один ребенок утонули между Великими Берегами и заливом Святого Лаврентия. Разбитые суда, потерянные грузы. Бенни Фадж принес фотографии людей, откапывавших занесенные снегом автомобили.

Гидрометеорологическая служба говорила об ожидающемся резком потеплении.

Оно пришло в понедельник. Жаркий день, земля дымилась от тающего снега, все кругом говорили о глобальном потеплении. Подтаявший айсберг прошел мимо мыса. Куойл в одной рубашке щурясь смотрел вперед. Когда ему удавалось приглушить свое беспокойство о Банни, он чувствовал внезапные волны радости. Казалось, для них не было никакой причины, разве что постепенно удлиняющиеся дни, или внезапное тепло, или ясный, прозрачный воздух. Такой сладкий, что ему казалось, будто он только что научился дышать.

Поздним утром открылась дверь комнаты новостей. Там стояла Уэйви. Которая туда никогда не приходила. Она поманила его к себе и зашептала на ухо. Ее дыхание приятно щекотало щеку. Золотисто-каштановая коса из блестящих волос, которые он видел распущенными. Желтая краска на пальце, легкий запах скипидара.

— Папа говорит, что ты должен заехать к нам сегодня до обеда. Он хочет тебе кое-что показать.

Сказала, что не знает, о чем идет речь. Какой-то мужской разговор. Арчи был известным мастером разделять все события на женские и мужские дела. Пустой буфет и полная тарелка были мужским делом, а полный буфет и пустая тарелка — женским.

Когда Куойл подъехал, он стоял, облокотившись об ограду. Должно быть, он издалека услышал подъезжающую машину, потому что у нее был сорван глушитель. Куойл знал, что ему бы следовало пройти это расстояние и что физическая нагрузка ему не повредит, но на машине он добрался сюда гораздо быстрее. Если завтра погода не изменится, он начнет ходить пешком.

За спиной Арчи был его деревянный зоопарк, в руках старинный бинокль, во рту сигарета. Много лет назад первым, что он увидел в этот бинокль, стали братья Баггиты, подражающие друг дружке, перепрыгивающие на заливе с одной льдины на другую. Он даже рассмотрел их мокрые носы. Целый час ни один из них не оступался. Потом Джейсон упал и зацепился за край льдины, пока брат пытался его вытащить. Арчи выскочил на воду в своей лодке и оказался на месте меньше чем за три минуты. Спас мальчика, выдернув его из воды, покрытой ледяной кашицей. В то время он думал, что им всем повезло только благодаря его биноклю. Но позже он понял, что тот случай был дурным предзнаменованием. Никому еще не удавалось изменить судьбу. Джейсону было суждено утонуть.

Когда Куойл подошел к нему, он поднял бинокль и направил его на дальний берег, на мыс Куойлов, будто там находилась иллюстрация тому, что он хотел сказать.

— Знаешь, кажется, твоего дома больше нет. Посмотри сам. — И протянул бинокль Куойлу.

Куойл стоял на припорошенном снегом камне и медленно смотрел в бинокль, поворачиваясь из стороны в сторону. Еще раз. И еще.

От Арчи сильно пахло сигаретами. Его лицо было испещрено тысячью тонких линий, из ноздрей и ушей росли черные вьющиеся волосы. Пальцы были оранжевого цвета. Он не мог говорить не кашляя.

— Ты не найдешь его, потому что его нет. Я искал его сегодня утром, но дома не оказалось на месте. Правда, можно сходить и посмотреть, может, он просто опрокинулся или его чуть отнесло в сторону. У нас тут был очень сильный, резкий ветер. Сколько лет дом держали эти тросы?

Куойл не знал. Они были еще до тетушки, получалось, шестьдесят четыре года или того больше.

— Ей будет тяжело потерять этот дом, — сказал Арчи. — Особенно после того, как вы столько в него вложили.

Куойл понимал, что его собственная дорога к морю осталась на месте, ему казалось, что он потерял птиц, летающих между стволами елей, место, где он спрыгивал на пляж. Будто он потерял право на тишину. Теперь ему оставался только город. Куойлов снова ожидали перемены.

Он поблагодарил Арчи и пожал ему руку.

— Хорошо, что у меня есть бинокль, — сказав это, Арчи затянулся сигаретным дымом. Что это может для них значить?

***

Бити подтвердила, что Деннис валил лес для своего друга Карла, который до сих пор не мог поднять ничего тяжелее вилки и все время носил огромный воротник вокруг шеи. Да, у него был снегоход. Правда, снег уже начинал подтаивать. Возле шоссе, у голубой разметки, Куойл заметил припаркованный грузовичок. Это было недалеко от того места, где они рубили дрова после Рождества. Туда вела четкая тропа. Он найдет его. Конечно, не заблудится. Деннис был весь покрыт щепками, и Куойлу пришлось перекрикивать работавшую бензопилу. Он рассказал, что его дом пропал. И они поехали в сторону мыса Опрокинутого. Сквозь снег кое-где проглядывал гравий. Они миновали фабрику по пошиву перчаток. Птицы оказались на месте. Запах смолы и выхлопных газов. Капель.

Огромный камень казался голым. В нем виднелись крепления и петля троса. Больше на нем не было ничего. Дом Куойлов исчез, унесенный ветром, изгнанный со скалы в море, в брызгах битого стекла и ледяных кристаллов.

***

— Мы вложили в него столько труда и денег, а он просто исчез? Простоял пустым сорок лет, а потом пропал за одну ночь? Именно тогда, когда мы его починили? — Тетушка была в своей мастерской, сморкалась в платок. Потом замолчала. — А туалет стоит?

Он не мог поверить своим ушам. Они лишились дома, а она спрашивает о сортире!

— Я не обратил внимания, тетушка. Кажется, его тоже не было, правда, не могу сказать, что я его искал. Причал на месте. Мы можем построить какую-нибудь избушку, чтобы приезжать туда по выходным и жить летом. Знаешь, я тут подумываю, не купить ли дом Берков. Хороший дом в удобном месте. В нем восемь комнат, хватит на всех.

— Я переживу, — сказала она. — Ничего, у меня в жизни случались и не такие испытания.

— Я знаю, — сказал он.

— О мальчик мой, ты даже о них не догадываешься, — она качала головой с застывшей улыбкой на лице.

Это начинало раздражать, и Куойл выпалил:

— Я знаю о том, что мой отец сделал с тобой. Когда вы были детьми. Мне об этом рассказал старый Нолан Куойл.

Он все знал. У тетушки перехватило дыхание. Он знал тайну всей ее жизни.

Она не нашлась что сказать, поэтому рассмеялась. Попыталась рассмеяться. Потом начала всхлипывать, прикрыв лицо руками. Племянник успокаивал ее и похлопывал по плечу, будто она была Саншайи или Банни. Потом догадался сделать ей чаю. Зачем он об этом сказал?

Она выпрямилась, снова ожили руки. Она сделала вид, что ничего не было сказано, и уже выдавала идеи чаще, чем Джек Баггит вытаскивал рыбин из воды.

— Мы построим новый дом. Дачу, как ты и сказал. А я буду холодную часть года жить в городе. На самом деле я давно об этом подумывала.

— Нам придется сначала поднакопить денег и только потом строить дом. Я даже не знаю, сколько смогу в него вложить. Я действительно хотел бы купить дом Берков.

— В общем-то у нас есть деньги на постройку нового дома на мысе, — сказала тетушка. — Он же был застрахован.

— Ты застраховала зеленый дом? — недоверчиво переспросил Куойл. Он об этом совсем не думал.

— Разумеется. Это первое, что я сделала, когда мы переехали сюда в прошлом году. От пожара, потопа, ущерба, нанесенного льдом, и событий, классифицируемых как «проявление Божьей воли». А такое исчезновение дома было явно проявлением воли Божьей, если я что-нибудь в этом смыслю. На твоем месте я бы спросила Берков, не продадут ли они вам дом. Он большой и удобный, там хватит места для вас и для детей. Я так понимаю, вы с Уэйви приняли какое-то решение? Правда, вы об этом еще ничего не говорили.

Куойл почти кивнул. Опустил подбородок и задумался, пока тетушка продолжала говорить.

— У меня другие планы, — сказала тетушка, придумывая их на ходу. Теперь она не могла жить с племянником, потому что он обо всем знал. — Я тут присматривалась к зданию, в котором находится моя мастерская. Возможно, я его куплю. За него просят гроши, а мне надо расширяться. Наверху там довольно мило и прекрасный вид на залив. Можно сделать уютную квартиру. И потом, я больше не буду рисковать в одиночестве. Мэвис, ты ведь помнишь Мэвис Бэнгз, так вот, она хочет стать моим компаньоном. Она отложила немного денег и хочет пустить их в дело. Мы проговорили об этом всю зиму. Логично будет, если мы обе будем жить над мастерской. Так что, наверное, я так и сделаю. На самом деле исчезновение дома облегчает нам жизнь.

Как обычно, тетушка уже опережала события.

39 Сияющий колпак

О многих старинных узлах не сохранилось никаких записей, и пока для веревки будут находиться новые способы применения, мы не перестанем встречаться с новыми узлами.

«КНИГА ЭШЛИ ОБ УЗЛАХ»

Ледяные торосы, похожие на горы разбитой посуды в ресторане, все еще покрывали поверхность залива, но лодка была уже закончена. С рубанка Ярка упал последний завиток стружки. Он сделал шаг в сторону, похлопал по изящному деревянному боку, подняв небольшое облако опилок. Казалось, он сам весь состоял из опилок. Он тихо напевал.

— Вот и она. Ну, посмотрим, — сказал он. — Осталось покрасить ее, и вперед!

Пока Куойл и Деннис сражались с лодкой, затаскивая ее в прицеп, старик наблюдал за ними со стороны. Его работа была окончена. Вот его рот приоткрылся, а Куойл, догадавшись о том, что за этим последует, заорал: «Эх, „Гусь-нырок”, в чем твой прок?» Он допел песню до конца, с каждой фразой горланя ее все громче, пока его горячая глотка не согрела слова, придав им печальный оттенок. Старый Ярк решил, что эта песня стала приветственным салютом для его лодки, и целых полчаса рассказывал им удивительные истории, только потом отправившись по своему обыкновению пить чай. Спетая мелодия по-прежнему согревала ему уши не хуже вытащенной из-за печи шапки.

***

Большое блюдо с жареной сельдью, ломтиками ветчины и тушеной картошкой. Четверть баночки горчицы. Бити бегает взад-вперед по кухне, переступая через Уоррен Вторую, которая никак не может решить, где бы она хотела провести остаток своей жизни: под скатертью или рядом с ботинками. Куойл и Уэйви приглашены на ужин, слышится благодарный смех и похвалы угощению. Отварная капуста, а на десерт — бисквиты с черникой и с кремом. Куойлу двойные добавки каждого блюда. Правда, капуста способствует метеоризму.

Саншайн сгибает позвоночник селедки и поет: «Березовый прут ловко согнут, березовый сок все люди пьют». Банни и Марти сидят на одном стуле, у обеих по пакетику с конфетами в форме сердечек со Дня святого Валентина. Они дают друг другу по конфете. На них надписи: ВЗАИМНАЯ ЛЮБОВЬ и ТЫ МОЯ РАДОСТЬ.

За столом нервничает Деннис. Открывает и закрывает ящик стола.

— Да что с тобой сегодня? — спрашивает его Бити. — Ты прямо как кот, которому прищемили хвост.

Обиженный взгляд Денниса в ответ, Куойл прикусил губу.

— Да не знаю я, жена! Вроде как ищу что-то, а вот что — не знаю. Как-то мне неспокойно.

— Может, хочешь еще чаю?

— Да нет, мне уже не лезет.

Ему было о чем беспокоиться: работы не было уже несколько недель и не предвиделось в ближайшее время. Так он сказал Куойлу. Нельзя жить, постоянно волнуясь о том, хватит ли тебе денег и где ты их будешь зарабатывать. Ему это надоело. Если бы он мог хоть немного рыбачить, все было бы иначе. Потом он снова встал, взял в руки ложку и стал ее рассматривать. Куойлу повезло, что у него есть работа. А что, чай еще есть?

— Газета принадлежит твоему отцу, — сказал Куойл. — Неужели ты не можешь работать в газете? Видит бог, ты бы нам пригодился. Нам так не хватает сотрудников. — Он заболтал ложкой в чашке, пролив половину чая на чистую скатерть.

— Боже упаси! Лучше уж я буду безруким, чем пойду в газету! Ненавижу я эти скользкие словечки, читать и писать, и все такое. Это как копаться в дохлых мухах! — И он показал крупные грубоватые руки. — Мы тут думаем, — Деннис кивнул на Бити, у которой были опущены глаза, — не поехать ли нам в Торонто на пару лет. Нам не хочется, но там мы можем заработать денег, а потом вернуться домой. Там много работы для плотников. А тут мы ничего не можем найти. — Он застучал пальцами по столу, что тут же заинтересовало детей. Их маленькие пальчики старались изобразить стук копыт галопирующей лошади. Деннис бросил на них строгий взгляд. Не убедил.

Бити и Уэйви мыли посуду и разговаривали о Торонто. Голос Бити тих и нерешителен. Как может сложиться их жизнь на новом месте? Понравится ли там детям? Может, было бы лучше, если бы не понравилось? Может быть. Может быть.

Куойл не мог заставить себя сказать: не уезжайте. Но понимал, что если они все-таки уедут, то это будет навсегда. Потому что даже те единицы, которые возвращались, уже не были прежними, как нож, найденный на пепелище родного очага. Бедная Банни, которой придется расстаться с Марти. Бедный Куойл, который потеряет Денниса и Бити.

Когда все начали зевать, Куойл взял на руки Герри, успевшего задремать на ковре в гостиной. Саншайн схватила Уэйви за руку, потому что на улице был лед. Собака первой забралась в машину и успела посидеть на всех местах, пока они не уселись.

— Уэйви, а если выгладить рыбу, она может быть размером с коврик? — спросила Саншайн.

— Я думаю, что даже больше, — ответила Уэйви. — Если ее еще и развернуть.

Деннис вышел проводить их до машины. Когда Куойл захлопнул дверь за Уэйви, из машины посыпалась ржавая труха.

— Когда ты только избавишься от этого старого хлама? — Деннис выглядел угрюмо. Стоял, упершись руками в машину, пока она не двинулась с места. Смотрел в их сторону, пока не скрылись огни машины. Потом перешел через дорогу и огляделся. Не увидел ничего, кроме электронного мигания маяка. Море было плоским и ровным, как доска.

***

В спящем доме Куойл набрал горячую ванну. Он сел в горячую воду, зажал нос и погрузился в нее с головой. С чувством огромной благодарности. Судьба вполне могла поселить его в черном трейлере Натбима.

Выбравшись из ванны, он вытерся полотенцем, потом протер большое зеркало, занимавшее всю дверь ванной. Посмотрел на свое голое тело, от которого шел пар, растворявшийся в прохладном воздухе. Он увидел, что огромен. Бычья шея, тяжелая челюсть; мощные скулы и щеки покрыты отливающей медью щетиной. Желтоватые веснушки. Широкие плечи и сильные руки, покрытые шерстью, как у оборотня. Влажные волосы на груди, до выступающего живота. Объемные чресла, ярко-красного цвета от горячей воды, в обрамлении рыжих волос, как в гнезде. Ноги, похожие на стволы деревьев. Но при этом он не казался тучным. Скорее, мощным. Куойл понял, что достиг своего физического расцвета. Впереди был средний возраст, но Куойла он не пугал. Ему стало труднее помнить ошибки, которые он допустил. То ли оттого, что их накопилось так много, что их было невозможно все упомнить, то ли потому, что он их перерос.

Он натянул серую рубашку, в которой спал. У нее под мышками зияли дыры, и она сразу же прилипла к спине. И снова на него нахлынула волна радости. Без всякой причины.

***

Он проснулся от телефонного звонка. Спустился на кухню, споткнувшись о грязную рубашку, которую вечером бросил на пол. Это был Деннис.

— Я не хотел тебя будить, но подумал, что ты должен об этом знать. Десять минут назад звонила мама. Он все еще не вернулся. В море с четырех утра, должен был вернуться к обеду. Сейчас уже десять часов. Что-то случилось. Я позвонил спасателям, а сейчас еду к маме. У меня весь день было такое чувство, что что-то не так. Мы готовимся к худшему.

— Дай мне знать, как только что-нибудь станет известно. — Куойл дрожал в холодной кухне. На часах было десять минут одиннадцатого. Он не слышал шума моря.

Деннис позвонил снова в полночь. Сухой, безжизненный голос. Будто он тяжело и давно боролся, но проиграл.

— Они нашли лодку. И его тоже нашли. Он утонул. Сказали, что не смогли его реанимировать. — Куойл тут же увидел Джека: лежит неподвижно на столе в катере спасателей. Ни пульса, ни дыхания. — Похоже, он зацепился ногой за линь, когда сбрасывал ловушки для омаров. Сейчас его и лодку везут сюда. Позвонишь Билли? Я повезу мать на пристань. Она хочет его встретить.

***

Утром, без завтрака, трясущийся от семи чашек кофе, с больным сердцем и желудком, Куойл поехал на пристань, по дороге к Уэйви. Ялик Джека был привязан за оранжевым судном спасателей. Рядом стояли легковые машины и грузовички, и кучка людей, пришедших посмотреть на лодку утопленника.

Уэйви упала на него, как подкошенное деревце, намочив слезами его рубашку. Куойл оперся на раковину в ее маленькой кухне. Он сказал, что отвезет Герри и Банни в школу, чтобы не нарушать обычный распорядок дня. Саншайн побудет с Уэйви, которая, после короткого отдыха на плече Куойла, уже готовила школьные обеды. Они не должны сейчас беспокоить Бити.

Вокруг все замерло. Туман такой густоты, будто ты окунулся рукой в воду, покрыл все побережье. Острые как лезвие скалы защищали сушу от моря. Куойл вдохнул полной грудью. Холодный воздух обжег ноздри, и с ним пришло острое чувство вины: Джек был мертв, а он еще дышал.

***

Билли с бледным и осунувшимся лицом знал уже все в подробностях. Накануне побывал на причале, обнял плечи миссис Баггит, коснулся руки Денниса и сказал, что соболезнует их утрате. Видел, как Джека вносили в дом. Помог раздеть его и накрыть простыней. Видел отличительное родимое пятно под левым соском, которое издали выглядело как точка в надписи вокруг грудной клетки Джек.

Видел, как миссис Баггит и ее сестры с тазами воды и ножницами готовили Джека в последний путь. Брили щеки, стригли волосы и ногти. Уже была готова вышитая подушка, чтобы положить ему под голову. Ее достали из сундука, аккуратно завернутую в тряпицу. Его путешествие закончилось. Он проработал не один десяток лет при свете из северных окон.

Куойл и Бенни Фадж, облокотившись о свои столы, наблюдали за Билли, который, казалось, состоял из полупрозрачных рыбьих костей. Его слова обрушивались на них, как пригоршни гальки.

— Ялик нашли возле Чертова Камня. Джек в жизни никогда не ставил там ловушек на омаров. Никак не могу понять, что он там делал? Помните кота, которого он так любил? Он еще звал его Шкипером. Шкипер Том. Он в это время был на лодке. Подходит катер спасателей к ялику, светит на него прожектором, а там Шкипер Том, носится туда-сюда, задрав хвост, будто чует, что Джеку нужна помощь, но никак не может придумать, как ее оказать. Они сразу увидели Джека под водой. Линь спускался в воду, и он был там, вниз головой, сразу под лодкой. Веревка от камня-грузила обмоталась вокруг его лодыжки, и он выпал за борт. Не смог освободиться. Когда Джека вытащили, его ноги были сильно запутаны. Рука была зажата в кармане. Должно быть, он искал нож, чтобы обрезать линь и освободиться, но ножа там не было. Может, выронил, пока падал, или еще что-нибудь. Вот уж не знаю, не может быть, чтобы он держал нож просто в кармане. Вот когда я ходил в море, мой нож был привязан веревкой к поясу. Потому что если ты теряешь нож, когда висишь вниз головой в воде, как бедный Джек, то все. Считай, приплыл. — Он говорил хрипло, почти каркал.

Куойл представил, как одежда Джека плавает в воде — его бледное как шелк, как из лунного камня лицо и горло сияют сквозь толщу воды.

— Аминь, — сказал Бенни Фадж. — Много ловцов омаров пошло этой дорогой.

— Как миссис Баггит? Держится? — Куойлу представилась женщина, замершая от неизбывного горя, вся в волнах плетеного кружева.

— Удивительно спокойна. Она сказала, что ждала этого с первой недели их совместной жизни, когда Джек потерялся во льдах. Он охотился на тюленей. Она горевала и оплакивала его вот уже три раза. Но есть кое-что, что помогает ей держаться. Видишь ли, тело-то они нашли. Забрали домой, чтобы обмыть и похоронить. Джек будет первым Баггитом за долгое-долгое время, которого предадут земле. Для нее очень важно, что она может похоронить мужа.

На кладбище в Якорной Лапе было достаточно надгробий в память о тех, кто пропал в море и не нуждался в двух квадратных метрах земли.

Сейчас они его одевают. Поминки сегодня вечером[10], а похороны завтра. Куойл, привози сегодня Уэйви в дом бедняги Джека. Деннис просил меня это тебе передать. Он еще попросил, чтобы ты вынес его гроб.

— Хорошо, — сказал Куойл. — Я это сделаю. И мы на этой неделе сделаем специальный выпуск газеты, посвященный Джеку. Билли, на первую полосу нужен будет некролог. От всего сердца. Кто напишет его лучше тебя? Поговори со всеми. Надо узнать, сохранились ли какие-нибудь фотографии Джека. Я спрошу у Бити. Бенни, бросай все, чем ты занимался. Езжай к спасателям и узнай во всех подробностях, как они нашли тело. Сфотографируй ялик. Обыграй все с котом. Как его звали? Шкипером Томом.

— А что будет с «Болтушкой»? — спросил Бенни Фадж, откидывая назад прилизанные черные волосы. — Ее закроют? — Ему казалось, что он лишается своего лучшего шанса в жизни. Даже сейчас он крутил в руках кусочек веревки, будто это была пряжа для вязания.

— Нет. Газета живет своей жизнью, независимо от жизни своих владельцев. Завтра мы выйдем как-обычно. И нам придется потрудиться, чтобы так и было в дальнейшем. Во сколько поминки, Билли? — Куойл начал рвать передовицу.

Билли полез за блокнотом.

— В семь. Не знаю, сможет ли Деннис сделать гроб или им придется его покупать?

Бенни Фадж выскользнул в дверь, унося с собой новый ноутбук, в полученной по почте фетровой шляпе, которая так шла изменившейся из-за новых зубов и личных амбиций линии лица.

Над водой сгущался туман. Испарения закручивались в спирали, воздух становился тягучим. Все исчезало в дымке, как в воронке. Оставались только мокрые камни, гладкое море и влажный воздух. Доносившийся издалека глухой вой противотуманной сирены был похож на исполненный тоски и желания рев быка на весенней луговине.

***

Куойл очень устал и был взвинчен, готовясь к поминкам. Он с трудом втиснулся в черные похоронные брюки. Он должен будет уйти с поминок как можно скорее и вернуться в редакцию, чтобы закончить длинную статью о Джеке. Они нашли хорошую фотографию, где Джек был лет на десять моложе, но выглядел так же. На ней он стоял рядом со свежевыкрашенным яликом. Куойл заказал большую копию этой фотографии для миссис Баггит.

Он боялся увидеть Джека лежащим в гостиной в волнах вывязанных салфеточек. Думал о том, что его тело обязательно должно быть влажным, будто его некому было вытереть, что морская вода струями стекает с его тела и капает на гладкий пол. А безутешная миссис Баггит наклоняется, чтобы вытереть ее белым платочком, который она держит в руке.

Старый твидовый пиджак был ему тоже мал. В конце концов он отказался от желания выглядеть торжественно и снова надел огромный красный свитер, в котором проходил весь день. С этим ничего нельзя было поделать. Но он обязательно купит новый пиджак для похорон и сделает это утром в бухте Миски, когда повезет законченную копию в типографию. Он завязывал шнурки на выходных ботинках, когда позвонила Уэйви и сказала, что с ним хочет поговорить Банни.

Серьезный детский голосок. Они второй раз разговаривают с ней по телефону. Вот уж кто не сможет работать страховым агентом!

— Папа, Уэйви говорит, что я должна спросить у тебя. Я хочу пойти на вспоминки дяди Джека. Уэйви говорит, что это ты должен решить, можно или нет. Папа, ты туда идешь, и Марти с родителями идет, и Герри с Уэйви идут, а я с тетушкой должна сидеть в ее мастерской, где полно иголок. Я не хочу. Я хочу идти на вспоминки.

— Банни, это поминки, а не вспоминки. А Марти, Мерчи и Мини идут туда потому, что дядя Джек их дедушка. Дай-ка я поговорю об этом с Уэйви.

Но Уэйви не видела ничего плохого в том, чтобы Банни шла вместе с ними.

Куойл сказал, что за прошлый год дети и так видели слишком много смертей.

— Но в мире все умирает, — возразила Уэйви. — В жизни бывают и горе, и потери. Дети должны это понимать. Кажется, они считают, что смерть — это глубокий сон.

Куойл сказал, что они еще маленькие, а маленьких детей надо защищать от встречи со смертью. И как быть с ночными кошмарами Банни? Ей может стать еще хуже.

— Но, дорогой, если они не будут знать, что такое смерть, как им понять, что такое жизнь? Ведь есть своя пора у всего, есть природа и творение…

Он не хотел, чтобы она сейчас вдавалась в религиозные рассуждения. Иногда она ими увлекалась.

— Может быть, ей снятся кошмары потому, что, уснув, она боится не проснуться. Как Петал, Уоррен или ее дедушка с бабушкой. Кроме того, если ты посмотришь на умершего, простишься с ним, то тебя не будут тревожить воспоминания о нем. Это всем известно.

И Куойл согласился. И пообещал не говорить, что Джек спит. Сказал, что заедет за ними через пятнадцать минут.

***

Обочина дороги была заставлена автомобилями. Людям приходилось далеко оставлять машины и идти до дома пешком, ориентируясь на громкий гул голосов, который был слышен километра за три. Длинная очередь проходила сквозь гостиную, где среди кружевных завитушек на козлах, накрытых черной тканью, стоял гроб с телом Джека. Они пробрались мимо проходящих в гостиную людей. Куойл держал Банни за руку и нес Саншайн. Джек был похож на собственную фотографию. Восковое лицо, незнакомый костюм. Фиолетовые веки. Куойл подумал, что Джек на самом деле был похож на спящего человека. Ему пришлось отдернуть Банни в сторону.

Вслед за людьми они вошли на кухню, где стояли пироги и плетеные булки, парящий чайник, ряд бутылок с виски и маленькие стаканчики. Завязался разговор о Джеке. О том, что он сделал и что мог бы сделать.

Говорил Билли Притти со стаканом в руке. Его лицо покраснело из-за виски и слов, которые он говорил тоном декламатора, разжигая себя самого.

— Вы все знаете, что мы здесь лишь странники. Мы только успеваем сказать пару слов над этими камнями, построить лодку и проплыть на ней несколько миль, а потом эти лодки тонут. Вода — это темный цветок, а рыбаки — пчелы, которые спускаются в самую его глубину.

Деннис в сержевом костюме с блестящими манжетами и Бити, держащая руки на дрожащих плечах миссис Баггит. Кружевной воротник украшает черный шелк. Деннис искал в коробках и ящиках значок-булавку Джека. Он пропал много лет назад, а теперь понадобился.

Дети играли на улице. Куойл видел во дворе Марти, бросающую крошки курицам. Но Банни не захотела пойти с ней и проскользнула обратно в гостиную и прочно обосновалась возле гроба.

— Я заберу ее, — сказала Уэйви, потому что такое пристальное внимание ребенка к усопшему было необычно.

В это время Деннис показывал матери значок отца, который отыскался в чашке на самой верхней полке в кладовой. На нем эмалью был изображен венок с инициалом «Р». Миссис Баггит взяла его, встала и медленно пошла в гостиную. Пошла, чтобы приколоть значок на костюм Джека. Добавить последний штрих. Она наклонилась над телом своего мужа. Значок дрожал в ее руках, пока она пыталась проткнуть им ткань. Среди присутствовавших воцарилась благоговейная тишина. Вдруг всхлипнула Бити. Уэйви медленно потянула Банни прочь от гроба. Девочка пристально смотрела на тело. Она не собиралась уходить и выдернула свою руку.

Раздался кашель, будто пытался завестись старый мотор. Миссис Баггит уронила значок в гроб, обернулась и схватила Денниса за руку. Ее горло сжал спазм, глаза стали похожи на ручки для дверцы шкафчика. Уэйви потащила Банни прочь. Первым закричал Деннис: «Отец ожил!» И бросился, чтобы помочь ему приподнять плечи над краем гроба. Рев толпы и отдельные крики. Кто-то отшатнулся, кто-то, наоборот, бросился вперед. Куойл с трудом пробился из кухни и увидел руки, помогающие серому Джеку вернуться в бытие. С каждым движением груди у него изо рта текла вода. Через всю комнату до него донесся крик Банни: «Он проснулся!»

***

Куойл сквозь туман вез в больницу Денниса, которого била дрожь. Они ехали за машиной «скорой помощи». Сквозь окно завывающего автомобиля они видели профиль миссис Баггит. В оставленном доме быстро расходился виски, стояли гомон и крики о чуде Божьем. Деннис рассказал Куойлу о том, что произошло, что он думал, что чувствовал, что видел, что сказал врач «скорой помощи», которого Куойл уже слышал сам.

— Они обеспокоены пневмонией и состоянием мозга! А я об этом не беспокоюсь!

Деннис смеялся, прыгал на сиденье машины, требовал, чтобы они близко шли к машине «скорой помощи». В его руках были какие-то бумаги, которые он где-то взял. Он говорил без остановки, высоким голосом и отрывочными фразами. Шуршал листами, которые перекладывал один на другой. Толкал Куойла в плечо.

— И вот он пытается сесть. Он же там лежал вплотную к стенкам. Ну вот, приподнимается немного и смотрит на нас. Потом снова как закашляет! Вода из него так и брызжет! Говорить не может совсем. Но, похоже, понимает, где находится. Приходит доктор со своими инструментами, смотрит его и говорит, что при таком крепком организме он, скорее всего, выживет. Он еще рассказывал, что при погружении чаще всего выживают дети, а не взрослые. Те-то чаще всего не выдерживают. Но они не знают отца! Понимаешь, из-за холодной воды у него в организме все замерло, и сердце билось медленно-медленно. Ну, какое-то время. Доктор не верит, что отец мог долго пробыть в воде. Мол, уверен в том, что отец выкарабкается. А мать? Первыми словами, которые она сказала отцу, когда снова смогла говорить, были: «Деннис нашел твой значок, Джек. Мы так давно его искали!»

Куойл вдруг увидел эти слова на первой полосе и решил выбросить все, что хотел поместить туда раньше. Деннис уронил на пол свои документы.

— Погоди, мне тут надо привести их в порядок.

— Что это?

— Это должен подписать отец. Его лицензия на омаров. Он передает ее мне. Сейчас для них самое время.

***

Уэйви сидела с Банни на краю кровати в пустой комнате дома Баггитов. На этой кровати Куойл спал с горячими бутылками.

— Послушай, — говорила Уэйви. — Помнишь ту мертвую птичку, которую ты нашла на берегу несколько недель назад? Когда Папа готовил сельдь? — Теперь его все называли «Папа».

— Да. — Пальцы Банни теребили покрывало.

— Так вот та птица была мертва, а не спала. Помнишь, ты все время смотрела на нее, а она была все такая же. Это смерть. Когда кто-то умирает, он не просыпается. Смерь это не сон. Это происходит и с людьми тоже.

— Дядя Джек был мертв и проснулся.

— Значит, он не был на самом деле мертв. Люди, которые это сказали, ошиблись. Такое бывает. Я помню, как такое случилось с мальчиком из моего класса, где я училась. Его звали Эдди Бант. Все думали, что он утонул, а он был в коме.

— А что такое кома?

— Это когда человек без сознания, но не умер и не спит. Это происходит, когда причиняют вред голове или всему телу и организм не просыпается до тех пор, пока не набирается сил. Это похоже на то, как твой папа заводит по утрам машину, чтобы разогреть мотор. Мотор работает, но машина никуда не едет.

— Тогда Петал тоже в коме. Она спит. Так говорит папа. Она спит и не может проснуться.

— Банни, я должна сказать тебе правду. Петал не в коме. Она умерла. Она не спит. Твой папа сказал так, чтобы вы с Саншайн не расстраивались. Он старался быть деликатным с вами.

— Все равно, она может быть в коме. Может быть, врачи ошиблись с ней так же, как с дядей Джеком.

— Ох, Банни. Мне очень жаль, но она по-настоящему, на самом деле мертва. Маленькая птичка была мертва, потому что у нее была сломана шея. При некоторых травмах выжить просто невозможно.

— У Петал была сломана шея?

— Да. У нее была сломана шея.

— У друга Денниса Карла тоже была сломана шея, а он не умер. Ему просто приходится носить большой воротник.

— Его шея только чуть-чуть надломилась.

Молчание. Банни водила пальцами по кружевным звездам на покрывале. Уэйви видела, что девочке еще многое остается непонятным и впереди еще много вопросов. Ребенок только начинал осознавать тонкие оттенки смысла слов. Смех и разговоры внизу стали громче. Наверху решались сложные вопросы. Почему одному удавалось сохранить жизнь, а другой ее лишался? Почему выживал именно этот человек, а не другой? Она могла годами объяснять девочке эти истины, а они все равно останутся тайной. Но она будет стараться.

— Уэйви. Давай сходим на берег и посмотрим на эту птичку! — Маленькие пальцы по-прежнему напряженно перебирали кружева.

— Хорошо, — ответила она. — Давай сходим. Но не забывай, что здесь был сильный шторм и птичку могло унести ветром или волной. А еще кот или чайка могли съесть ее на завтрак. Мы вряд ли ее найдем. Пойдем спросим Кена, не может ли он нас подвезти. А потом поедем ко мне домой и сварим какао.

***

Они нашли камень и маленькое перышко, застрявшее в пучке травы. Его могла обронить любая птица. Банни взяла его в руки.

— Она улетела.

***

Постепенно, неделя за неделей после воскресения Джека он восстанавливался после пневмонии. Когда к нему вернулся голос, он шепотом рассказал в подробностях о своем путешествии к далекому берегу и обратно.

День был погожим. Омаров было не много, но попадались. Внезапно забарахлил и отказал мотор. Перестал светить фонарик. Два часа в темноте возился с мотором, но так и не смог его оживить. Мимо прошла пара яликов. Он кричал, просил отбуксировать его к причалу, но его не слышали. Время шло. Он щелкнул зажигалкой и посмотрел на часы. Было без десяти десять. Шкипер Том носился вокруг как ошпаренный. Потом кот опрокинул свою отхожую миску на ловушки. Джек выбросил их в воду, чтобы выполоскать, но вместе с миской сам оказался в воде. Потянул за шнур, которым к поясу был привязан нож. Почувствовал, как развязывается узел, и увидел, как нож падает вниз, вдобавок ударив его по голове. Он вдохнул воду. Его затрясло. Открылись все отверстия тела. Сознание постепенно угасало, и он внезапно подумал, что оказался в банке с маринадом. Как огурец. Ему оставалось лишь ждать, пока кто-нибудь не придет и не вытащит его оттуда.

***

Куойл увидел и пережил все цвета жизни, научился высказывать замечательные мысли вслух и прислушиваться к изменчивому голосу волн, считающих камни, плакал и смеялся, видел закаты и рассветы, узнавал музыку в шуме дождя. Он сказал: «Я согласен». На переднем дворе дома Берков появился ряд блестящих колпаков на палках. Это был свадебный подарок молодым от отца невесты.

Если Джек Баггит спасся из банки с маринадом, если птица со сломанной шеей смогла улететь, то в этой жизни не оставалось ничего невозможного. Вода могла оказаться старше света, алмазы — потрескаться от горячей козьей крови, жерла вулканов — извергнуть холодное пламя; леса могли подняться посреди водной глади, тень от руки — поймать краба, а ветра — подчиниться узлу на бечевке. И любовь — соединить двоих без боли и унижения.

Примечания

1

Сеть круглосуточных универсальных магазинов. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Маленький сдвоенный барабан.

3

От англ. sky — небо.

4

От англ. wave — волна.

5

Небольшое двухмачтовое судно.

6

От англ. partridge — куропатка.

7

Обрыв, образуемый прибоем на морском берегу: вообще крутой откос, склон.

8

Здесь имеется в виду янтарь; это его название восходит к греческому мифу, согласно которому дочери Солнца были превращены в тополя и плакали янтарными слезами.

9

Дэвид Хокни — современный британский художник, дизайнер и фотограф; известен серией картин, изображающих бассейны и их хозяев.

10

В Ирландии и некоторых других странах поминки справляются над гробом с телом покойного перед погребением, а не после.

Content

Пру Энни Корабельные новости

1 Куойл

2 Любовный узел

3 Давящий узел

4 Изгнанный

5 Скользящая стяжка

6 Между кораблями

7 «Болтушка»

8 Скользящий узел

9 Швартовный узел

10 Путешествие Натбима

11 Брошь из человеческих волос

12 Безжалостные волны

13 Старый кренгельс

14 Уэйви

15 Мастерская

16 Кухня Бити

17 Корабельные новости

18 Пирог с омаром

19 Прощай, «Дружище»

20 Остров Пристальный

21 Творческая навигация

22 Кошка с собакой

23 Пагуба

24 Сбор ягод

25 Нефть

26 Мертвец

27 Комната новостей

28 Захват конькобежца

29 Элвин Ярк

30 Солнце за облаками

31 Неизбежные потери

32 Лохматый дьявол

33 Кузен

34 Наряды

35 Повседневные заботы

36 Смирительная рубашка

37 Грузила

38 Мечта погонщика собак

39 Сияющий колпак

Примечания