Шамиль Зиганшинович Ракипов

По следам героев

«Хранить вечно!»

(Вступление)

Особенность этой книги в том, что в ней нет ни одного факта или события, не подтверждённого документально. Все герои её — подлинные люди, совершившие в годы Великой Отечественной войны исключительные подвиги и удостоенные высокого звания Героя Советского Союза. У каждого в личном деле написано: «Хранить вечно».

Хранить вечно! Это относится не только к наградным документам. Мы должны вечно хранить в своей памяти имена тех, кто в трудную годину, когда над Родиной нависла смертельная опасность, грудью встал на защиту завоеваний социализма, кто сделал всё возможное и невозможное, чтобы остановить и отбросить врага, кто отдал свою молодость и жизнь за нас с вами, за мир на планете.

Заслуга автора этой книги, татарского писателя Шамиля Ракипова, прежде всего в том, что он сумел привлечь внимание читателей к тем героям, чьи имена были незаслуженно забыты или вовсе неизвестны. Вот уже более десяти лет он кропотливо собирает материалы о героических сыновьях и дочерях татарского народа. Ездит по стране, переписывается с военкоматами и различными учреждениями, встречается с ветеранами войны, разыскивает родных и близких погибших Героев. В своих поисках Ш. Ракипов неутомим. Только для того, чтобы установить общее число Героев-татар, ему пришлось неделями и месяцами работать в Центральном архиве Министерства обороны СССР в г. Подольске и проанализировать более двенадцати тысяч наградных документов. Если до недавнего времени в печати упоминались имена 57 Героев-татар, уроженцев нашей республики, то Ш. Ракипов смог установить, что общее число их, включая и тех, кто родился за пределами Татарии, достигает 173 человек (причём цифра эта, разумеется, не окончательная и продолжает уточняться).

Количественный результат, конечно, — не главное в работе писателя. Но он весьма показателен для наших дней, когда провозглашён принцип: «Никто не забыт, ничто не забыто». Посмотрите на памятники, обелиски и мемориальные доски в честь павших на фронте. На большинстве из них высечены имена каждого жителя деревни, посёлка или предприятия, погибшего в боях за свободу и независимость нашей Родины. Именно каждого, а не всех вообще.

Книгу Ш. Ракипова и отличает вот это пристальное внимание к судьбе каждого из Героев. Перед нами встают удивительные биографии, цельные характеры, словно бы высеченные из единого куска гранита, которые уже в силу своей подлинности, без всяких художественных прикрас и украшений, могут служить великолепными образцами для подражания молодёжи. О последних днях войны, особенно о штурме рейхстага, например, писалось уже немало, имена всех героев этих решающих схваток были, казалось, известны наперечёт. Но писателю в результате настойчивых поисков удалось разыскать новые документы — о подвиге татарского парня, старшего сержанта Гази Загитова, будучи раненым, водрузившего 30 апреля 1945 года над рейхстагом знамя войскового корпуса.

Очерки Ш. Ракипова, основываясь на документальной основе, являются в то же время художественными очерками. В центре каждого из них — не просто конкретная биография, а прежде всего художественный образ, выходящий за рамки отдельной судьбы, пусть даже замечательной, — образ приобретающий обобщающее значение. Писатель не просто информирует читателя о славных делах того или другого героя в дни минувшей войны, он показывает, как это было, как совершался подвиг. Читателя в каждом очерке покоряют мужество и стойкость героев, их душевное напряжение и готовность не останавливаться на полпути, хотя бы это стоило им жизни. Таков советский человек, Человек-герой, в очерках Ш. Ракипова.

Иногда можно слышать споры — что легче писать, документальную или «чисто» художественную прозу? По-моему, такая постановка вопроса в корне неправильна. У каждого жанра есть свои специфические трудности, свои особенности, свои сильные и слабые стороны.

Ш. Ракипов ничего не выдумывает. По тем немногим документам и свидетельствам, что дошли до нас, он лишь воссоздаёт атмосферу подвига, конкретную обстановку военного времени. Однако, строя композицию очерков, он всегда связан реальными фактами, правдой характера своего героя. Отсюда человек заурядный, мелкий, неинтересный, в биографии которого писатель не нашёл каких-либо значительных типических черт советского человека, не может стать объектом его внимания. Писателя прежде всего интересует героическое начало, и он тщательно прослеживает не только сам подвиг, но и подготовку к нему, сам процесс созревания и возмужания героической личности. И это Ш. Ракипову всегда удаётся.

Книга «По следам героев» на татарском языке была опубликована в 1968 году и уже тогда вызвала широкий интерес общественности. Именами героев этой книги были названы улицы городов и рабочих посёлков, пионерские дружины и отряды. В ряде мест под непосредственным воздействием книги Ш. Ракипова возникли музеи Героев. Подготавливая русское издание своей книги, автор заново переработал многие очерки, дополнил книгу новыми интересными материалами и находками. Думается, русские читатели также с интересом встретят новую книгу писателя-документалиста.

Рафаэль Мустафин

Бессмертный Батыршин

У черты горизонта волнистой грядой выстроились величаво-спокойные сопки. Самые высокие из них — Безымянная, Заозёрная, Тигровая, Сахарная Головка — на рассвете прячут свои вершины в голубую пелену тумана. Но стоит взойти солнцу, повеять ветру, и туман быстро рассеивается. Взору предстанет пробудившийся мир, сверкающий обилием красок. Вы увидите сочно-зелёные леса, карабкающиеся на склоны сопок, уремы, поросшие мелколесьем и кустарником, низины и луга, славящиеся своими душистыми травами и, конечно же, ягодниками.

В здешних лесах много зверей и птиц, которых не увидишь в других краях. Немало и озёр, богатых рыбой, и плодородной земли, где обильно зреют рис, пшеница, соя. Есть тут и огромные запасы каменного угля. А залив Посьет с его многочисленными бухтами и превосходными гаванями, способными завоевать сердце любого моряка?!

Эти земли испокон веков были российскими. И вдруг совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба, прозвучала зачитанная 20 июля 1938 года японским послом Сигемицу нота, в которой его правительство предъявляло претензии на эти земли, лежащие западнее озера Хасан, и требовало вывести из них советские войска.

А 29 июля в четыре часа дня японцы перешли границу и заняли сопки Безымянная, Заозёрная…

В тот день отделение пограничников направилось в низину, лежавшую километрах в четырёх-пяти от заставы: надо было накосить сена. Кругом, куда ни кинь взгляд, всюду сопки — одна другой величавее и красивее. Кони шагают по грудь в густой буйной траве, в которой, словно брызги краски, синеют, розовеют, алеют крупные цветы, наполняя всё вокруг пряным медовым запахом.

Приехав на место, стреножили коней, составили в пирамидки винтовки. Вот уже зазвенели косы-литовки. Подправив жало, пограничники выстроились во всю ширину низины — и закипела работа.

Впереди — среднего роста, широкоплечий, быстрый в движениях парень. Это командир отделения Батыршин. Немного позади, будто соблюдая дистанцию, не отставая и не вырываясь вперёд, идёт украинский парень Чернопятко — он чуть повыше командира. Эти двое — закадычные друзья. Вместе поступали в Лисичанский горный техникум, вместе работали на шахте. И здесь вместе… Иван старается во всём походить на Батыршина, ни в чём не отставать от него. Даже здесь, на сенокосе. А другие поотстали. Впрочем это не удивительно. Они — городские ребята, впервые взяли в руки косу. А косьба — такое дело, что даже у сызмала привычных к крестьянскому труду быстро наливает руки свинцовой усталостью.

Покос убывает медленно: трава густая и очень высокая, размахнуться как следует нельзя. Зато воздух чего стоит — дыши, не надышишься. В небе солнце, в уреме на разные голоса заливаются птицы. Их щебет порой сливается в сплошной гомон. Трава ещё влажная, на скошенных стеблях отливают капельками серебра не успевшие подсохнуть росинки.

До полудня время пролетело незаметно. После того как пообедали, командир отделения Батыршин подозвал к себе молодого солдата Кабушкина. Подбил клин в косе, показал, как надо держать, чтобы она не втыкалась в землю, как сподручнее размахиваться.

— Похоже, ты городской. Откуда будешь?

— Из Казани…

— Из Казани?! Вот уж и вправду: погостивши месяц, здравствуй, кума. Знаешь такую поговорку? Чего ж раньше-то не сказал? Мы же, выходит, с тобой земляки! Я тоже казанский!

— Так ведь говорили, будто вы с Донбасса, товарищ командир.

— Из Татарии я. А в Донбассе окончил седьмой класс, потом два года работал на шахте. Маркшейдером. На руднике Глубоком. А матушка с отцом и сейчас в Казани живут. Отец в молодости тоже шахтёрил, а сейчас, как говорит один старик-профессор Абубакир Хуснутдинович, является заведующим хозяйственными делами медицинского института. Вы на какой улице живёте?

— На Карла Маркса, товарищ командир, в доме сельхозинститута.

— Ну чудеса! Выходит, и живём мы, и трудимся при институтах, а сами — ни в зуб ногой… — Батыршин рассмеялся, лукаво подмигнул Кабушкину и с подъёмом закончил: — Ничего, Ваня, если котелки на наших плечах не только для шапки, ещё выучимся. Сам я, хоть раз уже обжёгся — бросил техникум, зато теперь без промаха шилом колодец выкопаю. Это у нас, татар, так говорят, когда настойчиво добиваются заветной цели. Учиться, Ваня, никогда не поздно, обязательно надо учиться.

— Товарищ командир отделения, разрешите спросить: а где вы жили в Казани, на какой улице?

— На Маяковского. Там у меня братьев осталось — ещё малость и целое отделение наберётся, ей-богу!

— Неужто так много?

— Трое. Сафиулла, Ибрагим и Анвар. Анвар — из детдома. Его мать померла. Теперь он у нас растёт. Мировой парень. Впрочем, хватит болтать. Давай немного помолчим, отдохнём.

Гильфан опрокинулся навзничь на душистую свежескошенную траву, закрыл глаза. О чём, интересно, он думает? Вспоминает родных в Казани или донбасских друзей, шахту, где работал, как впервые спускался в забой? Опасно, небось, там работать, под землёй.

Много мыслей крутилось в голове Ивана Кабушкина после разговора с командиром отделения. Обо всём надо будет подумать на досуге. А сейчас ему пора заступать на пост. Солдат, где бы ни был, везде остаётся солдатом: пилит ли дрова в лесу, косит ли сено на лугу, находится ли в дозоре — всегда у него винтовка при себе, на боку патронташ, гранаты. Он должен быть постоянно начеку, особенно на границе…

В левой половине низины мирно пасутся стреноженные кони. Только им здорово досаждает гнус. Лошади трясут головами, беспрерывно машут хвостами, то и дело взбрыкивают. Ничего не поделаешь: пора сенокоса, а в это время всегда буйствуют оводы, слепни и другие кровососы. На горизонте — сопки, у их подножья проходит наша граница…

Что это? Кажется, стреляют? Звуки доносятся издали, глухо, но это явно перестрелка, даже бой! Вдруг на тропе, вьющейся между ближайшими сопками, показался верховой. Он мчал во весь опор.

Кабушкин взял трёхлинейку наизготовку, приказал остановиться. Красноармеец, подчиняясь приказу дозорного, соскочил с коня, назвал пароль и выкрикнул: «Самураи перешли границу!»

— К оружию!

Дремавшие после обеда бойцы в мгновение ока оказались в сёдлах и намётом понеслись к озеру Хасан. Батыршина было не узнать. Это был совсем другой человек — без всякого намёка на благодушие, которое ещё проглядывалось при разговоре с Иваном. Крепко стиснутые зубы, напряжённо выступившие скулы, тёмные от гнева глаза. Он скакал впереди отделения и уже представлял, где придётся принять бой с самураями, и выбрал сопку, на вершине которой ему лучше всего расположить своих бойцов. Вот только хватило бы боеприпасов, а его ребята не подведут.

Впереди показалось озеро Хасан. Тихое, красивое, оно отливало голубизной безоблачного неба и, глядя на него, никак не хотелось верить, что вокруг льётся кровь. Вот камыши на берегу, у них высоко подняты, коричневые метёлки, и Батыршину кажется, что они тоже насторожились в предчувствии опасности. Из камышей нет-нет да вылетают, громко хлопая крыльями, ничем до этого не пуганные утки. Вдруг камыши раздались, и не успел Батыршин скомандовать «приготовиться!», как появился начальник заставы лейтенант Терешкин с группой бойцов.

— Молодцы, ребята, быстро подоспели! — Он махнул рукой в сторону озера. — Коней оставьте там.

Бойцы последовали за ним. Пробиваясь сквозь густые заросли, они вышли на берег озера. Там стояла лодка с ручным пулемётом на носу. Пограничники взялись за вёсла. Лейтенант приказал трогаться.

Гребли тихо, без всплесков, и во все глаза смотрели по сторонам. Пока ничего подозрительного. Лодка ткнулась в противоположный берег. Немного пути — и бойцы поднимаются на сопку. Солнце клонится к закату. Зато стих ветерок и — сразу навалилась духота. Разморённая жарой, природа сникла. Даже умолкли неугомонные птицы. А цветам хоть бы что. Куда ни глянь — их видимо-невидимо. Собрать бы сейчас целую охапку и подарить той, которая, можно сказать, ни на минуту не уходит из памяти. Да разве сейчас до этого! Сейчас сюда идёт смерть! Её несут японские самураи. На высоте Безымянной вовсю гремит бой… Захлёбываются пулемёты, рвутся гранаты.

Начальник заставы лейтенант Терешкин приказал отделению Батыршина перебраться к подножию ближайшей сопки — на южную оконечность озера.

— Следи за долиной, будешь поддерживать отряд Малахина, — добавил Терешкин, когда Батыршин повторил его приказ.

Солнце уже уходило за горизонт, когда со стороны моря стали наплывать тяжёлые, тёмные тучи. А вскоре стеной пошёл ливень. И было не понять: то ли гремит гром, то ли рвутся снаряды и мины.

Под прикрытием огня самураи нагло лезли вперёд. У Терешкина всего-навсего с десяток бойцов, а на него ползёт целая прорва самураев. И зачем лейтенант отсылает от себя отделение Батыршина? Как он выстоит против такой силы? Однако приказ есть приказ, его надо выполнять.

Батыршин хорошо понимает: враг хочет овладеть высотами Заозёрная и Безымянная, стать хозяином над заливом Посьет, а затем угрожать Владивостоку. Ни мало, ни много! Но пока пограничники живы, пока у них есть хоть один патрон, этому не бывать!

Батыршин со своим отделением занял позицию. В долине и на высоте Заозёрной идёт ожесточённый бой. Красноармейцы лейтенанта Терешкина пулемётным огнём заставили залечь часть самураев, но зато другая, не считаясь с потерями, стремится проникнуть в долину. «Так вот почему лейтенант Терешкин направил отделение на эту позицию. Японцы пытаются окружить отряд Малахина. Но они не знают, что тут их уже ждёт засада. Давайте лезьте, гады, подходите ближе!..»

А самураи уже рядом. Батыршину или чудится, или он на самом деле слышит их прерывистое дыхание. Засучив рукава и расстегнув вороты, они идут и идут, по-кошачьи мягко ступая короткими ногами. Лишь штыки, широкие, как ножи, тускло поблёскивают в сгущающихся сумерках. Вот до них метров сто. И тут раздалась команда Батыршина:

— Огонь!

Пулемёт заработал ровно, как швейная машина матери Гильфана. Но то был другой стук, Гильфан любил его слушать, а здесь… Японцы, не ожидавшие встретить никакого сопротивления, десятками падали на землю. Послышались панические возгласы, стоны раненых. Часть японцев, оправившись от замешательства, залегла и повела огонь по пограничникам. Треск пулемётов, винтовочная стрельба, взрывы гранат — всё перемешалось. Но пограничники выстояли, заставив японцев повернуть обратно.

— Прекратить огонь! — передал по цепи Батыршин, когда самураи исчезли из глаз. — Надо беречь боеприпасы. Враги не успокоятся, ещё полезут. А пока, ребята, воспользуемся моментом и перекусим.

Командир отделения, что-то насвистывая себе под нос, принялся открывать консервную банку, между делом он снова сыпал прибаутками, рассказывал забавные истории: надо подбодрить товарищей. Глядя на него, никак нельзя было сказать, что он каких-нибудь пять минут назад был в бою, рисковал жизнью. Скорее всего он походил на бойца, который только что вернулся из очередного увольнения и сейчас вспоминал подробности отдыха.

Наступила ночь, тёмная, хоть глаз выколи, насторожённая. Вся надежда на уши. Бойцы Батыршина до утра поочерёдно находились в дозоре, вслушиваясь в каждый шорох. Но японцы решили, видно, ночью не рисковать. Не показывались они и днём. Лишь ближе к вечеру на границе опять началась стрельба. Вначале послышались редкие винтовочные выстрелы, потом в дело вступили артиллерия, танки.

— Ну, держись, ребята! — Батыршин поправил каску на голове, подтянул ремень гимнастёрки. — Смелого сам чёрт страшится, — так говорят донбасские шахтёры.

Похожие на громадных жёлтых черепах вражеские танки двинулись к сопке Заозёрной и, добравшись до низины, скрылись с глаз.

Когда танки с грохотом и лязгом пошли вперёд, многим бойцам стало не по себе, мороз пошёл по коже. Противостоять танку — дело нешуточное. Твои пули от него, что горох от стены. А он и из пушки плюхает, и из пулемёта шпарит, да ещё на окоп лезет, норовя раздавить тебя, смешать с землёй.

Молодой боец Иван Кабушкин не знал, что чувствовали при виде танков его товарищи, но его самого охватили именно такие мысли. И чего греха таить: он в душе был рад, что эти бронированные чудовища идут не на них, а на Заозёрную. И всё-таки, когда там закипел бой, он заметно побледнел, ещё сильнее вжался в окоп.

Батыршин, словно почувствовав его состояние, пошутил:

— Не бойтесь, ребята! Всё будет в порядке… Надо с толком, надо с чувством… слушать песни соловья!

А на сопке Заозёрной продолжался ожесточённый бой, сильные взрывы сотрясали воздух. И опять Иван с облегчением подумал: «Хорошо ещё не к нам, а то бы…»

Но зря он утешал себя. Один из вражеских танков вынырнул в дальнем конце ложбины, которую они обороняли. По-видимому, он пытался выйти в тыл отряда Малахина. Какое решение примет командир? Откроет врагу, что здесь находится засада и вступит в схватку с танком, или же, не желая связываться, пропустит вперёд? Пожалуй, пропустит, чем тут возьмёшь такую громадину?..

Батыршин давно уже следил за танком. Следил и недовольно морщил лоб, словно ученик, решающий трудную задачу. Глаза стали точно щёлки, на лбу пролегли глубокие складки. А танк всё приближался, и Ивана Кабушкина всё больше и больше тревожил вопрос: как поступит командир. Мешкать больше нельзя.

— Красноармеец Кабушкин! За мной!

Батыршин наклонился, взял в окопе что-то зелёное, похожее на металлический короб из-под патронов, и скользнул в густую, высокую траву.

Кабушкин последовал за ним. Он понял, что замыслил командир отделения. Они должны выйти наперерез танку и зарыть на его пути «гостинец», который захватил командир.

Впереди — тропа, которой пограничники ходят в дозор. Танк должен пройти по ней. Другого пути здесь нет. Но как он пойдёт? Одной гусеницей по тропе или оставит её посередине?

Батыршин остановился, прислушался к урчанию осторожно нащупывающего дорогу танка, вытер пот со лба и почему-то шёпотом, как будто японцы в танке могли его услышать, проговорил:

— Копай здесь. Копай, чтобы тол не торчал, чтобы не увидели, — а сам начал поспешно разматывать шнур детонатора.

Выправляя за собой полёгшую под ними траву, они отползли от тропы и замерли в ожидании.

Вот танк выполз на прямую дорогу. Вот он как раз против них. Батыршин переглянулся с Иваном и дёрнул за шнур. Оглушительный взрыв потряс ложбину. В лицо ударило воздушной волной и сразу запахло едкой гарью.

Танк горел, над ним клубился чёрный, смрадный дым.

— Надо с толком, надо с чувством, — с удовольствием повторил Батыршин слова своей любимой песни, которую частенько напевал, когда был в хорошем настроении, и махнул Кабушкину рукой. — Пошли обратно!

Иван шёл за командиром и думал: смелый и хладнокровный человек. И что самое удивительное — с ним, оказывается, не страшно идти на любое дело! Он никогда не суетится, всегда твёрд в решениях… Вот с кого надо брать пример!

Они вернулись к своим. Заозёрная сейчас напоминала ад кромешный. Самураи волна за волной бешено набрасывались на сопку и, словно ударившись о скалу, откатывались обратно.

Ряды японцев редели, всё больше и больше вражеских солдат и офицеров оставались у подножия и на склонах сопки. Однако японцы и не думали прекращать атак. С криками «банзай!», подгоняемые фанатичными офицерами, они — уже в который раз — штурмовали высоту. Перекрёстный шквальный огонь наших пулемётов заставлял их отходить, но через минуту, другую они снова поднимались в очередную атаку.

Но вот японцы начали продвигаться по ложбине. Отделение Батыршина встретило врага пулемётным и винтовочным огнём. Тогда японская артиллерия перенесла огонь на ложбину. От взрывов крупнокалиберных снарядов хлипкая, болотистая земля содрогается, точно студень, к небу взметаются фонтаны жидкой грязи. Рассыпаясь в воздухе, они дождём поливают бойцов, а на раскалённых от непрерывной стрельбы стволах пулемётов, шипя, лопаются крупные капли воды.

К Батыршину подполз Иван Чернопятко. Жадно глотнул воды из фляги друга и, отдышавшись, спросил:

— Раненых много?

— Шесть человек, — ответил Гильфан, опустив голову.

— Лейтенант приказал немедленно переправить раненых на тот берег. И ещё приказал не прекращать огня.

— Приказ будет выполнен.

— Ну, будь здоров, Гильфан. Если что случится…

— Ни черта не случится… До встречи, Иван…

Чернопятко тем же путём пополз обратно.

«Кому же поручить раненых? Кабушкину? Жидковатым он кажется, силёнок, пожалуй, не хватит. Опять же вопрос: умеет ли плавать. Нет, придётся самому».

Гильфан скинул гимнастёрку, сапоги. В этом месте ширина озера около полукилометра. Взвалив на спину раненого, ступил в воду и, глубоко дыша, погрёб одной рукой. Вот когда пригодилось умение хорошо плавать, недаром он мальчишкой часами барахтался в воде. Японцы далеко от озера, их пулемёты не достают до него, но шальные снаряды и мины то и дело падают сзади, спереди, волны от взрывов окатывают с головой. Сводит дыхание. Батыршин чувствует — выполнить приказ будет нелегко: он плывёт ещё только с первым, а в руках уже никакой силы — нитки не порвать, — и сердце бьётся гулко-гулко, словно под тяжеленным гнётом. Но вот ноги достали дна. Батыршин, покачиваясь, вышел из воды, уложил раненого в кустах и, передохнув немного, поплыл обратно.

И опять на его спине раненый. Опять бесконечные мучительные метры вплавь через озеро. Он уже забыл и о времени и об усталости. В голове была лишь одна мысль: надо переправить ещё пятерых бойцов… Осталось четыре, три… И вот последний… Как знать, будь раненых не шесть, а вдвое больше, он бы, наверное, нашёл силы и двенадцать раз переплыть озеро. Если человек глубоко понимает свой долг и стремится выполнить его, то он находит в себе такие физические и духовные силы, что может совершить, казалось бы, невозможное.

Во время боя в ложбине было ранено ещё три человека. В тот день Батыршин спас от верной смерти восьмерых тяжело раненных бойцов. Переплывая озеро в последний раз, он едва не потерял сознание. Случилось, что из кобуры выпал наган, пришлось много раз нырять на дно озера, и Гильфан едва не утонул, будучи смертельно уставшим. Когда он всё-таки нашёл своё оружие и едва-едва выплыл на берег, то сразу почувствовал что-то неладное. Придя в себя, он понял, в чём дело: в ложбине прекратилась стрельба. Тут же кольнула страшная догадка: «Неужели японцы захватили сопку? Нет, не может быть! Там начальник заставы лейтенант Терешкин, там его лучший друг Чернопятко. Вот опять стреляют. Скорей на помощь!»

Батыршин, разводя руками камыши, тяжело побежал. Где могут сейчас находиться его боевые товарищи?.. Перестрелка опять прекратилась. Нет, что-то произошло… Пройдя немного вдоль берега, он наткнулся на двух бойцов. Это были Чернопятко и Кабушкин. Они легли, чтобы отдышаться. Батыршин увидел, что Чернопятко ранен.

— Ваня, друг, как ты?

— Ничего, Гильфан… Ползём вот потихоньку…

— А где лейтенант?

— Он со Спесивцевым… Отходят, нас огнём прикрывают.

— Тогда я к ним!

А японская артиллерия методично, всё усиливая огонь, обстреливала позиции наших пограничников. Земля, казалось, вздымалась дыбом. Над головой свистели осколки, горел камыш, дым ел глаза, спирал дыхание.

Где-то слева застучал пулемёт. Коротко — и стих. Не прошло и минуты, как из камышей, волоча по земле оружие, появился красноармеец Спесивцев.

Батыршин в упор посмотрел на него.

— Я прикрывал правый фланг, — сказал Спесивцев и сбивчиво добавил — Он… он, наверное, уже минут десять, как перестал отстреливаться.

— Пошли искать лейтенанта! — требовательно произнёс Батыршин.

Эти места фактически попали уже в руки врага. Значит, прежде всего нужны осторожность и терпение. Может, Терешкин жив? Может, он просто ранен и не может вести огонь?

Медленно продвигаясь вперёд, Батыршин внимательно смотрел по сторонам. И вдруг увидел ствол «максима».

Лейтенант, откинувшись на спину, лежал возле пулемёта. Батыршин в два прыжка очутился возле него, приложил ухо к окровавленной груди начальника заставы.

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!..

Терешкин еле слышно простонал. Батыршин оживился:

— Спесивцев, давай бинт! Сооружай скорей носилки!

Перевязав раны, лейтенанта положили на носилки, сделанные из двух винтовок, и по колено в тине и иле двинулись в направлении озера. Однако вскоре пришлось залечь: где-то невдалеке, то ли прицельно, то ли наугад, как старый, но злой пёс, залаял японский пулемёт. Пули стригли над головами стебли камыша и ветки кустарника. Справа и слева раздались гортанные крики самураев. Затаившимся пограничникам оставалось только догадываться, что там происходит.

Вскоре японский пулемёт замолчал. Но идти в рост и нести Терешкина было опасно. Выход нашли быстро: к носилкам привязали поясные ремни и поволокли их по земле. Так одолели около трёх километров. Наконец вышли к восточному склону сопки Безымянной. Невдалеке заурчал мотором танк. «Наши!»

Действительно, это был наш танк. Танкисты положили раненого на моторную решётку. Но спустя несколько минут пришлось остановиться: впереди лежала трясина. Оставался один-единственный путь — через озеро… Батыршину предстояло преодолеть его в девятый раз…

Он осторожно взял начальника заставы на плечо и, увязая в иле, вошёл в воду, затем медленно поплыл, всё дальше и, дальше отдаляясь от берега. В глазах зарябило. Не потеряет ли он сознание, совершенно обессилев? Нет, он должен во что бы то ни стало доплыть, он не имеет права утонуть!..

Бои у озера Хасан, развязанные японскими самураями, продолжались тринадцать дней. 6 августа 1938 года советская пехота при поддержке артиллерии, самолётов и танков вышибла японских захватчиков с нашей земли. На следующий день враг двадцать раз пытался нанести контрудар и снова потеснить наши войска. Но, потеряв 650 солдат и офицеров убитыми и около 2500 ранеными, отступил. В конце концов японские самураи были вынуждены просить о перемирии.

Родина высоко оценила мужество и стойкость своих сынов — защитников советской земли. Сотни красноармейцев и командиров были награждены орденами и медалями. А двадцати двум особо отличившимся воинам было присвоено звание Героя Советского Союза. Среди них и начальнику заставы лейтенанту П. Ф. Терешкину, командиру отделения Гильфану Батыршину и его другу Ивану Чернопятко.

…Великую Отечественную войну Гильфан Батыршин встретил выпускником военной академии: он осуществил свою мечту — учился. В грозные годы, когда над страной нависла смертельная опасность, Батыршин снова был на переднем крае. За совершённые подвиги и боевые заслуги его грудь украсили множество орденов и медалей.

Вернувшись с войны в Москву, Батыршин отдыхал недолго, сердце снова потянуло на границу. В свободное от воинской службы время повышал свои знания, изучал арабский и английский языки.

В 1947 году в Токио проходил судебный процесс над японскими военными преступниками.

Журналисты, прибывшие в этот город со всех концов земли, все участники процесса слушали советского офицера Гильфана Батыршина. Он говорил здесь как свидетель, неопровержимо и веско разоблачая захватнические устремления японских империалистов у озера Хасан.

Его показания дополнял пограничник Иван Чернопятко…

К сожалению, то были последние слова и последняя встреча друзей. Возвращаясь домой, их самолёт потерпел аварию над пучиной моря…

…На одной из пограничных застав каждый день дважды звучат фамилии командира отделения Батыршина и Ивана Чернопятко. Молодые солдаты у посвящённого героям стенда клянутся до последнего вздоха быть верными своей Отчизне, как были верны ей Гильфан Батыршин и Иван Чернопятко, навечно оставшиеся в памяти людей… А по голубым морям планеты гордо проносят флаг Страны Советов два красавца-корабля. Это океанские лайнеры «Гильфан Батыршин» и «Иван Чернопятко». И, глядя на них, кажется, что два друга, два героя поднялись над морской пучиной и, словно закованные в сталь богатыри, двинулись в путь по разным странам, чтобы опять верой и правдой служить людям…[1]

Герои не умирают

Однажды мне пришлось побывать в Буинском райвоенкомате. Оказалось, что район этот славен именами героев, о которых мы, журналисты, рассказывать обязаны.

— Вы знаете, ведь нашёлся ещё один герой из нашего района, уже седьмой, — сказал мне военком Иванов. — Фотокарточка его и все сведения в Казани.

Не теряя ни минуты мы отправились по указанному адресу.

Портретное фотоателье оказалось расположенным почти на самой окраине города — на улице Газовой. Руководитель, цеха Александр Павлович Стариков — высокий мужчина с приветливым лицом — встретил нас радушно. Узнав о цели нашего приезда, сказал:

— Гостям и нашим заказчикам всегда двери открыты.

Увеличенные, готовые портреты героев были выставлены в переднем углу комнаты. Мы увидели здесь Зарифа Алимова из деревни Новые Какерли, М. К. Хакимова из села Большая Цильня и, наконец, самого Н. П. Иванова, ради которого приехали.

Но оказалось: военком ошибся, заявив, что нашёлся ещё один герой. При разговоре выяснилось, что Н. П. Иванов — уже известное лицо, о нём напечатан очерк в сборнике, посвящённом Героям Советского Союза, уроженцам Татарии, и выпущенном нашим книжным издательством.

Мне подумалось, что заново представлять читателям уже известного многим человека будет не очень ловко и, по правде говоря, не очень интересно. На душе было так, словно только что нашёл что-то ценное, важное и тут же потерял, но я, разумеется, не подал виду, что расстроен.

Мы ещё раз осмотрели портреты, расспросили у Старикова, кто их заказчик. Уйти отсюда сразу — было бы неуважением к памяти этих славных парней, которые, словно живые, смотрели на нас из тёмных полированных рам. Глядя на них, думалось: об известных героях сняты фильмы, написаны книги. А как же быть с теми героями, которым не посвящены ни фильмы, ни книги? Ведь по сути дела мы очень мало знаем о них, даже вот об этих, чьи портреты сейчас были перед нами. А ведь жизнь каждого героя — это целая эпопея! Взять хотя бы Газинура Гафиатуллина, повторившего подвиг Александра Матросова. Написал о нём книгу известный писатель Абдрахман Абсалямов, и теперь герой живёт второй жизнью и будет жить вечно.

Да, герои не умирают, они живут в памяти народной, вдохновляя миллионы на новые подвиги. И недаром мы так радуемся, открыв для себя ещё одно неизвестное имя героя, гордимся своей Родиной, взрастившей таких отважных соколов.

Так или примерно так раздумывал я, когда стоял против портрета молодого мужчины с симпатичным открытым лицом и густыми, почти сросшимися на переносице бровями. Этот портрет стоял особняком, в стороне от других. С чего бы это и почему под фамилией (я прочитал: Бакый Рахимов) нет никаких данных о его подвиге, а лишь оставлено пустое место?

Это неспроста!

Видя, что я разглядываю портрет и сравниваю его с другими, военком Иванов заметил:

— Наверное, ничего не известно об этом герое. Вот и белая полоска…

— Да, — подтвердил Стариков, — Бакый Рахимов не включён в книгу о героях Татарии, а поскольку никаких официальных данных о его подвиге нет, под портретом пришлось оставить пустое место. Портрет заказали родные покойного.

Я заинтересовался.

— Дайте мне, пожалуйста, их адрес.

Но Александр Павлович развёл руками:

— К сожалению, они не оставили своего адреса.

Как же их разыскать? Пока мы размышляли над этим, один из работников ателье вспомнил, что заказчик портрета работает на каком-то химическом заводе.

Первым делом я обратился в отдел кадров Казанского химзавода имени В. В. Куйбышева. Там ответили, что среди работников предприятия человека по фамилии Рахимов или Рахимова не числится… Тогда я побывал на заводе органического синтеза. Рахимовых здесь оказалось сразу четверо. Кто же из них тот единственный, которого я ищу?

Как выяснилось, трое никакого отношения к делу не имели, у четвёртого был выходной. И этот день прошёл в неизвестности. Зато назавтра, вежливо постучавшись, в редакционный кабинет вошёл молодой человек. Хорошо сложенный, стройный, он лицом очень напоминал человека, портрет которого я видел в фотоателье.

— Вы Рахимов?

— Да, Рафаэль Рахимов.

— Вашего отца зовут Бакый?

— Бакый. Только он… — молодой человек потупился, замолчал на какое-то мгновение, видимо, собираясь с ответом, потом снова поднял на меня глаза и твёрдо закончил: — Мой отец погиб на войне.

— Ему было присвоено звание Героя Советского Союза?

— Кажется, да. Но у нас нет ни Грамоты, ни вообще никаких документов, подтверждающих это…

В его голосе слышалась обида. Впрочем, не обида, нет. Скорее — недоумение.

Двадцать пять лет наш народ не знал ничего определённого о своём славном сыне, совершившем подвиг, двадцать пять лет оставались в неведении жена героя, Марфуга Зиганшина, его дочь Раиса и сын Рафаэль.[2] Да, уходит время, теряются всякие подробности, но значительность самого подвига от этого не уменьшается.

За что же было присвоено звание Героя Советского Союза отважному пулемётчику и разведчику красноармейцу Бакыю Рахимову, при каких обстоятельствах он погиб?

Поиски вначале привели меня в отдел награждений Президиума Верховного Совета Татарской АССР, затем в Москву.

Уточнения, справки, консультации…

В ходе поисков, отнявших покой, заставивших отложить повседневные дела, пришлось встречаться с сотрудниками множества различных учреждений. Жизнь и судьба Рахимова стали проясняться…

Герой Советского Союза Бакый Сибгатуллович Рахимов родился в 1913 году в деревне Кня Балтасинского района Татарии. Работал в Юдино помощником машиниста, затем — в Казани, слесарем на химзаводе имени В. В. Куйбышева. Мать — Рабига эби жива до сих пор. Она рассказала много хорошего о сыне, пожелала, чтобы удалось всё разузнать о нём до конца, а главное, — чтобы о подвиге её Бакыя узнал весь народ.

…В дни, когда страна отмечала 22-летие славной Красной Армии, соединение, в котором служил пулемётчик Бакый Рахимов, получило приказ командования овладеть островом Койвисто-Бьерке. Взятие его имело большое значение для взлома пресловутой линии Маннергейма, о неодолимости которой на весь мир трубила белофиннская пропаганда. Остров Койвисто-Бьерке был сплошь застроен мощными оборонительными сооружениями, которые годами воздвигались под наблюдением и руководством военных специалистов множества капиталистических стран.

109-й разведывательный батальон отправился на задание. Но, закопавшись, словно кроты в землю, белофинны, защищённые многометровыми железобетонными стенами, встретили разведчиков сильным огнём. Подобрав убитых и раненых, батальон был вынужден отойти назад.

Комбат Васильев обошёл строй, потом встал перед батальоном и сказал:

— Понимаю, всё понимаю, товарищи. Тяжело нам пришлось, очень тяжело. Но, как говорил Суворов, нет такой высоты, которой бы не одолел русский солдат. В нашем распоряжении целый день — будем думать, а ещё у нас есть ночь — будем действовать.

Затем он сказал, что операция по разведке острова будет повторена, но на этот раз не силами всего батальона, а лишь небольшой труппы. Там, где не прошёл целый батальон, теперь должны пройти десять-пятнадцать человек.

— Пойдут только добровольцы. Я — первый, — сказал комбат.

Вторым выступил из строя красноармеец Бакый Рахимов.

Оставшаяся часть дня ушла на подготовку к вылазке в тыл врага: проверяли оружие, запасались боеприпасами. Бакый подточил ножницы для резки колючей проволоки, надел на ручки резиновые трубки. Дело не шуточное, по проволочному заграждению может быть пропущен ток.

Группа добровольцев склонилась над картой острова. Он покрыт густым лесом и бесчисленными болотами. На берегах круто вздымаются к небу неприступные гранитные скалы.

Комбат разъяснил план операции и попросил бойцов высказать своё мнение.

— Товарищ комбат, мне кажется, нам лучше идти вот здесь, — Рахимов ткнул пальцем в то место на карте, где были обозначены самые высокие скалы.

— Почему именно здесь? И что это даст?

— Во-первых, здесь вражеские тылы… Во-вторых, думается мне, там, где скалы выше, оборона будет послабее — и укрепление меньше, и белофиннов опять же…

…Пришла ночь, а с нею — темнота. Разведчики встали на лыжи. Днём несколько раз поднималась метель, и сейчас предстояло идти по снежной целине.

Ночная дорога кажется долгой. Но вот она осталась позади. Впереди — остров Койвисто-Бьерке. Вдоль береговой кручи пролегает зубчатая гряда скал. Глянешь вверх- шапка с головы свалится. Не дожидаясь приказа командира, разведчики начали карабкаться по склону. Лезть приходится с величайшей осторожностью. Даже небольшой камешек, сорвавшийся из-под ног, в ночной тишине может наделать вокруг много шума. Разведчики хорошо понимают это. Бакый лезет первым. Он втыкает ножницы в расщелину в скале, привязывает верёвку, а второй конец бросает вниз, товарищам.

Взобравшись наверх, группа продвигается дальше, в глубь острова. На пути встречается проволочное заграждение, не очень густое, всего в несколько рядов.

Бакый пускает в дело ножницы. Через минуту проход готов. Он небольшой, но проползти можно. А разведчикам большего и не нужно. Потому что при свете некстати выглянувшей луны не очень-то расходишься во весь рост под самым носом у врага. Вон он — часовой. Значит, тут есть что охранять. Первым делом надо убрать его, притом бесшумно.

— Товарищ комбат! — шепчет Рахимов. — Слева орудийные стволы!

— Вижу. Тут береговая артиллерия. Нужно уничтожить!

Не дожидаясь команды, разведчики поползли вперёд.

Стоявший на часах белофинн неотрывно смотрит в сторону нашей границы и что-то глухо бормочет. Сейчас он обернётся…

Комбат машет рукой разведчикам, ползущим справа, потому что часовой к ним ближе.

В одном из сугробов Бакый вдруг замечает вход в блиндаж. Не успел он доложить об этом командиру, как раздался приглушённый крик. Это сняли вражеского часового. На крик из блиндажа выскочили встревоженные солдаты. Меткие очереди из пулемёта Рахимова тут же уложили их на снег. «Десант! Десант!» — орали финские солдаты. Их охватила паника: они никак не ожидали нападения с тыла. Сумевшие увернуться от пуль Рахимова, беспорядочно отстреливаясь, финны бросились бежать в сторону деревни Саренпяя.

Возле деревни Саренпяя в расположении береговой батареи, первой нарушившей тишину ночи, рвутся гранаты. Пулемёт Рахимова работает не переставая. Бакый заметил: один из белофиннов юркнул в землянку и вскоре появился оттуда, неся что-то тяжёлое в руках. «Снаряд!» — догадался Рахимов и дал по вражескому солдату очередь. Тот, так и не дойдя до своего орудия, ткнулся лицом в снег. А спустя некоторое время взлетел на воздух склад боеприпасов.

Комбат Васильев взглянул на часы. Скоро шесть утра. Значит, они уже шесть часов «хозяйничают» на острове. Враг окончательно сбит с толку, он не может понять, что происходит. То здесь, то там в небо взлетают ракеты, строчат пулемёты, ухают орудия. Остров напоминает муравейник, в который сунули головешку.

Перед рассветом разведчики обнаружили дот. Занесённый снегом, он выделялся едва заметным холмиком. Только намётанный глаз разведчика мог отличить его в сумраке ночи. И здесь схватка продолжалась недолго. Частыми и быстрыми перемещениями смельчаки окончательно запутали врага: он принял горстку советских бойцов за крупную часть и в панике бежал из дота.

В этом бою Бакыя Рахимова ранило в руку. Но его пулемёт не замолчал ни на минуту.

— Разрешите остаться в строю, товарищ командир, — попросил он, когда его перевязывали.

— Вы потеряли много крови…

— Ничего, товарищ командир, прицел я вижу хорошо…

Группа снова пошла вперёд, всё дальше и дальше проникая в глубь острова. Товарищи как-то пытались помочь Бакыю, хотя бы взять у него пулемёт, но он упорно отказывался: «Поберегите силы для врага».

Вскоре на пути встретился ещё один дот. Снова загремели гранаты. Снова Бакый с близкой дистанции близ из пулемёта по амбразуре. Настырный пулемётчик, видимо, вконец надоел белофиннам, и они, решив во что бы то ни стало уничтожить его, сосредоточили весь огонь на нём. Бакый только этого и добивался: пока он вёл неравный поединок с вражескими пулемётчиками, его товарищи окружили оборонительную точку. Мощный заряд тола довершил дело.

Светало. В небе наметилась серая полоска. Почти в непрерывных ночных схватках с врагом все смертельно устали. Было самое время уходить с острова: с наступлением утра белофинны могут обнаружить малочисленность советских бойцов, и тогда добытые ими ценные разведывательные данные могут пропасть. Но командир высказал мысль, что неплохо было бы ещё немного «пощипать» врага, продлив панику в его рядах.

— Согласны, товарищ командир! — воскликнул Рахимов. — Пока белофинны не очухались, надо воспользоваться этим.

Бакый потерял много крови, губы его посинели, смуглое лицо стало восково-жёлтым, но глаза по-прежнему глядели живо и зорко.

— А рассвет нам не помеха, — словно размышляя вслух, продолжал он, глядя на синеющую неподалёку стену леса. — Скоро эти места накроет туман. Он долго будет лежать, потому что ветра нет.

Рахимов знал, что говорил. Он с детства любил природу, умел делать из своих наблюдений правильные выводы. Видя, что боевые товарищи не очень верят его словам, добавил:

— Это я точно говорю, ребята, вот посмотрите. Ветка дерева не шелохнётся.

— Значит, можно будет ещё пощупать белофиннов! — с уверенностью в голосе произнёс командир.

— Ну, конечно!

И опять под лыжами заскрипел снег. Разведчики двинулись к центру острова.

Вскоре действительно пал туман, и всё вокруг потеряло свои очертания, стало каким-то расплывчатым.

Впереди послышался шум. «Что это?» — насторожились разведчики. Подобравшись ближе, они обнаружили отряд вражеской пехоты, который, видимо, только что вступил на небольшую поляну.

Из тумана ударил пулемёт Рахимова. После короткого боя, в котором преимущество неожиданности нападения было на стороне наших разведчиков, вражеский отряд предпочёл отступить, хотя по численности имел многократное превосходство.

Так дерзкими мгновенными налётами разведгруппа изгнала врага из северной, и восточной части острова.

Смельчаки лишь в семь часов утра 23 февраля — в день 22-й годовщины Красной Армии — покинули остров. Враг не заметил их ухода.

Советское командование своевременно получило необходимые ему сведения.

За смелость и решительность, проявленные во время разведывательных действий группы на острове Койвисто-Бьерке, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 марта 1940 года красноармейцу Бакыю Сибгатулловичу Рахимову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Однако радостная весть о высокой награде Родины не дошла до него: 3 марта 1940 года, за десять дней до подписания соглашения с Финляндией о прекращении боевых действий, он погиб в неравной схватке с врагом.

Герой Советского Союза Бакый Сибгатуллович Рахимов похоронен в братской могиле на острове Тупуран-Саари.

Над бушующей пучиной…

Минувшим летом я провёл отпуск в одном из домов отдыха под Киевом. Вода, песок — хочешь купайся, хочешь загорай. Ко всей этой благодати — совсем рядом сосновый бор со смоляным и хвойным запахом. Хорошее место. А если к тому же до города близко и можно при необходимости обернуться туда-сюда за какой-то час, то становится понятным, почему его облюбовали творческие люди — композиторы, писатели, артисты.

У этой категории людей есть своя особенность. Они любят общение, любят хороший интересный разговор. Солнце ещё только-только, будто стесняясь, робко кажет миру сверкающую макушку — как я вам понравлюсь! — а они уже на ногах. Неспешно, степенно покашливая, вышагивают по аллеям и тропинкам, дышат свежим воздухом. Другие ходят быстро, устремляясь вперёд, и, глядя на них, невольно думаешь: у этого человека ноги не поспевают за мыслью. Днём, когда солнце палит во всю силу, они выбирают места поукромнее, потенистее и ведут беседы — большей частью вдвоём, втроём. И вечерами не спешат они уединяться в своя комнаты, сидят допоздна вокруг цветочных клумб — сидят свободно, непринуждённо: вспоминают былое, интересуются, кто есть кто, откуда, ищут общих знакомых.

Мне не было скучно среди них, потому что я тоже, по правде говоря, оказался в знакомой для меня стихии.

В первый же вечер я познакомился со скульптором Кравченко Яковом Александровичем. Произошло это так. В одиночестве, ещё никого не зная, я мерял шагами аллею, привыкая к новому месту. Вдруг меня окликнули. Высокий, сухощавый мужчина в голубом берете и лёгком льняном костюме цвета морской волны, мягким южным говорком, мешая в русскую речь украинские слова, предложил мне присесть рядом с ним на скамье.

Узнав, что я из Казани, этот, судя по всему, многое повидавший человек, заметно оживился. Придвинувшись ближе и сложив руки с длинными, тонкими пальцами на набалдашнике бамбуковой тросточки, он приготовился к обстоятельной беседе.

Мы долго говорили о нашем Мусе Джалиле — гордости татарского и всего советского народа. Казань тоже была в центре разговора. Услышав, что Татария держит за собой первое место в стране по добыче нефти, старый скульптор вдруг замкнулся, ушёл в себя. Я говорил, а он — это чувствовалось — не слышал меня: подёргивал бровями, тихонько, как бы про себя (то ли подтверждая свои мысли, то ли отвергая их), покашливал.

Я насторожился. В чём дело? Почему мой собеседник, казалось бы, ни с того ни с сего так переменился. Глаза полуприкрылись и глядят куда-то вдаль, да и всё лицо резко изменилось: только-только приветливое, даже моложавое из-за явно написанного на нём интереса, оно враз осунулось, как у человека, переживающего большую скорбь. Он сидел, всё так же опираясь на тросточку, чуть подавшись вперёд. Над нами висел на столбе фонарь, и в его свете фигура Якова Александровича показалась не то чтобы жалкой, а заметно сжавшейся, осевшей. Что с ним стало? Неужели я его обидел необдуманным или не к месту сказанным словом? Вроде бы нет. Может, кого из общих знакомых упомянул не к месту… Или мои слова о татарской нефти не совпали с его представлениями. Может, его сын или дочь трудятся у нас на промыслах и писали ему, как у нас годами сгорает газ в факелах? Старики — они прямы на чувства. А может, ещё ему вспомнилась крылатая фраза нашего знаменитого учёного Менделеева о том, что сжигать попутный нефтяной газ подобно тому, что топить печь ассигнациями, и он сейчас начнёт критиковать всех подряд. Ничего не поделаешь. Правду, какой бы горькой она ни была, надо выслушивать. Я никакого отношения к нефти и газу, кроме как в кухонной плите, не имею, однако, числясь в журналистах, тоже ни слова не написал против слишком расточительного отношения к подземным богатствам. А раз так, то сиди и слушай. Хоть кое-что у нас уже делается в этом направлении, однако количество факелов, впустую обогревающих воздух, уменьшается не с такой быстротой, как хотелось бы. Так что давай, Яков Александрович, крой порезче, с солью, с перцем. Придётся терпеть.

Скульптор молчал. Немного погодя мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Он ушёл, что-то бормоча себе под нос и шурша мелкой галькой, ровным слоем рассыпанной по аллее. Мне стало как-то не по себе. О спокойной ночи теперь нечего было и думать.

Я прошёлся по аллее, постоял под могучей старой сосной, по разлапистым ветвям которой с утра до вечера скачут весёлые белки, и опять уселся на скамью возле клумбы, от которой веяло запахами ночных цветов. Прямо впереди главный корпус дома отдыха. В нём почти всё необходимое каждодневно — столовая, клуб, читальный зал, кабинет врача. Старый скульптор занимает одну из комнат этого корпуса, потому что ему там удобно — всё под рукой. Не выходя из-под крыши, можно и докторам показаться, и ванну принять, и в столовую зайти. Вот он, звякнув колечками, отдёрнул шторы, включил свет; подойдя к письменному столу, начал рыться в ящиках. Старик, видимо, не нашёл того, чего искал, неудовлетворённо потыкался из угла в угол, потом, не гася света в комнате, вышел в вестибюль и уселся к телефону. Здесь тоже окна открыты, лишь висят тюлевые занавеси, поэтому всё, что происходит, хорошо видно и слышно.

Скульптор дал знать телефонной станции, что желает говорить с Киевом. Сообщил нужный ему номер. Спустя некоторое время его соединили. Скульптор поинтересовался здоровьем какой-то Марусеньки, как ей живётся-можется. Сказал, что сам он отдыхает очень хорошо, всем доволен. Подслушивать, даже невольно, чужой разговор не пристало, но мне не хотелось уходить. Интересовала не личная жизнь старого скульптора, а та причина, которая столь внезапно заставила его замкнуться, уйти в себя. Может, в разговоре он что-нибудь скажет об этом?

Словно почувствовав, что я навострил уши, скульптор перешёл на украинский язык. Украинского я не знаю, кроме нескольких слов, вроде «здоровеньки булы» (да и то спасибо Штепселю с Тарапунькой!), и всё, что понял, так это то, что мой новый знакомый вспомнил какого-то Зайнетдина Ахметзянова, что где-то записан адрес Ахметзянова и что адрес этот нужно немедленно найти. «Це дуже треба»,[3] — закончил скульптор.

Окончательно сбитый с толку, я залёг в своей комнате. Кто он, Зайнетдин Ахметзянов? Зачем вдруг понадобился старому скульптору именно сейчас, во время отдыха? Он что, имеет какое-то отношение к нашему сегодняшнему разговору?

На следующий день я отправился в поездку, которую задумал ещё до прибытия в дом отдыха. Поехал по местам, где начались и развернулись жесточайшие бои за освобождение Киева.

Дороги прекрасные, автобусы ходят превосходно. За какие-нибудь два часа проехали с добрую сотню километров. За окном проплывали весёлые перелески, кукурузные и пшеничные поля, на пути часто встречались уютные сёла и местечки с добротными каменными строениями в центре — школой, клубом, магазинами. И буквально всё было в объятиях зелени. Словно и не было в этих краях никакой войны, и не проносился никогда тут её огненный смерч. Знаю: так кажется только на первый, мимолётный взгляд. А приглядеться — не счесть следов войны на этой земле, как не счесть до сих пор ноющих рубцов, оставленных ею в сердцах и памяти людей. Вон на площади в центре села возвышается краснозвёздный обелиск на братской могиле, на надгробной плите — цветы… Седоволосая мать в чёрном с ног до головы поправляет могильный холмик… Нет, не зажили ещё раны в памяти людской, ещё дают они себя знать болью утрат…

В селе Юровка пионеры провели нас к доту, что на том берегу небольшой речки. Двадцать пять лет минуло, а ни ветры, ни дожди не смогли стереть с его стен копоти боёв. Эту железобетонную оборонительную точку № 205 отстаивали бойцы под командованием лейтенанта Ветрова. Оставшись во вражеском кольце, они держались двенадцать суток, двенадцать дней и ночей под градом бомб и снарядов отбивали атаки осатаневших от их упорства и стойкости гитлеровцев, перекрывали шоссейную дорогу. Когда к ним пробрались бойцы 147-й стрелковой дивизии, чтобы вывести из окружения и взорвать дот, они сказали: «Дот будем защищать до последнего вздоха. Оставьте нам только боеприпасы и продукты». До последнего патрона сражался боец 737-го полка Соболев. В его комсомольском билете была найдена записка: «Пусть знает враг: воины Красной Армии в плен не сдаются… Я уже уничтожил около двадцати фашистов и буду биться за Родину до последней капли крови. Если мне придётся погибнуть, я погибну героем, глубоко веря в разгром фашизма, в то, что победа будет за нами».

Незабываемый в памяти дот есть и неподалёку от села Кременище, что в Святошинском районе. Его гарнизоном командовал младший лейтенант комсомолец Якунин. Советские воины отразили десятки вражеских атак. На подступах к доту нашли свою смерть сотни гитлеровцев, было выведено из строя много машин, мотоциклов и другой техники. Четверо суток вёл бой с непрерывно наседавшим врагом крошечный гарнизон дота. Не осталось ни капли воды, ни крошки еды. Вышли все патроны. Но советские воины не сдавались. Тогда фашисты направили на дот танки с огнемётными установками. Дот горел, как пакля, пропитанная мазутом, пламя гудело и бесновалось. Но дверь дота осталась закрытой — одиннадцать героев предпочли смерть в огне и дыму, чем вражеский плен… Кто они — никто не может сказать. Возможно, среди них были и наши земляки, уроженцы Татарии? Возможно, эти парни, мужество и стойкость которых не может не вызывать изумления и преклонения, числятся среди пропавших без вести? Кто знает?.. Могилы советских воинов здесь в каждом селе. Только в колхозном саду, шумящем своими деревьями возле станции Жулян, похоронено 800 неизвестных бойцов и командиров, павших в сорок первом при обороне Киева.

В сёлах Казаровичи, Староселье фашисты расстреляли, повесили, сожгли и закопали живьём десятки людей. За укрытие самой обыкновенной рыбацкой лодки грозила смертная казнь. Но никакие угрозы и репрессии не могли остановить советских людей, которые, веря в неизбежное возвращение Красной Армии и изгнание захватчиков, стремились сберечь, сохранить всё, что могло ей пригодиться. И когда наша армия, круша врага, вышла к берегам Днепра, жители прибрежных сёл передали воинам-освободителям триста лодок. В селе Сваромье, например, Галина Тригуб, узнав, где затоплены лодки, подняла их и за одну ночь десять раз пересекла Днепр, перевозя на правый берег наших бойцов. К сожалению, мы не застали её в селе: она по делам уехала в Киев.

На околице села Сваромье когда-то весело шумели листвой белосарафанные красавицы берёзки. Теперь нелепо топорщатся куцые обрубки. Нет, их не побило молнией. Их покалечила война. Повсюду полуосыпавшиеся окопы, траншеи. Чуть покопаться, найдёшь позеленевшую гильзу, ржавый затвор, автоматный диск.

Воспоминания о форсировании Днепра Красной Армией народ хранит в памяти как один из величайших её подвигов, как проявление массового героизма. Именно здесь, в этих местах, наши первые батальоны перебрались на землю Правобережной Украины. Те, кто был очевидцем этого, никогда не забудут картины переправы. Войска не стали поджидать сапёрных частей, наводить мосты. Используя все подручные средства, бойцы и командиры смело пускались в плавание по бурным, по-осеннему холодным водам Днепра. Из брёвен и досок, из всего, что могло держаться на воде, связывались плоты, на них вкатывали орудия, устанавливали миномёты, пулемёты и чем попало под руки гребли к правому берегу. Пять-шесть человек — больше такой плот не выдерживал. А тут ещё налёт за налётом немецкой авиации, копны вздыбленной бомбами воды. Сколоченные на живую нитку, плоты разваливались, но продолжали плыть — вперёд, вперёд! Их толкали солдаты — вплавь, по шею в воде, толкали неустанно! И каким-то чудом удерживали на них орудия, которым предстояло громить врага. В небе, надрывно ревя моторами, бесились вражеские самолёты, а по реке плыли и плыли советские бойцы — на рыбацких лодках, на связанных бочках, на всём, что могла придумать солдатская смекалка. И не было числа храбрецам. Седой Днепр стонал и пенился, седой Днепр был в крови…

Когда я вечером, еле волоча ноги, вернулся в дом отдыха, мне сказали, что целый день меня разыскивал скульптор Кравченко. Я не стал расспрашивать, где он, чего хотел, а прямёхонько направился к скамейке под старой сосной.

Как я и предполагал, Кравченко был на месте вчерашней нашей беседы.

— Вот такие дела, хлопче, — сказал он, едва мы пожали друг другу руки. — Где сейчас живёт-проживает Зайнетдин Ахметзянов, я не смог узнать. Придётся тебе самому его поискать, когда вернёшься к себе домой.

— А кто он такой, этот Ахметзянов?

— Ты не знаешь? — В глазах Кравченко было удивление и недоверие. — Не знаешь Зайнетдина Ахметзянова, своего татарского героя? Вот так-так…

— Героев татар можно, наверное, найти в каждом уголке Союза. Обо всех, к сожалению, не узнаешь. У нас собраны сведения только о тех, кто родился и вырос в Татарии.

Старый скульптор обозлился.

— А если о тех, которые, как ты говоришь, родились и выросли в других краях, народ узнает, так это что, плохо будет, да? Они тоже гордость татарского народа!.. Нет, видите ли, полных сведений! А кто будет собирать эти сведения?

Мне нечего было сказать в ответ. Я покраснел и отвернулся. Установилось напряжённое молчание. Вдруг навалилась духота, тугая, липкая. Окончательно осатанели комары. Их противный звон — «в з-зенки, в з-зенки, ужалю» — выводил из себя. Скульптор молчал. Пускай бы лучше стыдил, ругал, читал мораль. Молчит. Одни комары, как и мои навязчивые мысли, так и вьются, так и вьются вокруг, сколько их не гони. Наконец, старик крякнул.

— Ладно, — сказал он. — Я расскажу тебе одну историю. А уж о том, надо или не надо бежать, да-да, бежать навстречу фактам, даже намёкам о героях, суди сам. Я очень хорошо знал Ахметзянова… Когда началось сражение за Киев, один из моих друзей сказал Зайнетдину: «Если останусь жив, я увековечу твой образ, чтобы даже дети наши склоняли перед ним головы». Он сдержал слово. Хоть и с опозданием, но сдержал, выполнил обет. — Голос у старого скульптора задрожал. Он достал папиросу, разминая, порвал её, выбросил, вынул другую, закурил. Глубоко затянувшись и немного успокоившись, Яков Александрович продолжил:

— С Зайнетдином Ахметзяновым мы служили вместе в сто тридцать четвёртом отдельном сапёрном батальоне одиннадцатого гвардейского танкового корпуса. Корпус входил в состав Первой гвардейской танковой армии, которой командовал М. Е. Катуков. Сейчас он маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза. А воевали на Первом Украинском фронте. Комбатом у нас был капитан Бирюков, а одиннадцатым гвардейским танковым корпусом командовал генерал-лейтенант А. Л. Гетман.

Шёл сорок третий год. Где-то в начале августа Генштаб Красной Армии направил в части «Руководство по форсированию рек». Мы его изучили как следует. Особое внимание обращали на использование подручных средств при переправе, местные стройматериалы, методы боёв на захваченных у врага плацдармах. Каждый с волнением и понятным только бойцу нетерпением ждал сигнала к наступлению и думал, как бы лучше выполнить свой воинский долг.

«Родина-мать! — клялись советские солдаты. — Став на берегах седого Днепра, где за свободу Украины сражались славные запорожские казаки, грозная народная рать Богдана Хмельницкого, дерзкие, не знающие страха полки Щорса, мы даём тебе сыновнюю клятву: в жестокой борьбе за Советскую Украину, за нашу свободу будем биться с врагом мужественно, стойко. Ради победы над гадами-гитлеровцами не пожалеем ни крови, ни жизней своих!»

А гитлеровские головорезы, получив сокрушительный удар под Курском, строили планы на затяжку войны, рассчитывая таким образом переломить её ход в свою пользу. Они надеялись, что заранее подготовленный мощный, глубоко эшелонированный рубеж обороны между городами Дорогобуж — Брянск — Сумы и реками Северный Донец и Молочная остановит наступление Красной Армии. Одновременно враг принялся сооружать оборонительную линию по берегам Десны, Сожа и Днепра. На эту линию, громогласно названную «Восточным валом», немецкое командование возлагало особые надежды. По предположениям гитлеровских военачальников наступательный порыв советских армий должен был здесь иссякнуть, наткнувшись на жестокое сопротивление прочно окопавшегося врага. Затем, обескровив в изнурительных оборонительных сражениях наши войска, Гитлер намеревался двинуть вперёд свои железные дивизии. Высокий правый берег полноводного широкого Днепра казался врагу неприступной твердыней.

И вот мы упёрлись в Днепр. Фашисты уже покинули левый берег, оставив после себя лишь дымящиеся пепелища приречных деревень. Попили из касок днепровской водицы, ополоснули пропылённые лица.

Мы, сапёры, чувствовали: надо немедленно браться за работу. Не станешь же ждать паромов и понтонов, замешкавшихся где-то позади.

Меня вызвал к себе комбат. Поинтересовался, как жив-здоров. Спрашивает, собираемся ли освобождать мать городов российских — Киев? Отвечаю: горим, мол, нетерпением. Раз так, говорит комбат, то вот вам задание: в двенадцать ночи начнётся переправа, готовьте плоты — небольшие, средней руки. Есть, говорю, товарищ капитан, готовить плоты. А у самого, чувствую, волосы на голове дыбом становятся и холодок по телу пошёл. Из чего их готовить, эти плоты? Человек же знает свои возможности. Ты меня заставляй лес валить или земли копать, а искать то, чего нет, я не приспособлен. Короче тяжело стало у меня на душе. За невыполнение приказа по головке не погладят. Поделился я своими грустными думками с Ахметзяновым. А он, дьявол, хихикает в кулак. «Что нам стоит, — говорит, — дом построить, нарисуем, будем жить». Он, конечно, не совсем так сказал, но что-то в этом роде. Только услыхав, что требуется управиться до двенадцати, призадумался. Да, задача нелёгкая! — говорит. Потом вскочил с места: — Пошли к народу. Наш татарский поэт Габдулла Тукай так сказал «Народ, он велик, он могуч!» Попросим лодок. Не може быть, чтобы фашист прихватил с собой все лодки. Небось, люди успели припрятать, зря, что ли, об этом наши бросали листовки с самолётов.

Грамотности у него было разве что читать по слогам, но мысли у старшего сержанта всегда шли правильным курсом. Это я про Ахметзянова. Если память не изменяет, был он с тысяча восемьсот девяносто седьмого года. В молодости учиться ему не привелось. А вот свою страну он освобождал уже второй раз. В девятнадцатом как раз этими же дорогами гнал банды Петлюры, Махно и разных других «батек».

По предложению Ахметзянова мы двинулись берегом вниз по течению. Вчетвером: двое русских парней, Ахметзянов и я.

Идём, идём, а на берегу хоть бы дырявое корыто! Деревни сожжены, основной народ ещё не вернулся из лесов, от партизан. А если кто и выслушивал наши просьбы и расспросы, поглядывал косо, с недоверием. Бредя вдоль берега, мы досыта вывозились в иле, тине… Наверное, люди думали, что мы провокаторы какие-нибудь. Фашист, он ведь сноровист на всякие такие мерзости. Чуть пронюхает про спрятанную лодку, долго разговаривать не будет — уложит очередью на месте… Такое случалось.

Пришли мы в село Сваромье. Большое было село. Остались одни печные трубы. Фашист пожёг. Народ в землянках. Старики да малые дети. Расспрашиваем. Лодки, говорим, нужны. Нет, отвечают, лодок, все до единой угнали на ту сторону.

Я — сам не свой. Как возвращаться с пустыми руками? И тут, откуда ни возьмись, появляется шустрая молодушка — кругленькая, пухленькая, как пончик из печи!

— Да це ж наши!

Люди вмиг окружили нас. От радости плачут. У меня у самого комок подступил к горлу.

Ахметзянов оказался прав: лодки действительно были припрятаны. Пошли мы. Опять к реке, хоть уже стемнело и ничего не было видно. Включили было фонарики — думали, что немец далеко, — а он как ударит из пулемётов и миномётов. Видимо, решил, что мы переправляться начали.

Молодушка оказалась не трусливого десятка. Повела нас в камыши, словно и не было никакой пальбы. Ну, а раз женщина держится таким молодцом, и мы вроде бы ухом не ведём на огонь.

Однако Ахметзянову такой оборот совсем не понравился.

— Так не годится, совсем даже не годится, — проговорил он вполголоса, как бы про себя, когда наша проводница показала место, где были схоронены лодки. — Немец может лодки продырявить. Нам решёта не нужны, нам лодки нужны.

Что же делать? Не пошлёшь же фашистам ноту протеста, что стреляют, когда у нас тут сверхсрочное дело! Старший сержант Ахметзянов нашёл выход. Он о чём-то пошептался с молодушкой, та быстренько ушла, и вскоре далеко в стороне от нас на берегу вспыхнуло несколько костров. Фашисты, конечно, сразу перенесли огонь туда. Мы взялись за лодки.

Едва ли я в столь напряжённой обстановке нашёл бы способ так быстро освободить лодки от груза. Они лежали на дне, и в каждой было чуть ли не по кубометру камней! Попробуй разгрузи десять лодок! Как пить дать провозишься до самого рассвета и даже не заметишь, как солнышко взойдёт. А приказ велит, чтобы плот был готов к двенадцати ночи. Да ещё надо обратно до части добираться, а там связывать лодки, делать настил, чтобы получилось что-то вроде парома.

Спасибо старшему сержанту. Опять он нашёл выход из положения. Мы было принялись нырять и выкидывать камни из лодок, он остановил нас. Так, говорит, не стоит делать, надо, говорит, просто переворачивать лодки. Мы в ответ: «Да разве хватит у нас сил!» Забыли, что в воде всё становится легче.

Ахметзянов набрал полную грудь воздуха, нырнул и не успели мы, что называется, глазом моргнуть, взял и перевернул лодку. Выскочил из воды и снова нырнул, потом опять, опять. Не прошло, наверное, и десяти минут, как все лодки оказались на плаву. Он тут же связал их. Воду мы вычерпали только из двух, остальные так и прибуксовали полузатопленными. Вёсла принесла всё та же проводница. Молодчина. Примечательная деталь осталась в памяти. Мы уж были на обратном пути, как вдруг женщина запричитала: «Загубил ирод фашист, такую красу загубил!» — «Кого, — спрашиваем, — загубил?» — «Берёзки искромсал фриц-подлюка, чтоб его приподняло и хлопнуло, чтобы его на том свете нечистый кочергой прибил, чтобы его батькá горшком в макушку вдарило!» Ну чуть не плачет молодуха. Мы помнили эти берёзки, видели их ещё засветло, когда подходили к селу, и ещё удивились, что они, такие красавицы, уцелели в огне войны. И, как видно, сглазили. Стали утешать женщину: «Посадите другие, а эти оставьте как памятник».

— Яков Александрович! Так ведь они до сих пор стоят, останки тех берёз! — невольно вырвалось у меня. И я рассказал, что только-только вернулся из тех мест и всё видел своими глазами.

Скульптор не удивился, лишь улыбнулся. Что было в этой улыбке — неодобрение моей невыдержанности, извинение или воспоминание о прошлом — я не разобрал.

Кравченко закрыл глаза, немного помолчал, потом заговорил, но каким-то другим голосом.

— Плот поспел. А вот переправа… Это — словно дурной сон, мой друг. Стоит вспомнить, мороз по коже идёт. Ну, а забыть такое невозможно. Сразу скажу: о том, что свершил в ту ночь твой земляк Зайнетдин Ахметзянов, какую удаль проявил, рассказывать хватило бы до самого утра. Потом были Сана, Висла… И всё же Днепр навеки запечатлелся в памяти.

Как сейчас стоит та украинская ночь перед глазами. Небо черно, как смола. Ни зги не видать. Но фашисты непрерывно держат наш берег под прицелом. Вокруг нас с непрерывным воем шлёпаются мины, ночную тьму прорезают трассы ракет. Мы, несмотря ни на что, сооружаем плот. Если кого заденет — унесут санитары, минует — значит, повезло, снова орудуешь топором — рубишь, забиваешь скобы.

Строительством парома руководит Ахметзянов. Поставив рядком лодки, кладём поверх них брёвна, доски, всё напрочно скрепляем. Паром должен поднять человек тридцать—сорок бойцов, оружие — пушку или миномёты. Для них место в центре. А бойцы с вёслами будут по краям.

Ахметзянов в поте лица сооружал на корме руль. «Без руля никак нельзя, петлять будет паром», — пояснил он.

Где-то около двенадцати пришёл комбат. Паром ему понравился, одобрил. Ничего не скажешь, золотые руки были у Ахметзянова. Да разве только руки! Вообще золотой человек! Комбат поговорил с ним. Назначил рулевым. Первым рейсом приказал забрать автоматчиков и пулемётчиков. «Потом повезёте лёгкие пушки и миномёты», — сказал он.

Вскоре подошли автоматчики. Погрузились. Пулемёты закрепили посерёдке.

Комбат произнёс: «Пора, ребята, трогайте!»

Заработали обмотанные тряпьём вёсла — наш паромчик бесшумно отошёл от берега. Ахметзянов стоит на корме, ноги широко расставлены, обе руки крепко держат рулевое весло — кормило. Глаза устремлены на тот берег Днепра — в темноту. На что он ориентировался, ведя паром, шут его знает. Переправились мы быстро. Как только приткнулись в тихом, поросшем молодым ивняком заливчике, бойцы мгновенно выгрузились на берег и сразу растворились в темноте. Немцы нас не заметили.

На свою сторону мы переплыли тоже без приключений. На этот раз на плот вкатили пушку. Вместе с расчётом, снарядами. Опасный груз. Один нечаянный осколок — и вмиг взлетишь на воздух. И праха не останется.

Ахметзянов на руле. То и дело подаёт команды. На плоту находится офицер — старший лейтенант, но и он сейчас подчиняется рулевому, помогает гребцам.

Когда мы пошли в третий рейс, фашисты, почуяв неладное, открыли бешеный огонь.

— Навались, навались, ребята! — кричит рулевой гребцам.

Артиллеристы лежат на настиле, изо всех сил удерживают пушку, а гребцы, откидываясь всем телом назад, вовсю работают вёслами. Один Ахметзянов стоит, словно высеченный из камня. В руках руль. Противно посвистывают пули, оглушительно рвутся мины. Водяные фонтаны то и дело с головой окатывают Ахметзянова, паром подкидывает, как щепку, он то взлетает наверх, то проваливается вниз, валится на бок, трещит, стонет… Гребцы гребут, гребут что есть мочи; артиллеристы, точно муравьи, облепили орудие, которое так и норовит скатиться в реку. А плот, лавируя между взрывами, продолжает идти вперёд.

Мы были уже на середине реки, когда совсем рядом ударил снаряд. На какое-то мгновение все оглохли и ослепли. Однако это бы ещё полбеды. Паром вдруг начал крениться: осколок пробил одну из лодок. «Хана!» — мелькнуло у меня в голове.

— Выкачивайте воду! Живо! — зычно приказал Ахметзянов.

Мы пустили в ход каски, котелки. Толку мало. Вода в лодке не уменьшалась. Что делать? Никто ничего ещё не успел сообразить, как подскочил Ахметзянов, мгновенно стянул с себя гимнастёрку и заткнул пробоину.

— Вперёд! — приказал он, и мы, преодолевая огненные и водяные смерчи, опять устремились вперёд. Вам, наверное, приходилось видеть, хотя бы в кино, как ярится море в ураган, какие вздымает волны. Вот такие волны буйствовали в ту ночь на Днепре.

Пушки мы доставили в целости и сохранности. Раненые отправляться в санчасть отказались. Все у кого была душа в теле, пошли на правый берег. Там наши отбивали яростные наскоки врага, который пытался сбросить их в Днепр.

Мы двинулись в обратный путь, где нас ждала следующая группа бойцов, готовых к переправе. Скорее, скорее. Гребём и гребём. Зайнетдин Низаметдинович всё там же на руле. Насквозь промокшая рубашка прилипла к телу. Десятками налетают вражеские самолёты. Словно коршуны на цыплят, они бросаются вниз, на нас, швыряют пачки бомб и с душераздирающим воем взмывают вверх. Как мы остались целы — ума не приложу.

Уже светало, когда мы приняли последних бойцов батальона. Едва отплыли от берега, получила пробоину ещё одна лодка. Ахметзянов сунул руль стоявшему рядом бойцу и, сняв с себя рубашку, опять заткнул дыру. При свете ракет я то и дело поглядываю на него. Голое, поджарое тело, бугры напряжённых мускулов, наголо обритая голова, свисающие по углам рта усы… Казалось, ему нипочём ни посвист пуль, ни фонтаны воды. Глядя на него, и мне легче дышать становится, и сила в руках прибавляется.

Сколько раз мы ходили от берега к берегу — точно не помню. Кто тогда считал! Работали полутора суток, забыв о еде и о сне.

Пока мы сновали туда-сюда, подоспели понтонёры. Они навели переправы, и на тот берег пошли танки, бронетранспортёры, вся тяжёлая техника. А мы стали возить снаряды, мины, патроны. Зайнетдин по-прежнему был на руле — бессменно. Как он выстоял столько, откуда черпал силы — не знаю… Ему ведь было около пятидесяти. Командование по достоинству оценило подвиг бесстрашного воина. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 сентября 1944 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Ну и качнули же мы его тогда, поздравляли от души. А мой друг, который никак не мог забыть ночь переправы, напоминавшей день страшного суда, сказал: «Я преклоняюсь перед твоей отвагой. Если останусь жив, увековечу твой образ, чтобы даже дети наши склоняли, перед ним головы».

Я уже говорил: он сдержал слово, его работа, которую он посвятил бесстрашному сыну татарского народа, сейчас находится в Киевском государственном музее…

Яков Александрович замолчал. Я поблагодарил его за рассказ, который по-настоящему взволновал меня, и сказал, что хотел бы повидать художника, создавшего скульптуру.

— Нет, нет, этого не стоит делать!

— Но мне хочется сказать ему спасибо.

— Не утруждайтесь. Он… он не любит такого.

Вскоре закончился срок моего пребывания в доме отдыха. Я с утра получил свои документы, собрал и уложил вещи. А из головы всё не шёл рассказ Якова Александровича. Времени до отъезда было ещё много, и я направился в Киевский государственный музей. Мне хотелось посмотреть на скульптурный образ своего славного земляка, запечатлённый в память будущим поколениям. В одном из залов музея я нашёл то, что искал. Это был бюст Героя Советского Союза Зайнетдина Низаметдиновича Ахметзянова. Я долго стоял перед изваянием, в котором отразились несокрушимый дух, железная воля, отвага и мужество старого солдата — человека воистину с львиным сердцем. Перед глазами предстал его многотрудный ратный путь…

Однако кто же автор этой работы, кто тот скульптор, которого упоминал в своём рассказе Яков Александрович? Я посмотрел на постамент. На нём было написано: «Скульптор Я. Кравченко».

Когда я по следам Ахметзянова приехал в Москву, стало известно, что Зайнетдин Низаметдинович уцелел в огне войны, благополучно вернулся домой и проживает в Башкирии, в деревне Ялгыз Каен (Одинокая берёзка) Гафуровского района. Я, разумеется, сказал ему, что скульптор сдержал своё слово.

Трудными дорогами

Зинатулла проснулся от звуков курая.[4] Он знает, кто выводит эти хватающие за душу, трели. В их деревне Ургаагар так задушевно умеет играть только пастух Хусият. Красивый он парень — Хусият. Высокий, статный, на тонком лице выделяются большие глаза под широкими чёрными бровями. И молчаливый — слова не выжмешь. Правда, все пастухи такие. Потому что целый день они одни, разговаривать не с кем, вот и привыкают молчать. Хусият не здешний. Он откуда-то приехал. Есть у него мать — худенькая, как лучина, и совсем маленькая сестрёнка. Надельной земли у них было мало, да и та пошла баю под заклад, вот и подались они в алькеевские края. Хусият нанялся пасти скот. Думал быстро расплатиться с баем и получить обратно свою землю. Да где взять такие деньги, чтобы хватило заткнуть глотку баю?! Если собрать их за целый год во всех покосившихся или вросших в землю избах, с бычьими пузырями в окнах вместо стёкол и соломенными пожухлыми крышами, — и то не наберёшь денег на козу! Видя, как впроголодь живёт здесь народ, и понимая, что надеждам его не сбыться, Хусият согласился пойти в рекруты вместо сынка здешнего бая. За это бай должен заботиться о его матери и сестрёнке. Уже ездили в уезд и составили бумагу. Хусият приложил к ней палец. Наверно, потому и плачет так жалобно его курай, что неохота Хусияту уезжать от пахучих лугов с соловьиными рощами, от журчащих родников под раскидистыми вётлами, в тени которых так приятно прятаться от полуденного солнца, и надевать на себя ярмо солдатской службы. Жалко Хусията.

А самого себя Зинатулле разве не жалко? Кто вот пожалеет его в Ургаагаре? Он ведь тоже уезжает. Правда, не в солдаты, а счастья искать. Вместе с отцом и матерью. Но все равно едут не в гости, а в чужие края. Жаль покидать деревню. Здесь всё знакомо до мелочей, всё мило его сердцу — и поймы, где они собирали щавель и дикий лук, и речка, берега которой по вечерам оглашались звонкими голосами парней и девушек, пришедших на игрища. Всё останется здесь, а они уедут. Они бы рады не уезжать, кому охота покидать родные места, но только их земля тоже заложена…

— Вставай, сынок, пора уже, — мягко окликает мать. Увидев в глазах сына слёзы, она подходит к сундуку, на котором, свернувшись калачиком, он лежит, как котёнок, и гладит по плечу. Матери тоже, наверное, не хочется уезжать.

То ли со стоном, то ли со скрипом открылась дверь, и на пороге, натужно кашляя, появился отец. Нерешительно спросил:

— Чай готов, мать?

— Готов, готов, — как всегда в таких случаях, бодро ответила мать, но её голос предательски дрогнул.

— Пока деревня не проснулась, надо трогаться… Эх жизнь-жестянка: в доме гвоздя хорошего не найдёшь окна заколотить…

Молча, в тишине, попили чаю. Это была гнетущая тишина, от неё тоскливо сжималось сердце. Только одноухий медный самовар, прохудившийся носик которого был залеплен кусочком теста, вёл свою неизменную песню. Но и она сегодня казалась какой-то заунывной. Смотри-ка, даже резные бумажные занавески тихо колышутся, словно машут платками, прощаясь. И кот, видно, чует, что его оставят: ходит вдоль лавки, выгнувшись дугой, и мяукает дурным голосом, а хвост дрожит мелко-мелко.

Мать не вытерпела, прижав передник к глазам, ушла за печь и забилась в плаче.

Гиниятулла опустил голову. Во всех бедах своей семьи он винил себя, хотя ни в чём не был виноват. Жизнь такая проклятая. Посидев молча в тяжких раздумьях, он вздохнул, тихо обратился к Зинатулле, глаза которого были полны слёз:

— Пойдём, сынок… Ты — мужчина… Помоги заколотить окна.

Отец уже давно приготовил доски. Только считал неудобным заранее выносить их на улицу. Не хотел, чтобы все знали, что они собираются покинуть деревню. Он никогда не лезет с горем к людям, в себе носит.

Зинатулла берёт лежащие возле плетня доски и волочит за ворота. Высушенные солнцем подорожники колют ему ноги. Но Зинатулла даже рад этому. Пускай: небось в чужих краях не побегаешь вволю, там ещё не раз с тоской вспомнишь эти колючие подорожники. Если уж на родной земле жил впроголодь, где найти счастья на чужбине пришельцам? Так говорит мать. Зинатулла тоже так думает.

— Держи, сынок, доску, держи как следует. Не спи на ходу, — прервал его размышления отец. Он крест-накрест заколачивал окна, а Зинатулла придерживал доски, чтобы не сползали, пока отец вгонял в них гвозди. Эти гвозди — с большой шляпкой и острым, как шило, кончиком сделал ему деревенский кузнец. С одним гвоздём отец прямо измучился. Гвоздь всё время гнулся и никак не хотел лезть в доску. А вот круглый, ровный по всей длине гвоздь, который Зинатулла нашёл возле ворот Каюм бая, полез сразу — прямёхонько, без всякой канители.

— Гвоздь гвоздю — рознь. Этот на заводе сделали, — сказал отец, в последний раз стукнув по его шляпке молотком. — Если чего коснулись руки рабочих, то это радует сердце. Подрастёшь, не чурайся рабочих, сынок. Крепко они друг за друга стоят. Не иначе добрый знак это — гвоздь, который ты нашёл. Даст бог, удачливой будет дорога.

На маленькую тележку уложили две подушки, самовар, сундук, узел со всякой утварью, и семья тронулась в далёкий путь. До пристани Тетюши шли пешком, там сели на пароход, из трубы которого валил густой чёрный дым, низко стелющийся над Волгой. Денег на билеты не было. За место на пароходе для себя и для семьи Гиниятулла нанялся кочегарить — по двенадцати часов в сутки.

Зинатулла знает, что такое полуденный зной засушливым летом, знает, как бывает жарко в натопленной матерью бане, однако такой жары, как в машинном отделении, где в топку парохода бросают уголь, он не видал. От неё спирает дыхание, жжёт в лёгких. Зинатулла видел, как работает отец. В одних холщовых подштанниках, по лицу и спине ручьями бежит пот. На минутку остановившись, отец делает несколько глотков воды и снова швыряет в бушующую пламенем топку уголь. Вечерами, когда его время кончается, он без сил валится на лежанку, заставленную со всех сторон бочками, корзинами, ларями. Через несколько дней его было не узнать: глаза ввалились, скулы выдались и кашлять стал пуще прежнего.

В один из дней на пароходе произошёл невиданный доселе случай. Зинатулла на нижней палубе поджидал отца, который скоро должен освободиться от вахты. День выдался жаркий, солнечный. По воде медленно плыли щепки, арбузные корки, ошмётки воблы. Пароход стоял на какой-то пристани. Вдруг Зинатулла увидел на сходнях барина. В соломенной шляпе, с лёгкой бамбуковой тростью, на большом животе золотая цепочка от часов. Едва он вошёл на пароход, как его окружили грузчики, матросы. И как началось, как началось! Сперва Зинатулла не понимал, почему так шумят матросы и грузчики, почему они наседают на этого барина. Потом разобрался. Оказывается, барин в шляпе — хозяин парохода, а матросы и грузчики требовали у него прибавить плату за свою работу. Они шумели, кричали, хозяин стоял на своём: «Положенное получили, больше не дам ни копейки!»

— Что же выходит: от твоего положенного ноги протягивать?!

— Заработанного на хлеб не хватает!

Народ шумел, возмущался. В это время снизу, словно призрак из подземелья, появился, покачиваясь, худющий, обросший чёрной щетинной Гиниятулла. И точно в огонь плеснули керосина.

— Вон смотри, до чего людей доводишь!

— Ни стыда у тебя, ни совести!

Хозяин повернулся, чтобы сойти с парохода, но его не пустили. Тогда он затрясся от злости, начал что-то кричать, брызгая слюной, грозить тростью. Только его не испугались. Долго стоял шум на пароходе. И народ-таки добился своего, заставил хозяина прибавить жалованье.

— Вот видишь, сынок, как рабочий люд заодно стоит, — говорил отец, когда они укладывались спать. — А раз они заодно, то и не боятся ничего. Не то что наш деревенский мужик, который только и знает, что свою землю. Пускай бай с соседа хоть шкуру снимает, он не почешется протянуть руку помощи. А эти — другие… Эти — друг за друга горой…

Они плыли ещё несколько дней, а когда показалась Астрахань, отец сказал, что его товарищи кочегары посоветовали ему поискать счастья в этом городе.

Терять было нечего, и они остановились тут в окраинной слободке. Бедность, как осенняя туча, бросилась в глаза сразу. Полуразвалившиеся дома-лачуги. В окна, двери свищет ветер. Когда-то здесь жили рыбаки. А теперь мужчин почти не видно — одни калеки да старики. Всех забрала германская. В слободке с глазу на глаз с нуждой, с гнётом забот на плечах остались семейные женщины…

Гиниятулла нанялся работать возчиком. Оказалось, что и здесь скудно дают деньгу. Заработанного не хватало, чтобы хоть кое-как сводить концы с концами. Пошла работать мать. В солдатский госпиталь. И всё равно дела в доме не стали лучше — жизнь дорожала с каждым днём, цены поднимались, будто на дрожжах.

Время шло уныло и, казалось, беспросветно, как вдруг вся слободка всколыхнулась:

— Царя спихнули!

— Свобода!

— Долой войну!

— Да здравствует революция!

Вслед за взрослыми Зинатулла тоже кричал такие слова. Улицы наполнились людьми. В слободке вовсю ругали богатеев и буржуев, призывали громить лавки торговцев, прятавших хлеб. В одной из каменных лавок сбили замок, начали выбрасывать продукты на улицу. Всё расхватали, растащили моментально. Не оплошал и Зинатулла: он поживился чаем, самым лучшим — в железной коробке. Принёс его за пазухой и протянул матери. Однако отцу, который всю жизнь честно трудился, это не понравилось. Он крепко отругал Зинатуллу и отдал его в керосиновую лавку в ученики. Дескать, будешь знать, каково добывать на жизнь, а будешь ценить добытое, не станешь тянуться к дармовщине…

Хотя Гиниятулла и недолюбливал всяких фабрикантов, заводчиков, попов, мулл, нередко в открытую ругал их, о торговцах он не говорил ничего худого. Торговцы, по его мнению, были людьми, живущими, как и он сам, честным трудом. И если они разбогатели, то только благодаря своему усердию, старательности. Откуда ему, человеку широкой души, бесхитростному, было знать о тех утончённых способах надувательства покупателей, к которым прибегали торговцы, купцы, их умении за счёт простых людей делать из рубля два и три?

Зинатулла не прижился в керосиновой лавке. Там существовали такие порядки, что даже он, покладистый, тихий, готовый делать всё, что велят, вскоре стал ходить на работу с отвращением. Он терпел, терпел, а когда стало совсем невмоготу, выложил наболевшее отцу.

— Не выйдет из меня торговца, — сказал он. — Подамся я лучше к рабочим, отец. Ты ведь и сам об этом говорил.

И Зинатулла поступил в рабочую столовую. Посудомойкой. Он не смущался, что на нём женский передник, не стеснялся целыми днями, с утра до вечера мыть, скрести, вытирать посуду. Это мелочи по сравнению с тем, что у него теперь спокойна и чиста совесть. Больше того, он вырос в собственных глазах, почувствовал, что его работа нужна, потому что многие говорили ему спасибо. Оказывается, если ты не ленив, хорошо делаешь своё дело, приветлив с другими, тебя уважают и ценят. Узнав, что парень хочет учиться, начальство пошло навстречу — ставило его в удобную смену.

Потом Зинатулла перешёл на стройку. Ему сказали: будь бетонщиком. И он согласился. По восемь часов в день перелопачивал бетонный раствор, перемешанный с крупными, с добрый кулак, голышами, обливаясь потом, выкладывал фундаменты, отливал столбы.

Нелёгкая работа! Зато как приятно возвращаться домой мимо величественных корпусов, в которых заключена и частица твоего труда! Идёшь медленно, твёрдо, широко ступая, идёшь с чувством сопричастности ко всем переменам на этой земле. Вон весело улыбается окнами недавно выстроенный дом, в котором уже живут люди, а по мосту через речку с грохотом проносится поезд. Клубы дыма из трубы паровоза, медленно колышась, плывут по воздуху, и кажется, что они приветствуют тебя.

Вскоре на стройке появились объявления: заводу требуются рабочие. Зинатулла посоветовался с отцом и пошёл на завод. Он не умел толком держать даже молоток. Стал учиться на слесаря. Тут работать было подходяще. В цехе тепло, чисто. Нужный инструмент и заготовку получаешь по специальному жетону. У тебя свой верстак, свои тиски. Ты — полновластный хозяин. Работаешь ли ты рашпилем или зубилом — дело твоё, лишь бы правильно было. А вокруг такие же, как и ты, рабочие в промасленных спецовках. Есть тут и молодые, и, старые. Если у старых Зинатулла перенимал секреты мастерства, то у молодых учился жить беспокойной, кипучей жизнью. На этом заводе имени Карла Маркса его приняли в комсомол. Зинатулла с головой ушёл в дела ячейки. После смены он, забежав на минутку домой, чтобы перекусить, спешил в красный уголок. Там комсомольцы то устраивали собрания, то выпускали стенгазету, оттуда отправлялись на субботники, на борьбу с безграмотностью, со спекуляцией.

В 1929 году в городе объявилась воровская банда. Она ограбила несколько кооперативов. Зинатулла по поручению комсомола стал инкассатором центрального рабочего кооператива. Теперь он носил наган.

Гиниятулла не одобрил этого шага сына. Сам он в жизни курицы не зарезал, поэтому появление в руках сына оружия расценил как небывалое в их роду дело, мало того, как непростительное зло.

Зинатулла впервые не согласился с отцом. Они крупно поспорили, оба разгорячились. Немного растерянный столь решительным шагом сына, отец старался внушить, что оружие может пролить человеческую кровь, что это добром не кончится и что, в конце концов, самого Зинатуллу на каждом шагу будет подстерегать опасность.

— Будь спокоен, отец, — сказал Зинатулла, крепче затягивая ремень, на котором висел наган. Рука у меня твёрдая, не дрогнет. И если продырявлю пулей одному-другому бандиту голову, остальным будет урок. Пусть не протягивают лапы к заработанным потом рабочим деньгам. Я охраняю интересы рабочих…

Гиниятулла недаром тревожился за сына.

Как-то солёный порывистый ветер принёс с Каспия тяжёлые тучи. Пошёл холодный дождь. Близился вечер, а с дождём и вовсе потемнело. Зинатулла сидел в кибитке с открытым передом и тряпичным пологом сзади. В ногах у него железный ящик с месячной зарплатой для рабочих. Кучер — молодой турок с чёрными усами-пиками и шалыми, горящими огнём глазами в этот раз не погонял почему-то лошадей. Он был чем-то взбудоражен: ёрзал на своём месте, непрерывно вертел головой, часто оглядываясь на инкассатора.

Зинатулла поднял воротник плаща, незаметно вынул наган, спустил предохранитель. Сильный пронизывающий ветер рвал одежду: от косого, бьющего навстречу дождя не было спасения даже под пологом кибитки. Зинатулла, несмотря на плащ, промок до нитки. Дрожа от холода, он сжимал в руке рукоятку нагана. Лошади неспешное рысили, звонко цокая копытами по булыжной мостовой.

Вот и поворот на приморский бульвар. Вдруг из-за угла каменного дома выскочил какой-то человек. Метнувшись, словно кошка, он мгновенно очутился перед лошадьми, схватил за удила. Лошади поднялись на дыбы, заржали, прядая ушами. Чуть сзади и сбоку хлопнул выстрел. В пологе кибитки появилось два крошечных отверстия. То ли раненый, то ли с испугу, а может, намеренно, кучер кубарем скатился на землю. Зинатулла левой рукой подхватил вожжи и, не целясь, наугад выстрелил в ту сторону, откуда раздавалось топанье бегущих людей.

На кибитку сразу набросилось несколько бандитов. Зинатулла одного двинул сапогом в лицо, в упор выстрелил во второго. Оставался ещё один, он был уже в кибитке. И тут револьвер дал осечку! Бандит, видимо, понял это и, пригнувшись, осторожничая, стал приближаться к Зинатулле. В руке у него был большой нож. Если одолеет бандит, у рабочих, их жён и детей будет отнят кусок хлеба! Зинатулла пронзительно свистнул в расчёте, что лошади понесут. И в то же мгновение бандит бросился на него. Но ударить ножом не успел: рука бандита была перехвачена. Оба повалились на дно кибитки. Зинатулла, как тисками, сжимал кисть бандита, выворачивая ему руку. Наконец тот застонал и, медленно разжимая пальцы, выпустил нож. Но тут же, изловчившись, бандит двинул его коленкой в поддых. Мгновенно вскочив, он занёс ногу, чтобы ударить инкассатора в висок. У Зинатуллы потемнело в глазах, но он не растерялся — поймал ногу бандита. Тот взвыл от боли в вывернутой лодыжке, упал, ударившись головой о задок кибитки, и вывалился на мостовую.

После разгона бандитской шайки райком комсомола направил Зинатуллу налаживать культурно-просветительную работу на рыбном промысле. Комсомольцы показали там себя настоящими вожаками молодёжи. Они устраивали различные вечера, концерты, ставили спектакли. У рыбаков не было своего клуба, добились его создания.

В декабре 1931 года Зинатуллу Исхакова приняли в партию. А вскоре он был избран секретарём Наримановского райкома комсомола. В этом районе кулачьё развернуло подпольную борьбу против Советской власти. Нужно было принимать решительные меры, чтобы вырвать людей из-под их влияния.

…В комнате райкома комсомола идёт срочное совещание. Пузырь десятилинейной лампы, висевшей под потолком, закоптился, фитиль потрескивает, предвещая, что керосин вот-вот кончится. Но на это никто не обращает внимания. В рыбацких, робах, в кожанках, шинелях, полушубках парни и девчата слушают секретаря Исхакова. В деревне, что в двадцати километрах от райцентра, кулаки организовали террор. Они зарезали учительницу, поджигают дома вступивших в колхоз. Напуганные их злодеяниями, крестьяне берут свои заявления обратно — колхоз на грани развала.

В сердцах комсомольцев горит ненависть к врагам, в гневе сжимаются кулаки.

— Наша задача, товарищи, — подводит итог Исхаков, — поехать в эту деревню. Проведём там митинг, поставим спектакль, сколотим группу активистов, способную прижать хвосты кулацким прихвостням. Комсомольская ячейка должна превратиться в такую силу, которой классовый враг боялся бы как огня. — Секретарь показал рукой на плакат, прибитый на стене. — Этого от нас требует великий вождь и учитель мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин, этого от нас требует партия, продолжающая его дело. Да здравствует союз серпа и молота! Долой кулаков!

После пения «Интернационала» стали расходиться — по двое, по трое. Зинатулла с Кузьмой направился в конец села, где они квартировали.

Дожди, налетавшие с Каспия уже две недели подряд, вконец раскиселили улицы. Грязи по колено, с трудом вытягиваешь ноги. Хорошо, что у обоих сапоги. А вот как добрались девчата: они ведь в большинстве в лёгоньких ботинках. Ветер стих. Село погрузилось в мёртвый сон. Лишь время от времени слышится лай собак. Снова становится тихо до звона в ушах. Сквозь рваные дыры в тучах видны звёзды. Будто опрокинувшись, висит ковш Большой Медведицы. Другие звёзды, мерцая, напоминают выводок только что вылупившихся утят на тёмной глади весеннего озера. Красиво. Только сейчас не до этого. Во всём теле зверская усталость. Голова гудит, как телеграфный столб перед непогодой. Сейчас бы зарыться в подушку и под тёплым одеялом спать, спать и спать. Но спать некогда. Ещё много работы, которую надо сделать до утра. Ведь с рассветом они тронутся в путь…

Молча шагавший рядом Кузьма — широкоплечий, чуть прихрамывающий на правую ногу заводской парень вдруг жестом остановил Зинатуллу и прошептал:

— Где-то курят. — Он встал на углу улицы, повернулся лицом к ветру, потянул носом воздух: — Точно, курят. Папиросы… дорогие. У наших и у деревенских таких не бывает.

Зинатуллу словно обдали ледяной водой. Сонливости как не бывало, голова стала ясной. На самом деле, кто в деревне будет курить такие ароматные папиросы? Это какая-нибудь контра, не иначе!

Вдруг за дворовым плетнём всполошённо загоготали, забили крыльями гуси.

— Гуси Рим спасли, — произнёс Кузьма, намекая на, то, что птицы могут выдать их присутствие.

Вслушиваясь в тишину, оба притаились. Что это — сердце так колотится или… Нет, это шаги: чавкает грязь. Стой, кажется, бегут. Кто может быть? Во всяком случае, честные люди не станут так по-воровски бегать глухой ночью. Надо быть осторожным.

Они пошли вдоль оград. Вот изба с воротами на русский манер. Глухой забор выше человеческого роста. От этой избы надо поворачивать в узкий переулок, который ведёт к глубокой речке. Она рассекает село на две части. Прямо напротив переулка сделана мельничная запруда из белого камня, заодно она служит и мостом. Неподалёку от запруды в густых зарослях ивняка сколочены мостки. Тут девушки и молодушки стирают бельё, чистят песком медную посуду.

— Погоди, Кузьма, не надо спешить. Контра может подловить.

— Мне показалось, что их двое.

— Они догадываются, что мы не с пустыми руками, поэтому не лезут в открытую. Наверняка нападут из-за угла…

Кузьма внезапно споткнулся о что-то и едва не упал. Нагнувшись, нащупал холщовый мешок.

— Во, видал? Даже мешок приготовили. — Он тихо рассмеялся, хотя было совсем не до смеха. — Камень на шею, обоих в мешок — и бултых в пруд.

Вверх по улице послышались шаги. «Дорогу назад отрезают, гады!» — подумал Зинатулла. Кузьма махнул рукой, приглашая идти дальше. Он поднял кусок доски и зачем-то вместе с мешком сунул под мышку.

Крадучись, свернули в переулок. Ничего подозрительного не слыхать. С речки несло сыростью, пахло прелью. Теперь предстояло идти через мельничный лабаз. Это самое опасное место.

Когда вошли в лабаз, на крыше что-то зашуршало. Кузьма тронул друга, веля остановиться, сам стал разворачивать свёрнутый мешок. Затем он надел его на доску и, нарочито громко топая сапогами, пошёл к выходу. Мешок высунул наружу, а сам остался под навесом. В ту же секунду большой камень, с силой брошенный с крыши, выбил у него из рук мешок с доской. За первым полетел второй камень, третий…

— Кажись, загнулись, — прошептал кто-то наверху.

— Держи карман шире! — крикнул Кузьма, и друзья выскочили из лабаза.

Ночную тишину прорезали выстрелы из нагана. Но Зинатулла промазал. Подкулачники попрыгали с крыши и растворились в темноте.

Так тревожно, за нескончаемыми заботами и хлопотами минули два года. Во всех деревнях и сёлах были созданы комсомольские ячейки. Комсомольцы вовлекали бедноту и середняков в колхозы, участвовали в раскулачивании, со всем жаром молодых сердец помогали строить новую жизнь…

Грозный сорок первый год застал Зинатуллу на военной службе. Он добровольно отправляется на фронт. В ожесточённых оборонительных боях Красная Армия под натиском превосходящих сил врага вынуждена оставлять города и сёла. Много пришлось работать в дни отступления молодому комиссару 1147-го стрелкового полка, чтобы поддерживать в бойцах боевой дух, чтобы ни на минуту не угасала в них вера в победу. Не раз в трудные минуты проявлял он мужество и отвагу, вдохновляя солдат и командиров своим примером.

Командование заметило энергичного, смелого комиссара и назначило его командиром 13-го стрелкового воздушно-десантного полка. Пришли новые заботы. Помимо выполнения боевых заданий, надо было обучать прибывающих молодых солдат: на войне без пополнений не бывает.

Нелёгкое это дело научить человека прыгать с парашютом. Но это ещё не всё. Десантнику, действующему большей частью в тылу противника, приходится на каждом шагу сталкиваться с неожиданностями — искусно замаскированными засадами, дрессированными собаками и ещё с тысячью и одной опасностью. Поэтому боец-десантник должен быть исключительно находчивым, смелым и хладнокровным. Если в кромешной тьме не можешь выйти к указанному на карте пункту, не владеешь оружием как своими пятью пальцами и по одному прикосновению не можешь определить, какого типа мина перед тобой, — значит, ты не имеешь права именоваться десантником!

Полковник Исхаков учил своих солдат готовиться к операции основательно, продумывать всё до малейшей детали. Он часто повторял: «Семь раз отмерь, один раз отрежь. А попал на чужую территорию, действуй молниеносно, не давая врагу опомниться». Требовательный, но справедливый, он постоянно находился среди солдат, вместе с ними сам прыгал с парашютом, обезвреживал и закладывал мины. И бойцы любили своего командира, меж собой называли его «батей».

Одним из первых полк Исхакова вступил в бой с гитлеровцами на плацдармах на правом берегу Днепра, участвовал в освобождении Киева и вот теперь ступил на землю Советской Молдавии.

Наступила ночь 20 августа 1944 года. Полковник в своём блиндаже с нетерпением ожидал возвращения разведчиков. Они должны привести «языка», чтобы ещё раз проверить полученные данные о противнике. Скоро начнётся наступление. Правда, приказа об этом ещё не поступало, но сердце бывалого солдата, прошедшего сквозь грозы трёх лет войны, чувствовало: такой приказ поступит. Разведданные пока не очень радостные: полку противостоят отборные, хорошо укомплектованные вражеские части. Чтобы в ходе наступления иметь преимущество над противником, нужно найти какое-то необычное решение. Иначе могут быть большие потери. А это для полковника Исхакова — нож острый.

В блиндаже тихо потрескивает коптилка, сделанная из стреляной снарядной гильзы. Полковник в раздумье ходит из угла в угол. Вдруг он остановился возле дощатого столика. Брови сошлись на переносице, образовав на лбу глубокие складки, карие глаза неподвижно упёрлись в какую-то невидимую точку на двери блиндажа.

Замполит, сидевший за столом, с любопытством посмотрел на командира.

— Кажется, что-то придумал?

Ушедший в свои мысли, Исхаков вздрогнул от голоса.

— Ей-богу… вроде нашёл…

Полковник склонился над разложенной на столе картой и, словно дипломат с трибуны, начал горячо говорить. Мысль его заключалась в том, что румынские части, находящиеся на переднем крае, можно склонить к сдаче без боя. Для этого надо отправить обратно пленных, захваченных на этой неделе, а также «языков», которых приведут сегодня разведчики.

— Языков, — улыбнулся замполит. — А если вернутся пустыми?

— Не вернутся, этих ребят я знаю!

— Мы отпустим пленных, а они снова…

— А мы их предупредим, что в таком случае «катюши» будут долбать только по румынским частям.

Вскоре в блиндаж вернулись разведчики, втолкнув двух румын с кляпами во рту. Один из них был офицер — чисто выбритый, с белым подворотничком на кителе. Держался он спокойно, на лице ни тени страха.

Когда ему развязали руки, он сам вытащил кляп и скупо улыбнулся, как бы чувствуя неловкость из-за того, что попал в такое неприглядное положение.

— Я преподаватель русского языка, — сказал он, чётко выговаривая слова. — Когда ваши брали меня, я не сопротивлялся. Сейчас продолжать войну нет никакого смысла.

— Нет смысла? — замполит пытливо посмотрел на пленного.

— Так точно, господин офицер.

— Вы глубоко ошибаетесь. Мы будем продолжать войну до тех пор, пока не водрузим Знамя Победы над рейхстагом. Наша цель сокрушить фашизм, вернуть народам свободу! Разве можно отказываться от неё?

— О, да, да, это верно. Только господин офицер, видно, понял меня неверно. Я хотел сказать, что нет смысла продолжать войну Германии и её союзникам. Вот почему я добровольно…

— Много в вашей части думающих так же, как и вы? — в упор глядя на румына, спросил Исхаков.

— Много, господин офицер. Большинство.

— Кто они? Рабочие? Или…

— Наш полк формировался в Бухаресте, его костяк составляют рабочие консервного завода.

— Хорошо. Рабочие бывают более организованными. Для нас это ещё один козырь, большой козырь. Я не сомневаюсь в успехе нашего плана. Рискнём, замполит?

Командир полка приказал привести остальных пленных. Когда они сгрудились у двери блиндажа, Исхаков начал излагать свой план румынскому офицеру. Он сказал, что все пленные будут отпущены по своим частям, объяснил, что они там должны делать.

Воцарилась тишина. Пленные и представить себе не могли, что им предложат такое. Они рассчитывали дожидаться конца войны где-нибудь в тылу России. А теперь им предлагают снова возвращаться в осточертевшие окопы, снова лезть в адское пекло войны. Впереди русские, сзади немцы. Сильны и эти и те. Хорошо, если русские разнесут немцев в пух и прах, как обещают. А если не выйдет?.. Немцы ведь тоже не младенцы. Сидят в железобетонных дотах. А их техника, танки, которых так просто не одолеть!..

Пленные, понурив головы, молчали. Они колебались. Это было ясно как день. Сейчас требовалось нечто такое, что убедило бы их в правоте Исхакова, хоть немного просветлило их головы, замороченные фашистской пропагандой.

Издали донёсся какой-то гул. Он с каждой минутой нарастал, становился всё громче, громче. Над блиндажом на бреющем полёте с рёвом пронеслись наши штурмовики — знаменитые Илы.

— Сейчас дадут жару фрицам! — как бы невзначай заметил замполит.

Пленные по-прежнему молчали.

Наконец румынский офицер нарушил тишину.

— Хорошо, я согласен вернуться к своим, — сказал он и, повернувшись к солдатам, начал что-то объяснять им на своём языке. Солдаты, только что молчавшие, словно воды в рот набрав, зашумели, загалдели, будто гуси, в стаю которых швырнули камнем, начали горячо жестикулировать. Но вот всё успокоились. Офицер повернулся и сказал, что румынские солдаты готовы принять предложение господина русского полковника.

— Когда пойдёте с белым флагом, немцы могут открыть огонь. Не паникуйте, ложитесь. Мы прижмём их «катюшами». А там пустим танки. Ну идите, — Исхаков хлопнул румынского офицера по плечу. — Послужите ради скорейшего освобождения своей родины.

Пленные привели себя в порядок, им было возвращено оружие, затем сапёры под покровом ночи проводили их по проходам в минных полях на ничейную землю.

Едва наметилась заря, Исхаков был уже на наблюдательном пункте. Он внимательно осмотрел в стереотрубу вражеский передний край. Там не было заметно никакого движения. Он связался по телефону с командиром дивизии и сообщил, что согласованная с ним операция начала осуществляться, но пока результатов нет. Комдив сам был решительный человек и в своих подчинённых любил решительность и готовность идти на обоснованный риск. Поэтому, когда полковник Исхаков доложил ему о своём плане, он сразу одобрил его, лишь заметил, что всю мощь огня артиллерии нужно сосредоточить на позициях немецких частей, расположившихся позади румын. Это, во-первых, не даст гитлеровцам поднять голову, а во-вторых, заставит румын отбросить все сомнения.

В назначенное время наша артиллерия открыла ураганный огонь. На позициях немцев вздыбилась от разрывов земля, весь горизонт заволокло дымом. Артподготовка продолжалась два часа. Вслед за ней пошли танки. А затем раздалось могучее «ура!» — это поднялась наша пехота. С румынских позиций по наступающим советским частям не было произведено ни одного выстрела. Находящиеся на переднем крае полки Третьей румынской армии в полном составе сдались в плен…

Вскоре Советская Молдавия была полностью освобождена от гитлеровских захватчиков. Наши войска вступили на территорию Румынии. Части румынских войск, перешедшие на нашу сторону, объединились в армию освобождения и начали воевать против Германии.

А 13-й гвардейский воздушно-десантный полк, участвуя всё в новых и новых операциях, перевалил через Карпаты, вместе с другими соединениями освободил множество городов и сёл. И немало солдат и офицеров полка отдали свои жизни ради того, чтобы в небе Румынии засияло солнце свободы.

Тем временем советские войска перешли границу Венгрии — последнего союзника гитлеровской Германии. Фашистское командование, стремясь приостановить наступление советских войск на Берлинском направлении, решило оказать в Венгрии жестокое сопротивление и сосредоточило здесь большие силы.

Начались кровопролитные сражения. Не имея возможности вести наступательные операции на широком фронте, противник наносил мощные контрудары на узких направлениях. В результате одного из таких ударов врагу удалось поставить в тяжёлое положение нашу 53-ю армию и конный корпус генерал-лейтенанта Плиева. Целую неделю с переменным успехом шли упорные бои. Немцам всё-таки удалось замкнуть кольцо окружения вокруг конного корпуса. Но на помощь окружённым советское командование наряду с другими частями бросило и 13-й полк. Гвардии полковник Исхаков на шестидесяти автомашинах смело ворвался в тыл врага. Сильная подвижная группа намного облегчила положение окружённых. Планы гитлеровцев сорвались.

Нанося один за другим сокрушительные удары, советские войска всё дальше и дальше теснили врага. В ночь на 24 октября два батальона полка Исхакова, благодаря быстрым и решительным действиям, без всяких потерь форсировали реку Тиосу. Своим огнём они прикрыли переправу остальных частей полка, всей дивизии. Затем полк опять поднялся в наступление.

И где бы ни приходилось воевать гвардейцам десантникам, они всегда были свидетелями безграничного мужества, отваги и воинского мастерства своего командира. Раненый, контуженый, полковник до тех пор оставался на своём посту, пока в этом была необходимость, и своей стойкостью и самоотверженностью вдохновлял бойцов на ратные подвиги.

Великий праздник Победы полк встретил в столице. Чехословакии Праге. К тому времени на груди славного сына советского народа гвардии полковника Зинатуллы Гиниятулловича Исхакова сияла Золотая Звезда Героя Советского Союза. Это высокое звание было присвоено ему Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года.

Гвардии рядовой Даутов

Видели вы когда-нибудь столько золота на деревьях? Искандера уже который раз так и подмывает задать этот вопрос своим товарищам. Ему кажется, что они, месяцами не вылезавшие из окопов, пропитанные едким запахом пороховой гари, на каждом шагу встречаясь со смертью, начали черстветь душой. Но Искандер не задаёт такого вопроса. Стесняется. Если бы Искандер мог передать то, что творится у него на душе при виде эдакой красоты, разве не расшевелил бы он Рима, своего боевого друга? В последнее время с ним творится что-то неладное. Чуть свободная минута, заберётся на тачанку и лежит. Слово скажешь, будто не слышит, попросишь что-нибудь сделать — начинает сопеть носом. Равнодушный стал, ничто его не трогает. Это всё война. Это она, проклятая, так меняет людей.

— Рим, проснись. Слышь, проснись, тебе говорят! Глянь на этих красавиц! Словно на праздник нарядились!

— Ну и что?.. Стоило будить из-за такой ерунды.

— Да ты погляди как следует. Ведь на самом деле красавицы!

— Нашёл о чём говорить. И так тошно.

Рим перевернулся на бок, демонстративно выставив Искандеру давно не стриженный затылок. Но в следующую секунду вскочил и, даже не глянув на друга, крупными шагами подался куда-то.

За лесом, вдалеке, глухо рокочет канонада. Это говорит передовая. На Киевско-Черниговском направлении идут упорные бои. Фрицы там настроили всяких укреплений, пытаются остановить наступление наших войск. Только ничего у них не выйдет. Красную Армию теперь уже не сдержишь!

Куда, интересно, двинут их полк? Искандер прикидывает так и эдак, но точно ответить не может. Скорее всего, полк повернут к Чернигову. Рим, кстати, тоже так думает. Вокруг Киева натыканы железобетонные укрепления. Потому и прут туда танки. А командование знает, куда какие части направлять. Нельзя же кавалерией наскакивать на доты. Кавалерии нужен простор. Ты подай ей село или город, чтобы ворваться неожиданным вихрем. И чтобы фашист видел, как мчатся на него сабли, неся смерть. Боится немец сабельной атаки, как и рукопашной, когда штык в штык. Это мысли не Искандера, так говорит Рим. За два года, пока на фронте, он настоящим стратегом стал. Да и вообще Рим любит порассуждать, чем и как лучше бить фрицев.

Искандер с Римом воюют вместе уже порядочно. Бок о бок. На одной тачанке. Искандер с мальчишеских лет бредил о горячем ветре бескрайних степей, о топоте вольных табунов. Поэтому, когда он попал в кавалерийскую дивизию, радости его, а вернее сказать, восторгу, не было границ. Кони — грудь вразлёт, крепко сбитая тачанка, а на ней — пулемёт. Ты жмёшь на гашетку, друг подаёт ленту и, как Чапай, показывает рукой, где враг, куда перенести огонь…

Все эти мечты вновь ожили в его воображении, едва он оказался в полку и узнал, что назначен в пулемётный взвод. Кони и тачанка ему попались мировые. Дивизия формировалась в 1942 году в Башкирии. Ребят в неё подобрали что надо — огонь. Народ — широкой души, словно привольные просторы республики, сам их подбирал. Сам снаряжал. Дал он воинам с любовью выращенных быстроногих аргамаков, тёплые шапки, полушубки, рукавицы, шитые искусными руками кареглазых красавиц. И дал оружие. А 23 марта 1942 года, в 23-ю годовщину образования Башкирской АССР, дивизии было вручено Красное знамя. Его принял легендарный командир дивизии полковник Шаймуратов.

Дивизия впервые столкнулась с фашистами под Брянском, и гитлеровцы сразу почувствовали силу её клинков и огня.

В то время 58-м гвардейским полком командовал! Тагир Кусимов, в груди которого билось такое же отважное сердце, как у Салавата Юлаева. Сейчас командир в госпитале. Его на глазах Рима подкосил немецкий автоматчик. Именно с этого дня и изменился так Рим. По словам однополчан, Искандер знает, что Рим считает себя виновным в ранении командира и поэтому так казнится.

Рим ничего об этом Искандеру не рассказывал. И вообще в последнее время они разговаривают мало. А сперва было совсем иначе. К тому же командир взвода перевёл Рима вторым номером за рассеянность, невнимательность. Так что Искандер и Рим поменялись в тачанке местами.

В тот неприятный для обоих день Рим, когда взводный ушёл, сказал:

— Так мне и надо. Рохля я, болван недоделанный.

— Зря ты так, Рим. Честное слово!

— Да что ты, как мамка с сиськой, чтоб не плакал! Если бы знал…

— А ты расскажи, буду знать,

Рим только рукой махнул и ушёл, глядя в землю.

Со всех сторон подходил Искандер к другу. Напрасно. Рим всё такой же — несобранный, ушедший в себя. На войне так нельзя. Война не терпит распустивших вожжи. Раз ты пулемётчик, то будь готов в любую минуту встать за пулемёт и чтобы машина твоя была как штык. А вот этого Риму сейчас не хватает. Взять хотя бы патронные коробки. Уложил в них ленты неаккуратно, так и жди — заклинит. Искандеру самому приходится каждый раз проверять укладку. Риму это не нравится, смотрит всегда исподлобья.

Искандер полез под сиденье тачанки, достал из железного ящика коробки с патронами. Первая была, как говорят, — без сучка и задоринки. А уже вторая — «заедала». Он три раза вынимал ленту, осматривал её, протирал тряпкой. Никакого толку.

Искандер поудобнее пристроился на жухлой траве и снова выпотрошил короб. Вымасленной рукой провёл под носом, отчего над пухлой, почти детской губой появились усы. И на лбу, и на щеках появились пятна: убирая упрямый чуб, выбивающийся из-под шапки, Искандер вымазался как следует.

Вдруг он услышал звуки гармони. Играли «Златые горы» — у Искандера голова пошла кругом. Эх, сейчас бы крылья и… домой! Хоть пяток минут повидать свою недотрогу, которая при свиданиях прятала свои большие, тёмные глаза за длинными ресницами.

Нет у Искандера никого ближе её. Нет ни отца, ни матери, ни вообще родни. Правда, есть друзья, с которыми делился ложкой и куском хлеба. Друзья-комсомольцы. И всё же дороже всего она — черноглазая Марджана… Хороша она, хоть по-своему нелукавая. Сколько раз Искандер звал её в выходной пойти в лес за ягодами, цветами. Она соглашалась. А как наступал выходной, не шла: у неё находилась тысяча разных причин, которые не выпускали её из дома. Искандер обижался, но не надолго. На следующий день Марджана, как ни в чём ни бывало, выходила ему навстречу, всё так же опустив глаза, и они гуляли по улице. Потом опять выходной, опять обида…

Может, любовь и должна быть такой? Кто знает, он же больше никого ещё так не любил, как любит её. А как она провожала его на фронт! Он думал, заплачет. Нет. Протянула ладошку: «До встречи!» Не иначе и сама воюет: уж сколько времени писем нет…

Ну вот, так он и знал: орех вырос на липе! Ерундовская вмятина — опять небрежность Рима — и лента не лезла.

А вот и он сам. Увидел, чем занимается Искандер, отвернулся смущённо, а потом опять беспечно махнул рукой, уселся, прислонившись к задку тачанки, и тут же скривился, со стоном схватился за левое плечо. Искандер хотел сгоряча ругнуть его, сказать, что с патронными коробками нужно обращаться осторожнее, но, увидев искажённое гримасой лицо друга, осёкся.

— Что с тобой?

— Да ничего. Пройдёт.

— Что пройдёт? Чего ты темнишь?

— Осколком плечо царапнуло. Давно уже.

— Ну-ка покажи!

Так вот почему Рим был эти дни таким замкнутым. Рана загноилась, рука от плеча до локтя распухла, посинела.

— Ты что же, дурак, делаешь?! Без руки хочешь остаться?! Иди немедля в санчасть!

— В санчасть… — Рим криво усмехнулся. — Туда пойдёшь, быстро не вырвешься. А мне воевать надо, драться. — Он стукнул себя в грудь. — Тут, знаешь, как горит. Мать повесили. Отца в печи сожгли. А ты лезешь со своими дурацкими деревьями, — он мотнул головой в сторону облитых золотом каштанов. — «Красавицы, красавицы!» Только соли на рану подсыпаешь! — Рим говорил хрипло, он словно задыхался. — А знаешь ты, что я в день свадьбы невесту похоронил? Прямо в свадебном платье положил в могилу! Немцы Киев бомбили… Теперь санчасть… Ты лучше спроси, что я сделал, чтобы отомстить за всех?! — Рим опять стукнул себя по груди. — Не уберёг командира?..

— Так ведь не ты один был возле него, Рим. Никто тебя не обвиняет, и зря ты терзаешься…

— Я сам себя виню. Ведь какой был командир!

— Не погиб же. Поправится и вернётся.

— Вернётся, конечно. Только если б берегли как следует, не ранило бы его. Ведь под носом у меня стрельнул фашист! На секунду я опоздал. Но зато и фриц у меня стал, как решето.

— Это так. Однако санчасти тебе всё равно не миновать. Какой ты вояка в таком виде? В госпиталь не отправят, не бойся, рана-то, сам говоришь, — пустяковая, только гноя, видать, много. Как ты терпел?

— Не отправят? Как бы не так. Ты что, докторов не знаешь? Тысячу болячек найдут. Особенно сейчас, когда полк на отдыхе.

Рим оказался прав: из санчасти он не вернулся.

Полк продолжал стоять в лесу, километрах в ста от Чернигова. «Отдых» уже порядком надоел. Каждый день одно и то же: теоретическая учёба, выработка и закрепление боевых навыков, политзанятия. Короче, ни одной, можно сказать, свободной минуты.

И вдруг по эскадронам молниеносно распространилась радостная весть: вернулся комполка, поправился. Бойцы любили командира. Кусимов хорошо знал своё дело, был решителен в бою, храбр, пулям не кланялся, но и зря не подставлял голову, а главное — по-настоящему заботился о солдатах. Кроме башкир, в составе полка было много бойцов других национальностей. «Все, кто бьётся за Родину, за её свободу, — братья по духу, по оружию!» — любил повторять командир. Он был очень справедлив. Попусту никого не хвалил, но и зря не наказывал.

Обо всём этом Искандер узнал от своих товарищей, потому что в тот день в эскадроне только и было разговоров, что о командире. Но так уж водится, когда все хвалят, невольно рождается сомнение: «Может, преувеличивают. Поживём, увидим», — подумал Искандер. Ждать пришлось недолго. Солдаты оказались правы. Искандер сам убедился в этом.

На следующий день по возвращении из госпиталя комполка обходил эскадрон за эскадроном. Настал черёд и эскадрона, в котором служил Искандер. Командир прихрамывал и опирался на палку. Выше среднего роста, широкоплеч, с густыми чёрными бровями, из-под которых остро и внимательно смотрели всё замечающие тёмные глаза, он иногда что-то строго выговаривал командиру эскадрона, порой одобрительно хлопал по плечу.

— Ага, у тачанки смена экипажа, — сказал он, оглядывая Искандера и новичка, заменившего второй номер расчёта. — А где же прежний второй?

«Ну и память!» — подумал Искандер, а вслух ответил: — В медсанбате, товарищ гвардии подполковник. Скоро вернётся в строй!

— Боевой он парень! Под Усть-Хопёрском здорово врезался во фланг немцам! Немало тогда их положил. Боевой парень!

— Он очень переживал, что не смог тогда уберечь вас, товарищ гвардии подполковник, — сказал кто-то из сопровождавших командира офицеров.

— Его вины тут никакой. — Кусимов посмотрел прямо в глаза Искандеру, стоявшему перед ним навытяжку, словно свеча, улыбнулся: — Пойдёте навестить, передайте своему напарнику от меня привет, товарищ…

Искандер мгновенно подсказал:

— Гвардии рядовой Даутов!

— …Даутов. А зовут как?

— Искандером, товарищ гвардии подполковник.

— Из каких мест? Не из Татарии?

— Родом оттуда, товарищ гвардии подполковник. А жил в Петропавловске.

— Выходит, и так и эдак мы с тобой соседи, Даутов.

Комполка обошёл тачанку, придирчиво осмотрел лошадей, сбрую, проверил оружие и, одобрительно кивнув головой, направился дальше.

Подполковник понравился Искандеру. Остаток дня он нет-нет да возвращался мыслями к этой встрече и всё более утверждался в мнении, что командир — мужик хороший, толковый, с ним можно будет воевать.

В санбат к Риму Искандер попал не скоро. Обстоятельства не позволили: полк начал готовиться к сабантую. Многие вначале не поверили этому. По правде говоря, Искандер и сам был немного ошарашен. Какой может быть сабантуй на фронте?! И всё же слово сразу напомнило Татарию, где зародился этот национальный праздник… Шумит, бурлит народом широкий луг, окаймлённый купами деревьев. Звучат музыка, песни. Повсюду соревнования: бег в мешках, лазание на столб, конные скачки… Венец праздника — татарская борьба по выявлению батыра… Вот он какой бывает сабантуй.

А тут то и дело над головой пролетают вражеские разведчики, вдали почти неумолчно гремят пушки — до сабантуя ли? Однако Искандер начал исподволь готовиться. Как знать, может, и впрямь придётся состязаться. Недаром же говорят, что командир — хозяин своему слову.

Назначенного дня ждали с нетерпением, словно дорогого гостя. Место для сабантуя выбрали отменное — просторную лесную поляну. Прямо посередине врыли гладко оструганный столб, там и тут явились барьеры разной высоты, составив две тачанки, соорудили нечто вроде трибуны. На козлах тачанок — «призы»: полотенца, носовые платки, тёплые рукавицы, носки — всё, что нужно солдату. Были тут и тетради, и карандаши, безопасные лезвия,

— Командир не на шутку развернулся: награждать будет победителей. Всё чин по чину!

— Где он только набрал всего?

— Подарки из тыла.

Полк выстроился, словно на парад. Обмундирование вычищено, оружие сверкает, отборные кони лоснятся на осеннем солнце.

Против строя полка под охраной почётного караула алеет гвардейское знамя, рядом с ним сияет золотом труб оркестр.

Командир полка забрался на тачанку, заняли свои места члены праздничной комиссии. Среди них был и знакомый Искандера — лейтенант Каюм Ахметшин. Он даже повязался расшитым полотенцем.

Подполковник Кусимов рассказал о положении на фронтах, в тылу, остановился на задачах, стоящих перед полком, затем поздравил солдат и офицеров с праздником и объявил сабантуй открытым. На весь лес грянул Гимн Советского Союза. Сабантуй начался. И горшки били вслепую, с завязанными глазами, и на столб лазили, и мешками с сеном бились на высоко поднятых брёвнах, и боролись — всё было как полагается. Музыканты наяривали торжественные марши, вальсы. Поляна ходила ходуном.

Но самое интересное, оказывается, было впереди. В разгар сабантуя командир полка объявил, что начинаются соревнования по стрельбе из личного оружия и по кавалерийской рубке. Искандер тоже стрелял и даже получил приз — вязаные шерстяные носки — мягкие, тёплые.

— Молодец, земляк! — похвалил его командир.

В состязание вступили кавалеристы. Топот копыт, посвист шашек. Вдруг все охнули: незадачливый всадник отрубил своему коню кончик уха. Конь, заржав, взвился на дыбы, сбросил наездника, да так, что тот покатился по траве.

— Так ему и надо!

— Верно, надо было больше тренироваться, а то куда это годится?!

Потерпевший неудачу боец, красный, как кумач, потирая ушибленное место, побежал под улюлюканье зрителей за ускакавшим конём.

В дальнем конце поляны показался всадник на красавце коне — сером в яблоках, стройном, поджаром. Поляна притихла. Наездник пустил коня во весь опор. Шашка молнией сверкала в руках кавалериста. Он вихрем промчался по коридору из ивовых прутьев — после него не осталось ни одной целой лозинки.

Когда конь поравнялся с Искандером, он с немалым изумлением узнал в кавалеристе подполковника Кусимова. Не сдержав восторга, Искандер закричал:

— Ура командиру!

— Ур-ра! — грянули бойцы.

Послышались восхищённые реплики:

— Вот это работа, я понимаю!

— Жаль, кино нет, заснять бы!

— Молодец, командир! Показал, как надо рубить!

Главный приз сабантуя — кинжал с серебряной рукоятью — достался командиру полка.

Понравился Искандеру сабантуй. «Жаль, Рим не видел, глядишь, хандру бы свою развеял», — подумал он, укладываясь спать.

Вскоре Искандер выбрал время и навестил друга. В полк они вернулись вместе.

Прибыло пополнение! Бывалые бойцы принялись обучать молодых, не нюхавших пороха парней, «азбуке, боевого мастерства». По всему чувствовалось — скоро на передовую. И действительно, поднявшись однажды ночью по тревоге, полк выступил в поход и больше в своё расположение не вернулся. Путь лежал к Чернигову. За двое суток вышли к линии фронта. Полку предстояло овладеть хутором Гусевка.

Перед атакой Кусимов ещё раз объехал позиции полка. Шинель туго перехвачена ремнями, начищенные сапоги сверкают. Конь горячится под ним: закидывает голову вверх, рвётся вперёд, нетерпеливо пританцовывает. Поравнявшись с эскадроном Искандера, комполка спешился, отдал поводья ординарцу и подошёл к пулемётчикам.

— Здорово, беркуты!

— Здравия желаем, товарищ гвардии подполковник!

Комполка поинтересовался настроением бойцов, проверил боеготовность. Он сразу узнал Рима. Поздоровался с ним за руку, сказал, чтобы не плошал в бою. Не забыл и Искандера. Обратился к нему по имени. Напомнил про сабантуй. И опять, как при первой встрече, пристально посмотрел в глаза, словно в душу заглянул. От этого взгляда Искандер густо покраснел, он почему-то вдруг почувствовал себя в большом долгу перед этим человеком.

— Верю, краснеть за вас не придётся, ребята! Надо дать почувствовать фашистам силу удара гвардии кавалерии! Впереди — Днепр!

Кусимов сам повёл полк в атаку. Вначале двигались лощиной, не видимые для врага. Когда же вышли на ровное место, полк развернул эскадроны, словно крылья огромной птицы, и ринулся на позиции гитлеровцев. Враг открыл жесточайший огонь. Передние ряды атакующих смешались, кони с душераздирающим ржанием падали на землю, будто споткнувшись обо что-то невидимое, переворачивались через голову. Хорошо ещё — шли широким фронтом, иначе потерь было бы ещё больше. Спасибо командиру, предусмотрел. Однако чего же он не пускает в дело эскадрон Искандера? Идёт жесточайшая рубка, а они отсиживаются в лесу! Вон даже кони нетерпеливо дёргают тачанку. Свистни — полетят! Нет, нельзя. Ещё не время, приказа нет. Рим взобрался на козлы и, совершенно не думая, что может полететь вверх тормашками, если кони дёрнут, наблюдает за боем. Что-то кричит, размахивает руками.

А Искандер присел у пулемёта и молчит. Молчит не только он, молчат многие. И поэтому кажутся отрешёнными от всего происходящего. Просто люди не хотят раньше времени растрачивать нервы. Поступи приказ, и эти «отрешённые» первыми ринутся на врага.

— Ох, худо нашим, худо! — Рим сжал кулаки. — Косят огнём! А мы чего ждём?

В это время прискакал связной командира полка с приказом — атаковать!

Тачанки, поднимая клубы пыли, враз рванулись вперёд. Застоявшиеся кони неслись во всю прыть. Тачанку Искандера кидало из стороны в сторону, подбрасывало на ухабах и выбоинах, она порой буквально взлетала на воздух.

Что это за грохот? Не иначе патронные коробки. Запасные. Опять Рим недоглядел, не уложил как следует, посчитал за мелочь. Вот он пригнулся, вытянулся вперёд, готов, кажется, лететь впереди коней.

— Рим, коробки! Посмотри!..

— Сейчас!..

Искандер припал к пулемёту. Он и «максим» — сейчас одно целое. Только бы успеть! Вон как сгрудились немцы. Видать, приготовились к контратаке. Они ещё не видят мчащуюся на них смерть. Ещё, ещё немного…

Обнаружили, гады! Открыли огонь. Искандер краем глаза заметил, как у тачанки, идущей слева, рухнула лошадь, потом ещё повалились сразу две. Тачанка встала. Он глянул на своих коней. Фыркают, ноздри раздуты, со всех троих летят клочья пены. Тачанка развернулась к немцам боком.

Искандер скомандовал самому себе:

— Огонь! — и нажал на гашетку.

Первым делом он обдал свинцом вражеские пулемёты, заставил их замолчать, а потом начал поливать поднявшиеся в контратаку цепи. Пулемёт работал чётко, как часы. На дно тачанки со звоном сыпались стреляные гильзы.

Гитлеровцы вынуждены были залечь, а потом, не выдержав огня, начали отползать к своим траншеям. На земле остались десятки трупов.

— Дай им прикурить, Искандер!

— Молодчина, Даутов!

Это уже голос командира эскадрона лейтенанта Рудо. После удара тачанок, враг, державший фронт перед хутором Гусевка, был явно ошеломлён. Воспользовавшись этим, полк поднялся в новую атаку. Воздух прорезало могучее «ур-ра!»

Полк с двух сторон ворвался в хутор. Было взято в плен более сотни гитлеровцев, захвачено девятнадцать пулемётов, пятнадцать миномётов и много другого снаряжения.

Враг, получивший под Гусевкой хорошую трёпку, огрызаясь, отходил к Днепру. Впереди — Чернигов.

В ударную группу войск, которой предстояло штурмовать город, была включена и 112-я Башкирская кавалерийская дивизия.

Вновь начались упорные бои. Полк Искандера вначале находился во втором эшелоне, командование придерживало его в резерве. Но вскоре и ему пришлось вступить в дело. Гитлеровцы, стремясь остановить продвижение дивизии, пустили против неё танки. И вот тут наступила очередь резервного полка.

По данным разведки, танков здесь было не очень много, не то что на Киевском направлении. Поэтому кавалеристы хладнокровно встретили эту вылазку врага. Но Искандеру всё же было не по себе. Танки есть танки. Он тревожился не за себя, за друзей на батарее. Там со своим расчётом Габит Ахмеров, его давний приятель, земляк.

На горизонте показались танки. Под их прикрытием — пехота.

Головной танк задымил после первого же залпа. За ним вспыхнуло ещё несколько машин. Но остальные продолжали упорно лезть вперёд. Как хорошо, что командование заблаговременно расположило тут, на этом направлении, резервный полк. Иначе гитлеровские танки наломали бы дров.

Бой разгорался с каждой минутой. Вот на расчёт Ахмерова надвигаются сразу два танка. Упал один из бойцов расчёта, второй. Ахмеров остался один. И всё же орудие не замолчало. Выстрел, ещё выстрел — и оба бронированных чудовища окутались дымом.

Вражеская контратака явно захлёбывалась. И в это время прозвучала команда:

— Эскадрон, вперёд!

Грянуло «ура!», сверкнули шашки.

Тачанка Искандера какое-то время шла рядом с тачанкой башкира Тимербулата Халикова. Искандер здорово уважал этого бывалого парня. Он, казалось, видел гитлеровцев насквозь, угадывал их замыслы и ему почти всегда удавалось обхитрить их. Вот и сегодня Тимербулат, видимо, что-то придумал. Искандер сквозь грохот тачанки услышал его крик:

— Заходи слева!

Лишившиеся танкового прикрытия, гитлеровцы, бросая оружие, беспорядочно бежали к своим позициям. Однако тачанки догнали их и с обеих сторон начали поливать огнём, а затем преградили путь отступления. Фашисты оказались в мешке.

Наши ворвались в город. Начались уличные бои — упорные, кровавые, в ходе которых враг, потеряв много живой силы и техники, был вынужден сдать город, превращённый им в настоящую крепость на пути к Днепру. В ознаменование этой победы 112-я Башкирская кавалерийская дивизия получила почётное наименование Черниговской.

И вот наконец — Днепр! Широкий и могучий, как поётся в песне. Только хмурый. Наверное, время года такое — осень. А может, в предчувствии жестокой битвы: на правом, высоком берегу закрепились немцы. Как же тебя преодолеть, Днепр?

Подполковник Кусимов, построив полк, сообщил, что из штаба дивизии получен приказ о форсировании Днепра с ходу.

— Враг отступает, — обратился он к солдатам. — На пути сжигает наши города и сёла. Он цепляется за каждый метр земли, стремясь остановить наступление Красной Армии. Но это ему не удастся. Мы сражаемся за освобождение священных земель своей Отчизны. Нас вдохновляет на подвиги и ведёт к победе партия великого Ленина. Победа, как каждый из нас понимает, не придёт сама собой. Её надо завоевать. Впереди, товарищи, Днепр. Нужно форсировать его, создать на том берегу плацдарм. Этот плацдарм поможет прикрыть огнём переправу главных сил. Добровольцы, готовые первыми идти на тот берег, два шага вперёд!

Вместе с остальными пулемётчиками шагнули вперёд и Искандер с Римом.

— В добрый путь, товарищи! Родина не забудет вашего мужества!

Подготовка к переправе была недолгой. Пока сапёры сооружали из рыбацких лодок нечто вроде понтона, Искандер с Римом сняли с тачанки свой пулемёт. Перенесли коробки с патронами. Всё остальное имущество сдали старшине.

Искандер тяжело расставался с конями. Сколько фронтовых дорог пройдено вместе. Для него они были настоящими боевыми друзьями. Он даже разговаривал с ними. А кони, вслушиваясь в слова и словно понимая их, покачивали головами, тихонько ржали. В памяти Искандера острой занозой сидел случай… Во время атаки тяжело ранило молодую красивую кобылку — гнедую, со звёздочкой на лбу — перебило передние ноги. Искандер подошёл к ней, погладил по морде. Лошадь задрожала всем телом и жалобно заржала. Искандер был поражён: из её глаз катились крупные слёзы. «Надо прекратить мучения», — подумал он и достал пистолет. Нет… рука бессильно опустилась. Он не мог выстрелить в существо, которое с мольбой о помощи смотрело на него так доверчиво.

Искандер припал щекой к шее лошади. Густая, шелковистая, словно девичья коса, грива. Нет, рука не поднимается. Искандер пошёл прочь от лошади. Несчастное животное точно почувствовало, что это последнее прощание, рванулось, как птица с перебитым крылом, но окровавленные ноги подогнулись, н лошадь с жалобным ржанием рухнула на землю.

Снова рванулась — и опять душу Искандера пронзило её призывное ржание.

Искандер не вытерпел, вернулся. Крепко зажмурил глаза, нащупал ухо лошади и, закусив губу, несколько раз нажал на спусковой крючок.

И вот сейчас в памяти опять всплыл тот случай. Искандеру стало невыразимо грустно.

— До свидания, лошадки! — прошептал он, глотая комок в горле. — Если что, не поминайте лихом!

Перед рассветом двадцать седьмого сентября на Днепр опустился густой туман. Ещё затемно первые лодки и плоты двинулись в путь. На одной из лодок находились Искандер с Римом.

Напряжённая тишина. Утлая посудина неслышно идёт вперёд. На реке сыро, поэтому зябко. А может, это нервный озноб. Время от времени в небо взлетают ракеты, раздаются пулемётные очереди. Нет, это не прицельный огонь, немцы стреляют на всякий случай, бодрят себя.

Лодка зашуршала днищем о прибрежные камни и остановилась. Искандер спрыгнул на берег. У ног лениво плескались волны. В нескольких шагах круто вверх уходит чёрная стена. На неё надо забраться. А как? Начнёшь вырубать ступеньки, нашумишь на всю округу, а ночью да ещё на реке слыхать далеко. Пока остальные бойцы разгружали лодку, Искандер осторожно пошёл вдоль берега. Вот, кажется, подходящее место. Тут круча не так отвесна и есть выступы, на которые можно встать ногами.

Искандер вернулся к лодке, жестом покачал Риму, чтобы тот взвалил пулемёт ему на плечо. Шепнул: «Возьми коробки с патронами, поддерживай сзади, когда начну подниматься».

Ох и высок, оказывается, этот берег Днепра, трудно подниматься по неровным «ступеням». Да и ноша необычная, давит на плечо. По лбу струится пот, гимнастёрка прилипла к телу. Искандер широко открытым ртом хватает воздух, в глазах плавают разноцветные шары, кольца, ноги подкашиваются, будто его на аркане тянут вниз. Терпи, терпи, солдат, уже немного осталось. К берегу, должно быть, пристало ещё несколько лодок: снизу донеслись приглушённые голоса, шорох ног. Вдруг совсем рядом ударил пулемёт, в небо одна за другой взметнулись ракеты. Река сразу вспенилась от пуль, Кто-то вскрикнул и с громким всплеском упал в воду. Впереди слышались возбуждённые голоса немцев, непрерывная пулемётная стрельба.

Но фашисты ещё не знали, что буквальное нескольких десятках метров от их траншей уже появился советский пулемётный расчёт. Сейчас нужно вызвать панику.

— Рим, пулемётное гнездо справа… Дави гранатами! — прошептал Искандер.

Едва Рим отполз и исчез в предутреннем сумраке, под самым носом Искандера застрочил ещё один вражеский пулемёт. Искандер гранатой заставил его замолчать, быстро установил свой «максим» и дал длинную очередь вдоль траншеи врага.

От неожиданности вражеские пулемёты на какое-то время замолчали. Видимо, немцы испугались, что русские могут выйти в тыл и перерезать пути отступления, и обсуждали, как им быть.

Воспользовавшись передышкой, Искандер отёр пот со лба, пересчитал боезапас.

— А где ещё одна коробка? — Он вопросительно уставился на Рима.

— Наверное, оставили на берегу…

— Живо за ней. Тут каждый патрон на счету!

Над рекой появились вражеские самолёты, из-за немецких траншей ударили тяжёлые миномёты. Всё перемешалось. Надрывный вой пикирующих бомбардировщиков, взрывы бомб, мин, треск пулемётов. Казалось, река выйдет из берегов. А плоты, лодки, не взирая ни на что, все шли и шли к этому берегу.

Ударили наши «катюши». Они быстро заставили замолчать вражеские миномётные батареи, но перенести огонь ближе к берегу не решились, побоялись прихватить своих.

— Скорей тащи патроны! — крикнул Искандер вслед уползающему напарнику и опять схватился за пулемёт.

Взбешённые дерзостью одинокого пулемётчика, который «жалил» довольно чувствительно, гитлеровцы решили во что бы то ни стало расправиться с ним. Они бросили на него взвод солдат. Но меткие очереди за» ставили немцев залечь. Они поднимались ещё и ещё, — однако Искандер каждый раз укладывал их.

…Рим сразу нашёл коробку с патронами, она так и лежала там, где пристала их лодка. Захватив её, он пополз обратно. Прикинул: так он не скоро доберётся да не очень-то приятно «купаться» в мокрой от росы траве. И он начал продвигаться короткими перебежками. Немцы засекли его. Он понял это, когда одна за другой просвистели две пули. Он не успел броситься на землю и вообще не успел больше ни о чём подумать: третья пуля попала ему в голову…

Не дождавшись Рима, Искандер догадался, что друг погиб. Патроны были на исходе. Надо продержаться как можно дольше. Сейчас бы сюда Тимербулата! Он бы что-нибудь придумал. Впрочем, у Искандера ещё есть гранаты. Пусть пулемёт пока помолчит. Немцы подойдут ближе. Да и пулемёт остынет, а то от раскалённого кожуха уже несёт горелой краской.

Фашисты ждали недолго. Вмиг зашевелились их серые каски. Дать бы по ним! Нет, ещё рано. Вот ползут. Храбрыми стали…

— Русь, сдавайсь! Русь…

В ответ полетели гранаты.

А вот и наши. Пулемёт Искандера помог им переправиться, «максим» сделал своё дело. Бьёт пушка. Это, Наверное, Габит подоспел. И родное «ура» слышится. Сейчас, сейчас…

Но почему так темно в глазах и прицел двоится? Немцы бегут вверх ногами? Стрелять, стрелять! Искандер склонился головой на прицел. А пулемёт стрелял!!!

…Тело героя искали недолго. Его нашли сразу. По трупам фашистов и перепаханной минами земле. Пулемётчик полулежал с открытыми глазами и продолжал судорожно давить на гашетку…

На высоком берегу Днепра выкопали братскую могилу. Командир полка подполковник Кусимов сказал:

— Тяжёлые утраты мы понесли. Но они не напрасны. Наши люди пожертвовали своими жизнями ради свободы и жизни своих матерей, детей, жён, ради своей Родины! Мы их не забудем!

* * *

И Родина не забыла Искандера Садыковича Даутова — пулемётчика 58-го гвардейского кавалерийского полка. Указом Президиума Верховного Совета СССР ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Подвиг солдата

Февральская стужа пробирает до костей. Хорошо ещё, что нет ветра, иначе не хитро и окоченеть. На передовой мёртвая тишина. Старые, стреляные солдаты знают: немец не любит утруждать себя с раннего утра. Нашим приказано до поры до времени не нарушать тишины, ждать сигнала. Поэтому большинство солдат в блиндажах, в окопах только те, кому там положено быть на данный момент. Кто бреется или пишет письма, кто осматривает и чистит оружие. Хотя в блиндажах и довольно шумно, однако никто никому не мешает.

Принесли завтрак. Когда термосы с горячей кашей опустели, стало ещё шумнее. Посыпались шутки, рассказы, истории — что с кем приключилось. Один из бойцов достал из походного мешка неразлучную подругу — звонкоголосую двухрядку. Полилась песня. Сначала робко, потом всё громче, увереннее. И слышались в этой песне удаль русская, силушка народная и тоска-кручина по родным краям. Пели все — кто умел и не умел. Даже молодые, ещё безусые пареньки, которые прибыли недавно с пополнением и, может быть, сейчас дожидались своего первого боя. Командир пулемётного расчёта старший сержант Хатиф Хасанов — стройный красивый парень, — пока звучала музыка, сидел в углу блиндажа, подперев ладонью подбородок. В его обычно живых, шаловливых глазах не было привычного блеска. Он ушёл куда-то мыслями. Но вот песня кончилась.

— Гриша, дай-ка мне…

Что старший сержант умеет играть на гармони, бойцы не знали. Поэтому все, не скрывая любопытства, подались ближе.

Хатиф заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Играл по-своему. Вальс звучал необычно: как-то томно, нежно. Первым это почувствовал владелец гармони Гриша.

— Интересно звучит, — сказал он. — Как будто впервые слышу. Где это так играют, товарищ старший сержант? В Татарии?

— Нет. Во Владивостоке. До войны я там жил. Оттуда и на фронт…

— А в Казани вам доводилось бывать?

— Само собой. Я там стрелочником работал. На железной дороге.

Посыпались вопросы, что за город — Казань, как выглядит университет, в котором учился Ленин, вообще какая там жизнь. В конце, словно выражая общее желание, гармонист Гриша попросил:

— Сыграйте что-нибудь по-татарски, товарищ старший сержант.

Хатиф улыбнулся. Глаза, только что подёрнутые грустинкой, вспыхнули задором. Пальцы быстро пробежались по белым пуговицам, взяли аккорд — и грянул светлый, жизнерадостный марш. Он заставил приподняться даже тех, кто во время вальса, раскинувшись на лежанке, равнодушно тянул махорку.

— Я где-то вроде слышал этот марш, товарищ старший сержант, — снова сказал Гриша.

— Этот марш, браток, звучал в Москве, на Красной площади. Это знаменитый «Марш Красной Армии» Салиха Сайдашева.

Старший сержант хотел сказать ещё что-то, наверное, про композитора Сайдашева, но в это время распахнулась дверь и в блиндаж вместе с клубами морозного воздуха ввалился солдат, находившийся в дозоре. Он поводил взглядом по сторонам, отыскивая кого-то, увидел Хасанова и быстро протискался к нему. Сиплым шёпотом проговорил:

— Фрицы на нас репродуктор нацелили. Красную Армию ругают. Дать бы им по черепушке!..

— Нельзя.

— Так ведь зло берёт! Это значит, они меня с навозом смешивают!

— Что зло берёт, это хорошо, В бою злость очень даже пригодится. Потерпи немного. Вот когда поднимемся, покажем немцу, какова она, наша Красная Армия!

Со всех сторон раздалось:

— Да скорей бы уж!

— И то верно: отсиживаемся тут, словно кроты в норах.

— Неужто День Красной Армии ничем не отметим?!

Хатиф успокоил бойцов, вышел из блиндажа. Действительно, на позициях фашистов надрывался мощный громкоговоритель. В гулкой тишине слышалось почти каждое слово. Хасанов прислушался. Хмыкнул.

Немцы, воспользовавшись затишьем, решили подвергнуть моральной обработке наших солдат, находящихся в обороне. Диктор, коверкая русскую речь, самодовольно разглагольствовал о том, что основные силы Красной Армии уничтожены, что Великая Германия, руководимая мудрым гением фюрера, скоро одержит победу. Говорил он долго и всё в таком же духе. Однако слова, которыми закончилась передача, заставили старшего сержанта насторожиться. Диктор предлагал храбрым, русским «зольдатам» сдаваться, так как их 24-я стрелковая бригада окружена.

Хасанов приказал дозору продолжать наблюдение, сам же извилистой траншеей направился к командиру роты старшему лейтенанту Козлову. Хатиф являлся секретарём ротной парторганизации. Ему как парторгу нужно было рассказать командиру о настроении личного состава, поговорить и о сегодняшней радиопровокации гитлеровцев. Что это? Очередное враньё или же… Вообще-то фашисты мастаки выдавать желаемое за действительное. Сколько раз они орали на весь мир о взятии Москвы, падении Ленинграда. А Москва и Ленинград не пали! Мало того, под Москвой фрицы так получили по зубам, что бежали целых триста километров без оглядки. То было ещё в сорок первом. А теперь сорок третий! И Красная Армия начала гнать фашистские захватчиков с родной земли. Вот-вот и их стрелковая бригада должна двинуться вперёд. Всё говорит за это. Взять хотя бы руководство по преодолению водных преград, которое Генштаб разослал во все части и соединения. Разве это не признак скорого наступления? Командиры и бойцы, можно сказать, вызубрили руководство наизусть. Каждый чувствует: решительное наступление не за горами и с нетерпением ждёт его. Во всех подразделениях идут политбеседы. И все они сводятся к одному: «Битва за Днепр — это битва за Киев! Освобождение Киева и братской Украины — наш священный долг».

В эти дни парторг Хасанов забыл о сне и отдыхе. Он бывал во взводах и отделениях, разговаривал с людьми, рассказывал о положении на фронтах, интересовался настроением. За открытый характер, готовность в случае нужды прийти каждому на помощь, умение подбодрить в трудную минуту солдатской шуткой его любили в роте. Поэтому в каждом окопе, блиндаже он был желанным человеком. Люди тянулись к нему и охотно его слушали. Хасанова хватало на всё: только на днепровском плацдарме он обучил стрельбе из пулемёта семнадцать бойцов, семь человек подготовил к вступлению в партию.

Хатифу не удалось дойти до командира роты: ударила немецкая артиллерия. Продолжавшийся полчаса артналёт неузнаваемо изменил переднюю линию. Сверкавшая белизной ещё нетронутого, накануне выпавшего снега, она сейчас была обезображена черными ямами воронок. Висел едкий пороховой дым, тут и там валялись вывернутые с корнем деревья, нелепо торчали перекорёженные снарядами стволы.

Батальону было приказано сменить позицию и готовиться к бою в районе деревни Толкачёвка.

Занимался рассвет 19 февраля 1943 года. В это утро бойцам стало известно: они находятся в окружении. Немцы на этот раз не врали.

Рота старшего лейтенанта Козлова оказалась слева от деревни, на небольшом взгорке. Окопы коммунистов и комсомольцев были впереди. Каждый понимал: бой предстоит жестокий.

Парторг Хасанов вместе с командиром роты обошёл все окопы. Они поговорили с бойцами, проверили огневые точки. Свой расчёт, по совету старшего лейтенанта, Хатиф выдвинул на левый фланг роты, чтобы веста по атакующим отсечный огонь.

Вражеской атаки долго ждать не пришлось. После непродолжительного артиллерийского и миномётного обстрела появились танки, за ними двигалась пехота. Хатиф насчитал тридцать шесть средних танков.

Последовала команда:

— Танки пропустить! Отсекать пехоту!

Бронированные машины с крестами на боках, минуя взгорок, вошли в лощину, лежавшую перед деревней. И тут, как и было задумано, их встретила противотанковая батарея. Одновременно по пехоте, отставшей от танков, из всех стволов ударила рота Козлова. Немцы смешались, стали отходить. Находившийся в засаде пулемётный расчёт Хасанова до этой минуты не вступал в дело. Когда же немцы побежали, «максим» Хатифа начал косить их фланговым огнём. Фрицев полегло много.

Атака была отбита, но не надолго. Опять завыли снаряды, загрохотали взрывы. Артподготовка на этот раз была не в пример первой: немцы обрабатывали позиции батальона намного усерднее. Потом опять пошла пехота.

Хасанов переглянулся со своим вторым номером.

— Пожалуй, не меньше полка прёт?

— Если не больше…

Хатиф крепче сжал рукоятки пулемёта. С виду он казался совершенно спокойным, лишь лихорадочный блеск глаз выдавал волнение, которое всегда охватывало его перед боем. И ещё гулко-гулко билось сердце.

— По немецким захватчикам — огонь!

Пулемёт задрожал, забился в руках. Хатиф со злостью отмечал, как падают немцы — то ли убитые, то ли спасаясь от пуль. «Давай, «максим»! Молодец!» Вдруг пулемёт вздыбился — на Хатифа обрушилась земля. Он отряхнулся. Повезло! Ещё бы чуть-чуть — хана. Только по голове словно заехало оглоблей, в глазах всё плывёт — и ни звука… И немцы… Они идут как в немом кино.

— Чёрта лысого! Не пройдёте! — во весь голос крикнул Хатиф и не услышал собственного голоса. Не растерявшись, схватился за гранаты. Он не помнит, сколько бросил их — наверное, всё. Только знает— немцы не прошли…

Не один трудный бой вынес старший сержант Хатиф Хасанов, освобождая украинские деревни, сёла, города. Заслужил награды — орден Красной Звезды, медаль «За отвагу». Каждая награда была по-своему памятна и трудна: на войне лёгких побед не бывает.

Приближалась осень. Начали менять цвет деревья. В мирное время эти украинские сёла гремели бы уборкой, заполняя всё кругом стрекотом жаток и комбайнов. А сейчас тут не до этого — идут бои.

10 августа батальон, которому была придана пулемётная рота Хатифа, получил приказ овладеть деревней Нехаевкой.

Случилось так, что по какой-то причине, известной одной войне (то ли устарели данные разведки, то ли что-то недосчитал штаб полка, а вернее всего, все расчёты перепутал враг), бой за деревню из атаки обернулся обороной. Причём враг наступал плотным кольцом: видимо, подоспели резервы.

…Хатиф огляделся. Нужно было не мешкая выбирать новую позицию. Это — то единственное, что ещё могло спасти положение. А место пологое — никакого прикрытия. Ему повезло: куст и сразу за ним большая воронка. Значит, не надо окапываться, а главное, на дне была вода — «максим» не умрёт от жажды. Патронов в достатке, позиция тоже вроде бы неплохая. Держаться можно!

По своему обыкновению Хасанов подпустил фрицев на близкое расстояние и только потом ударил по серо-зелёным фигурам, пляшущим на прицеле.

— Ага, сволочи, положил я вас! Ну-ну, полежите!

Хатиф слышал, как унтер или офицер орал: «Форвертс, форвертс!»

Цепь поднималась три раза, и все три раза «максим» Хатифа укладывал её, пока она не отползла назад. Воронка была полна стреляных гильз. Пулемёт раскалился. Хатиф, пользуясь передышкой, зачерпнул каской воды и залил в кожух пулемёта. Потом зачерпнул ещё и ополоснул лицо. Ему показалось, что щёки зашипели не меньше, чем ствол «максима».

Ударил миномёт. «Решили выкурить», — подумал Хатиф.

Мины шлёпались справа, слева. Вот одна упала совсем рядом. Пыль с каски посыпалась за ворот. «В баню бы, соскрести грязь, её на спине уж, наверное, с палец, — подумал Хатиф. И сам себе возразил: — Погоди, сейчас тебе немцы устроят баню!»

Пулемёт снова затрясся, освобождаясь от земли, набросанной минами, и стрелял до тех пор, пока хватило патронов. Потом, как и в бою у Толкачевки, в ход пошли гранаты…

Очнулся Хатиф, чувствуя, что захлёбывается: на него лили воду. Открыл глаза: над ним стоит немецкий солдат с ведром.

— Из какой части? Кто командир?

Хатиф молчал.

Окровавленное, израненное тело Хасанова принесли в Нехаевку. Опять начались допросы, пытки. Пытали так, как это умеют делать только фашисты.

Молчание.

Хатифа сволокли в огород.

— Коммунисты не предают родину!.. Придут наши!.. Отомстят!.. — собрав последние силы, прохрипел он.

К месту казни согнали жителей деревни. Предчувствуя недоброе, люди плакали, закрывали глаза — такое видеть им ещё не приходилось… Фашистский палач топором отсёк голову советскому солдату…

…Фронтовые друзья нашли тело героя. Нашли там же, на огороде. И там же похоронили. Прозвучал прощальный салют.

Спустя месяц, узнав о подвиге Хасанова, командующий 60-й армией генерал-лейтенант Черняховский подписал реляцию на присвоение Хатифу Хасановичу Хасанову посмертно звания Героя Советского Союза. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 17 октября 1943 года назвал ещё одного героя нашей страны.

Однополчане Хатифа дошли до берегов Днепра, за неделю в двадцати трёх местах преодолели реку. А 6 ноября над столицей Украины — Киевом взвилось знамя свободы, за которую отдал свою жизнь и Хатиф Хасанов.

Служу Советскому Союзу

Младший сержант Галимкай Абдершин совсем недавно вернулся в свою часть после госпиталя. И, как оказалось, в самый раз: впереди предстояли жаркие дела.

Сейчас он направлялся к командиру полка, потому что солдатское радио донесло: Днепр будут форсировать с ходу. Надо было поговорить с командиром, высказать кое-какие соображения. В первый же день Галимкай узнал, что фашисты здорово укрепили правый берег — понастроили дотов, дзотов. После поражения на Курской дуге они, видимо, надеялись остановить здесь стремительно развивавшееся наступление Красной Армии, возлагали большие надежды на глубокую, полноводную реку. Вот берега её и превратили в настоящий железобетонный щит.

Наши бойцы, прослышав об операции, буквально рвались в реку, словно бегуны, увидевшие близкий финиш. Нет, в таком деле, как переправа, горячку пороть нельзя. Кто, кто, а Галимкай знает, что такое река: слава богу, родился и вырос на Волге, с детства барахтался в воде. Он, конечно, сможет подсказать кое-что полезное командиру. Ведь, что ни говори, Галимкай ещё в школе имел разряд по гребле, а уж о том, что он быстрее всех вскарабкивался на волжские кручи, и говорить нечего.

Советские войска широким фронтом стояли на левом берегу Днепра. 6-й стрелковый полк 180-й дивизии, в котором служил Галимкай, расположился на взгорке, полого спускающемся к реке и сплошь покрытом кустарником. Днепр отсюда как на ладони, можно даже разглядеть сёла и хутора на том берегу. Дальше, где река делает крутой поворот, стоит Киев. Эх, быстрее бы приказ, махнуть на тот берег и гнать поганых фрицев, чтобы и духу их не осталось на нашей земле.

Но Галимкай знает: переправа будет нелёгкой. Стоит сунуться к берегу, как немец начнёт палить из всех стволов, самолёты пустит. Нет, тут надо действовать с умом. У Галимкая есть свои соображения нам этот счёт, и ему не терпится поделиться ими с командиром полка.

Когда ему после завтрака сказали, что надо отнести пакет в штаб, он очень обрадовался подвернувшемуся случаю. Однако командира полка подполковника Шамсутдинова в штабе не оказалось. Хоть бы сказали, когда вернётся. Куда там — военная тайна! Как ни пытался Галимкай узнать эту «тайну», ничего не вышло, он только добился того, что дежурный офицер наорал на него. Офицер отошёл немного лишь тогда, когда Галимкай сказал, что комполка и он — земляки…

Вообще-то говоря, фамилию командира полка он узнал лишь тут, в штабе. Шамсутдинов принял полк, когда Галимкай находился в госпитале. И всё же младший сержант говорил о нём дежурному лейтенанту, как о давно знакомом человеке. И даже, кажется, переборщил, потому что лейтенант предупредил:

— Советую запомнить, младший сержант, наш подполковник — человек строгий, он никому не делает поблажек. Так что смотрите, как бы чего не вышло!

— Ничего не будет. Потому как я не подполковнику служу, товарищ лейтенант, я служу Советскому Союзу,

Галимкай ушёл из штаба с чувством некоторой обиды. Вернулся в свою роту, а комполка, оказывается, давно уж у них! Ходит, знакомится с людьми, интересуется житьём-бытьём, настроением. И совсем он не показался строгим. Наоборот, много смеялся, шутил.

Вечером того же дня началась переправа.

Это была непроглядная ночь 30 сентября. Разыгрался ветер, по реке забарабанил крупный дождь. Казалось, сами силы природы пришли на помощь нашим воинам-освободителям Украины.

Обматывать вёсла тряпками не пришлось, шум ветра и расходившиеся не на шутку волны заглушили все звуки. Первым тронулся взвод Галимкая. Однако и немец не лыком шит: развесил десятки «люстр» — осветительных ракет и, конечно, как только увидел на реке лодки и плоты, ударил из орудий и миномётов.

Галимкай то ли потому, что обладал зычным голосом, то ли потому, что натура его любила противоборствовать всякой стихии, стоял на носу лодки и подавал команды гребцам:

— Раз, раз, раз, раз!

Других команд не требовалось. Гребцы подобрались отменные, работали как хорошо отлаженный механизм. Не обращая внимания на вой снарядов и мин, на вздымаемые справа и слева копны воды, они гребли широко и размеренно. Если накроет прямым попаданием — дело другое. А пока живы и немец бьёт мимо, значит, основная задача — грести как можно быстрее. Грести и грести!

Младший сержант стоит на носу, зорко вглядывается вперёд. Он сейчас словно глаза и уши всех плывущих в этой большой, тяжело гружённой лодке.

— Правее, правее, ребята! Баисов, придержи! Антоша, ты нажимай!

Лодка изменила направление, и в то же мгновение там, где она должна была быть, если бы шла прямо, поднялась гора воды — ударил тяжёлый снаряд. Лодку подбросило, едва не перевернуло. Сколько снарядов и мин взорвалось вокруг неё — никто не считал, сколько прошло времени — никто не знал. Они плыли, казалось, целую вечность… Наконец, ткнулись в берег. Раздалось громкое «ур-ра!».

Ступив на родную землю, бойцы как бы обрели новые силы и бросились в атаку.

Штурмуя крутой берег, многие тут же попадали, чтобы никогда не встать, многие остались лежать ранеными. Рвались гранаты, била артиллерия, над головой ревели самолёты… Дым, огонь, грохот — осенняя украинская ночь превратилась в кромешный ад.

Когда начала заниматься заря, небольшой клочок правобережья Днепра был в руках наших бойцов.

Стали окапываться, закрепляться на отвоёванном плацдарме. За завтраком младшему сержанту Абдершину передали благодарность командира полка. Галимкай улыбнулся и повторил те самые слова, которые только вчера говорил дежурному офицеру.

— Служу не подполковнику, служу Советскому Союзу!

Народился новый день. Он принёс с собой новые заботы и новые опасности. Немцы, стремясь во что бы то ни стало сбросить защитников плацдарма в реку, предпринимали атаку за атакой, бросали в бой всё новые и новые свежие силы, но полк выстоял, не отступил ни на шаг.

В ходе боёв за расширение плацдарма рота, куда входил и — взвод Галимкая, получила приказ: обходным манёвром овладеть высотой 1424. Приказ требовалось выполнять немедленно. Среди белого дня пришлось покидать окопы. Но пока порядочным крюком обходили высоту, наступил вечер, опустилась темнота.

Путь роте преградила река.

— Это речка Старик, — сказал командир роты. — Высота, которую надо брать, сразу за ней, в километре, не больше. Перед высотой должен быть дзот. Мы можем его обойти, но тогда он будет косить остальных…

— Моя так думает, товарищ лейтенант, — заговорил казах Баисов — широкоплечий круглолицый крепыш, — надо его сразу кончай! Токо найти сперва надо гада!

Прикидывать и гадать, где находится огневая точка, в одном лишь названии которой — «дзот» — таилось нечто зловещее, долго не пришлось: раздалась пулемётная очередь, и темноту ночи прочертили огненные линии трассирующих пуль.

Тра-та-та-та-та! Тра-та-та-та!

Пулемёт замолчал, и опять установилась тишина. Может, это стреляли наугад, на всякий случай, может, в дзоте ещё не обнаружили их? Если очереди повторятся… Пулемёт на том берегу опять застрочил — яростно, взахлёб. Пули поднимают фонтанчики на воде, со свистом рикошетят от прибрежных камней. Что делать?

— Разрешите мне, товарищ командир…

— Идите, только осторожно!

Баисов подошёл к Галимкаю, сунул в руку друга нож.

— На том берегу встретимся, дос.[5]

— Если не встретимся, адрес знаешь.

— Нет, нет, не говори такие слова…

Галимкаю дали противотанковые гранаты. Их нужно точнёхонько «вмазать» в амбразуру дзота. Иначе… Не мешкая ни секунды, Галимкай, как был во всём обмундировании, — только телогрейку сбросил — полез в речку. Осень есть осень — вода далеко не для купания. Вот она залила сапоги, дошла до пояса, вот уже по грудь… Студёная вода обжигает тело, перехватывает дыхание. Галимкай крепко сжимает в руках гранаты. Всего две штуки. На них вся надежда. Если он промахнётся, как посмотрит товарищам в глаза?

Дно речки каменистое, идти довольно легко. Но на середине неожиданно оказалось сильное течение. Младший сержант по грудь в воде, с поднятыми вверх руками, упорно продвигался вперёд, стараясь не терять из виду вспышек очередей в амбразуре дзота. Когда в небо взлетали ракеты и огонь усиливался, на поверхности воды оставались только две гранаты.

Вот и берег. Под ногами плоские гладкие камешки. Такими камешками Галимкай с друзьями пускал в детстве «блинчики» на Волге. Размахнёшься — и считай, сколько раз плоский камешек, будто блинчик, коснётся воды. Эх, камушки, камушки, не шуршали бы вы сейчас под сапогами! Добравшись до травы, Галимкай лёг на землю: надо было хоть немного отдышаться и сориентироваться.

Била крупная дрожь. «Хорошо ещё ветра нет, — подумал он, — а то бы вовсе задрог». Весьма кстати из-за туч показался краешек луны, при её свете ему удалось разглядеть еле приметный бугорок — крышу вжавшегося в землю дзота. Он пополз вперёд.

Немного погодя Галимкаю показалось, что он взял заметно левее. Так и есть. Вот справа опять татакнул пулемёт, словно говоря: «Я здесь». Он дал всего одну очередь — огонёк в его стволе вспыхнул и тут же погас, — но Галимкаю и этого достаточно. Через каких-нибудь две-три минуты ночную тишину разорвали два сильных взрыва, прогремевших один за другим. Там, откуда только что бил вражеский пулемётчик, поднялся, словно призывая роту в атаку, высокий столб пламени.

Путь вперёд был открыт. Бойцы быстро одолели реку. Баисов первым подбежал к Галимкаю, стиснул в своих объятиях, как в тот день, когда друг вернулся из госпиталя, и побежал дальше, к высоте. Галимкай бросился за ним. Рядом бежали Антонов и Бутенко, они набегу протягивали ему фляги.

Достичь высоты не удалось. Прозвучала команда ложиться и окапываться. Враг, встревоженный, что его важная огневая точка подавлена, бросил сюда свежие силы. Из десятка огромных грузовиков высыпало человек двести, а то и больше, фрицев. Поливая из автоматов каждый куст, каждый бугорок, они попытались охватить роту с флангов. Это им не удалось, атака была отбита, но в ходе боя взвод Галимкая оказался отрезанным от своих.

Гитлеровцы опять пошли вперёд. Они не считаются с потерями. В поредевшей предрассветной мгле видны их силуэты. Вот они приближаются всё ближе, ведя беспорядочную стрельбу. Пуля сразила командира взвода. А немцы идут, не стоят на месте. Как быть взводу? Подпустить врага вплотную и затем подняться врукопашную? Или встретить огнём? Это должен решить командир, а его нет!

И тут раздался громкий, уверенный голос:

— Беру командование на себя! Взвод, слушай мою команду! Приготовить гранаты!

Это был голос Галимкая.

Вражеская атака была отбита.

Окрасив небосвод в алый цвет, пришла заря. В эту утреннюю рань, когда всё живое должно спать мирным сладким сном, вконец измотанные бойцы взвода копали под раскидистым одиноким дубом могилу. В ней похоронили командира.

Днём рота, действуя в составе 1-го стрелкового батальона, пошла на новый штурм, и высота 1424 была взята. Из штаба полка поступил приказ: удерживать высоту любой ценой. С 5 по 13 октября немцы предпринимали атаку за атакой, пытаясь сбросить с высоты наших бойцов, но каждый раз были вынуждены откатываться назад, оставляя на склонах десятки трупов.

Бойцы устали. Они уже неделю не мылись, не брились, не ели горячего… У могилы командира под старым дубом каждый день вырастали всё новые и новые холмики. Рота теперь только по названию была ротой, фактически бойцов в ней насчитывалось не больше взвода. Но так или иначе, а высоту надо было держать.

Положение создалось серьёзное. Это понимали все. Даже неуёмный весельчак и балагур Галимкай, оставаясь наедине с самим собой, подолгу задумывался, что раньше случалось редко. Правда, при бойцах он никаким образом не выказывает своей тревоги. Нет, он не сыплет шутками и прибаутками. В таком положении пустой трёп и зубоскальство только коробят. Он прислоняется спиной к стенке траншеи, достаёт трофейную губную гармошку и играет грустные, протяжные песни. Устало дремлющие в обнимку с автоматом бойцы слушают их, вспоминая своих матерей, жён, детей, свою мирную жизнь, и в сердцах с новой силой вспыхивает ярость к врагу, разлучившему их с семьями, принёсшему столько горя и страданий на родную землю… Враг опять пошёл в атаку. Уже в который раз за этот день. Нет, не спали бойцы под гармошку Галимкая: они зорко наблюдали за фрицами.

Немцы идут в полный рост, непрерывно строча из своих «шмайсеров».[6] Наши стреляют прицельно, одиночными выстрелами: надо беречь патроны. Когда Галимкай выбирался из окопа командира роты, тот, не отрываясь от бинокля, ещё раз напомнил об этом.

Как бы редок ни был огонь защитников высоты, он всё-таки заставил залечь атакующих. Разъярённые немцы обрушили на высоту шквал миномётного огня. Когда обстрел немного стих, Галимкай отряхнулся от засыпавшей его земли и взглянул в сторону окопа командира. Сердце его оборвалось. На месте окопа зияла огромная воронка, а на краях её дотлевали клочья каких-то тряпок.

Гитлеровцы, подгоняемые криками офицера: «Форвертс! Шнель, шнель!»[7] — снова полезли на высоту.

Галимкай поднялся во весь рост, облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы и хрипло крикнул:

— Рота! За мной, вперё-ёд!

Не оглядываясь назад, он побежал навстречу немцам.

Вслед за ним из полузасыпанных, полуразваленных окопов повыскакивали все, кто мог держать оружие. Строча из автоматов, швыряя гранаты, рота, как всесокрушающий девятый вал, ринулась вниз по склону, опрокинула миномёты и с торжествующим «ур-ра!» схватилась с врагом врукопашную.

Не выдержав столь стремительного натиска, вспышки ярости, гитлеровцы в панике бежали, оставив на поле боя десятки трупов…

Спустя несколько дней после этих событий Галимкая в санчасти разыскал тот самый молодой лейтенант, с которым он познакомился в штабе перед самым началом форсирования Днепра. Он, видимо, очень спешил, потому что запыхался.

— Слушай, младший сержант, хочешь знать военную тайну? — глаза лейтенанта блеснули лукавинкой. — Командир полка представил тебя к ордену Ленина, но командование фронтом… командование фронтом решило, что ты достоин звания Героя! Понял?! Про тебя в «Правде» написано. Поздравляю! От всей души поздравляю! Вот ведь как дело обернулось, а?.. Герой!

Галимкай поправил на одеяле раненую руку и, словно ничего особенного не произошло, будничным тоном произнёс:

— Говорил же я, что служу не командиру полка, а Советскому Союзу… Вот так. — Видимо, удовлетворённый своими словами, он подкрутил усы.

Прошло три месяца, и командующий Первым Украинским фронтом генерал армии Ватутин зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 10 января 1944 года о присвоении Галимкаю Абдулловичу Абдершину звания Героя Советского Союза, прикрепил на грудь славного сына татарского народа Золотую Звезду и по-отечески обнял его.

Галимкай взял под козырёк: «Служу Советскому Союзу!» — ответил он на поздравление генерала и, по привычке подкрутив усы, легонько кашлянул в кулак..

Ему было девятнадцать

Недавно мне пришлось побывать в Буинском районе нашей республики. Туда я ездил в командировку. Дорога шла ровная, местами и вовсе асфальт. Сидим с шофёром, разговариваем о житье-бытье. Далеко впереди, сгущаясь, медленно клубятся тяжёлые чёрные тучи. Такие тучи всегда навевают на меня тревогу. Вот и в этот раз, глядя на них, было как-то не по себе, я не очень охотно поддерживал разговор. Когда начала опускаться темнота, позади осталась уже половина пути. Вдруг в автомашине возник какой-то странный стук. С каждым километром он всё усиливался, усиливался, и вскоре мы окончательно сели «на мель». Остановились. К тому времени уже совсем стемнело.

В поисках ночлега пошли пешком в деревню, огня которой светились в ночной дали. Пройдя немного вдоль главной улицы, постучали в ворота большой пятистенной избы.

Хозяева оказались открытыми, приветливыми людьми. Накормив и напоив всем, чем были богаты, постелили нам постели. Но спать не хотелось. Глава семьи Пётр Николаевич Агапов — дядька лет пятидесяти пяти — шестидесяти, потерявший на войне ногу, — оказался очень словоохотливым человеком. Он с видимым удовольствием рассказывал о себе, пережитом.

Когда он кончил, я по своей журналистской привычке спросил, нет ли у них в деревне чем-нибудь выделяющихся людей.

— Народ у нас хороший, — сказал Пётр Николаевич. — Как говорится, одного похвалив, другого не похаешь. Но об одном человеке — разговор особый… Мишка это Гарнизов. Шёл слух, будто ему дали Героя. Однако точно не знаем. Никто не справлялся, да и справляться негде.

Я, что называется, навострил уши. Вот так новость! Разумеется, засыпал хозяина дома вопросами. Он обстоятельно, как мог, отвечал, под конец заметил:

— Почему-то не всегда мы воздаём должное своим героям. — В голосе его звучала грусть. — Взять, к примеру, того же Михаила. Он родился тут, на наших глазах рос. Стало быть, должен гордостью нашей являться, А мы ничего, почитай, о нём не знаем. Найти бы его бумаги, рассказать о нём людям…

В тот вечер, когда слепой случай привёл меня в деревню Шегалеево, я немного узнал о нашем отважном земляке Михаиле Тихоновиче Гарнизове. Его семья в 1930 году переехала в город Куйбышев. И всё. Дальше след потерялся.

Ничего вразумительного не смогли мне сказать о Гарнизове и в районном центре. Однако я не прекратил поисков: ведь кто-то всё равно должен знать о нём, в конце концов остаются материалы. Я стал писать в военные комиссариаты, в областные архивы, делал всевозможные запросы в другие соответствующие организации. А когда удалось выяснить, в какой части служил М. Т. Гарнизов в сорок третьем году, поехал в Подольск — в архив Министерства обороны СССР.

Среди великого множества документов, до сих пор хранящих в себе горькие запахи войны и рассказывающих о тех далёких, но незабываемых днях, ищу сведения о Михаиле Тихоновиче Гарнизове. Наконец натыкаюсь на политдонесения, датированные 28 августа 1943 года. Читаю их, и перед глазами явственно предстают события того времени. Особенно люди, о стойкости и мужестве которых, наверное, когда-нибудь будут ходить легенды.

….200-й полк 68-й гвардейской дивизии находился в наступлении. Второму батальону, в котором служил Михаил Гарнизов, было приказано овладеть высотой 180,6 возле хутора Михайловки. Эта высота играла важную роль в оперативных планах командования. Об этом перед строем батальона говорил сам командир полка подполковник Буштрук.

— Высота должна стать нашей! — сказал он под конец. — Дать вам подкрепление я не могу, нет у меня резервов. Но высоту всё равно надо взять… Обязательно надо!

В голосе командира полка звучал не только сухой приказ, в нём слышалась и чисто человеческая просьба. Такой уж он, их командир: когда надо, он так говорит, что слова его в самую душу солдатскую западают.

Днём в одном из боёв Михаила ранило в плечо. Ему надо было идти в санбат, но, послушав командира полка, он решил остаться в своём взводе. Завтра у него день рождения — 28 августа. Ему стукнет девятнадцать. В санбате, наверное, можно было бы как-то отметить этот день, конечно, сообразно с фронтовыми условиями, но разве дело — праздновать отдельно от боевых друзей, с которыми делишь и хлеб и воду? К тому же воюет он тут всего каких-то несколько дней. Неловко уходить в тыл, не отправив на тот свет хотя бы с десяток фрицев.

Едва настало утро следующего дня, Михаила поздравили друзья-пулемётчики, которые в минуты затишья успели вызнать у него обо всём: кто он, откуда, когда родился… Они подходили один за другим, жали руку, полушутя, полувсерьёз желали жизни до самой смерти, чтобы фашистов бил без устали. Как на настоящих именинах были и подарки. Кто принёс папиросы, кто бумагу для писем, а конопатый и рыжий, невероятно длинный казанец Габитов, называвший Михаила не иначе как земляком, с торжественным видом поставил на бруствер окопа две бутылки с запечатанным варом горлышками.

— Это для незваных гостей. Кидай точно, чтобы огненная жидкость эта пробирала фашистов до печёнок.

— Похоже, скоро сбудется пожелание! — рассмеялись бойцы. — Как только двинемся, фриц, как пить дать, сунет свои танки. Придётся угощать!

— Конечно, придётся, нельзя же жадничать.

— Миша угостит, он у нас щедрый.

Тишина. Августовское солнце поднялось ещё только над деревьями, но уже заметно припекает. По лицу струится пот, губы пересохли. Бойцы то и дело прикладываются к котелку с водой, стоящему в выемке в стенке траншеи. Шуток больше не слышно. Сейчас каждый солдат мысленно на высоте, которую предстоит брать, каждый живёт боем. Все понимают: эта насторожённая тишина ненадолго.

Бойцы не ошиблись. Вот заговорила тяжёлая артиллерия. Наши снаряды рвали, терзали, казалось, хотели расколоть высоту на мелкие куски.

«Во даёт бог войны! — думал Михаил, наблюдая за артналётом. Он положил автомат на бруствер и, не отрывая глаз от высоты, про себя решил — Пускай поработают артиллеристы, помнут бока фрицам. Потом пойдём мы. Впереди — Харьков, впереди — победа!».

Однако в нужное время подняться в атаку батальон не смог. Из-за правого склона высоты появились немецкие танки. Они шли колонной, друг за другом, словно в походе. Неуклюжие на вид, пёстро раскрашенные в жёлто-зелёные тона и похожие на огромных черепах, они шли медленно, вздымая гусеницами тучи залежавшейся пыли. Артиллеристы перенесли огонь на колонну. После нескольких залпов три машины окутались чёрным дымом, застыли на месте. Но остальные двадцать семь продолжали идти вперёд. Вскоре они рассыпались по всей лощине, лежащей перед высотой.

Рвались снаряды полковой артиллерии, прямой наводкой били противотанковые пушки. То один, то другой танк замирал, словно наткнувшись на невидимую стену. Однако сквозь грохот разрывов всё явственнее и явственнее слышались леденящий душу лязг гусениц и гул моторов бронированных чудовищ.

— Гвардейцы, не подводить! — командует самому себе Михаил.

Он здоровой рукой поправляет каску на голове, аккуратно выстраивает на бруствере гранаты, рядышком ставит и две бутылки с горючей смесью — габитовские «гостинцы».

Судя по звуку, танки прибавили скорость. Сквозь густую завесу пыли и дыма Михаил угадывает их башни с длинными хоботами пушек, а ещё немного погодя различает и немецких автоматчиков, прилепившихся к броне.

Вступает в дело вражеская артиллерия. Бьёт довольно точно, снаряды ложатся перед самыми траншеями. Небо воет и стонет, земля содрогается, стены траншей лопаются и из трещин под ноги струится песок — сама земля, кажется, просит пощады, просит защитить её от столь жестокого истязания.

«Придётся подпустить танки вплотную, — думаем Гарнизов. — Другого выхода нет. Пускай лезут, встретим гранатами, а пехота никуда не денется, очереди достанут!»

Команды открыть огонь Михаил не слышал. Только видел, как застрочил пулемёт Габитова — и автоматчиков словно корова слизнула с брони танка. Однако и немецкие танкисты заметили пулемётчика. Они бросили свою машину на его окоп, и она завертелась юлой. Габитов с зажатой в руке связкой гранат был смят гусеницами…

На позицию Гарнизова тоже надвигается вражеский танк. Только, видать, тяжёлый — идёт медленно. Со всех сторон его тоже облепили автоматчики в серых от пыли касках. Сержант давит на спусковой крючок. Пули вначале бьют по броне, но вторая очередь наполовину очищает танк. С десяток гитлеровцев, нелепо взмахнув руками, валятся на землю. Танк мчится на раненого сержанта.

— Погибну, но не пропущу! — кричит Гарнизов. Он швыряет в бронированную машину подаренные утром бутылки. — На, получай гостинцы!

В то же мгновение что-то горячее обжигает грудь. Михаил качается, но не падает. «Ага, смотровая щель в огне, это хорошо», — отмечает он. Но что это? Танк ещё не уничтожен, он уходит, пятится, словно ослеплённое чудовище! Автоматчиков не видно.

В Гарнизова попало уже не менее десятка пуль. Из ран хлещет кровь, она тонкими струйками стекает по углам рта, но он отчётливо видит: вражеский танк уходит, уходит, чтобы потом снова прийти. Нет, он не отпустит его ни за что!

Гарнизов выбирается из окопа. Тяжело переставляя ноги, качаясь, делает шаг, второй, третий. Ох, как тяжела граната… Зубы стиснуты, глаза прикованы к танку.

Сержант из последних сил бросает гранату. Раздаётся оглушительный взрыв. Тугая волна воздуха швыряет Михаила на землю, его насквозь прошивают осколки.

Над лощиной гремит могучее «ура!». Воодушевлённые подвигом комсомольца Гарнизова, гвардейцы поднимаются в атаку. Враг отступает…

Боевые друзья похоронили тело героя в селе Пархоменко Пархоменского района Харьковской области…

Передо мной Наградной лист. В конце его написано: «Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 января 1944 года гвардии сержанту Михаилу Тихоновичу Гарнизову присвоено звание Героя Советского Союза».

Я бережно закрываю папку с материалами о герое и в верхнем правом углу вижу штемпель: «На вечное хранение».

Сибиряк

Ахмет — сибирский парень. Вообще-то, честно признаться, он ещё не совсем парень. Чтобы по их сибирским меркам парнем называться, надо рост иметь. А он ростом не вышел. Вместо того, чтобы вверх расти, он, по словам матери, растёт вширь. Плечи все раздаются и раздаются, бицепсы круглые, упругие, как колени худосочного мальчишки. Зато щёки горят румянцем, большие тёмные глаза бойкие… Ахмет без похвальбы может заявить, что много знает, потому что читает много. Однако знаниями не хвастает, не кричит о них где попало. Спросят на уроке, он сперва сощурит глаза, подумает и только потом отвечает. Делает это, как подобает настоящим мужчинам: точно, кратко, понятно. Он терпеть не может тех, кто экает и мекает, жуёт ответ, словно жвачку.

Одним словом, на речи Ахмет краток, на работу — спор. Не ждёт, чтобы ему напоминали, что нужно что-то сделать: дрова колет, снег сгребает, за скотиной смотрит, воду носит, особенно когда мать топит баню или стирает. И ещё он умеет приготовить охотничью и рыбацкую снасть, «читать» звериные следы, по голосам узнавать множество птиц. Если прикинуть, этого не мало. А отец всё недоволен им. «Молодцу и сто ремёсел не помеха», — говорит он то и дело. У самого всё спорится: он и кузнец, и портной, и плотник, и рыбак. Пойдёт на охоту — белку бьёт в глаз. В общем, у отца золотые руки. В их Турьеве, пожалуй, нет другого такого мужика. Ахмет во всём стремится быть похожим на отца. Так же, как и он, ходит широким, быстрым шагом, говорит спокойно, уверенно, умеет быть хозяином своего слова.

Впрочем, того, кто не держит слова, в тайге и за человека не считают. А это почти то же, что в могилу живым ложиться. В тайге существует неписаный закон, который передаётся из поколения в поколение. Он гласит: будь всегда справедливым—заночевал на далёкой заимке — не съедай все запасы, думай о тех, кто придёт после тебя; пошёл дальше, оставь, если можешь, часть своих припасов, особенно спичек, чаю, соли; попросит тебя таёжник о чем-нибудь и ты пообещаешь сделать, — умри, но сделай.

Татары в Сибири — народ пришлый. Их и до сих пор считают пришлыми, хотя живут они здесь с незапамятных времён.

Коренные сибиряки уважают их за прямоту, чувство собственного достоинства, человечность. У татар есть поговорка: джигит говорит раз. Это золотая поговорка. Может, поэтому никто не лезет с нравоучениями, попусту не чешет языками. Сибиряки, если говорят, то говорят в дело, подумав, трезво. Особенно мужчины. За примером далеко ходить не надо. У Ахмета отец такой. А сам Ахмет? Мальчишки пытались дать ему кличку Пустомеля. Как бы не так! Не выйдет!

Нынче вот, как и в позапрошлом году, в тайге, похоже, будет бескормица. Значит, медведи не смогут осенью нагулять жира. А тощим, им не спится, вылезают из берлог. Таких медведей называют шатунами. Голодные, они зимой набрасываются на людей. Вот схватится Ахмет с таким медведем один на один и заткнёт рты мальчишкам. Докажет, кто он такой. А то вишь что придумали — пустомеля!

В Сибири много не только леса. Тут много и воды. В Иртыш, что берёт начало где-то в Китае и далеко в тундре сливается с Обью, стекаются Ишим, Тара, Омь и десятки более мелких притоков. Поглядишь на его русло — зачаруешься! Такой красоты нигде не увидишь! Кроме рек и речушек, здесь нет числа озёрам. Правда, они не такие большие и глубокие, как Байкал, но зато разбросаны, можно сказать, на каждом шагу. Поэтому здешняя детвора, ещё толком не научившись ходить, уже барахтается в воде. Думаете, Ахмет отставал от других? Этого ещё не хватало! Он уже с малых лет умеет плавать. И вообще он станет лучшим пловцом не только в селе, но и во всём районе. Потому что он может и сажёнками, и на боку, и на спине, и ныряет он здорово. Короче говоря, Ахмет в воде, что рыба. Волны плавно и нежно ласкают его смуглое тело, качают на гребне и словно нашёптывают: «Плыви дальше, плыви дальше». Ахмету кажется, что волны сами несут его, бережно поддерживая, а он загребает руками, лишь желая обнять их… Однажды, вволю накупавшись, он блаженно растянулся на песке, размечтался вслух:

— Когда-нибудь я так далеко заплыву, что весь мир удивлю…

Что тут поднялось! Ребята начали насмехаться, подзуживать.

— Ты заплывёшь? Да ты и плавать-то как следует не умеешь, только хвастаешь, галоши заливаешь!

— Ему и до водоворота не дотянуть!

— Сказал удивлю, значит, удивлю! — упрямо повторил Ахмет.

— Куда тебе!

— А вот глядите!

Разгорячённый спором, Ахмет не помня себя взбежал на подмытый весенним половодьем берег, козырьком нависший над рекой, откуда ещё никто из мальчишек не нырял, и, бросившись ласточкой в воду, поплыл сажёнками. Дальше, дальше. Он знает: сейчас ребята во все глаза наблюдают за ним. Удивлять так удивлять! Но что это? Кажется, начали уставать руки?.. Пустяки. Можно лечь на спину и отдохнуть. Нет, отдыхать он не станет. Лучше нырнёт. Тем более, что ребята смотрят. Ахмет набрал В лёгкие побольше воздуха и нырнул. Вытянув руки и энергично работая ногами, опускался всё глубже. Просвечиваемая солнечными лучами, зелёная наверху, вода становилась всё темнее и заметно холоднее. Однако Ахмету не хотелось выныривать. Если так быстро вынырнуть, разве удивишь ребят?

Воображение разыгралось… Вот сейчас отворятся волшебные ворота, и Ахмет пойдёт по мраморным ступеням в подводное царство. Двери сами распахнутся перед ним. Роскошные залы полны всяких сокровищ. В одном — шелка, во втором — бархат и парча, в третьем — серебро и золото. Ахмет ни к чему даже пальцем не прикоснётся. Он знает: притронься хоть кончиком пальца — и тотчас превратишься в каменного истукана. А вот если открыть золотую клетку в глубине четвёртого зала и зарубить золотой саблей сидящего в ней коршуна, ничего с тобой не случится. Золотая сабля навеки станет твоей и…

Вдруг у Ахмета зазвенело в ушах. Он испугался, рванулся наверх. Но почему-то руки и ноги стали словно ватные, почему они отяжелели, как будто на них навесили пудовые гири, почему они непослушные?! Воздуха! Хотя бы глоток воздуха! Почему нет солнца?! И вода такая противная, невкусная…

К счастью Ахмета, поблизости оказались рыбаки. Они и вытащили его, тонущего. Ахмет неделю пролежал в постели. Мать ходила и причитала, вытирая глаза уголком передника: «И в кого ты только уродился? Угомона на тебя нет!» И всё умоляла, чтобы не лез больше в воду, не купался.

— Неправильно ты, жена, говоришь, — сказал отец, услыхав однажды её причитания. — В жизни так не бывает, чтобы в воду не лезть. Скажем, на охоту он пойдёт или на рыбалку… Тут не в воде дело, а чтобы разум не у соседа занимать. — Он сел на табуретку возле кровати Ахмета, положил ему на лоб твёрдую, как камень, ладонь. — Мужчиной становишься, сынок, пора всякую дурь из головы выбрасывать. В двенадцать лет я уж один в тайгу ходил.

— Так ты же не пускаешь, — начал было Ахмет.

Отец прервал:

— Ещё успеешь. Ты пока учись, грамоту постигай, сейчас без учения нельзя.

Ахмет расстроенно проговорил:

— Теперь ребята засмеют. Скажут, похвалился, а не сделал.

— Ты о чём? Слово, что ли, какое дал?

— Не-е. Просто сказал, что когда-нибудь удивлю весь мир.

— И поспорили?

— Ага.

— Вот то-то и оно. Словам своим надо цену знать. А раз сказал слово, нужно его, Ахмет, держать…

Мать переполошилась. Поохав, поахав, она сказала, как отрезала:

— Пускай хоть животы надорвут от смеха, к воде и близко не подойдёшь! А ты, отец, не вводи мальчонку в соблазн!

— Нельзя так, жена… Что говорили старики? «Не давши слова — крепись, а давши — держись». Если ты, сынок, хочешь мировым пловцом стать, учиться тебе надо, книжки про плавание читать. Небось, есть такие? А отчаиваться не надо. Не зря сказано: только у чёрта нет надежды в рай попасть. Одолеешь эти книги и будешь плавать по науке. Вот тогда твои товарищи скажут «молодец», руку пожмут…

В то лето Ахмет больше не купался, не выходил из-под воли матери. Но он хорошо запомнил отцовские слова. В школьной и сельской библиотеках отыскал книги но плаванию — их всего-то оказалось три штуки, да и то две одинаковые, — выписал новые из города. В один из дней после урока физкультуры к Ахмету подошёл учитель и попросил, чтобы он подождал его. «Мне тоже нужно в ваш конец», — сказал учитель. По дороге он расспрашивал Ахмета, продолжает ли он увлекаться плаванием, как у него идут дела. И откуда только прознал?

На следующий день они с учителем составили расписание. В нём с точностью до минуты было указано, что и когда надо делать. С этого дня Ахмет начал тренироваться. По утрам он делал зарядку, днём занимался гирей, пока мышцы не начинали сладко ныть от напряжения, бегал, скакал. Для водных процедур смастерил душ из старой лейки.

Но самое важное — Ахмет точно следовал указаниям учителя, не пропускал мимо ушей ни одного его совета. И без устали тренировался. Летом ещё куда ни шло. А зимой? В одной из книг Ахмет прочитал про людей, которые и зимой плавают в самый лютый холод. Прорубают во льду прорубь и плавают себе. Он попытался представить это и содрогнулся. Плавать при тридцати градусах мороза?..

Но на полпути останавливаться не пристало. Каждый день Ахмет стал обтираться мокрым полотенцем, умываться снегом. Он забыл теперь о варежках, в самые сильные холода не опускал уши малахая, перестал кутать горло шарфом. Всё шло как нельзя лучше, без сучка и задоринки. Оказывается, для спортсмена немаловажно и то, как он ходит, как дышит. Если ходить, держась прямо, не горбясь, улучшается осанка. А если научиться дышать так, чтобы пять вдохов были нормальными, а шестой глубоким, во всю грудь, то станешь намного выносливее. Верность этих рекомендаций Ахмет почувствовал очень скоро. Он с ребятами часто ходил на Барсучью гору. Не очень высокая, но крутая, она возвышалась неподалёку от деревни. Когда карабкались на её вершину, с ребят пот градом, а Ахмету хоть бы что.

В один из морозных дней Ахмет взял лом, лопату и направился к реке. Под валенками похрустывал снег. Деревья были окутаны инеем. Над деревней тут и там поднимались в небо серо-белые столбы дыма — расторопные хозяйки топили печи. Кругом стояла звенящая тишина, даже скотина и птица в хлевах примолкла, не слышно и щебета воробьёв, стайками обитающих возле стогов сена.

Настроение у Ахмета хорошее. Во-первых, начались каникулы, во-вторых… он сегодня удивит всех турайских мальчишек. Пускай теперь попробуют сказать, что он не хозяин своему слову. Долго терпел, долго переносил насмешки Ахмет. И вот наконец пришёл его час.

На реке стоял мальчиший гвалт. Одни гоняли палками мёрзлые конские катышки, другие бегали на коньках взапуски, спотыкались, падали. Ахмет шёл и словно не замечал их. С деловым видом он прошагал к середине реки и принялся долбить ломом лёд.

Мальчишки, конечно, сразу окружили его.

— Ахмет, ты чего делаешь, а?

— Дурака валяю! — с каждым ударом лом откалывал всё новые и новые куски голубоватого льда, прорубь становилась шире.

— Тебе что, мама велела? Бельё будешь полоскать, да?

— Ничего не бельё. Он рыбу ловить хочет, у своего папы насмотрелся!

— А где же сеть?

— Ахмет и без сети может. Он и руками ловить мастак, вы что, не знаете его, что ли?!

Ахмет и ухом не вёл, долбил лёд, лопатой отбрасывал осколки подальше. Ребята, стоявшие вокруг проруби, начали мёрзнуть, а ему было жарко. Но вот прорубь готова. Ахмет снял шапку, скинул полушубок. Когда начал растегивать брючный ремень, мальчишки пораскрывали рты.

— Ты чего, спятил?! Одевайся скорей, околеешь! — испуганно крикнул кто-то из толпы. Судя по голосу, это был Сабир.

— Придёт время, оденемся! — проговорил Ахмет и принялся делать гимнастику. Нагишом! А потом…

Ребята не поверили своим глазам. Ахмет скользнул в прорубь… где плавали льдинки! Такое, наверное, бывает только во сне! А Ахмет, как ни в чём не бывало, словно это для него самое обычное дело, пофыркивал в студёной воде. Вот он в шутку брызнул на ребят холодной водой. Капельки мгновенно застыли на их одежде белыми жемчужинками. Мальчишки не спускали глаз с Ахмета. Их не покидал страх, что он окоченеет и утонет или его засосёт под лёд.

Но Ахмет не окоченел и не утонул. Он ловко выкарабкался из проруби, долго, пока не раскраснелось тело, обтирался полотенцем, затем оделся и, взяв лопату и лом, не спеша пошёл домой. Мальчишки от изумления молчали.

На следующий день мальчишки ждали, что по деревне пойдёт слух о болезни Ахмета. Наоборот, повторилось то, что они видели вчера. А со временем купания Ахмета перестали кого-либо удивлять.

Дни шли своей чередой, зима сменялась летом, лето — зимой. Ахмет рос крепким, смелым, выносливым.

Миновали школьные годы. Не в пример другим Ахмет не уехал в дальние края искать счастья, остался при отце с матерью. Валил лес, ходил на охоту, промышлял рыбу. Не раз его спрашивали: «Кем ты хочешь быть? Неужели всю жизнь просидишь в тайге? Ведь перед молодыми все пути открыты».

Ахмет отвечал:

— Хочу быть рабочим человеком, как отец. Трудолюбивый, настойчивый, он всё, за что ни брался, доводил до конца. Любил природу — тайгу, луга, подолгу лежал на траве, глядя в бескрайнее небо. Но настоящей его страстью оставалась вода. Широкая, величавая река, на предутренней зыби плавно покачивается лодка, а ты сидишь, забыв про удочки, и не можешь отвести глаз от затянутого дымкой горизонта, где солнце алыми красками оповещает о своём появлении. Что может быть прекраснее этого!

Может, потому Ахмет пошёл работать бакенщиком на реке и очень полюбил свою работу. Жаль только, не все понимают, как она важна. Бакенщик и днём и ночью указывает дорогу пароходам. За рекой нужен глаз да глаз. Она как норовистая лошадь: чуть не углядел, вмиг что-нибудь выкинет. Только фарватер был здесь, глядишь — она уже намыла песок. Зазевайся бакенщик, пароход на всех парах сядет на мель. Но этого не случалось.

Разрезая волны острым носом, к берегу регулярно причаливали пароходы. На пристани сразу становилось людно и шумно. Ахмет тоже спешил туда — помогал грузчикам, разговаривал со знакомыми кочегарами, машинистами, штурманами, — он знал почти всех.

— Уж не к нам ли хочешь приткнуться, парень? — улыбались речники в ответ на его расспросы об их жизни, работе.

— Может быть. Всё надо знать и уметь, вдруг пригодится, — спокойно отвечал Ахмет.

— Правильно, парень. Учись всему. Не век тебе быть бакенщиком.

Но война спутала все планы.

19 июля 1941 года Ахмет получил повестку. На медкомиссии он всех удивил. Когда сжал в ладонях какую-то штуковину с пружиной и стрелкой, в ней что-то хрустнуло, и врач сказал, что прибор сломался. При измерении объёма лёгких произошло то же. Когда он, вдохнув полной грудью, выдохнул в трубку прибора, стрелка поднялась до самой верхней отметки. А большинство парней едва выдувало чуть больше половины.

— С такими лёгкими тебе бы водолазом быть, да жаль, время не терпит, — сказал председатель комиссии, когда посмотрел в его бумаги.

— Согласен служить везде, куда пошлют, — ответил Ахмет.

Его определили в связисты.

В части он прошёл необходимую выучку и сразу оказался на передовой. На Западном фронте. Потом их часть перекинули на Юго-Западный фронт. А летом сорок третьего он уже воевал в войсках Первого Украинского фронта. Всякое повидал. С болью в сердце отступал, покидая родные города и сёла, потом, горя жаждой мщения, шёл в наступление. Но ни при отступлении, ни в наступлении так и не пришлось ему встретиться с врагом грудь в грудь. А он так ждал этого, так хотел. Он служил рядовым связистом в 3-й танковой армии. В её составе имелась особая рота связи. Вот в этой роте и выполнял свои обязанности Ахмет Ашербеков. Награду имел — медаль «За отвагу». Главной его задачей было обеспечивать бесперебойную работу линии связи. Исправна линия, значит, тебе не надо бегать из конца в конец, повреждена, будь добр, найди обрыв, соедини провод. Это на тебя возложено. Катушка с проводом за спиной, телефонный аппарат на груди, трубка в кармане. К этому прибавь винтовку, противогаз, лопатку и всякую другую амуницию…

С боями добрались до Днепра, вернее сказать, возвратились обратно. Эту широкую, могучую реку первой должна форсировать пехота. Затем очередь за танками. Обоим нужна связь.

За двое суток пройдено шестьдесят километров. Все устали до смерти. Но как только вышли к Днепру, сразу начали готовиться к переправе.

На реку опустился густой туман. Протяни руку, пальцев не увидишь. Бойцы погрузили на лодку два пулемёта, боеприпасы. Ахмет тоже ступил за борт, но командир остановил его.

— Не торопитесь, ещё не всё!

Наконец, двинулись. Ахмет, вращая катушку, аккуратно сматывал провод, который тут же за кормой опускался на дно реки. Работа привычная, но здесь, на Днепре, нужно особое внимание: как знать, может, именно по этому проводу на тот берег пойдут приказы из самой Москвы!..

Враг на этом участке переправы вёл себя довольно спокойно. Лишь время от времени слышались пулемётные очереди да взлетали ракеты. Это было в порядке вещей и не страшило. А вот правее — там, видимо, жарко: стоит настоящий грохот. Гребцы работают изо всех сил — с верховьев реки потянул ветерок, и спасительный туман начал рассеиваться. Скорей, скорей!

Вот и правый берег. Едва причалила лодка, всё быстро разгрузили. Окопались. Ахмет наладил аппаратуру, принялся вызывать левый берег.

— «Волга», «Волга!» Я — «Днепр». Как слышишь?.. Нормально, нормально… Было тихо. Свили гнёзда. Ждём в гости. Только поторапливайтесь. Держитесь на бакен. Берег тут пологий, удобный…

Внезапно послышалось какое-то шлёпанье. Что это? Наши лодки? Но им ещё рано возвращаться. К тому же шлёпанье слышится не с реки, а вдоль берега, слева. Это пароход, не иначе. Уж кто-кто, а Ахмет в таких делах не ошибётся.

— К бою! — приказал командир взвода лейтенант Кондаков.

— Товарищ лейтенант, это буксир, — почему-то шёпотом сказал Ахмет. — Буксир шлёпает.

— Откуда знаешь? Туман же, ни черта не видать…

— А я ушами вижу, товарищ лейтенант. Сейчас застопорила машина. Глубину меряют. Там берег крутой, им не высадиться, значит, скоро тронутся дальше. Если сдвинуть немного бакен, они как раз против нас остановятся…

— Насчёт бакена ты здорово придумал, но у нас нет лодки.

— Мне не нужно лодки, товарищ командир. Я мигом…

Лейтенант Кондаков сразу понял замысел Ахмета. На самом деле, левее их позиции берег очень крутой. Следовательно, судно обязательно пойдёт вперёд, в их сторону. Если немцы намерены проплыть мимо, они будут ориентироваться по переставленному бакену и нарвутся на мель. Если же они думают высаживаться, то спустят лодку. И тут на берегу их…

Лейтенант пристально посмотрел на Ахмета.

— Справишься?

— Постараюсь.

— Ну, двигай, Ашербеков.

— Есть, товарищ командир!

Ахмет мгновенно стянул сапоги, разделся и бесшумно вошёл в воду. Вскоре он нырнул и пропал. Прошло пять минут, десять… Найдёт ли Ахмет бакен, сможет ли в одиночку переставить его на другое место? Лейтенант с тревогой вглядывался в туман, который, несмотря на ветерок, всё ещё лежал над рекой. Судно, похоже, уже двинулось. Обнаружат фрицы Ахмета, пропадёт парень! Зря он рискнул!

В этот миг на поверхности воды возникла стриженная под нулёвку голова Ахмета. Вскоре он выкарабкался на берег и, как ни в чём не бывало, доложил:

— Задание выполнено, товарищ командир.

— Молодец, Ашербеков!

В пелене тумана показался буксир с баржой. Он шёл медленно, самым малым ходом. На палубе смутно угадывались фигуры людей. Немцев было человек десять. Один стоял на носу и непрерывно мерял шестом глубину. Кажется, думают высаживаться. Вот колёса буксира замерли, должно быть, капитан увидел бакен. С буксира спустили на воду шлюпку, начали что-то в неё грузить. Туман опять стал сгущаться. Куда подойдёт шлюпка? Сюда, где в кустах залёг взвод Кондакова, или в другое место? Здесь имеется тропинка. А немцы любят порядок, они не преминут воспользоваться тропинкой. Но всё же нужно предусмотреть и другой вариант. Кондаков на всякий случай разделил взвод и направил одно отделение метров на двести вниз по течению.

Лодка с немцами с разгона въехала носом на берег. С неё попрыгало шесть солдат. Закинув за спины ящики, они один за другим начали подниматься по тропинке наверх. Достигнув кустов, первый солдат вдруг споткнулся, упал и… больше не встал. Такая же участь постигла второго, третьего… Фашисты не издали ни звука.

Спустя немного времени шестеро советских бойцов в немецкой форме разместились в шлюпке и направились к буксиру. Смогут ли они захватить судно? Не обнаружат ли немцы хитрость?

Шлюпка находилась в нескольких метрах от борта буксира, когда немцы на палубе подняли тревогу. Однако было уже поздно. Очереди из шести автоматов скосили их. Советские бойцы буквально влетели на буксир. Один из них развернул судовой пулемёт и обдал свинцовым дождём фрицев, выскочивших на звуки стрельбы. Оставшиеся в живых подняли руки.

Среди наших бойцов оказались два потомственных речника с Волги. Один до войны работал механиком на судне, другой — рулевым. Они заняли свои места.

Немцам в кочегарке было приказано продолжать работу.

— Махен зи, махен арбайтен! — сказал им Кондаков, но не очень уверенный в своём знании немецкого, показал, что они должны бросать в топку уголь. — Теперь вы поработаете ради нашей победы… — Он отыскал взглядом Ахмета. — А ты, Ашербеков, поставь бакен на место.

— Есть поставить бакен!

Буксирный пароход двинулся к левому берегу. Там баржу, полную боеприпасов, разгрузили, и судно с немецким крестом на бортах начало перевозить на правый берег советских бойцов, боевую технику.

С рассветом началась ожесточённая бомбёжка. Вражеские самолёты шли рой за роем. Они поливали реку из пулемётов, осыпали бомбами. Днепр напоминал кипящий котёл. Но наших воинов уже не остановить. Несмотря на бомбёжки, артиллерийский и миномётный обстрел, они продолжали переправу, а ступив на правый берег, сразу устремлялись в атаку. Плацдарм расширялся. Через Днепр переправлялись всё новые и новые части и соединения. Двинулись прославленные танкисты генерал-лейтенанта Рыбалко.

Когда к грохоту орудий, вою самолётов прибавился ещё рёв танковых моторов, поле боя превратилось в кромешный ад. Но переправа продолжалась. Теперь она шла непрерывно — и днём, и ночью. И так же непрерывно продолжались налёты вражеской авиации. Временами в небе завязывались ожесточённые воздушные схватки, тогда река, будто устав от огня и грохота, немного затихала.

Во время одного из налётов прекратилась связь с правым берегом. Сомнений не было: перебит провод. Командиру роты Штрунину передали приказ командующего: связь восстановить в кратчайший срок!

Двое связистов отправились на лодке искать повреждение. Но не вернулись. Поплыли ещё двое. Этих мина накрыла прямо на глазах, метрах в тридцати-сорока от берега.

— Разрешите мне, товарищ лейтенант, — обратился к командиру Ахмет. — Я без лодки, под водой…

— Доберёшься?

— Постараюсь.

— В добрый путь, Ашербеков…

Ахмет, касаясь рукой провода, вошёл в воду. Чтобы сразу освоиться, нырнул. Затем плыл и снова нырял. Позади остался уже не один десяток метров, как вдруг его чем-то садануло по голове. В глазах помутилось, едва не выпустил из руки провод. Оказалось — напоролся на затонувший понтон. С развороченным боком, он вместе с находившимися на нём пушками пошёл на дно. И лёг точнёхонько на провод. Ахмет вынырнул на поверхность, глотнул воздуха, и снова нырнул к понтону. Подёргал провод. Дно было песчаным и провод оказался неповреждённым. Значит, обрыв надо искать где-то дальше.

В небе выли самолёты, река кипела от пуль, снарядов, бомб. Но пережидать негде и некогда. Ахмет снова ныряет и плывёт под водой вдоль провода. Сколько уже прошло времени? Пожалуй, с полчаса. Холод сводит руки, ноги, проникает, кажется, до самого сердца. Хорошо ещё — Ахмет тренированный. Иначе бы ни за что не выдержал… В этом месте ширина Днепра не меньше километра. Интересно, доплыл он уже до середины? Может, и доплыл. Если бы не провод, он давно уже был на той стороне. А тут ещё возле понтона пришлось повозиться… Ага, вот он, проклятый обрыв! Ахмет взял свой провод в зубы и принялся шарить руками по дну. Он всплывал, нырял, но никак не мог обнаружить второй конец провода. Его уже охватывало отчаяние, когда, наконец, нашёлся провод. Он лежал в стороне, отброшенный взрывом бомбы или снаряда. Ахмет начал очищать провода от изоляции. И тут выронил нож. Немудрёно: руки окоченели, а тут подводное течение. Вот пальцы и не удержали… Ахмет не стал искать нож. Он начал рвать изоляцию зубами, в кровь исцарапал губы, дёсны. Резина не хотела отделяться от металла. Но вот концы готовы. Зато не хватает воздуха. Надо наверх. В виски бьёт молотом. В глазах круги, уши заложило. А у него нет сил шевельнуть пальцем, и грудь будто придавлена мельничным жёрновом. Может, это смерть? Подстерегла-таки его. Нет, умирать ему нельзя… Постой, если зажать концы проводов в зубах, связь наладится. А у мёртвых трудно разжать зубы… Ахмет сунул концы в рот и мгновенно почувствовал толчок. Ток! Стало быть, связь восстановлена, идёт разговор. Может, это сам командующий… может, Москва?!

Ахмет очнулся от оцепенения, к нему вернулись силы. Ноги, налитые свинцом, как у берущего крутой, затяжной подъём велосипедиста, полегчали, руки вновь обрели уверенность движений. Такие резкие перемены в состоянии людей происходят нередко, только большей частью они остаются незамеченными. Так бывает, например, в полусне, когда, усталый, человек засыпает с настойчивой мыслью о чём-то важном. Достаточно малейшего толчка, связанного с решением одолевающей задачи, как сон словно рукой снимает. Человек вновь обретает свою рабочую форму. Нечто подобное произошло и с Ахметом, когда он ощутил телом, что по проводу пошёл сигнал…

Тучи. Всюду нависли тучи — в небе, над водой, над землёй. Настоящие они или это дым от взрывов? У Ахмета шумит и стучит в ушах, он не слышит непрекращающегося ни на секунду сплошного грохота над рекой, напоминающего раскаты грома в сильную грозу. Но глаза видят хорошо: в небе ни тучи, это горький пороховой дым, и в воздухе плывёт не освежающий запах грозы, нет, в нём тяжело висит смрад гари, пожарищ.

Одна из бомб угодила в большой плот, который держался левого берега. На плоту везли горючее. Бочки взорвались, и на воде, расплываясь во все стороны, сразу заплясали тысячи язычков пламени. Но переправа не прекращалась. Противоборствуя волнам и смертоносной стали, шли плоты и лодки. Бойцы в одной из них заметили Ахмета. Повернули к нему, решив, видимо, что во время налёта его сбросило с плота в реку. Протянули руки:

— Влезай, браток!

Ахмет махнул рукой: плывите, мол, дальше, у меня тут дело.

Увидев зажатый в зубах провод, ему хотели помочь, но немецкие миномётчики начали пристреливаться к остановившейся лодке, и несколько мин взорвались совсем рядом. Гребцы налегли на вёсла.

Ахмет опять остался один посредине реки. Из привязанной к боку сумки достал плоскогубцы, скрутил концы провода, заизолировал их и, не обращая внимания на накрывавшие с головой волны, на всплески взрывов, тяжело поплыл к правому берегу.

— Ашербеков! Живой! — старший лейтенант Петрин заключил Ахмета в объятия. — Ну, парень, видать, ты в рубашке родился! Или самому чёрту брат! — он, довольный, улыбнулся.

— Рубашка тут ни при чём, товарищ командир, и среди чертей у меня родни нет. Надо было — сделал. — Ахмет посмотрел по сторонам. — Ребята, а где моя одежда?

Уже потом, одевшись, он более подробно объяснил причину своего «везения».

— Я с детства неразлучен с водой, товарищ старший лейтенант. Было время и зимой купался. Прорубал во льду прорубь и нырял. Так что не впервой.

— Молодец! — не скрывая восхищения, Петрин всё оглядывал Ахмета, словно видел его впервые. Вдруг он спохватился — Да, Ашербеков, тобой интересовался начальник связи армии полковник Борисов. Кто, мол, этот парень, откуда, и всё такое прочее.

Ахмет смутился, опустил голову. Раньше, когда его хвалили, он краснел, как девушка. Сейчас неожиданно для себя обнаружил: оказывается, приятно, когда высоко оценивают твою работу.

Когда прошли минуты восторга, старший лейтенант Петрин сказал, что рота выступает вперёд вместе с танкистами, а Ахмету придётся остаться здесь, на берегу реки.

Ахмет просительно произнёс:

— Товарищ старший лейтенант, не хочется от ребят отставать. Разрешите идти с вами!

— Нет, Ашербеков. Тут ты нужнее. Должен понимать: твой участок самый ответственный, самый опасный — Днепр. На земле любой может устранить повреждение. Тут — совсем другое дело. Так что без приказа отсюда никуда. Связь должна работать бесперебойно. Танкистов ведёт в бой сам генерал Рыбалко. Ясно?

— Ясно, товарищ старший лейтенант! Связь будет обеспечена!

Ахмет влез в окопчик, замаскированный в кустах, — тех самых, где нашли свою смерть немцы, высадившиеся с буксира. Надел наушники. Связь работала хорошо. Убедившись в этом, он перевёл взгляд на реку.

Переправа тоже шла полным ходом, Как будто не было ни обстрела, ни бомбёжки — наши войска сплошным потоком двигались на правый берег. Уж сколько пехоты, техники переправилось, а конца не видать. Да и мост наведён не только тут. Вот и попробуй посчитай, какая прёт силушка! Попробуй её остановить!

В этот день, если не считать нескольких обрывов провода на берегу, связь работала нормально.

Наступил следующий день — 25 сентября. Стремясь во что бы то ни стало разрушить мост, немцы обрушили на него ещё не виданный доселе огонь. Сапёрам то и дело приходилось латать, пробоины в понтонах, заменять повреждённые звенья.

Ахмет с тоской в душе ждал обрыва провода. При таком огне это неизбежно. Только бы не в реке! Обрыв случился! И, конечно же, в реке. Что поделаешь: обстоятельства сильнее наших желаний. Быстро раздевшись, Ахмет по привычке с разбегу бросился в воду. Плыл, стараясь не думать о пулях и осколках. Он то нырял, то снова всплывал, всё дальше удаляясь от берега. Теперь он уже опытный, знает, как лучше всего соединять провод под водой. Только бы найти обрыв… Что-то обожгло левое плечо. Сильно, будто калёным железом. Вода за спиной сразу стала розовой. На минуту пришла мысль: не повернуть ли обратно? А провод?.. Нет, обрыв надо найти. Найти… найти… найти… Думать о чём-либо другом Ахмет сейчас не мог. И не хотел. Он понимал, что исправная связь на войне — залог успеха боевых операций. Вовремя отданный и своевременно полученный приказ в ходе боя во многом предопределяет победу над врагом. И в его, Ахмета, руках линия, по которой идут эти приказы. Он должен соединить её, непременно соединить…

Окружающие предметы теряют свои очертания, погружаясь в какой-то странный розоватый туман. В ушах снова появляется знакомый уже стук, бьют сотни колоколов, их звон сливается в непрерывный гул… Скользкий, — как уж, провод норовит вырваться из руки… Ахмет плывёт и плывёт. Наконец обрыв найден. Надо опять взять концы провода в рот, дать отдых рукам, а связь тем временем пускай работает, пускай оба берега слышат друг друга… Может статься, именно в этот миг старший лейтенант Петрин докладывает в штаб: «Связь восстановлена!» Возможно, полковник Борисов интересуется, кто это сделал. А старший лейтенант опять называет фамилию Ахмета…

Силы с каждой минутой покидают Ахмета. Сможет ли он как следует скрутить концы провода, надёжно заизолировать? Это единственное, что мучает его, если, конечно, не считать сковывающую боль в плече.

Вначале он дал отдых ногам. К ним, казалось, были подвешены пудовые гири, точь-в-точь как в детстве, когда тонул. А без помощи ног не удержаться на воде. Как на беду левая рука почти не действует. Остаётся одно: не выпуская провода изо рта, попытаться скрутить концы одной рукой. Упругие, неподатливые жилки провода царапают губы, язык, щёки, до крови колют пальцы. Ахмет не обращает внимания — он скручивает и скручивает концы, чтобы они соединились намертво. Готово! Он перевёл дух, заизолировал соединение водонепроницаемой лентой. Потом полежал немного на спине и, отстегнув сумку с инструментами, потихоньку поплыл к берегу, загребая одной рукой. В небе по-прежнему завывали самолёты, висели тучи дыма, река дыбилась столбами взрывов. Мутные волны били в лицо, вода заливала рот, и Ахмет выплёвывал её вместе с кровью…

Впоследствии он не мог сказать, сколько времени провёл в воде. Его нашли товарищи своей роты возле бакена. Судорожно вцепившись в него, он спал. Спасло, видать, то, что бакен каким-то образом оказался на отмели.

Первый, кого Ахмет увидел, придя в себя, был старший лейтенант Петрин.

— Поздравляю с выполнением задания! — сказал командир роты, едва Ахмет открыл глаза. — К нам по пути заезжал сам командующий. Про тебя расспрашивал. Полковник Борисов уже рассказал ему о твоих подвигах. «Немедленно представить к званию Героя! Подпишу обеими руками!» — сказал командующий, слово в слово. Вот, документы уже готовы…

Услышанное было настолько неожиданным, что Ахмет какое-то время лежал совершенно потрясённый, — он сейчас чем-то напоминал того мальчишку, который долго не мог закрыть рта, поражённый его же купанием в проруби. Потом тихо попросил, чтобы в кружку налили чаю — покрепче. Это был любимый напиток Ахмета, и он не признавал ничего иного.

…6 ноября 1943 года наши войска освободили Киев. А на следующий день, в день Великого Октября, победители торжественным, как на Красной площади, маршем прошли мимо Дома правительства Украины, на опалённых стенах которого алели лозунги и транспаранты, а на крыше гордо реял красный флаг.

В колоннах победителей шагал и молодой парень с Золотой Звездой на груди — рядовой Ахмед Рашидович Ашербеков.

Почему плачут ивы?

Левый берег Сейма крут и высок. Поэтому нет ничего удивительного, что немцы использовали его как оборонительный рубеж, сосредоточили на нём большие силы, понастроили укрепления.

До начала наступления необходимо было разведать вражескую оборону, выявить огневые точки. Потом дело за артиллеристами, а они уж постараются, разнесут в пух и прах.

Первой в тыл врага командование полка отправило группу разведчиков во главе с лейтенантом Ахмеровым. В неё вошли казах Серсембаев — широкоскулый, с удивительно доброй и открытой душой; башкир Кижебулатов, который всех поражал своей кошачьей ловкостью да и в меткости ему, пожалуй, не было равных; братья Винокуровы — два здоровяка-сибиряка, развалистой походкой напоминающие хозяев тайги — медведей; застенчивый молчун украинец Денисенко и сам командир группы лейтенант Касым Ахмеров — молодой парень с густыми чёрными волосами и узкими раскосыми глазами, отчего его чаще принимали за казаха, чем за татарина. Всего шесть человек.

В намеченное место к хутору Чумакину они вышли на рассвете и залегли в камышах, установив наблюдение за хутором. Расположенный на пригорке, хутор — беленький, чистенький — чем-то смахивал на зелёный островок. Красавицы ивы, обступающие его со всех сторон, ещё более подчёркивали это сходство. В другое время Касыму определённо вспомнилось бы детство.

Кто из мальчишек не делал из ивы свистков, кто не носился верхом на палке, со свистом рассекая воздух ивовыми «саблями», круша «врагов» направо и налево?

Хотя отец и мать Касыма были родом из Казанской губернии, детство его прошло под Омском. Там тоже по берегам рек и озёр росли ивы, но они были невысокие, с узкими длинными листьями, будто нанизанными на ветки. Здешние — совсем другие. Настоящие великаны, и руками не обхватишь. Длинные раскидистые ветви опускаются почти до самой земли. Наверное, из-за них, горестно поникших, отец русской поэзии Державин и назвал ивы плакучими.

Наблюдая за хутором в бинокль и невольно любуясь деревьями, Касым вспомнил услышанную ещё от деда сказку.

— Жил-был в стародавние времена один лесник-вдовец. И была у него дочка невиданной красоты, — начал он рассказывать, чтобы хоть немного развлечь товарищей. — Жили они бедно, в доме даже зеркала не было, и дочка лесника, чтобы расчесать свои длинные косы, каждое утро ходила на озеро глядеться в воду. Голубоглазая, стройная, как тростиночка, она расчёсывала золотистые волосы и тихо пела нежным голосом песни, которым её научил отец. Однажды её услышал владыка подводного царства. Поднялся с глубин, подплыл незаметно, глянул на лесникову дочку — влюбился без памяти. С той поры он приплывал каждый день и любовался своей ненаглядной. Наконец не выдержал владыка, сказал: «Красна девица, полюбил я тебя, нет для меня ничего дороже тебя, стань хозяйкой подводного царства». Лесникова дочка была молода, позарилась на богатство. Не стала она долго думать, взяла и бросилась в воду. Сами собой открывались перед ней ворота подводного царства, пропуская во дворцы, полные драгоценных каменьев, золота, шёлка и парчи. Всюду стояли столы, уставленные невиданными яствами и винами. «Видишь, как я богат? Забудь землю, людей, и ты вечно будешь жить среди роскоши, не ведая ни забот, ни тревог!» — сказал владыка подводного царства.

Только он произнёс это, как лесникова дочка сразу вспомнила родного отца, то, что любила — леса, луга, певчих птиц, и вскричала: «Нет, никогда не забуду я милый мне белый свет! Ничего мне твоего не надо! Я хочу на землю, к людям!» Сказала она так и покинула владыку подводного царства.

Вернулась домой и всё, как есть, рассказала отцу, ничего не утаивая. Отец сильно встревожился и строго-настрого наказал никогда больше не ходить на озеро. Долго ли, коротко ли, подарила ей судьба суженого. Сыграли свадьбу. И зажили молодые в счастье и согласии.

Прослышал об этом владыка подводного царства и обуяла его чёрная ревность. Порешил колдовством обратить к себе сердце молодушки. Куда бы ни пошла она, вставал он перед ней в разных видениях — улещал, грозился. Молодушка спала с лица, перестала петь, смеяться. Видит муж — неладно что-то с его женой. Стал выпытывать, что да почему? Не стала таиться жена, всё рассказала как на духу.

Муж её был отчаянной головушкой. Схватил топор острый и нырнул в сине озеро. Стал он ломать, крошить дворцы подводного царства. Видит владыка — редеет его рать, и сам выступил супротив мужа лесниковой дочки. Начался бой. Озеро ярилось и бушевало, вода стала красной от крови. А молодая жена стояла на берегу, дрожала от страха и ждала мужа-воителя. Долго ли, коротко ли шёл смертельный бой, только увидела женщина голову своего ненавистного врага, качающуюся на волнах. Её отрубил топором храбрый муж. Обрадовалась женщина и стала ждать мужа. Ждёт-пождёт, а его всё нет. Не уходит она с берега, ждёт. Ждёт и плачет. Головушка поникла, волосы золотые ветер треплет. Прошли недели, месяцы.

— Смотри-ка, таки не ушла! — казах Серсембаев восхищённо цокнул языком. — Какая хорошая, верная жена!

— Не ушла, всё ждала. Стояла на берегу, безутешная в своём горе. Пожалела её добрая волшебница и превратила в печальную красавицу ивушку. Говорят и до сих пор стоит она на том месте, тянется ветвями в озеро и роняет в него на заре слёзы. Вот почему и прозвали её плакучей.

Касым замолчал. Молчали и товарищи. Хоть услышанное и было сказкой, почему-то щемило сердце. Все посмотрели на высокую, одиноко стоящую на том берегу иву, которая ближе всех подступала к реке. Скорбная и задумчивая, она, казалось, на самом деле кого-то ждала. И в глазах солдат представлялась то женщиной из сказки, то самым дорогим и близким на свете человеком, который вот так же терпеливо и верно ждёт их далеко отсюда.

— Смотри, смотри! — Серсембаев ткнул локтем Кинжебулатова. — Кто это там?

— Не иначе дочка лесника, кто же ещё? — шёпотом откликнулся башкир и лукаво покосился на друга.

На береговом откосе стояла какая-то женщина. Приложив левую ладонь козырьком ко лбу, она пристально всматривалась в берег, где залегли разведчики, и время от времени что-то кричала.

— Неужели заметила нас? — как всегда в минуту сомнения или решения какого-то вопроса Серсембаев поскрёб подбородок. — Если фрицы следят за ней, то…

В это мгновение порыв ветра отчётливо донёс с того берега крики женщины.

— Оля! Оленька! Золотиночка моя, иди к маме, иди к своей мамочке…

Неожиданно, совсем не с той стороны, откуда их ждали, появились немецкие солдаты. Видно, где-то неподалёку в этих местах у них было убежище — дот или дзот, а может, просто блиндаж. Увидев немцев, женщина сжалась, прикрыла голову руками, но тут же выпрямилась, вскинула кулаки и с проклятиями побежала навстречу гитлеровцам. Те остановились и, указывая на неё пальцами, начали хохотать. Судя по всему — знали её. Но вот один вытащил пистолет. Раздались выстрелы. Женщина, будто не слыша их, шла навстречу пулям. Руки откинуты назад, голова высоко поднята. Сейчас пуля ударит её в грудь — гордую, открытую…

Пуля не ударила. Садист-немец изволил шутить, он просто потешался над тронутой умом женщиной.

— Товарищ командир, разрешите? — Кинжебулатов потянул к себе винтовку. — Я их всех!..

Остальные тоже до хруста в пальцах сжимали оружие.

Лейтенант жестом приказал не шевелиться и ничем не выдавать себя.

— Сердце горит, товарищ командир. Смотрите, как он над ней измывается, гад!

— Как кошка с мышкой играет! — сквозь зубы процедил Кинжебулатов.

— Терпение, терпение, товарищи. Возьмите себя в руки. Придёт час, мы ещё встретимся с ними!

Начало быстро темнеть. Это разрозненные облака, с утра висевшие над головой, слились в огромную чёрную тучу, которая закрыла всё небо. Сверкнула молния, с сухим треском раскатился гром и, словно по этому сигналу, на землю обрушился ливень.

— Эх, вымокнет женщина, замёрзнет, — вздохнул один из братьев Винокуровых, натягивая на голову маскировочный халат.

— А может, она давно уже дома?

— Нет, товарищ лейтенант, я видел, никуда она не уходила. Уже темнело, а она всё стояла на берегу.

— Больная же. Наверно, обессилела, идти не может. Моя мать тоже, чуть разволнуется, сразу в постель.

— Твоя-то в постель, а эта, небось, на сырой земле…

Серсенбаев подполз к Ахмерову.

— Товарищ командир, может, переправиться, посмотреть?

— Нам и так нужно на ту сторону.

Под проливным дождём, следуя друг за другом, точно выводок утят, разведчики вошли в воду. Холодная, она сразу перехватила дыхание. Не спеша, стараясь не замочить оружие, переплыли реку и благополучно добрались до противоположного берега. Вылив из сапог воду, полезли наверх. Братья Винокуровы, почти не таясь, сразу отправились на поиски женщины. Судя по всему, она была местная, хуторянка, и если не совсем потеряла рассудок, могла оказаться полезной для разведчиков.

Братья вернулись ни с чем, женщина исчезла.

Дождь продолжал хлестать. Укрыться от него было негде, и Ахмеров, хотя и знал, что в грозу опасно прятаться под деревом, повёл бойцов к ближайшей иве: под её густой кроной можно переждать дождь.

Там-то они и нашли женщину. Она лежала навзничь, без сознания, мокрая до нитки. По разметавшимся русым волосам струилась вода.

Серсембаев просунул под голову женщины руку, приподнял её и зубами вытянул пробку фляги.

— Эх, чайку бы горячего!

— Мёд сейчас нужен, наш башкирский мёд.

— У меня есть погорячее, — просунулся вперёд Денисенко и нерешительно протянул свою флягу. — Спирт. Вместо лекарства, для согрева.

Глотнув обжигающей жидкости, женщина приоткрыла глаза и глухо вскрикнула: «Кто вы? Оставьте, оставьте меня, не смейте трогать!» Лицо её исказилось гримасой ужаса, глаза готовы были выскочить из орбит. Однако этот приступ страха продолжался недолго, глаза опять погасли, тело обмякло и, если бы не трепетное подрагивание длинных густых ресниц, можно было подумать, что несчастная опять потеряла сознание. Нет, она не была в обмороке. Вскоре её синие, скорбно сжатые губы тронула робкая, приветливая улыбка. Она заговорила — вначале еле слышно, а затем всё громче и громче.

— А-а, это вы? Приехали от Оленьки, от кровиночки моей? Как она там? Мёрзнет, наверное: уж больно легко оделась. Хоть бы приехала на часок, кофточку забрала. — Женщина сунула руку в вырез платья и вытянула крохотную распашонку, которую надевают на младенцев. — Забыла она впопыхах, забыла, родненькая… Вы ведь отвезёте её Оленьке, правда?.. Вот спасибо, голубочки, уважили вы меня! Только чем мне отплатить вам, чем приветить? Ничего у меня не осталось. Оленьку отобрали, угнали в Германию. О-о, как ей тяжко там, горемычной! Ведь продали её! На рынке продали, как козочку!.. Вы видели её? Вы привет от неё привезли? Привет от донечки моей! Сейчас, сейчас я угощу вас. Радость-то у меня какая! И горилочку найду, и галушек наварю. Идёмте. Моя хата самая крайняя.

Откуда силы взялись, женщина резко, словно вспугнутая лань, вскочила на ноги и, не оглядываясь, быстро зашагала к хутору.

Не ожидавшие такого оборота, разведчики молча переглянулись. Что делать? Не влипнут они в засаду, последовав за этой тронутой женщиной? Вот и гроза унялась. Где-то неподалёку слышится губная гармоника, несколько голосов поют по-немецки.

Пока лейтенант Ахмеров решал, как быть, женщина вернулась. Она, видимо, окончательно пришла в себя и держалась спокойно, с достоинством, как вполне здоровый человек.

— Не бойтесь, товарищи. Ночью немцы не вылазят из своих дотов. А дотов у них три. В каждом по четыре пулемёта…

— Тише, тётка… Нам нужно точно знать, где они, эти доты.

— Вот и узнаете. Ступайте за мной. Из моих окон они как на ладошке…

Вдруг женщина покачнулась и, не подхвати её старший из Винокуровых, наверняка упала бы. Должно быть, у неё опять помутилось в голове. Она снова начала заговариваться. Разведчики взяли её под руки и повели к хутору. Шли едва приметными тропками, которые каким-то чудом угадывала женщина, шли медленно, часто останавливаясь, прислушиваясь.

Хата, в которой обитала женщина, действительно была крайней в хуторе. Лейтенант оставил башкира Кинжебулатова на карауле, а сам с остальными бойцами вошёл в хату. Когда-то в этом доме был достаток, всё блистало чистотой, но сейчас царил полнейший разор. С белёных стен осыпалась штукатурка, особенно жалко выглядела та, на которой висел ковёр: грабители буквально отодрали его вместе с кусками штукатурки. В крашеном полу не хватало половиц. «Немцам зачем-то понадобились доски», — заключил Ахмеров.

— Вы уж извините, — смутилась хозяйка, — у меня и присесть негде, всего две табуретки оставили, всё унесли. Начали с пианино, кончили стульями… Да бог с ними, с вещами, дело наживное. Мужа повесили, Оленьку…

У женщины опять начал заплетаться язык, взгляд стал бессмысленным. Её пытались успокоить, привести в себя. Тщетно. Она не буйствовала, не металась, она просто поочерёдно подходила к каждому и расспрашивала о дочери. Когда молчание не помогало и нужно было что-то отвечать на её бесчисленные вопросы, сопровождаемые умоляющим взглядом, Касым был вынужден сказать, что они видели Олю и привезли от неё привет. Он стал рассказывать, как тоскует девушка по матери, по родной стороне, как ей тяжело на чужбине. Придумывать ничего не понадобилось. Ахмеров из газет и радиопередач знал, каково приходите русским людям, угнанным в Германию.

Ровный, спокойный голос лейтенанта подействовал на больную. К ней постепенно возвращалась способность реально воспринимать окружающее.

Женщина медленно прошла в другую комнату, когда-то служившую спальней, и через минуту вышла с фотокарточкой в руке и сложенным вчетверо листком бумаги.

— Вот она, моя Оленька! — Мать протянула бойцам фотокарточку.

Из рамки весело улыбалась совсем юная девушка. Задорно вздёрнутый носик, на левой щеке лукавая ямочка, в больших, широко открытых глазах прячутся смешинки, а на груди — толстая коса. Когда карточка обошла всех бойцов и вернулась к матери, она прижала её к груди и беззвучно заплакала.

— А вот и письмо. Первое и последнее. Читайте, товарищи, читайте. Отомстите извергам за её муки, за девичьи слёзы!

Касым взял уже почти прорвавшийся на сгибах листок, начал читать.

«Милая мама! Пишет тебе это письмо твоя несчастная дочка Оля из далёкой Германии. Нас заперли в телячьих вагонах и везли долго-долго, несколько недель. Сперва высадили в Данциге, потом отправили в Восточную Пруссию. Тут мы стали настоящими рабами.

Дорогая мамочка, теперь я у тебя проданная. Нами торговали на рынке. Выстроили в ряд и продавали. Мы с хуторскими девочками всё время старались вместе держаться, а теперь нас разлучили. Это они, по-моему, сделали, чтобы мы сообща не подняли какой-нибудь бунт, чтобы нами было легче помыкать.

На рынке немцы совсем перессорились: каждый хотел, чтобы ему досталась работница помоложе. Видя, что споры и крики ничего не дают, затеяли лотерею. Билет — десять марок. Мне «на счастье» выпал восьмой билет. Мой хозяин, прочитав в бумагах, что мне пятнадцать лет, остался очень доволен. Долго бормотал: «Гут, гут!»

Когда тронулись в путь, хозяин ехал в фаэтоне, а я все двенадцать километров шла босиком по горячему асфальту. Думала, помру от жажды. И лучше бы помереть, чем жить теперешней жизнью!

Хозяин очень злой и жестокий. Таких, как я, у него в хуторе семеро. И у соседа его столько же… Наступило 1 сентября. Целый день плакала. Всё вспоминала, как мы с охапками цветов шли в этот день в школу, какие были счастливые. Нынче я пошла бы в восьмой класс…

Нам тут не позволяют ни с кем видеться, разговаривать. Только работай и работай. Кормят… «вдоволь». Чтобы тебе лучше понять, как нас кормят, отложи в сторонку для дочери, томящейся в неметчине, две-три варёные картофелины, когда будешь засыпать корм для курей…

Однажды, когда мы с девочками работали неподалёку от соседнего хутора, познакомились с раненым красноармейцем. Он что-то мастерил под навесом. Мы тихонько запели, и он нас слушал, а потом украдкой кинул нам несколько брюкв. И кидал так каждый день, когда выпадал случай. Но однажды его хозяин заметил это, и мы больше не видели Николая.

Мамочка, тут я такого навидалась и натерпелась, что писать не переписать. Такое в самом страшном сне не приснится. До свидания, дорогая моя мамочка.

Томящаяся на чужбине и живущая надеждой на встречу дочь твоя Оля Онуфриева».

Лейтенант дочитал письмо. В доме воцарилось молчание. Лишь хозяйка бормотала что-то невнятное, всё так же прижимая карточку к груди.

— Товарищ лейтенант, по-моему, мы зря пришли сюда, — прошептал Кинжебулатов, который только что сменился с поста на улице. — Надо как-то выпутываться из этой истории. Что будем делать?

— Продолжать наблюдение.

— Ориентиры двух дотов намечены, — сказал вслух Старший из Винокуровых.

— Нужно обнаружить третий.

— Третий…

— Третий дот на другом конце хутора, — не открывая глаз, тихо, но внятно проговорила хозяйка дома. — Нужно идти задворками и, выйдя из хутора, взять чуть левее. Там стоит старый тополь с колодцем неподалёку. За тополем начинается небольшой овражек. Он ведёт к доту…

— Товарищ лейтенант, она часом не бредит? — прошептал младший Винокуров. — Можно ей верить? Она же того… — Винокуров покрутил пальцем у виска, намекая, что у женщины не всё в порядке с головой.

Ахмеров ответил не сразу. Он думал. Взвесив все «за» и «против», твёрдо произнёс:

— Можно. Я верю… Конечно, лучше бы своими глазами увидеть. Но, как говорится, по одёжке протягивай ножки. У нас нет возможности для этого.

— Товарищ командир, светает.

— Значит, в путь, — ответил Ахмеров.

Разведчики переглянулись и без слов поняли друг друга. Вскоре на стоявшей в углу табуретке лежало несколько кусков сахара, сухари, три банки консервов. Бойцы попрощались с хозяйкой и вышли из дома. Она проводила их до дверей.

— Буду ждать вас у старой ивы на берегу, — шепнула Ахмерову, который выходил последним. — Покажу дорогу… До свидания. Возвращайтесь скорее…

Женщина прислонилась плечом к косяку, сложила руки на груди и долго стояла на пороге, словно провожая самых дорогих ей людей.

3 сентября в штаб 383-го стрелкового полка поступил приказ из дивизии. В нём предписывалось в ночь на 4 сентября силами одного батальона форсировать реку Сейм и овладеть хутором Чумакиным. Выполнение приказа командование полка поручило батальону капитана Альбеткова.

Комбат вызвал к себе ротных и взводных командиров.

Когда они один за другим входили в землянку, капитан сидел за дощатым столиком, на котором тускло светила коптилка, и изучал карту.

Комбат высокий, плечистый, лет тридцати, с решительным, волевым лицом. Пилотка едва держится на целой копне курчавых волос. Но самое главное — он знающий и отважный командир. Недаром на его груди сверкает столько боевых орденов — Красного Знамени, Александра Невского, Красной Звезды. Он и с Касымом, когда тот новоиспечённым лейтенантом прибыл в батальон, начал знакомство с разговора о смелости. В конце беседы комбат сказал:

— Запомните, лейтенант, смелость и решительность на войне стоят весьма дорого. Недаром говорят: «Смелый познаётся в бою», «Смелость города берёт». Хорошо сказано, просто замечательно! И вы не только сами должны быть смелым, но, как командир, воспитывать это качество у своих бойцов. Иначе успеха не ждите. Вот так. — Комбат помолчал немного, потом широко улыбнулся — Если имя, которым вас нарекли родители, соответствует вашей сути, думаю, мне не придётся краснеть за вас. Кстати, вы знаете, что означает ваше имя?

Ахмеров смутился:

— Нет, товарищ капитан, не знаю…

— Если не ошибаюсь, «Касым» означает делящий, раздающий. Стало быть, лейтенант, вам на роду написано не только самому быть смелым, но и наделять смелостью других. А обладать такой смелостью, которой хватает и на других, и в то же время уметь держать себя в руках — нелёгкое дело.

— Понимаю, товарищ капитан.

После этого разговора прошло немало времени. Касым пока не давал повода краснеть за себя, и комбат, судя по всему, доволен им.

…Когда вызванные с трудом разместились в тесной землянке, Альбетков ознакомил их с приказом, штаба полка, объяснил разработанный им план операции. Решив все вопросы, капитан отпустил командиров, но Ахмерова попросил остаться.

— Вот что, лейтенант, — сказал он. — О твоём взводе разговор особый. Ты уже побывал в хуторе, знаешь ходы и выходы. Поэтому я не ставлю перед тобой определённого задания. Действуй по собственной инициативе, смотря по обстановке. Задача у тебя одна — выйти к хутору с тыла и ударить одновременно с главными силами батальона. Переправляться будешь на подручных. Никаких плавсредств дать не могу. Твоему ротному скажу, чтобы не мешал тебе.

Подразделения батальона располагались прямо против хутора. Казалось бы, чего мудрить, — форсируй реку и бей прямо в лоб. Однако лейтенант Ахмеров. следуя народной мудрости, что порой кружный путь бывает короче прямого, решил спуститься со своим взводом вниз по течению и под прикрытием густых зарослей тальника, обойти хутор. Ротный не одобрил это решение. Он считал, что не следует дробить силы роты. Наоборот, нужно сосредоточить в центре мощный ударный кулак, и стремительной атакой задавить врага. Однако комбат решил иначе и дал ясно понять, что дискуссии бесполезны.

Поначалу операция развивалась успешно, точно по плану. Роты без особых заминок переправились через Сейм и к намеченному часу, необнаруженными, вышли к хутору. Но тут, как сплошь и рядом бывает на войне, случилось непредвиденное: один из взводов в темноте нарвался на вражеский передовой пост. Пост был мгновенно уничтожен, однако шум стычки поднял немцев, и преимущество внезапной ночной атаки было утеряно. Гитлеровцы открыли бешеный огонь из всех оставшихся после вчерашнего артналёта пулемётов и миномётов. Батальон был вынужден залечь.

Первая атака явно сорвалась. Комбат приказал окапываться. Теперь он возлагал все надежды на взвод Ахмерова и в ожидании его выхода в тыл противника нетерпеливо посматривал на часы.

…Лейтенант Ахмеров повёл свой взвод знакомыми тропами. Отряд миновал низину и вышел к берегу. Именно здесь, в камышах, несколько дней назад лежал Касым с разведчиками, наблюдая за восточной стороной хутора Чумакин. Тут, как раз против старой ивы, переправились они на тот берег Сейма и нашли под деревом женщину с помутившимся разумом… Жива ли она, несчастная? Если жива, то, наверное, всё так же ищет свою Оленьку…

Серел рассвет. Касым поднёс к глазам бинокль. Окутанный редким предутренним туманом противоположный берег был пустынен, лишь знакомая ива одиноко возвышалась на нём; она, казалось, дремала, устало свесив длинные гибкие ветви.

К Ахмерову подбежал запыхавшийся боец.

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, там, камышах, лодки! Две штуки! Большущие!

— Кто-то из здешних постарался, ждут нас люди. Ну, спасибо, незнакомый друг! — Касым довольно потёр руки и пошёл за бойцом.

Лодки тут же вытолкнули из камышей, не мешкая уселись и бесшумно погребли на ту сторону. Касым ещё раз мысленно поблагодарил незнакомца, который не забыл даже вёсла обмотать тряпками. На берегу он внимательно оглядел взвод, поправил на одном из бойцов котелок, чтобы не гремел на ходу, и коротко бросил:

— За мной!

Взвод, шурша галькой, двинулся вперёд. Но тут же остановился. С берегового откоса раздался тихий женский голос:

— Пришли, родные. Я так и знала, что придёте. Только куда же вы? Там фашисты. Низом нельзя, надо идти верхом.

Касым приказал лезть наверх.

Женщина, по всей вероятности, узнала его: она, как бы приветствуя, прикоснулась к его плечу ладонью и, ни слова не говоря, зашагала впереди взвода. Она часто спотыкалась на рытвинах, качалась, но шла довольно быстро. Со дня первой встречи женщина заметно сдала: щёки её впали — по ним сейчас струился пот, сама бледная как полотно. Такой путь в зарослях тальника был ей явно не по силам. С каждой сотней метров она дышала всё тяжелее. Чтобы не упасть, хваталась за ветки, но не останавливалась. Шла и невнятно бормотала:

— Оленька, золотце моё, вернулась наконец! Сейчас… сейчас я тебя встречу. Мучили они тебя, изверги, кровушку твою пили… Ты потерпи, потерпи… Уже недолго осталось… Красная Армия идёт! Свобода идёт…

— Вперёд, товарищи! Вперёд! — поторапливал Ахмеров бойцов, хотя понимал — излишне. Их не надо было подгонять, они и так чуть не бежали, слыша доносящиеся слева отголоски боя. Там непрерывно строчили пулемёты, судя по лающему сухому звуку — немецкие, завывали мины. Нашим, видимо, жарко. Хорошо, если смогли окопаться. Если нет, дела плохи…

Взвод Ахмерова, пройдя задами, ворвался в самый центр хутора. Для немцев это было неожиданностью. Среди них началась паника. С дикими криками «десант! десант!» солдаты метались по улице и падали, сражённые свинцовым ливнем из автоматов. А наши бойцы в маскхалатах, словно привидения, возникали то тут, то там, нагнетая суматоху в стане врага.

Выскочив из переулка на главную улицу хутора, Ахмеров увидел их проводницу. Не обращая внимания на зловещий посвист пуль, она, будто приплясывая, переступала с ноги на ногу и по-детски прихлопывала ладонями перед сияющим радостью лицом.

— Ложитесь! Убьёт! — крикнул ей Касым и побежал дальше. Краем глаза он заметил группу удирающих немцев и широко, словно косой на покосе, повёл автоматом поперёк улицы. Несколько гитлеровцев, подрезанные очередью, повалились в пыль дороги.

Постепенно немцы начали приходить в себя. Их встречный огонь становился всё организованнее. А тут ещё невесть откуда к ним подоспело подкрепление. Взвод начал отходить к реке.

Как только на улицах хутора разгорелась стрельба, капитан Альбетков поднял батальон в атаку. Однако соотношение сил было в пользу врага. В довершение всех бед сегодняшнего дня третья рота осталась без командира — убит.

Альбетков жестом подозвал к себе связного Черняева.

— Живо в третью! Передай лейтенанту Петрову мой приказ. Пускай принимает роту!

— Есть, товарищ капитан!

Связной ушёл и не вернулся. Солдаты видели, как во время боя он раз за разом безуспешно пытался пробиться в третью роту, пока не был сражён вражеской пулей.

В то время, когда остальные роты батальона вели ожесточённый бой, третья, не получая никаких указаний, по существу отрезанная от основных сил, находилась в бездействии.

«Ахмеров, где Ахмеров? Он же отступил из хутора в направлении третьей роты! Неужели тоже убит?» — раздумывал капитан.

Нет, лейтенант Ахмеров был жив, он даже не был ранен. Просто когда его взвод соединился с ротой, он не совсем чётко представлял обстановку. Но лишь только разобрался и узнал, что командир убит, решение его было мгновенным.

— Рота! Принимаю командование на себя! Слушай мою команду! За Родину — вперёд!

Бойцы в едином порыве выскочили из окопов и, увлекаемые отважным лейтенантом, ринулись на врага. Связанные боем с основными силами батальона, немцы прозевали этот рывок роты. Оплошность сразу решила исход боя. Забросав гранатами пулемёты и миномёты, не дававшие им поднять головы, советские воины ворвались в траншеи врага и вместе с подоспевшими остальными ротами батальона завязали рукопашный бой. Гитлеровцы не выдержали натиска и побежали. Вскоре хутор Чумакин был полностью очищен от врага.

Когда стрельба затихла, начали с опаской открываться крышки погребов, подполов. Первыми вылезли дети. Увидев звёздочки на пилотках солдат, они восторженно закричали:

— Наши! Наши пришли!

И только тогда появились взрослые — старики, женщины. Слёзы радости, объятия, поцелуи.

Касым искал в толпе женщину, встретившую их на берегу. Её здесь не было. К нему протиснулся казах Серсембаев. Он сразу понял, кого ищет лейтенант.

— Товарищ командир, не иначе она пошла к своему дереву. Наверное, опять зовёт дочку.

— А вдруг…

— Не думаю…

— Идём, Серсембаев!

Они побежали по тропе, которой женщина памятной ночью привела их шестерых в свой дом. Повсюду валялись трупы гитлеровцев, перевёрнутые орудия, чадили дымом взорванные доты и блиндажи, разрушенные прямым попаданием крупнокалиберных снарядов, дотлевали сгоревшие автомашины.

На берегу не было ни души. Ахмеров и Серсембаев приблизились к дереву, которое всё так же грустно никло ветвями к земле. Никого. Вдруг Серсембаев обратил внимание лейтенанта на красные пятна, которые словно ягоды земляники алели на траве. Кровь… Они медленно двинулись по этому следу, стараясь не потерять его, и на самом краю обрыва нашли то, что искали. Женщина лежала ничком, откинув в сторону правую руку, в которой крепко-накрепко была зажата цветастая детская распашонка. На платье женщины, под лопатками, расплылось большое тёмное пятно. Очередь озверевшего фашиста или шальная пуля оборвала её жизнь. Но женщина, видимо, умерла не сразу. Она нашла силы доползти до обрыва, чтобы в последний раз бросить взгляд на тихую, ласковую реку и бескрайние дали, открывающиеся за ней.

Прошло больше месяца. В дни, когда развёртывалась операция по форсированию Днепра и освобождению столицы Украины Киева, по понтонному мосту, наведённому через реку Сейм неподалёку от хутора Чумакин, лихо прокатила видавшие виды полуторка. Дребезжа и громыхая, она одолела подъём, начинающийся сразу за мостом, вырулила на укатанную множеством колёс пыльную дорогу и направилась к хутору. Один из военных, сидевших в её кузове, энергично забарабанил по крыше кабины. Машина остановилась. Шофёр приоткрыл дверцу, высунул голову.

— Чего ещё?

— Надо бы завернуть в одно место…

— Налево?

— Нет, направо. Вон видишь вдали дерево? Вот туда…

— Не пойму я тебя, браток! То тебе посередь чистого поля взбредило цветочки собирать, то к дереву какому-то приспичило ехать!

— Прошу, друг. Уважь в последний раз.

Полуторка съехала с большака и, переваливаясь на выбоинах и колдобинах, двинулась в указанном направлении. Вскоре она остановилась возле старой, уже знакомой нам ивы. Под её кроной был насыпан могильный холмик.

Двое в кузове спрыгнули на землю. Шофёр тоже вылез из кабины, подошёл к памятнику в изголовье холмика. Прочитал:

Ксения Аполлоновна Онуфриева, учительница. Погибла 4 сентября 1943 года в бою за свободу нашей Родины.

Шофёр обернулся и посмотрел на солдата, который просил подъехать сюда.

— Знакомая девушка?

— Она дорогу нам показывала, проводником была…

— Рассказывай. Стал бы ты из-за этого букетик собирать. Знаем мы таких проводников, — шофёр многозначительно хмыкнул.

В это время у солдата, нагнувшегося над могилой и раскладывавшего цветы, сползла с плеч плащ-палатка. Шофёр увидел лейтенантские погоны, Золотую Звезду и опешил.

— Товарищ лейтенант… Товарищ Герой Советского Союза… Извините… Я не хотел…

Лейтенант выпрямился.

— Если бы у погибших оставалась живой душа, сержант, вы бы своими словами нанесли этой женщине жгучую обиду… Она тронулась умом, когда её мужа повесили, а пятнадцатилетнюю дочь угнали в Германию. Но даже больная, она сумела вывести нас тайными тропами в тыл немцам, многим спасла жизнь. Вот и я вечный её должник… — Лейтенант коснулся губами цветов, прошептал: «Прощай, тётя Ксения» — и полез в кузов.

Шофёр будто очнулся от дум и буквально влетел в кабину. Старенькая полуторка, потряхивая на ухабах, повезла молодого лейтенанта Касыма Шабановича Ахмерова к новым боям и сражениям.

Не зарастёт народная тропа

Лейтенанта Гаяза Рамаева нежданно-негаданно вызвали в штаб на совещание. Он не знал, что и подумать: вот-вот начнётся решительное наступление, всё уже готово к нему, и вдруг командир полка затевает какое-то совещание. Гаяз в армии давно, с сорокового года, а когда идёт война, это, считай, целая вечность. Всякое пришлось испытать, прошёл, как говорится, огни и воды, и медные трубы. По его твёрдому убеждению, сейчас нужно бить и бить попавшего в мешок фашистского зверя, не давать ему передышки. Здесь, в Сталинграде, надо так отколошматить его, чтобы он навек забыл дорогу к нам, потерял охоту поживиться нашей землёй, поработить советский народ. А их полк бездельничает, примёрз к одному месту! А тут ещё устраивают совещания!

Гаяз хотел поделиться этими мыслями с командиром роты Цениным, но, вспомнив, что старший лейтенант свято чтит воинскую дисциплину и не склонен обсуждать действия начальства, воздержался от своего намерения. И хорошо сделал: оказалось, что ротный целиком и полностью одобряет идею командира полка. Узнав про совещание, он обрадованно хлопнул ладонью по столу.

— Значит, скоро пойдём вперёд, Рамаев! А перед дальней дорогой надо присесть, всё обдумать напоследок. Молодец командир, правильно делает.

Линия передовой пролегает слева. Там и тут стреляют пулемёты, ухают орудия. А вообще-то тихо. Только в небе, кажется, начинается заваруха. Немецкие транспортные самолёты, прикрываемые остроносыми «мессершмиттами» сопровождения, спешат сбросить окружённым войскам Паулюса продукты и боеприпасы. Наперерез им спешат наши истребители. Завязывается воздушный бой.

Транспортники уходят в сторону «котла». Гаяз заёрзал в кузове штабной машины: «Неужели прорвутся?» Но тут вступили в дело наши зенитные батареи. Артиллеристы оказались молодцами: Гаяз ещё никогда не видел такой точности и слаженности действий. Не прошло и минуты, как прямо в воздухе загорелся один из самолётов и, оставляя за собой шлейф чёрного дыма, устремился к земле. За ним — второй, третий. Видя такой оборот, остальные поспешно побросали свой груз где попало и повернули обратно.

Гаяз в восторге двинул Ценина локтем в бок. Тот сидел рядом и тоже с азартом наблюдал за происходящим в воздухе.

— Видал, как сработано! Вот тебе и хвалёный геринговский авиамост! Растрепался жирный боров на весь мир: «Мои лётчики обеспечат армию Паулюса всем необходимым!» Небось, Гитлер сейчас вставляет ему фитиля, а? Как ты думаешь?

Что думает по этому поводу ротный, Рамаев не узнал. Машина въехала в деревню Бекетовку, где располагался штаб полка, и остановилась. Все попрыгали на землю.

На случай налёта вражеских самолётов, совещание было решено провести в крытом току, почти по самую крышу занесённом снегом и незаметном с воздуха. Вдоль стен расставили длинные лавки, наскоро сбитые из неструганных досок, соорудили даже нечто подобное трибуне и столу для президиума. Всё чин по чину. Рамаеву обстановка понравилась. Снаружи воет злой сухой ветер, а тут тепло и даже уютно.

Командир полка Урбан, человек неопределённой национальности, но очень представительной внешности — жгучий брюнет с густыми красивыми бровями, с правильными чертами лица, которое разве что портил лишь чуть крупноватый нос с горбинкой — начал совещание с характеристики положения на их участке фронта. Затем перешёл к разбору действий командиров батальонов и даже некоторых рот. Кого-то хвалил, кого-то порицал, подкрепляя свои слова фактами из жизни полка. Очень хорошо говорил о том, какое значение имеет в боевых условиях личный пример командира, его авторитет в глазах бойцов.

Гаязу понравилась речь командира полка, он слушал её внимательно даже невольно подался вперёд, чтобы не пропустить ни слова. То, о чём говорил командир, целиком совпадало с мыслями самого Гаяза. Да, встречаясь с врагом с глазу на глаз, ты должен чувствовать своё моральное превосходство над ним, ни на минуту не забывать, за что бьёшься смертным боем, должен верить в победу и эту веру вселять в подчинённых.

После командира полка на трибуну поднялся начальник штаба. Он тоже с чувством говорил о высоком долге, подвиге — короче, давал понять, что скоро начнутся нешуточные дела.

Затем опять поднялся командир. Началась церемония вручения наград. Кажется, прозвучала фамилия Гаяза? Или ему послышалось?

Ценин толкнул его плечом.

— Да иди скорей, чего сидишь? Тебя же вызывают!

Гаяз поднялся и, чувствуя, что краснеет, направился к столу. Стараясь скрыть охватившее его смятение, вытянулся по стойке смирно перед командиром полка. Капитан Урбан вручил ему орден Красной Звезды, поздравил с высокой наградой и пожелал новых боевых успехов.

Лейтенант Рамаев получил награду за мужество и умелые действия в боях при обороне Сталинграда. Первый орден… Гаяз слышал от старших товарищей, что он, этот первый орден, самый дорогой, его помнишь как первую любовь, первую зарплату, первую атаку под проливным огнём. Во всяком случае, Гаяз никогда не забудет, за что и где вручили ему первую, награду. Разве можно забыть такое — Сталинград!

…Город ходит ходуном от взрывов бомб, снарядов, мин, в воздухе дым пожарищ, клубы пыли, кирпичной крошки. Горят, рушатся жилые дома, дворцы культуры, заводы. Фашистам удаётся поджечь нефтяные баки. Горящая нефть разливается по земле, реке. Беснующийся огонь пожирает всё, что попадается на пути, оставляя за собой обугленные искорёженные останки, горит сама Волга!

Осатаневший враг прёт и прёт на город, штурм следует за штурмом. Немцы не считаются ни с какими потерями. Таков приказ Гитлера.

18 октября 1942 года фашисты вышли к тракторному заводу. На узкой полосе им удалось прорваться к Волге и отрезать северную группу защитников города от остальных сил. Это осложнило положение, но Сталинград продолжал сражаться: ожесточённая борьба велась за каждую улицу, за каждый дом, цех, стену, просто метр земли.

Из уст в уста передавались похожие скорее на легенду рассказы о беспримерной стойкости защитников четырёхэтажного дома на площади 9 января. Вначале фашистам удалось овладеть этим домом. Но в ночь на 27 сентября группа бойцов под командованием сержанта Павлова ворвалась в него, вышибла гитлеровцев и свыше пятидесяти дней отбивала бесчисленные атаки. Фашисты обрушили на дом лавину бомб, мин, снарядов, но не смогли преодолеть стойкости его защитников. Дом так и остался неприступным.

До конца дней будет помнить Гаяз подвиг младшего лейтенанта Калашникова и старшего сержанта Хвостанцева.

Взвод Калашникова удерживал участок по соседству с клочком земли, за который отчаянно цеплялся со своими бойцами Рамаев. Немцы начали с массированного миномётного обстрела и повторяли его методично в течение нескольких часов. Казалось, ему не будет конца. Потом пошли в атаку. Калашников встретил их огнём из автоматов и пулемётов. Ряды гитлеровцев смешались, десятки попадали на землю, остальные поспешно отступили.

На рассвете фашисты поднялись ещё в одну атаку. На этот раз значительно большими силами. Закипел бой.

Всё меньше и меньше оставалось советских воинов. И вот их всего одиннадцать. В эту минуту Калашников сказал своим боевым товарищам:

— Помните, друзья, мы сражаемся в Сталинграде! Мы — сталинградцы!

Взвод выстоял, враг повернул обратно.

Гитлеровцы бросили на неприступный участок десятки самолётов. Их смертоносный груз буквально переворачивал землю. Казалось, в окопах на перекрёстке двух улиц не осталось ничего живого. Но когда враг предпринял третью атаку, опять натолкнулся на неприступный заслон. Оставив на поле боя убитых и раненых, он был вынужден отступить.

И опять содрогнулась земля, опять участок Калашникова окутался дымом и пылью. Это ударила немецкая артиллерия. Сколько продолжался ураганный обстрел, Гаяз сейчас не может сказать: его взвод тоже не сидел сложа руки. Уверенные, что защитники перекрёстка не могли выжить в таком огне, гитлеровцы пошли в атаку не таясь — нахально, во весь рост. Из развалин, из груд кирпича и щебня вновь ударили автоматы, полетели гранаты. Враг и на этот раз получил по зубам.

Ребята Калашникова, все до единого раненые, покинули поле боя непобеждёнными: ночью их сменило другое подразделение. Отправляясь в тыл и оставляя политым кровью кусок сталинградской земли, герои наказывали своей смене: «Братцы, мы не пропустили врага. Стойте и вы насмерть!»

Следующий день выдался не менее жарким. На этот раз Рамаева удивил старший сержант Хвостанцев. Едва наступило утро, на улице, где в развалинах одного из домов находился старший сержант, показались немецкие танки. Они шли друг за другом. Шесть штук! Что сделает им тонкоствольная, будто игрушечная, сорокопятка Хвостанцева? Однако у умелого хозяина и она может здорово кусаться. Двумя снарядами Хвостанцев поджёг головную машину. Когда с ней поравнялся второй танк, он хладнокровно расстрелял и его. Через несколько минут горел третий танк. Обычно в таких случаях немецкие танкисты спешно поворачивали назад, но на этот раз остававшиеся невредимыми танки, наугад стреляя из пушек и пулемётов, продолжали упрямо ползти вперёд. У Хвостанцева кончились снаряды. Тогда он схватил противотанковое ружьё. И вскоре окуталась чёрным дымом ещё одна бронированная машина. Вышли и патроны. А танки шли и шли…

Всё это происходило на глазах Рамаева. Подозвав двух бойцов, он показал рукой в ту сторону, где происходил неравный бой. Под градом пуль бойцы, схватив противотанковые гранаты, короткими перебежками поспешили на помощь отважному артиллеристу. Однако у Хвостанцева, оказывается, такие гостинцы были. Выждав время, он первой же гранатой перебил гусеницу пятому танку. Яростно скрежеща о камни мостовой, танк завертелся на месте. Хвостанцев был уже несколько раз ранен, истекал кровью. Но оставался ещё один танк, который, грохоча, шёл вперёд. Герой заставил себя подняться. В разодранной гимнастёрке, с лицом, залитым кровью, он ждал в проёме окна приближения последнего танка. Силы покидали Хвостанцева, и он решил действовать наверняка. Вот он танк, в нескольких шагах. Танкисты не видят его, они строчат из пулемёта, добивая давно уже выведенную из строя пушку. Хвостанцев, прижав гранату к груди, бросился под гусеницы…

Гаяз медленно стянул с головы каску. Потрясённый геройской гибелью артиллериста, он на какое-то время отрешился от всего окружающего. Но война быстро напомнила ему о себе громким возгласом: «Воздух!»

Начался очередной налёт. Посыпались бомбы. Когда густая пелена пыли, поднятой взрывами, чуть развеялась, показались серые каски гитлеровцев. Подпустив их ближе, Рамаев крикнул:

— По фашистам огонь!

Передние ряды атакующих будто подрезало. Наши автоматчики били почти в упор. Неся огромные потери, враг отступил.

…Наступил ноябрь с его длинными ночами и первыми метелями. Под покровом темноты стягивались к Сталинграду танковые соединения, артиллерия, обгоняя бесконечные колонны мерно шагавшей пехоты, двигались автомашины с продуктами, боеприпасами и другим военным снаряжением. И, конечно же, шли любимицы нашей армии прославленные «катюши». Днём всё это укрывалось в редких в здешних краях перелесках, в деревнях, хуторах, а с наступлением ночи опять приходило в движение. Нельзя сказать, что командование врага ничего не замечало и ни о чём не догадывалось. Разведка, главным образом воздушная, докладывала, что в тылу русских происходит какое-то движение. Однако подобным сообщениям не придавалось особого значения. Немцы полагали, что русские производят обычную перегруппировку войск, так как силы их на исходе.

На востоке ещё робко серел горизонт, когда звонкую, прозрачную тишину разорвал грохот артиллерийской канонады. Войска Юго-Западного и Донского фронтов перешли в наступление. Вражеская оборона была прорвана, и в образовавшуюся брешь неудержимым потоком хлынули советские войска. Это произошло 19 ноября 1943 года, а 20 ноября южнее Сталинграда врагу был нанесён ещё один ощутимый удар. Соединения Сталинградского фронта в течение дня сокрушили державшие здесь оборону дивизии 6-й румынской армии. Стремительно двигаясь вперёд и выйдя с юга в район города Калача, 22 ноября они соединились с войсками Юго-Западного фронта. Так была завершена, стратегическая операция по окружению 6-й армии генерала Паулюса. Двадцать две дивизии врага, численностью более 300000 солдат и офицеров, оказались в «котле».

Гитлер приказал своим окружённым войскам удерживать позиции любой ценой. Он во всеуслышание заявил: «Войска 6-й армии временно окружены русскими… Личный состав армии может быть уверен, что я предприму всё для того, чтобы обеспечить нормальное снабжение армии и своевременно освободить её из окружения». Ещё верящие в своего фюрера солдаты и офицеры армии Паулюса отстаивали свои позиции с упорством отчаяния, они надеялись на обещанную им помощь. И фашистское командование предприняло попытку прорвать кольцо окружения извне. В район станции Котельниково с Северного Кавказа, из-под Брянска и даже из Франции перебрасывались танковые дивизии.

Немецкое наступление началось 12 декабря. Боевые порядки наступающих были усилены тяжёлыми танками. Используя значительное превосходство в силах на узком участке фронта, при поддержке авиации немцы прорвали фронт обороны и начали теснить советские войска.

Известие о том, что на помощь спешат свежие силы, вселило в окружённые войска надежду на освобождение. Паулюс решил пробиваться навстречу наступавшим соединениям Манштейна. Отборные части его 6-й армии ударили в направлении Котельникова.

Однако планы гитлеровского командования не осуществились. Советские воины сбили наступательный пыл врага, заставили его перейти к обороне. 16 декабря войска Воронежского и Юго-Западного фронтов сами развернули наступательные действия, в результате которых продвинулись вперёд на 150 километров. Так лопнули планы Гитлера и его генералов, связанные с ударом в районе Котельниково.

Положение окружённой армии с каждым днём становилось всё более катастрофическим, Снабжать её продовольствием и военным снаряжением немцам не удалось: наши истребители и зенитчики зорко стерегли небо. В стане противника начался голод, солдатам в сутки выдавалось всего 100–150 граммов хлеба.

Паулюс и его штаб не могли не понимать, что армия обречена, дальнейшее сопротивление неразумно, но всё ещё надеялись на какое-то чудо.

Советское командование, желая предотвратить бессмысленное кровопролитие, предъявило противнику ультиматум.

8 января 1943 года на всём фронте вдруг наступила тишина, прекратилась даже стрельба. Это немало удивило Гаяза. «Гляди-ка, вроде фашисты поумнели, прислушиваются к трезвым словам!» Однако непривычная тишина длилась недолго. Гитлеровцы встретили советских парламентёров огнём. К счастью, оба они вернулись живыми.

Командующему 6-й армией Паулюсу был направлен второй ультиматум. Парламентёры прибыли в намеченное место. Их встретила группа немецких офицеров. Тихо. Не слышно даже голосов птиц. Может потому, что их здесь нет — фронт.

«Если наши парламентёры не вернутся, дадут приказ о наступлении», — подумал Гаяз. Откуда-то издалека, с запада, донеслись приглушённые расстоянием отзвуки канонады. «А ведь наступит час и такая тишина навсегда ляжет на землю. Войне придёт конец, люди разъедутся по домам», Гаяз тоже вернётся в свой Саратов, откуда ушёл на войну. Там у него отец, мать родня…

Паулюс не принял парламентёров. Это значило, что фашисты не намерены складывать оружие. Стало известно, что генерал Даниэльс издал приказ о расстреле на месте каждого, кто произнесёт слово капитуляция.

Утром 10 января наша артиллерия обрушила всю мощь огня на позиции противника. В воздух поднялись сотни самолётов. Над линией обороны врага встала стена дыма и земли. Ревя моторами, вздымая вихри снега, вперёд рванулись танки, они несли на своей броне пехоту. Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись. С наступлением ночи сражение притихло.

На следующий день при помощи артиллерии и авиации немцы неожиданно предприняли контрнаступление.

— Будем держаться до последнего! — сказал Гаяз своим бойцам. — Назад ни шагу!

Стоял трескучий мороз, но взводу жарко. Уже в который раз немцы поднимаются в атаку и, встреченные плотным огнём, откатываются обратно. И так по всей линии фронта. Вскоре стало ясно, что контрудар немцев, предпринятый с целью прорыва, не достиг цели.

Последовал приказ нашего командования — наступать!

— Товарищи, настал наш черёд. За мной! — крикнул Рамаев, когда пришло время атаки и первым выскочил из траншеи, на бегу строча из автомата.

Преследуя врага, взвод достиг реки Червлёной. С боем переправился по льду на другую сторону. Опустилась темнота, поднялась позёмка. Мороз пробирал до костей. А кругом — голая снежная степь: ни куста, ни копны соломы, где бы можно было хоть укрыться от колючего ветра. Но думать о ночлеге и отдыхе не пришлось.

По приказу командира полка взвод Рамаева назначался в разведку. Долго двигались вдоль распадка, пока не вышли к какому-то безымянному хутору. Ни огонька, ни звука. Лишь возле крайней избы, похлопывая замёрзшими руками в варежках, взад-вперёд ходит часовой. Немец!

Гаяз разделил взвод на две группы и послал одну в обход хутора, чтобы зажать немцев с двух сторон.

Часового сняли бесшумно. Изба оказалась пустой, зато в землянке, вырытой на огороде, спали немцы. Их судьба была решена автоматной очередью. На шум из соседних изб повыскакивали немцы. Не понимая спросонья, что происходит, они растерянно метались по улице и всюду нарывались на огонь. Справиться с ними не составило особого труда. Через полчаса всё было кончено. Гаяз послал к командиру роты связного с донесением об освобождении хутора.

Полк отвели во второй эшелон: надо было восполнить потери, получить оружие, боеприпасы. Отдых, как всегда в таких случаях, длился недолго.

Старший лейтенант Ценин сообщил Рамаеву, что по приказу комбата его взвод включается в ударную группу полка.

— Верю, Рамаев, и в тебя и в твоих ребят. Думаю, не посрамите роту!

Наутро следующего дня взводу предстояло атаковать огневую точку, которая на картах называлась Мокрый овраг. Почему именно Мокрый овраг, для Гаяза было непонятно: никакого оврага тут не было, наоборот, горбился пологий холм. Да и точка вроде бы ничем не привлекает… Ни танков, ни самоходок. Не было там и миномётов: немцы, не вели оттуда обстрел. А может, у них просто кончился боезапас? Зато острый взгляд Гаяза заметил какие-то подозрительные холмики, над которыми курился пар или дымок.

— Не иначе дзоты или блиндажи, — решил взводный. — В лоб их не возьмёшь. Надо подобраться незаметно поближе, а уж потом…

Старший лейтенант Ценин согласился с ним.

На протяжении многих часов Рамаев вёл наблюдение за укреплениями врага, изучал рельеф местности. Первое впечатление оказалось ложным. Теперь вывод напрашивался другой: взводу придётся иметь дело с намного превосходящими силами противника.

Закрутившая позёмка заставила прекратить наблюдение, но она и сослужила хорошую службу. Немцы обнаружили солдат Рамаева слишком поздно, когда они уже преодолели ряды колючей проволоки и вышли им в тыл.

Гаяз первым прополз в заранее проделанный в проволочном заграждении проход, отёр рукавом маскхалата пот со лба и, резко вскочив, бросился к двери дзота. В это мгновение дверь распахнулась, и из неё вышел давно не бритый, заросший рыжеватой щетиной немец, закутанный в женский клетчатый платок.

— Гутен таг![8] — шепнул Гаяз и приставил к его животу дуло пистолета.

Столкнувшись лицом к лицу с русским офицером, появившимся здесь как привидение, немец онемел от страха и, выронив автомат в снег, поспешно вскинул руки вверх. Подоспевшие бойцы затолкали ему в рот кляп и оттащили в сторону.

Что-то недовольно бормоча, видимо, выражая досаду по поводу оставленной открытой двери, из дзота показался ещё один немец. Увидев здоровенного русского, который приготовился швырнуть в дзот гранату, он дико завопил. Внутри раздались тревожные возгласы, коротко протрещала автоматная очередь, но все эти звуки поглотил оглушительный взрыв. С дзотом было покончено. Гаяз метнулся к расположенному рядом блиндажу, из которого уже выскакивали немцы… Следуя примеру командира, не мешкали и бойцы. Короткая пятнадцатиминутная схватка — и господствовавшая над Мокрым оврагом высота была очищена от противника. Немногим гитлеровцам удалось спастись бегством.

На рассвете следующего дня Рамаев приказал покинуть блиндажи, в которых взвод расположился на ночь. Бойцы кое-как перекусили сухим пайком и, пройдя траншеями метров триста-четыреста, залегли в полузасыпанных снегом окопах на склонах высоты. Дул студёный, колющий ветер, от холода не попадал зуб на зуб. Солдаты недоумевали: зачем понадобилось командиру уводить их в голое поле, на ветер и мороз, оставлять блиндажи, в которых имелись железные печки?..

Внезапно в воздухе послышался характерный клёкот летящего снаряда, и рядом с блиндажами тяжело ухнул взрыв. За ним второй, третий. Немцы на протяжении получаса вели огонь по оставленным вчера позициям. Вершина холма превратилась в сплошную стену огня, дыма, вздыбленной земли.

Только теперь стал ясен поступок командира… Молодец командир! Голова! Уж если погибать, то погибать не бессмысленно, а с толком, неся смерть врагу. Лейтенант учится у Ценина…

Артобстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Гаяз повёл своих бойцов туда, где только что бушевал смерч огня и металла. В воздухе висел тягучий и горьковатый запах гари. На месте большинства блиндажей и землянок зияли огромные воронки, вся вершина холма была буквально перепахана снарядами. Бойцы начали поспешно восстанавливать разрушенные траншеи — насыпали брустверы, вырубали в стенках полки для боеприпасов.

Враг не заставил себя ждать. Трижды бросался он в атаку и трижды откатывался обратно, натолкнувшись на плотный огонь. Взвод не уступил высоты.

Когда Гаяз встретился с командиром роты, тот крепко пожал ему руку.

Полк продолжал наступление. Одно за другим освобождал сёла и хутора, вернее то, что от них осталось — развалины и торчащие тут и там печные трубы. Глядя на них Гаяз почему-то представлял себе ощипанных живьём гусей.

Вскоре немцы были выбиты из довольно крупного населённого пункта Песчанка. Однако 128-й стрелковый полк, в котором служил Гаяз Рамаев, задержался в Песчанке недолго. Пополненный свежими силами, он продолжил боевые действия в направлении Верхней Ольшанки. На этом участке гитлеровцы ещё основательней закопались в землю. Через каждые двести — триста метров дзоты, блиндажи и другие оборонительные сооружения. Подступы к ним преграждают ряды колючей проволоки. Но ничто уже не может остановить советских воинов.

Недалёк час, когда части двух армий соединятся на Мамаевом кургане. Скоро последний, решающий удар. Об этом говорят в частях и подразделениях, об этом напомнил Рамаеву командир роты Ценин. От себя добавил, что возлагает на его взвод большие надежды, и чтобы лейтенант, мол, по-прежнему являл для своих подчинённых пример доблести и отваги.

…Пример доблести… Ценин и сам не из трусов. На груди четыре ордена, три медали. Он знает, что такое настоящая храбрость и умеет ценить её. Если человек, не считаясь с опасностью, бездумно лезет под пули, — это ещё не храбрость. Это безрассудство. Таким старший лейтенант быстро вправляет мозги. «Погибнуть на войне нехитро, — говорит он. — Хитро убить как можно больше фашистов, а самому остаться живым. Даже самая красивая смерть, если она бессмысленна, не может быть оправдана!» Правильно говорит ротный. Нет, ни такой сумасбродной храбрости, ни бесславной смерти Гаязу не надо. Погоди, с чего он вдруг об этом?.. Но в то же; время разве может здравомыслящий человек забыть, что война это не игра? Война без жертв не бывает. Кто-то должен погибнуть, чтобы жили другие. Но, как говорит старший лейтенант, если придётся умереть за свободу своей родины, то пусть твоя смерть будет вечной звездой сиять в народной памяти, пусть, проходя мимо твоей могилы, люди благодарно склонят головы…

В Воропанове полк наткнулся на укрепления внутренней линии обороны противника. Часть этой линии была построена ещё нашими летом сорок второго года. Немцы значительно расширили и углубили её.

Атака была намечена на раннее утро следующего дня. Как обычно, первой вступила в дело артиллерия; над головой прогудели штурмовики и бомбардировщики. Позиции гитлеровцев окутались дымом. Удар пехоты, подкреплённый танками, был стремительным и сокрушительным. Немцы, с каждым днём всё отчётливей понимавшие свою безнадёжность, отошли без особого сопротивления. Однако в этой пассивности и быстром отходе таилась хитрость: фашисты стремились закрепиться на новом рубеже обороны, который ещё не подвергался артналёту. Задача наступающих — ни на минуту не давать врагу передышки, заставить понять, что, кроме сдачи в плен, у него нет иного выхода.

Связной передал приказ командира роты: взводу Рамаева под отвлекающим внимание врага огнём зайти в тыл немцам и по сигналу атаки ударить по их огневым точкам, которые прижали бойцов к земле.

От успешных действий роты зависит выполнение боевого задания батальоном, следовательно, и всем полком. Так взвод Рамаева опять оказался в центре событий.

Гаяз, расстегнув полушубок, достал из нагрудного кармана гимнастёрки записную книжку, что-то набросал на листке и протянул связному.

— Передай командиру роты!

Запалив дымовые шашки, взвод пополз в обход врагу…

Окопы, покинутые бойцами Рамаева, окутались дымовой завесой. Прибегнув к дымовым шашкам, Гаяз — рассуждал так: всё неожиданное и необычное привлекает внимание. Дымовая завеса должна насторожить немцев. Ожидая какого-нибудь подвоха, они могут повернуть огонь в ту сторону. А это и требуется. Как выяснилось впоследствии, гитлеровцы клюнули на приманку.

…Гаяз полз впереди взвода. Бойцы старались не отставать от него, однако то и дело он поторапливал их: «Вперёд! Вперёд!» Маскхалаты надёжно укрывали их на снегу.

Жарко, рубашка липнет к телу, а на ресницах — иней. От тяжёлого дыхания он растёт, мешает смотреть. Надо бы снять рукавицу и оттаять иней ладонью, но для этого нужно остановиться, потерять время. Нет, этого делать нельзя. Гаяз погружает лицо в снег. Слежавшийся, жёсткий, он царапает кожу, жжёт, но зато глаза очищаются. Гаяз ползёт быстрее. Он знает: вслед за ним прибавят хода и остальные. А вот и позиция врага. До неё метров сто, не более.

Рамаев останавливается.

— Селиверстов, ты со своим отделением ударишь по правым точкам. Ты, Карпов, возьмёшь на себя левые. Остальные пойдут со мной. Сигнал — красная ракета. Гранат не жалеть: пусть будет больше грому. Двинулись, ребята!

Когда опять поползли вперёд, Гаяз придержал Селиверстова за рукав:

— Слышь, Саша, ежели что, возьмёшь взвод на себя…

— Что вы, товарищ лейтенант…

— Война есть война… Кто знает…

Селиверстов хотел что-то возразить, но лейтенант прервал его:

— Ползи, не то отстанешь от своих…

Выждав немного, чтобы отделения приготовились к атаке, Гаяз выстрелил в небо красную ракету и вскочил на ноги. Все три отделения ударили одновременно. Загремели взрывы, затрещали автоматы. Бойцы действовали молниеносно, не давая врагу опомниться.

Где-то сбоку, справа и слева послышалось нарастающее «ур-ра!» «Наши поднялись, — отметил про себя Гаяз. — Надо поспешать, расчистить им дорогу!»

— Живей поворачивайся, ребята! Вперёд!

В негустом кустарнике, черневшем метрах в ста и чуть сбоку, Рамаев заметил какое-то шевеление. Он пригляделся и увидел, как из кустов выдвигаются орудийные стволы. «Думают прямой наводкой бить. Видно, появились наши танки, — мелькнуло у него в голове. — Ну нет, номер не пройдёт!»

— Иванов, за мной!

Гаяз ломился сквозь кусты, как разъярённый лось. Вот и первое орудие. Один из фрицев у ящиков со снарядами, завизжав, схватился за свой автомат, но его перерезал очередью Карпов, который подоспел со своим отделением на помощь командиру. Молоденький немецкий офицер с по-детски испуганным лицом бросил оружие. За ним с явным облегчением последовали солдаты.

Расчёт второго орудия, оказавший сопротивление, забросали гранатами. Остальные подняли руки. Измождённые, в каких-то невероятных одеяниях, немцы производили жалкое впечатление. Они старались не смотреть в глаза советским воинам.

— Взвод, сдающихся в плен не уничтожать!

Едва прозвучали эти слова, из блиндажа, расположенного в кустах, где маскировалась батарея, с поднятыми руками один за другим вышли два офицера и девять солдат. Они словно только ждали этого приказа. «Не убивайт, не убивайт!» — умолял шедший впереди офицер.

— Шнель, шнель! — Гаяз рукой показал, куда им следует идти.

Неожиданно ударил крупнокалиберный пулемёт. Очередь сразила нескольких пленных, остальные попадали в снег.

— По своим стреляет, сволочь! — ругнулся Карпов.

Откуда тут быть пулемёту? Все амбразуры смотрят в другую сторону — туда, откуда наступает рота. Ага, вон он как приспособился. Выбил крохотное оконце блиндажа и строчит… Надо уничтожить! Только как подобраться? Нужно сказать ребятам, чтобы отвлекали пулемётчика на себя, и ползти, другого выхода нет. А там — гранатой…

Гаяз пополз к блиндажу. Пулемётчик заметил и дал по нему очередь. Мимо! Гаяз перевалился в воронку от снаряда. Сейчас кто кого… Гаяз видит лишь одно — изрыгающее огонь дуло фашистского пулемёта. Ему предстоит преодолеть самый опасный участок, где нет ни воронок, ни вообще каких-нибудь рытвин. Дождавшись, когда пулемёт замолчал, Гаяз рывком выскочил из воронки и бросился вперёд. Он даже не успел расслышать треска очереди — свалился от сильнейшего удара в плечо. Зацепил-таки, гад! По правой руке и спине потекли горячие струйки. Пулемёт молчит. Видимо, в блиндаже решили, что с ним покончено. Врёшь, его не так легко взять! Однако почему так тяжелы ноги, их не сдвинуть. Неужели перебиты? Дело дрянь, у него всего одна граната, и он почти неподвижен… Так, значит, это всё? Нет, только вперёд и вперёд. «Граната это не пустяк», — кажется, так поётся в какой-то довоенной песне. У него ещё цела левая рука, он сможет швырнуть гранату в дверь…

Гаяз рывками проталкивал своё непослушное тело к блиндажу, оставляя на снегу красный след. Он почти находился в мёртвой зоне, где пулемёт не смог бы достать его, как пуля обожгла левую руку. Теперь он не сможет даже бросить свою единственную гранату. Но у него ещё действуют пальцы. Стало быть… надо подобраться к самой двери… Вот так… Теперь он плевал на пулемёт, он ему не страшен. В глазах плавают круги, они красные, синие, зелёные… В ушах шумит, как будто он лежит на берегу быстрого потока.

— Фашист, сдавайся! Хенде хох!..[9]

Гаяз протолкнул бы в щель гранату, однако дверь не открывалась. Гаяз чувствовал, что слабеет с каждой минутой: слишком много крови он потерял. Что же, так и не удастся заткнуть глотку этому ненавистному пулемёту? Он уже уложил, наверное, немало наших бойцов.

Лейтенант приподнял голову. Пулемёт теперь бил в амбразуру, по атакующей роте. Давай, Гаяз, собери последние силы. Голова кружится, в глазах меркнет свет… Жарко. Не хватает воздуха дышать… Да, да, конечно, сейчас сенокос, дни стоят жаркие, душные… Вон как славно стрекочет косилка… Где-то в кустах звонко смеются девчата… Среди них и его зазноба… Ох, голова трещит. Приложила бы она ко лбу свою ладошку, напоила холодным айраном.[10] Что же она уходит? Зачем бросает Гаяза одного?.. Чу! Кажется, гремит, собирается гроза?..

Рамаев очнулся от забытья, открыл глаза, прислушался. Нет, это не гром. Это грохочут танки. Вон они обходят выставленные против них металлические ежи, за ними бежит пехота. Это их полк.

А проклятый пулемёт бьёт но атакующим, пытается отсечь пехоту от танков.

Гаяз вполз на крышу блиндажа. Фашистский пулемёт тарахтел теперь под ним. Как же заглушить его? В двери есть окошечко, и можно метнуть туда гранату! Но у Гаяза не действуют руки. Стой, а что это такое торчит? Труба, дымовая труба!.. Гаяз, зажав гранату в окровавленных ладонях, зубами сорвал чеку и, приподнявшись на локтях, бережно, обеими руками опустил её в широкую горловину трубы. Откатиться в сторону сил не осталось… Горячая воздушная волна подхватила израненное, обескровленное тело героя, и для него навеки померк свет…

В тот же день войска Донского фронта соединились на Мамаевом кургане с частями прославленной 62-й армии. Невозможно описать сцену встречи. Когда в той стороне, откуда на протяжении долгих дней и ночей ползли бронированные чудовища, били орудия и миномёты врага, послышалось ликующее «ур-ра», казалось и само скупое зимнее солнце засияло ярче. Бойцы целовались, обнимались, палили в небо из автоматов и винтовок. Да и как могло быть иначе! Эта встреча означала конец величайшей из битв, которые знало человечество. Она означала победу! Сталинград выстоял! Врагу теперь не оставалось ничего иного, как сложить оружие. И Паулюс, недавно получивший звание фельдмаршала, вместе со своими генералами и офицерами штаба вышел из подвалов универмага, где находился его командный пункт.

Советские воины начали, собирать останки героев, отдавших жизни ради этой великой победы, чтобы схоронить их в братской могиле.

Командир роты старший лейтенант Ценин уже осмотрел многих павших бойцов. Тела лейтенанта Гаяза Рамаева среди них не было.

Ценин с сопровождавшими его бойцами приблизился к блиндажу, где в последний раз видели лейтенанта. В развороченном взрывом чреве блиндажа («Одна граната не могла натворить такое, — подумал Ценин, — вероятно, сдетонировали боеприпасы») они увидели восемь трупов в немецкой форме. Девятый труп был обнаружен далеко в стороне. Он был неузнаваем. Его завернули в плащ-палатку и положили на бруствер траншеи. Кто это мог быть? Действительно ли это отважный парень Гаяз Рамаев, своей смертью победивший врага?

Ценин в разодранном в клочья тряпьё нащупал кусочек металла. Это был орден Красной Звезды — орден, вручённый лейтенанту Гаязу Рамаеву.

Тело героя с почестями похоронили в братской могиле на Мамаевом кургане. Пока копали могилу, старший лейтенант Ценин, положив на колено планшет, писал донесение командиру полка. В нём Ценин сообщал о подвиге лейтенанта Гаяза Рамаева и писал, что он достоин быть представленным к присвоению звания Героя Советского Союза.

Сокол не боится неба

Командир полка подполковник Нестеренко вышел из блиндажа и не спеша направился наверх. «Верх» на языке лётчиков означало «аэродром». Он располагался на небольшой возвышенности, со всех сторон окружённой лесом. Отсюда и пошло — «верх». Аэродром был оборудован в спешном порядке, когда развернулись наступательные операции на Киевском направлении. Место оказалось удачным. С тех пор, как перебазировались сюда, дела — тьфу-тьфу через левое плечо — шли неплохо. Задания командования выполнялись точно, потерь не было.

«Так было до сегодняшнего дня», — вздохнул подполковник. — А сегодня они, кажется, не дождутся Фатхуллина, и он, командир, не пожмёт ему руку, поздравляя с успешным выполнением задания и благополучным возвращением домой. Вместо этого придётся обнажить головы, а потом писать письмо старушке-матери: «Ваш сын… геройски погиб в боях за свободу и независимость нашей Родины от немецко-фашистских захватчиков». Эх, Анвар, Анвар! Славным ты был лётчиком!

На память пришло прошлое… Молодой лейтенант Фатхуллин прибыл в полк в январе сорок третьего. Симпатичный смуглолицый парень приглянулся подполковнику с первой встречи. Спокойный, несмотря на свои двадцать два года, очень рассудительный. На вопросы всегда отвечал обдуманно, взвешивая каждое слово. Прежде всего это шло от его крепких знаний, которые он получил в училище. Как оказалось, он и самолёт знал хорошо, и летал уверенно, грамотно.

Спустя некоторое время Фатхуллина назначили заместителем командира эскадрильи. Надо было послать кого-нибудь в разведку — посылали его экипаж. Двадцать три раза участвовал он в групповых воздушных боях и неизменно приводил своих ведомых домой. Это ему обязаны своим лётным и боевым мастерством такие молодые лётчики, как Фёдоров, Ковальчук и другие. Да и на счету самого Фатхуллина немало сбитых самолётов — шесть «юнкерсов», один «мессершмитт», один «фокке-вульф». А сколько уничтожено живой силы, наземной техники! По делам и награды — ордена Красного Знамени, Отечественной войны первой и второй степеней, Красной Звезды, тринадцать благодарностей Верховного Главнокомандующего…

И такой боевой парень сегодня вдруг пропал. Уже столько времени не отвечает на вызовы. Что могло случиться?.. Эскадрилья возвращается без него. Вон она, на подходе…

Нестеренко, сощурившись, посмотрел на запад. Там в голубом небе появились чуть заметные чёрточки, они становились всё больше, обретали очертания самолётов и вскоре грозные Илы один за другим уже заходили на посадку. Не было среди них только машины Анвара Фатхуллина.

Подполковник принял от командира эскадрильи рапорт о выполнении задания, посмотрел, как бойцы БАО[11] маскируют самолёты, и пошёл на свой командный пункт. Дорогой он то и дело останавливался, окидывал небо своими зоркими, как у всех лётчиков, глазами, но того, чего искал, так и не нашёл: пропавший самолёт не появился.

Анвар родился в Башкирии. Хорошо учился. Учёба давалась легко. Может потому, что он умел правильно распределять свой день: вовремя готовил уроки, вовремя отдыхал, помогал по хозяйству. Самым любимым его занятием в свободное время, особенно в каникулы, была охота. Вместе с отцом они отправлялись на отроги Урала. Живописные скалы, лес, полный птичьих голосов, стремительные горные речки! Что может быть красивее?! А сама охота?..

Как-то они с отцом наблюдали схватку сокола с лисой. Рыжая разбойница с пушистым, как помело, хвостом, каким-то образом добралась до соколиного гнезда на вершине утёса. Она не успела расправиться со всеми птенцами: вернулся сокол. Анвар с отцом застали уже конец боя. Он происходил на небольшой поляне у подножия скалы. На камнях, на кустах алели брызги крови, в воздухе летали клочки шерсти, перья… У сокола одно крыло волочилось по земле, а лиса здорово хромала, норовя удрать.

Анвар вскинул ружьё, взял хвостатую разбойницу на мушку. Отец остановил его.

— Погоди, сынок. Пусть сокол сам отомстит врагу, разорившему его гнездо.

— У него же крыло сломано, папа…

— Зато сердце кипит яростью…

Сокол не дал лисе уйти от возмездия. Громко хлопнув крыльями, он взлетел над землёй и опустился своему врагу на спину. Лиса повернула ощеренную пасть, чтобы достать противника зубами, но сокол запустил острые когти ей в глаза…

Но с чего вдруг Анвару вспомнился этот случай? Может потому, что перед самым взлётом он получил из дома письмо, которое не успел даже прочитать? Судя по почерку, от матери… Он любит читать её письма, тёплые и нежные. И вместе с тем всегда обстоятельные, подробные. Будто сразу побываешь дома… Мать, как и все матери, в каждом письме просит его поберечь себя… Наверное, и сегодня пишет об этом…

Защёлкали зенитки, напомнив, что самолёт уже давно находится над территорией врага. Ещё через минуту стрелок-радист дребезжащим от волнения голосом возвестил:

— Товарищ командир, цель под нами!

Анвар, повторяя манёвр командира эскадрильи, ввёл самолёт в пикирование. Железнодорожная станция, забитая товарными составами, быстро приближалась. Немцы суматошно забегали вдоль вагонов. Чуть-чуть упреждение — и бомбы сброшены. Штурмовик взмывает вверх и ложится в крутой вираж. Внизу на железнодорожных путях полыхали вагоны, рвались цистерны с горючим. Порядок!

— Дали мы им прикурить! — слышится в шлемофоне восторженный голос Юры — стрелка-радиста,

— Аплодисменты потом, Юра, на земле! Идём на второй заход. Смотри за небом!

— Есть, товарищ команд…

Самолёт вздрогнул от сильного удара и резко накренился. Фатхуллин с трудом удержал его в левом развороте. «Попадание в крыло! — подумал он. — Теперь не до атаки, как бы не войти в штопор».

В это мгновение он почувствовал ещё один удар где-то в нижней части самолёта, мотор начал давать перебои.

Держась двумя руками за ручку, Анвар с огромным усилием удерживал теряющий высоту самолёт, который теперь валился на крыло. Всегда такая послушная, выручавшая во всех переделках машина стала почти неуправляемой. Что делать? Под крылом остаётся всё меньше неба, земля приближается, ещё немного и… Может, как Гастелло?.. Хоть бы какой-нибудь склад… Ничего. Голое поле. Погибать так глупо! Выброситься с парашютом — тоже поздно! К тому же внизу немцы.

— Юра! Юра!

Стрелок-радист не отвечал. Анвар через плечо посмотрел назад. Только что по-детски радовавшийся удачной атаке, чуть не хлопавший в ладоши, он сидел, уткнувшись в пулемёт, лицо было в крови.

Анвар взглянул на высотомер и почувствовал, как по спине побежали мурашки: под крылом оставалось всего каких-то триста метров. В отчаянии он ещё раз до отказа подал от себя сектор газа. Еле дышавший, словно астматик, мотор громко чихнул, выплюнув из патрубков клубки чёрного дыма, и… — о чудо! — взревел мощно и ровно.

Боясь поверить своему счастью, Анвар осторожно взял ручку управления на себя. Самолёт попытался было опять развернуться вправо, но, приструнённый педалями, выровнялся, а потом всё увереннее и увереннее начал набирать высоту.

Скорее, скорее наверх. Чем больше высоты, тем больше шансов дотянуть до линии фронта, даже если мотор снова забарахлит, можно будет спланировать.

Но пока мотор тянет уверенно, во всю мощь своих тысячи восьмисот сил, заложенных в его двенадцати цилиндрах. Анвар наконец позволил себе оглядеться и обнаружил, что остался один. Раньше он как-то этого не ощущал. Борясь за жизнь повреждённого самолёта, он значительно удалился в сторону. Нужно скорее связаться со своими.

— «Днепр», «Днепр»! Я — «Урал». Как меня слышите? Перехожу на приём…

Рация молчала: видимо, повреждена осколком.

Анвар посмотрел на часы: его друзья уже идут обратным курсом. Командир полка наверняка знает, что экипаж Фатхуллина пропал без вести: доложили по радио… Конечно, подполковник поджидает эскадрилью на лётном поле. Он всегда тяжело переживает, когда кто-нибудь не возвращается с задания. Ходит потупя голову.

С первых дней службы в полку Анвар быстро привязался к этому человеку, который чем-то напоминает ему отца. Тактичный, внимательный. Как ненавязчиво он обучал его тонкостям пилотажа на тяжёлой бронированной машине, объяснил и сам показывал в воздухе боевой манёвр — «ножницы», который при отражении атаки позволяет надёжно прикрывать «хвост» своего товарища. Да, если Анвар не дотянет до дома, у подполковника не прибавится здоровья…

А впрочем, чем чёрт не шутит. Мотор пока работает! И вообще Анвар не намерен погибать за просто так.

Самолёт с зияющей дырой в крыле продолжал лететь к линии фронта. Анвар ещё и ещё раз благодарил конструктора Ильюшина, создавшего такую выносливую машину. Под крылом голубой, извилистой лентой медленно течёт Днепр. Анвар с высоты охватывает взглядом огромное пространство. Там, внизу, среди зелени перелесков и полей белеют сёла; в туманной дымке угадывается Киев. Всё это пока под сапогом захватчика. Но придёт час, фашисты ответят за горе и муки, которые они принесли на нашу землю.

Скоро линия фронта. Фатхуллин крепче сжал в руке ручку управления. Тут нужно быть готовым ко всему — и к огню зенитных батарей и к нападению барражирующих истребителей.

Анвар посмотрел назад — не подбираются ли к хвосту его машины «мессера»? Но в воздухе было спокойно. Зато на земле он разглядел нечто такое, что его живо заинтересовало. К небольшому фронтовому полустанку, давно уже разрушенному нашей авиацией, приближался длинный эшелон. «Видно, немцы восстановили пути! — мелькнуло в голове лётчика. — Эшелон наверняка идёт не порожняком, кто будет гонять в прифронтовой зоне пустые вагоны. Но вообще-то со стороны немцев это довольно нахально: средь бела дня, всего в каком-то десятке — другом километров от передовой и вдруг на тебе, как ни в чём не бывало, на всех парах мчит состав!»

В Фатхуллине взыграл азарт охотника. Стараясь так работать педалями и ручкой, чтобы машина не рыскала, он плавным разворотом со снижением пошёл навстречу эшелону. Глаза уже различают на платформах крытые брезентом танки, орудия. Остановить! Во что бы то ни стало — остановить! Ведь это оружие против наших солдат. У него ещё имеется несколько бомб. От них всё равно надо избавляться, потому что в случае вынужденной посадки это весьма неприятный груз. Но где сподручнее всего атаковать эшелон? Впереди крутой поворот. Вот тут и надо встретить состав. Нужно только очень точно вывести свой израненный самолёт к намеченной точке. Чуть недоложишь или переложишь и самолёт разминётся с эшелоном.

А с эшелона уже заметили краснозвёздную машину. С платформ ударили крупнокалиберные зенитные пулемёты.

Анвар понимал, на что он шёл. Чтобы точно уложить бомбы, ему придётся на подбитой машине зайти эшелону прямо в лоб и на бреющем полёте, подставляя брюхо под огонь, промчаться над ним. Сбить могут в два счёта. Но не пропускать же такую технику к фронту. Сколько жизней она может отнять!

Фатхуллин, плавно отведя ручку от себя, направил штурмовик вниз. Глаза прикованы к земле, к той точке, где должны упасть бомбы, а руки и ноги автоматически делают нужное дело. Вот и поворот. Через несколько минут паровоз, выплёвывающий в небо клубы белого дыма, войдёт в него! Пора! Самолёт, скользнув над плотными струями трассирующих пуль, круто ринулся вниз, сбросил все три бомбы и в тот же мйг круто ушёл в небо. Сверху Анвар увидел: паровоз, сойдя с рельс, покатился под откос, на него, становясь на дыбы, переворачиваясь вверх колёсами, посыпались вагоны. Вскоре всё заволокло дымом. Вражеская техника, ещё мгновение назад представлявшая собой грозную силу, превратилась в груду искорёженного металла, пылала в огне.

…Вечерняя заря уже окрасила макушки деревьев в золотисто-розовые тона, когда старший лейтенант Фатхуллин посадил свой самолёт на родной аэродром. Едва он соскочил с крыла на землю, как сразу попал в объятия подполковника Нестеренко.

3 ноября 1943 года части советских войск, расположенные у села Ново-Петровцы Дымерского района, в составе войск Первого Украинского фронта под командованием генерала Ватутина включились в операцию по освобождению Киева. В трёхдневном упорнейшем штурме вместе с пехотой участвовали тысячи орудий, танков, самолётов. Я пешком прошёл места, где происходили решающие бои, и только на одном небольшом участке вдоль притока Днепра Ирпени насчитал развалины восемнадцати дотов. Эти чудовищные создания войны с железобетонными стенами и крышами в полтора-два и более метров в толщину были буквально разворочены. Как знать, может, к ним приложил руку и славный сын татарского народа Герой Советского Союза Анвар Фатхуллин. Ведь в боях за освобождение Киева участвовал и его полк. За успешные действия и уничтожение большого количества живой силы, техники и огневых точек врага 140-му гвардейскому авиационному полку было присвоено наименование Киевского.

Возле села Ново-Петровцы, на взгорке, до сих пор сохраняются окопы, блиндажи, наблюдательные пункты — память былых боёв. А перед ними на открытой, ровной площадке, поставлен величественный памятник неизвестному солдату. В его облицованном мрамором цоколе размещается музей. На стенах музея горят золотом навеки выбитые в мраморе номера и наименования частей и соединений, участвовавших в освобождении столицы Украины. Среди них есть и 140-й Киевский гвардейский авиаполк, в котором служил наш отважный земляк.

Дороги, по которым тридцать с лишним лет назад огнём и железом прошёлся молох войны, привели меня в Киев. Невозможно описать красоту и очарование этого города. Утопающий в зелени, сверкающий чистотой, он богат историческими памятниками. Полюбовавшись Богданом Хмельницким, осмотрев «Золотые ворота», разрушенные дикими ордами Батыя, я пришёл на улицу Владимирскую — в Государственный музей Украины. Три его зала посвящены Великой Отечественной войне. Каких только экспонатов нет в этих залах! Изготовленные в Берлине наручники, резиновые дубинки, железные кресты, которыми Гитлер награждал своих особо отличившихся головорезов, всевозможное воинское снаряжение с орлом, держащим в когтях фашистскую свастику…

Особенно долго задержался я у стенда, посвящённого молодогвардейцам. С волнением рассматривал шахматы, домино, которыми играл Олег Кошевой. Тут же хранятся рукавички Зои Космодемьянской, игольница, которую ей подарила бабушка. А рядом — шапочка, чайная ложка, чернильница и студенческая зачётка татарской девушки Фатымы Гафуровой. Эта отважная девушка являлась активным членом подпольной организации, действовавшей в Днепропетровске. Фатыму и её товарища по борьбе Махмута Калинкина фашисты казнили в 1942 году.

В музее имеются материалы и о Герое Советского Союза капитане Анваре Асадулловиче Фатхуллине. В уголке вечной славы со стенда улыбается его молодое лицо; его ратные подвиги, описанные скупыми, лаконичными строками, служат примером доблести, отваги, самоотверженности.

Гали-батыр[12]

На свете необычных людей много. Вот послушай-ка. Стоял я однажды в очереди. Как раз недавно война кончилась. Того не хватало, этого… Думаю как всё: будет. Придёт время — исчезнут хлебные карточки и в магазинах вдоволь появится всяких продуктов, товаров… В общем, радость победы всё заслонила и трудности нипочём. Правда, шея — тоньше не бывает, а рёбра под кожей пересчитать легко, но на душе, однако, празднично. И газеты читаем, и радио слушаем, и даже в театр и кино ходим. Ни убавить, ни прибавить.

Кто помнит те годы, подтвердит, что в моих словах нет фальши даже с булавочную головку. Кхе-кхе… Да… Выстроились, значит, мы в очередь. Ноги гудят, но очереди не бросаем.

Впереди, за пять-шесть человек до меня, стоит высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Одет в фуражку пехотинца, поношенные брюки галифе и такие же сапоги. В руке палка, в очках с тёмными стёклами. Короче, судя по всему, человек изрядно нюхавший пороха и проливавший кровь, а потому достойный уважения.

Я только было начал:

— Мог бы и без очереди, никто бы слова не сказал, — как мой сосед прижал указательный палец к губам и негромко произнёс:

— Тише… Услышит — обидим. Очень гордый характер!

Я пожал плечами: ежели такой гордый, пожалуйста, пусть стоит на здоровье. Жалко, что ли.

Гали-батыр (так я его окрестил про себя за его могучее телосложение) терпеливо дождался своей очереди и купил два билета. Да, друг, в тот день мы стояли в очереди не за хлебом, а за билетами на картину «Падение Берлина».

Вот тут-то и начинаются чудеса. Хочешь верь, хочешь нет, но человек с палкой и в тёмных очках оказался слепым на оба глаза! Честное слово! Когда он подавал в окошко кассы деньги, я это увидел отчётливо. На войне, наверное, при разрыве гранаты или мины бедняжке опалило лицо: на нём рубцы и шрамы.

Народ на эту картину валом валил. Каждому хотелось, собственными глазами увидеть, как Берлин, само логово фашизма, стал на колени. Оно и понятно: почти четыре года люди переносили горе и печаль, теперь не грех было отведать и от радости победы. Интересно, что испытывал душегуб Гитлер, когда над его головой стали рваться наши снаряды? Бегал ли по бункеру своему, как крыса с прищемлённым хвостом, или, завидев, что его генералы улепётывают из столицы фатерланда, сразу разрядил пистолет и задрыгал ногами? Эти поучительные сцены человек хочет посмотреть во всех подробностях,

Так поступаем мы все, а как же тот мужчина? И тут я подумал: не для себя, наверное, купил он билеты — для других. Чтобы убедиться в своём предположении, как только вошёл в зал, начал осматриваться. Верно: человека в тёмных очках не было.

Но в тот самый момент, словно говоря: «Подожди, так легко нас не сбрасывай со счётов», в дверях показался он. С ним под руку шла молодая, очень красивая женщина. Они сели впереди меня в девятом ряду. Неужели это его жена? Наверное, сестра. Хоть он и напоминает собой, что называется батыра Гали, но как же, незрячим, мог выбрать такую королеву? Ведь чтобы ежедневно видеть и оценить её красоту, и двух глаз недостаточно!

Хочешь верь, хочешь нет: красивая дама оказалась законной супругой Гали-батыра. Не думай, что загибаю. Я вначале тоже не поверил. Но это так. Слушай, друг, и мотай на ус. Женщина назвала этого человека просто Гали. Ни больше, ни меньше. Я смекнул. Так называют обычно близких. И что он настоящей батыр — тоже говорю без преувеличения. Правоту своих слов могу подтвердить документом. Да, да. Для тех, кто словам не верит, я ношу его с собой. Когда бываю в компании и язык мой начинает чесаться, не могу не рассказать о Гали-батыре. Как тут удержишься — уж очень поучительная история вышла.

А теперь слушай далее.

По причине любви к фильмам про войну я часто хожу в кино. Мой странный знакомец оказался тоже жадным до картин. Как только показывают новый фильм, он в первый же день тут как тут. И под ручку с супругой.

Галина (так её зовут) на протяжении всего фильма шёпотом рассказывает ему, что видит, растолковывает по-своему. Иногда Гали-батыр и сам — то со смехом, то с грустью — объясняет происходящее на экране. И во многих случаях прямо точка в точку попадает. Вот ведь как, а? Ну, скажи, не чудо ли это? Сам, будто ничего тут нет особенного, говорит:

— Чему удивляться? Я душой гляжу…

А красивая ханум в такие минуты становится похожей на только что раскрывшуюся розу. Она довольна, гордится мужем.

Прошли годы. Однажды мне пришлось побывать в доме, что на площади Свободы. Здание новое, обжитое уже. Вдруг вызывают меня сменить кран (я работал тогда в домоуправлении сантехником). Вечером хозяева дома. Торкнул дверь — открыто. Захожу. На мягком диване полулежит человек, словно отрешён от всего мира. Телевизор смотрит. Я узнал его: Гали-батыр! Да ещё дорогую люстру засветил. Оказывается, зажигает, чтобы из окон падал на улицу свет. Пусть, мол, большой дом освещается ровно и людям светит. Я поверил. А как не поверить: в коридоре, кухне и даже в спальне установлены продолговатые, величиной с добрую книгу, с широкими клавишами выключатели. Не надо ощупью искать, нажал ладонью — свет зажёгся.

Разговорились. Выяснилось: хозяин речист. Куда там профессору до него! Только ему в рот и смотришь. А голова — хоть министром ставь, в грязь лицом не ударит.

Оказывается, Гали-ага двадцать пять лет проработал руководителем в артели слепых и глухонемых. В этом году, когда ему исполнилось шестьдесят лет, вышел на пенсию, хоть мог это сделать раньше. И сейчас не лежит на боку, рассказывает молодёжи о войне, боевых товарищах, о жизни. Опыт у него большой. 9 мая выступал перед студентами, 22 июня побывал в воинской части, летом не раз встречался с пионерами. И на следующую пятницу приглашён на встречу.

Хотя во время выступления заслушаешься Гали-батыра, он не хвастун. Он никогда не говорит: «я», скажет: «мы» или «вместе с народом». Очень скромный. Я это потому говорю, что много лет знаю его, встречаюсь, бываю у них. Короче, наш Гали — настоящий человек. В моём представлении он, как меч булатный: гнётся, но не ломается, рубит самое крепкое, а сам не сдаётся, не тупится. Отчего это так бывает? Скажи-ка мне, друг.

Я думаю, секрет тут в двух причинах. Во-первых, Гали-батыр рано остался сиротой, испытал в жизни всякое. Он тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Родился в бедной крестьянской семье в Шарлыкском районе Оренбургской области — всего в пяти километрах от родной деревни Мусы Джалиля, в местечке Сарманай. Когда умерли родители, воспитывался в детдоме. Ещё безусым юнцом вступил в комсомол, воевал с басмачами. А в сорок первом пошёл защищать Родину добровольцем…

Вторая причина — Нургали Галиев коммунист. Он вступил в партию в самую тяжёлую пору, когда наши войска оставляли один город за другим. Тогда было туго, а он вступил, чтобы сражаться и бить врага без пощады. Если бы он был человеком, который дрожит за свою шкуру, разве мог пойти на это? На такое способны лишь люди с львиными сердцами, которые признают и ценят, справедливость, выше всего на свете ставят дело народа.,

Но говорят: и на солнце есть пятна. Я таки раскрыл одну ложь батыра, которую он повторял не раз. Раскрыл! И в оправдание он не смог ничего сказать. А что скажешь, когда всё подтверждается документом! Есть печать, подписи…

Случилось это так. Помнишь, я только что говорил, что он дома расположился перед телевизором и засветил люстру? Когда я ходил чинить кран. Вспомнил? Ну вот, мы разговорились, познакомились ближе, потом стали друг к другу и в гости ходить. С Гали-батыром мы были откровенны: он знал буквально всё обо мне, я — о нём. И всё-таки он, добрая душа, оказывается, кое-что скрыл…

Однажды меня пригласили в школу — потекла у них там водопроводная труба. Закончил я работу, собрал инструмент и уже ступил к выходу, как взгляд мой упал на афишу. На ней крупно чёрным по белому написано: «Сегодня в пять часов вечера в комнате трудовой и боевой славы школы состоится встреча с Героем Советского Союза Нургали Мухаметгалиевичем Галиевым».

У меня глаза на лоб полезли. Думаю: не ошибся ли? Может, однофамилец? Тёзка? Тогда как объяснить то, что совпадает и отчество?

Меня охватило любопытство буквально с головы до пят. На третий этаж без крыльев, а взлетел. Разыскал комнату славы, тихонько открыл дверь и на цыпочках прошёл за заднюю парту. Вытягиваю шею, гляжу. Да, за столом, накрытым красным кумачом, сидит он, Гали-батыр. А когда начал говорить, жестикулируя, Золотая Звезда на груди засверкала. Ей-богу, я даже икать начал. Раньше это случалось, когда много смеялся. А на этот раз вовсе без смеха… Наверное, нервы. Как тут не будешь нервничать: столько раз сидели вместе, беседовали, а он, изменник, скрыл от меня, что Герой. Скрыл! Хоть бы словом когда обмолвился! Нет, ни намёка. Подавив распиравшую меня злость и досаду, я прислушался к его речи. О чём он разливается перед детьми? Уж не думает ли, что им по молодости всё сойдёт? А он и тут о себе — ни слова. О товарищах речь. Как да что. Слушаю в оба уха, куда выведет.

— Наш 387-й отдельный сапёрный батальон при форсировании Днепра проявил чудеса героизма, — рассказывает он. Как по газете шпарит. Ни сучка, ни задоринки, я тебе скажу, всё гладко. Припомнил, что комбатом у них был капитан Бобров, а командиром дивизии полковник Буслаев. Сообщил, как поговорили командиры со своими солдатами перед форсированием реки по душам, дали нужные инструкции, наставления. И вот наступила ночь, 26 августа. Темно, хоть глаз выколи. Ветер, дождь. Воспользовавшись непогодой, войска подошли к самой реке. Сотни пушек, пулемётов, винтовок, миномётов. Всё необходимо перебросить на правый берег. А Днепр тут — не меньше полкилометра шириной…

Связали лодки по нескольку штук, положили на них доски — получилось нечто вроде парома. На этот настил вкатили пушки. Артиллеристы улеглись, обняв кто снарядные ящики, кто колёса орудий, — чтобы волной не смыло, значит…

Рассказывает он, а дети, не дыша, как зачарованные, глядят и глядят на него. Говорил же я, что Гали-батыр человек красноречивый…

— Погрузились и только отчалили от берега — фашистские самолёты тут как тут, — рассказывает он дальше и жестами показывает, как атаковали немецкие самолёты. При каждом движении Золотая Звезда на его груди колеблется, мигает золотым блеском, а то, стукнувшись о другие ордена и медали, словно напоминает: расскажи, за что тебе дали меня.

Нет, об этом Герой ни слова…

— Фашисты сначала в трёх-четырёх местах повесили фонари в небе, — говорит он и, услышав шёпот детей, объясняет — Так называются осветительные бомбы, спускаемые на парашютах… От них светло, как зимой в лунную ночь. Негде голову спрятать — немец поливает из крупнокалиберных пулемётов, бомбит. Вода бурлит, словно кипящий котёл, в небо взлетают фонтаны… А мы, паромщики, гребём изо всех сил. Уши заложило от взрывов, глазам больно смотреть на частые вспыхивающие сполохи. Но мы всё равно гребём. Уже несколько паромов разнесло в щепки. Люди и пушки пошли на дно. Ужасное зрелище! С ума можно сойти. В такие минуты одни люди становятся жалкими, несчастными, а другими овладевает чувство удальства, отчаянной храбрости. Страшится ли человек смерти? — будто сам у себя спрашивает Гали-батыр. И, подумав немного, отвечает: — Вряд ли есть на свете живая душа, которая бы не боялась смерти. Но человек старается не думать о ней, им движет чувство долга, стремление выполнить свою задачу…

Недалеко от противоположного берега в одну из лодок нашего парома попал осколок снаряда, и паром начал крениться. В тот же миг один наш сапёр, сбросив с себя телогрейку, заткнул ею дыру в лодке, а сам прыгнул в воду. Схватив за канат, подтянул паром к берегу.

В ту ночь, несмотря на беспрерывную бомбёжку, мы переплывали Днепр восемь раз, на правый берег перевезли большое количество войск и техники. Сильно устали. Но война есть война. Отдыхать некогда. Последовал новый приказ — наводить понтонный мост. И вот тут во время выполнения второго задания случилось ещё более необычное…

Ни вздремнуть, ни поесть нам в этот день не удалось — не было времени. Едва рассвело, мы торопливо принялись тесать лесины. Прямо в лесу. Это уже не для парома — для моста. По нему должны пройти машины и лёгкие танки. Если войскам, занявшим плацдарм на правом берегу, не подойдёт помощь, считай, дело — труба. Всё может пойти насмарку. Дорог каждый час, каждая минута.

К концу суток мост был готов. Немецкие самолёты не раз пытались его уничтожить. Не тут-то было. О схватке наших самолётов с немецкими, об артналёте не буду рассказывать — вы много раз видели в кино. То было светопреставление…

Началась переправа. В воздухе дежурят наши самолёты, на мосту мы, сапёры. То справа, то слева рвутся снаряды, и нас накрывает фонтанами воды. Но ты не имеешь права уйти со своего места, должен стоять, как пригвождённый, и обеспечивать исправность своего участка: мост комбинированный — где понтоны, а где и подручные средства.

Вдруг неподалёку от моего товарища разорвался снаряд. Смотрю: сапёра на мосту нет. И перил нет — сорвало воздушной волной. Мост тоже провис. Когда по этому месту проходят машины, так и кажется, что мост вот-вот пойдёт ко дну. Волны уже лизнули колёса одной автомашины… Но другая машина прошла по сухому настилу, — видимо, была легче. И эта ничего… Но мост тут всё равно то всплывёт, то погружается.

Генерал, следовавший на ту сторону, заметил это и стал оглядывать мост. А с правого боку тот сапёр, что волной скинуло, стараясь приладить к зыбкому месту столб, сорванный взрывом, подпёр его плечом и держит. Устал сам, изнемог, но держит, и переправа продолжается…

Генерал удивился: как такое возможно? Велел готовить документы, чтобы парня представить к званию Героя Советского Союза. И немного спустя, 26 октября 1943 года за подписью М. И. Калинина был опубликован Указ. Фамилия парня? Кхе, кхе… Как его… Из Узбекистана был тот парень. Худайбердиев. Да…

Смотрю я на Гали-батыра, а в душе рождается сомнение: что-то непривычно мнётся рассказчик, переступает с ноги на ногу, словом, будто что-то скрывает.

Когда он начал про Худайбердиева рассказывать ещё одну историю, сомнение моё возросло больше. Посуди, друг, сам.

— Однажды, — продолжает он рассказ, — лежим мы в окопе. Фашисты атакуют уже в пятый раз. Лезут как на рожон, не считаясь с потерями. Но и мы держимся крепко, хоть патронов осталось мало. Получили приказ: когда будут расстреляны последние патроны, подняться в штыковую. А немцы всё идут и идут. Когда они приблизились к нам, начали бросать гранаты. Такого мы не ожидали: хорошо ещё расстояние великовато. А когда подойдут ближе? Как бы эта неожиданность не спутала все наши расчёты: если граната разорвётся в окопе, в штыковую атаку уже не поднимешься…

Худайбердиев, кажется, смекнул это первым. И окоп его чуть впереди. Значит, фашисты пройдут прямо по нему. Как бы не так! Сняв шинель, Худайбердиев отбросил её в сторону, ненужный теперь автомат положил на бруствер, подтянул ремень и, уперев руки в бока, стал ждать. Вид — отчаянно храбрый. Словно борец на сабантуе ждёт очереди выйти на майдан.

Фашисты заметили его сразу. Сначала от удивления приостановились. Видно, подумали: что, мол, ещё за клоун? Немного постояли, осклабившись, потом пришли в себя и начали кидать гранаты в него. А Худайбердиев доказал им, что никакой он не клоун, а блестящий жонглёр: ловит немецкую гранату в воздухе и — обратно в них, ловит — и в них… Только что щерившиеся на забавное происшествие, немцы вынуждены клевать носом землю, отплёвываться, а то и вовсе протягивать ноги.

Худайбердиев таким образом отправил обратно шесть гранат. Но и немец хитёр, не лыком шит: выдернув кольцо, подержит немного гранату в руке и лишь потом бросает. Такая граната взрывается ещё не долетев до земли. Одну наш храбрый джигит всё-таки успел кинуть немцам обратно. А вторую…

Мы не могли больше ждать, выскочили из окопов и с криком «ура!» кинулись вперёд. Начался яростный штыковой бой. Наверное, о таком сражении сказано: «Горше, тягостнее смерти встреча штыка со штыком»…

Дети молчали. Такое не каждый день услышишь. Кто-то спросил: «А Худайбердиев погиб или живой остался?»

— Худайбердиев-то? — спокойно переспросил Гали-батыр. — Нет, он не погиб, выздоровел. Только ему не пришлось вернуться в свой полк. После того как Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин, сказав: «Геркулес ты наш!» — приколол к его груди Золотую Звезду и торжественно поздравил, крепко пожав ему руку, Герой в сопровождении медсестры уехал к себе в Среднюю Азию.

Когда дети стали Гали-батыру задавать вопросы, я на цыпочках вышел из комнаты. Возвратился с работы и поспешил к одному журналисту. Тот заинтересовался подвигами и сразу написал в Москву письмо. Ответ ждали недолго…

Ты спрашиваешь, друг, о чём сообщили? Конечно, о тех геройствах, что я слышал в школе, было написано в бумаге. Как я и полагал. Короче, это был наградной лист о присвоении красноармейцу 387-го сапёрного батальона Галиеву Нургали Мухаметгалиевичу звания Героя Советского Союза. Подписан пятью военными начальниками, поставлена печать. Ежели хочешь взглянуть — пожалуйста. Я тоже копию имею…

Вот какие встречаются на свете чудеса, друг мой!

«Главное — не робеть…»

Снова — уже в который раз! — я в архиве Министерства обороны СССР. Старший научный сотрудник архива В. А. Александрович, приветливо улыбаясь, спрашивает: «Опять поиск?» — и тут же продолжает: «Да ведь и мы не сидим сложа руки. Вот завершили составление полной картотеки вернувшихся с Великой Отечественной войны Героев. Полюбопытствуйте. Вдруг посчастливится — и в семье Героев Татарстана прибудет…»

И вот мы на втором этаже центрального зала. В шкафах — карточки, расположенные в алфавитном порядке. Тысячи карточек… Говорят: глаза страшатся, руки делают. Перебрал один шкаф, второй, третий… Наконец, в список Героев, который я привёз из Казани, заносится новая фамилия: Сергеев Михаил Егорович. 1924 года рождения, родина — Татарская АССР, Тельмановский район, деревня Верхний Тимерлек. Оказывается, в настоящее время Герой проживает в городе Нефтекумске Краснодарского края…

Если Сергеев родился в Татарии, почему о нём до сих пор никто ничего не написал, у нас ведь выходила книга о Героях?

Ответ нашёлся, когда я познакомился с материалами о представлении Михаила Егоровича к званию Героя. Сергеев призывался в армию из Кривого Рога, а семья его в то время жила в Горьковской области. Поэтому наши историки его «не заметили». Так прошли годы…

Нашего земляка, воевавшего в 44-й мотострелковой бригаде 1-го танкового корпуса и получившего 25 марта 1945 года звание Героя Советского Союза, первыми разыскали друзья из Литвы. Им он и рассказал эпизод, который произошёл тридцать лет назад. (Мне об этом написали красные следопыты 37-й школы города Вильнюса.) Вот он.

…1944 год, 17 августа. Бойцы 3-го мотострелкового батальона, которым командует майор Бондарь, в ожидании приказа о выступлении расположились в лесу. Все понимают: если не сегодня ночью, то завтра утром предстоит жаркая схватка с врагом. Фашисты стремятся отбить Каунас и прижать наши войска к морю. Поэтому их контратаки следуют одна за другой. Сил на этом участке враг сосредоточил немало. Его артиллерия, не переставая, ведёт огонь, всё чаще и чаще повторяются мощные танковые атаки, нещадно бомбят самолёты. Продвигаться вперёд становится всё труднее. Многие наши части вынуждены остановиться и, ожидая подкрепления, окапываются.

Рядовой Михаил Сергеев находился как раз в одном из таких подразделений. Он — заряжающий 57-миллиметрового орудия. Голубоглазый блондин с крутыми плечами и крепкими, мускулистыми руками, которому только что стукнуло двадцать. Заветная пора в жизни молодого человека! Как выражается его отец Егор, самое время одному взваливать на подводу тридцатипудовый мельничный жёрнов. Да, силой Михаила природа не обделила. Потому и на службе у «бога войны» — в артиллерии. И специальность заряжающего освоил толково. Уже во время своей стрельбы на ногах стоял крепко, словно врастал в землю, хоть она и ходуном ходила. Стальной ствол орудия, будто отвешивая поклон, дрогнет, полыхнув огнём, — и на землю скатывается гильза, ещё горячая, дымная. В руках Миши — очередной снаряд. Как только раздастся командирское: «Огонь!», ствол вновь «отвесит поклон»… По окончании тренировок — анализ стрельбы. Как всегда, скупо хвалили. Потому что Миша из тех, кто из десяти снарядов семь-восемь лепит прямо в цель.

Но всё это в прошлом. Теперь впереди — настоящий бой, так сказать — боевое крещение. Как его встретит Миша? Не задрожит ли, когда на него двинутся, грохоча, железные громады с чёрными крестами? Не перезабудет впопыхах всё, чему его учили, когда вокруг начнут рваться вражеские снаряды.

Рассказывают, что с молодыми солдатами в первом бою случаются всякие курьёзы. Не попасть бы в смешное положение. Потом прохода не будет.

Нет, Михаил умрёт, но в грязь лицом не ударит. Трусов не только у них в роду — во всей округе не бывало. Наоборот, вон его земляки Николай Козлов, Анатолий Кузнецов и Николай Синдрияков — Герои Советского Союза. И в район, вырастивший таких удальцов, вдруг напишут: «А Миша-то ваш оказался труслив как заяц». Что тогда делать? Как покажешься на глаза той, которая тебе верит, обещала ждать? А родители? Нет, лучше смерть, чем такой позор!..

— Мишка, оглох, что ли? — замковый Выдренко толкнул его в бок. — Вставай, идём на ротное комсомольское собрание. Вон в том сосняке будет.

Миша, всё ещё не отделавшийся от своих дум, зашуршав плащ-палаткой, медленно повернулся и, продолжая лежать, уставился на Выдренко. «А зачем мне на собрание?» — говорил его взгляд.

Прошедший огни и воды, Выдренко сразу сообразил, что творится в душе молодого бойца.

— Вот забодай тебя муха! Ты что, забыл, что комсоргу заявление оставил. Може, и примут…

Миша вскочил. В самом деле, ведь он хотел в первый бой идти комсомольцем. Правда, в заявлении написал не так. Но комсорг был внимателен, уловил, по-видимому, и то, что не изложилось на бумаге…

Здешние леса напоминают наши: стройные сосны с золотистой корой, а под ними кружева папоротников, щавель, душица… Пряно пахнет ягодами и мёдом. Стоит та пора лета, когда всё созревает, а солнце печёт, не жалея силы. В жатву, бывало, столько мужчин съезжались вместе разве что на обед. От этих мыслей у Михаила заныло сердце…

Бойцы с суровыми лицами сидели на поляне, обняв карабины и автоматы. Все — в маскировочных халатах. Обычно сборам солдат сопутствуют шутки, смех. Здесь никто не улыбался. Да, видно, положение серьёзное. Противник в двух шагах. Соседние полки уже вступили в бой. Но приказа идти им на помощь пока что нет.

Комсорг, стоявший возле штабеля снарядных ящиков, взглянул, на наблюдателя, который примостился на высоком дереве, и открыл собрание.

Немного спустя зачитали заявление Сергеева и рекомендации, данные ему в запасном полку. Потом Михаил рассказал свою биографию, ответил на вопросы.

— Не подведёт. Добрый хлопец! — крикнул Выдренко с места. — Мы верим в него.

Рядового Михаила Сергеева приняли в ряды ВЛКСМ единогласно.

В сумерках батальон тронулся в путь. Шли недолго: натолкнулись на противника, который встретил их сильным огнём. Пришлось укрыться в лесу. Перед рассветом, не обращая внимания на непрерывный обстрел вражеской артиллерии, дошли до деревни Косцюки и неподалёку от кладбища заняли боевую позицию. Батальон получил задание задержать немцев, наступающих по дороге на Шауляй. До седьмого пота рыли окопы, траншеи. Все смертельно устали, зато исчезли неуверенность и страх. Миша вспомнил услышанное на собрании.

…Фашисты в Литве устроили лагерь смерти. Кажется, в девятом форту, — сказал комсорг. Согнали сюда тысячи советских людей. После мучений, пыток их целыми группами умерщвляли, а те, что оставались живы, содержались в нечеловеческих условиях. Но захватчикам не удалось сломить дух литовского народа. В лесах действовали партизанские отряды, в городах и районных центрах — подпольные партийные и комсомольские комитеты. Радиостанция бесстрашных молодых патриотов «Голос правды» сообщала народу правду о войне, фронте, звала к борьбе. Подпольный комитет комсомола, возглавляемый Борисом Губертасом, Юозасом Амксонисом и Альфонсасом Цепонисом, вовлёк в свои ячейки сотни юношей и девушек. Грозные народные мстители не давали фашистам спокоя. На железных дорогах взлетали в воздух составы с боеприпасами, военной техникой и живой силой врага. Горели склады, автомашины. Если комсомольцы не могли что-либо уничтожить сами, сообщали в партизанские отряды, а те вызывали авиацию с Большой земли.

Чтобы подавить смелые действия комсомольцев, фашисты устраивали облавы: организовывали карательные отряды. Тюрьмы были забиты молодыми борцами. Среди них нередко оказывались и те, кто никакого отношения к отрядам сопротивления не имел. Всех жестоко избивали, пытали на допросах, потом или расстреливали, или живьём закапывали в землю. Но борьба не прекращалась…

«Оказывается, массовые пытки продолжаются и сейчас», — отметил про себя Миша.

Комсорг своё выступление закончил словами: «Вырвем из когтей смерти братьев литовцев!»

Выдренко опять толкнул Мишу в бок:

— Командир батареи идёт. Сам проверяет расчёты.

— Командир батареи? Сам?.. — Миша вскочил, чтобы оправить обмундирование, но задел головой щиток орудия — каска, слетев с головы, покатилась по земле.

Выдренко поспешил успокоить:

— Ты, главное, не робей, Мишка. Командир батареи у нас душа-человек. Сам узнаешь потом.

Майор Бондарь, сопровождаемый командиром взвода лейтенантом Растороповым, похвалил расчёт за умелое расположение орудия на огневой позиции.

— Молодцы ребята! Здесь не то что фриц — птица не пролетит.

— Немца не пропустим! — ответили дружно артиллеристы, выстроившиеся возле пушки.

Вместе со всеми эти торжественные слова повторил и Миша Сергеев. Но его голос прозвучал то ли робко, то ли слишком слабо. Заметив это, командир батареи подошёл к Сергееву, оглядел его внимательно и спросил:

— Заряжающий рядовой Сергеев — это вы?

— Так точно, товарищ командир батареи, товарищ майор…

Выдренко дёрнул его за рукав, шепнув: «Говори что-нибудь одно: или командир батареи, или майор».

Миша и сам это знал, но соскочило с языка, что поделать!

— Поздравляю вас с принятием в ряды славного ленинского комсомола! — сказал командир батареи и крепко пожал бойцу руку.

— Спасибо товарищ… майор!

Подумать только: всё знает! И то, что приняли сегодня в комсомол, и то, что у Миши тревожно на душе. Именно о таких, видно, говорят: сквозь землю видит.

Командир батареи ещё раз посмотрел на усталые лица артиллеристов, на их ослабшие поясные ремни и помрачнел: походная кухня отстала далековато.

— Ремни подтяните потуже, товарищи! — заметил он по-деловому. — Бой будет тяжёлый. Фашисты хотят захватить шоссе. Поэтому свой главный удар они направят на наш участок и участок соседней, третьей роты. Если выстоим, победа на этом направлении будет обеспечена. Если пропустим фашистов — в тылу начнётся неразбериха.

— Ни один фашист здесь не пройдёт! Верьте нам, товарищ майор, — ответили артиллеристы.

Около восьми часов утра противник начал наступление. Пехота врага двигалась на бронетранспортёрах к возвышенности, занятой батальоном. Вначале был слышен только рокот. Сплошной, но отдалённый. Потом из-за поворота дороги, которая огибала деревню, показались серые машины. Командир батареи в бинокль сразу оценил обстановку, велел приготовиться к бою.

Машины все ползли и ползли, словно земляные жуки. Теперь они были видны отчётливо. «Многовато их, многовато!» — подумал командир батареи, а вслух распорядился:

— Подпустить противника ближе!

Гул фашистских транспортёров, широкие каски солдат, прилепившихся к броне, — всё вызывало в душе Михаила какое-то неприятное, отталкивающее чувство. Он начал было считать вражеские машины, но досчитав до тридцати, сбился от волнения. Кажется, Суворов сказал: «Чтобы победить врага, его нужно ненавидеть душою и телом». Этого чувства у Миши было хоть отбавляй. Но всё равно слегка дрожат колени, лицо побледнело — одним словом, необстрелянный. Но он крепится.

— Главное — не робей, Мишка! — повторяет ему Выдренко снова.

— Нет-нет, я не боюсь, дядя Ваня…

Выдренко нахмурился: «Не дядя Ваня», а «товарищ младший сержант».

Миша не успел повторить: «Так точно, товарищ младший сержант!» — раздалась команда открыть огонь.

Ствол, ухнув, «отвесил поклон», станина чуть подпрыгнула, и едва распахнулся замок, на жёлтый песок плюхнулась дымящаяся гильза.

— Огонь! Огонь!..

Мишу охватил азарт стрельбы.

Повторяя про себя приказ командира, он заряжал и заряжал орудие, а стальной ствол всё ухал и ухал. На поле боя уже дымились пять транспортёров противника. Но враг не прекращал атаки. Некоторые машины подошли совсем близко…

— Прямой наводкой! Огонь!

Били прямо в лоб. Без промашки. Залп — и машину будто застопорило. Вокруг них, как ошпаренные тараканы, сразу забегали, фашистские солдаты. После трёх таких залпов задние бронетранспортёры немцев повернули обратно.

— Вот так, забодай вас муха! Драпаете, фрицы? Жизнь, значит, дорога. Давай живей! Живей! — приговаривал Выдренко, переходя к ручному пулемёту.

Атака была отбита.

Миша, прислонившись к лафету, глядел на поле. Испуская густой чёрный дым, горели семнадцать вражеских транспортёров, а на склоне холма осталось около сотни трупов.

Выдренко вытер потный лоб и, очищая пулемёт от пыли, с радостью сказал:

— Дали им жару, а? Молодец, Миша, не подкачал. Дрался как настоящий артиллерист, спасибо! — солдат поглядел на солнце, добавил — А теперь бери фляжки и дуй за водой. Жара не даёт спокоя…

Вдоль канавы, прорытой рядом с кладбищем, Миша направился за водой. Вскоре он вышел на тропу, что вела к кладбищу и была посыпана чистым жёлтым песком, и заглянул через железную решётчатую калитку. «Здесь порядок», — подумал он, оглядывая аккуратно прибранный погост. На могилах, что раскинулись ровными рядами, камни были побелены, трава подстрижена. Всплыли в памяти слова: «Если хочешь понять уважение народа к своей истории, традициям, постичь уровень его культуры, — побывай на кладбище». Где же он их прочитал? Пожалуй, это неважно. Важна сама суть…

Когда Миша преодолевал подножие холма, в одном месте он запнулся о труп немца, упал — и его чуть не вырвало. «И эти ведь люди! — подумал он. — Но никогда близкие не будут ухаживать за их могилами. О многих даже не узнают, где лежат их кости…»

С воем просвистела и разорвалась мина. Михаил распластался на земле рядом с немецким ефрейтором, который лежал, свернувшись калачиком и прижав к груди уже ненужный ему автомат. В рот попал горячий песок, зазвенело в ушах. «Вот гады, думают — оружие с убитых снимаю». И, подхватив фляги, Миша побежал к своим.

Воду пили по очереди, наслаждаясь каждым глотком, который разливался по телу живительным холодком литовского колодца.

Наступила тишина. Бронетранспортёры, потухнув, тоже затихли.

Командир взвода разрешил вздремнуть.

Во второй половине дня к окопу подошёл пожилой литовец в латаной одежде с большим ведром в руке.

— Товарищи! Микова, ви цепилина! — поставил он на бруствер ведро и снял тряпку, которой оно было закрыто.

— Картофельные котлеты! — воскликнул Выдренко. — Жареные на масле. Даже хрустят! Добра цепилина, добра!

— Куш-тей, куш-тей, — говорил литовец, улыбаясь.

— Миша, ты что, когда брал у него из колодца воду, дал понять, что мы и есть хотим?

— Как объяснялись? Зубами постучал, да?

— Нет, он ремешок, должно, подтянул ещё туже… — заговорили повеселевшие артиллеристы.

Как выяснилось, Миша ничего не просил. Показал только крестьянину фляжки. Видимо, глянув на измождённое лицо солдата, тот догадался сам. Ничего не скажешь: добрая душа.

Ночь прошла спокойно. А утром немцы снова пошли в наступление, бросив на участок, охраняемый батальоном, восемнадцать танков и батальон пехоты.

Наполняя воздух гулом, танки двигались, выстроившись в шахматном порядке. Эти серые черепахи — не вчерашние бронетранспортёры. Те можно было бить, как орехи. А эти нет, крепкие. Вон сами из орудий садят — только держись.

Расчёт занял своё место. Взгляд у всех устремлён на танки. На лицах напряжение, словно эти ползучие гады карабкаются прямо на сердце. Тело пронизывает холодок. Ожидание тоже становится пыткой, которую нужно преодолеть. Иначе не выстоять.

— Главное, Миша, не робеть, — повторяет Выдренко. Кажется, на этот раз он подбадривает не только Михаила.

Когда вражеские танки приблизились на расстояние ста — ста пятидесяти метров, раздался зычный голос командира батареи:

— По вражеским танкам! Прямой наводкой — огонь! Огонь!

— Огонь!

Первые ряды шахматного порядка окутало пламенем. Из-за дыма и пламени вынырнули задние танки. Их снаряды стали рваться рядом: враг заметил замаскированное зелёными ветками орудие. Менять позицию? Нет, не годится: прекратишь огонь — сомнут. А раздавив тебя, само собой пойдут дальше.

…Как-то вдруг осел наводчик Писаренко, словно не устоял перед порывом ветра. На его место встал Выдренко. Не успел он, взмахнув рукой, крикнуть: «Огонь!» — рухнул с обожжённым лицом в сноп пламени. Миша был чуть в стороне от разорвавшегося снаряда, воздушной волной его свалило на землю. Вскочив, он оглянулся — никого! Остался один. Может, не всех убило? Может, кого только контузило, и он не может встать? Что же Миша сделает один? Или просить помощи у соседнего орудия? Но пока до него добежишь, фашисты будут здесь. Ах, Выдренко… Миша успел его полюбить как брата. И теперь оставить? Он ещё только вчера сказал о Михаиле: «Верим в него… Не подведёт». Нет, Миша должен сражаться один. Если он не сумеет заставить заговорить орудие немедленно, фашисты пройдут по ним, вдавив всех в землю. Вон они уже в пятидесяти метрах. Идут друг за другом, прямо на орудие. Миша, сжав зубы, с отчаянием зарядил орудие и, словно говоря: «Выручай, друг, постарайся», выстрелил.

— У-у-х-х! — пробасило орудие.

Снаряд попал в танк под самую башню, повалил густой дым.

Чтобы не столкнуться с передним, подбитым танком, идущие следом танки вынуждены будут свернуть и подставить под удар свой бок. До этого надо успеть зарядить орудие. Миша заспешил. Замок открылся с лязгом. Едва пустая гильза упала на землю, её место занял бронебойный снаряд. Глаза на прицеле. В запылённом стекле силуэт танка. Ну-ка ближе. Ещё…

Снаряд угодил прямо в цель. Перед орудием горели рядом две груды металла.

Миша подбил и третий танк. Но этот оказался расторопнее других: прицельным выстрелом вывел из строя Мишино орудие. Хорошо, самого рядом не было: бегал за снарядом. Вернулся, а лафет орудия разворочен. Чуть не заплакал с досады.

За стеной дома вновь слышится рёв моторов. Значит, чуда не случилось — вражеские танки не повернули обратно. Выстрелом их теперь не остановишь: нет орудия. Неужели пройдут? И не будет выполнен приказ командира?.. Да есть же гранаты! Вон они лежат на бруствере.

Сергеев схватил одну связку, подержал в руке, будто опробуя на вес, взял вторую, третью…

В тот самый момент поднялся Выдренко. Покачиваясь, встал на ноги и лейтенант Расторопов.

— Главное, Миша, не… — Сильный взрыв заглушил последние слова Выдренко. Это Сергеев, ободрённый тем, что раненые товарищи поднялись в самый критический момент, метнул связку гранат под гусеницы вражеского танка. Второй танк, пытавшийся проскочить мимо умолкнувшего орудия, был подорван Выдренко. Не остался в долгу и лейтенант Расторопов: хотя он был ранен вторично, но и фашистский танк закрутился на месте, как зверь, угодивший в капкан.

Выдренко начал стрелять из пулемёта.

Солнце припекало сильнее. То ли от жары и усталости, то ли от напряжения, по Мишиным щекам тёк пот, глаза лихорадочно блестели. Без пилотки, с расстёгнутым воротником и растрёпанными волосами, он был неузнаваем. Но теперь с ним рядом друзья — и это ободряло. Надвигалось ещё одно железное чудовище. Миша побежал ему навстречу вдоль траншеи. Вот что значит хорошо выкопанная траншея: фашист, вероятно, и не чувствует, что его здесь подстерегает. Пусть идёт… Сейчас, чтобы успокоиться и встретить его хладнокровно, нужно немножко передохнуть.

Миша прислонился спиной к стенке траншеи. Близко разорвался снаряд. Миша невольно вжался в землю, стряхивая с себя пыль. Под тяжёлым танком дрожала земля, осыпался песок с бруствера. Лязг гусениц противно раздирал уши. Казалось, что эта свирепая сила сейчас раздавит тебя, не оставив и живого следа. Хотелось зарыться в землю с головой, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Михаил оглянулся и его охватил ужас: он сидел на самом изгибе траншеи. Это же могила! Тут, случись чего, ни за что его не найдёшь. Ещё только не хватало, чтобы написали в деревню: «Пропал без вести». Ну, нет! Мало ли что кому взбредёт в голову. Разве можно добровольно ложиться в могилу? Михаил отполз в сторону. Стой! Куда он спешит без оружия? С чем встретит врага? Вот гранаты, автомат…

В этот миг земля задрожала, как при землетрясении, и начала сильно осыпаться, в траншее потемнело, будто тучи закрыли солнце, в нос ударил горький запах дыма.

— Танк!..

Танк с грохотом перемахнул через траншею — снова показалось солнце и словно осветило парню сознание. Миша вскочил, как подброшенный пружиной, и, вытянувшись вперёд, метнул связку на решётку мотора уползавшего чудовища, сам быстро свалился на дно траншеи.

Когда рванул взрыв, посмотрел на танк — и как раз вовремя: из горящей в десяти шагах машины выпрыгивали фашисты.

В руках Миши застрочил автомат…

Враг на Шауляй не прорвался.

Один против восемнадцати

Машина шла на предельной скорости. Водитель, чтобы не попасть на мину, старался вести её точно по следу идущего впереди танка. Вдруг в глушителях раздался хлопок, второй: «тридцатьчетвёрка» дёрнулась и встала. Сколько ни пытался механик-водитель завести мотор, сделать это не удалось. Судя по всему, машина остановилась надолго — и в самый неподходящий момент!

Задние танки не стали останавливаться: не позволяла обстановка. Чуть сбавив ход, они съезжали на обочину, обходили вставшую машину и снова устремлялись вперёд.

— Эх, отстанем от ребят! — в сердцах стукнул кулаком по колену стрелок-радист. Он хотел ещё что-то сказать, но Закария прервал его и приказал выйти на связь с командиром полка.

Прошло несколько минут — и впереди показался возвращающийся танк. Водитель остановил машину чуть поодаль, в тени деревьев, росших на обочине. Крышка люка откинулась, и полковник Огнев легко спрыгнул на землю.

— Старшина Хусаинов! Допустить, чтобы машина встала во время рейда по тылам врага, это, знаете ли… Это чёрт-те что! Для боевого экипажа это позор!

— Исправим, товарищ полковник!

— Машину или свой промах?

— И машину, и промах, товарищ полковник!

Ответ Закарии понравился командиру полка. Он хлопнул его по плечу и, что-то бормоча себе под нос, полез в «тридцатьчетвёрку». Сел на место водителя, нажал на кнопку стартёра. Двигатель не подавал признаков жизни. Комполка в сердцах выругался: «Из пятисот лошадей хоть бы одна чихнула!»

Внешне полковник Огнев старался казаться спокойным, но на душе у него было тревожно. По сведениям разведки, враг сосредоточил на этом участке фронта значительные танковые силы. И танки, похоже, в большинстве тяжёлые. А тут как назло выбыл из строя один из лучших в полку экипажей.

— Дела невесёлые, старшина.

— Так точно, товарищ полковник…

— Что думаешь предпринять?

— Танк не бросим, товарищ полковник.

— Конкретнее.

Закария не успел ответить, командир сказал, словно отрубил:

— Будете ждать ремонтников. Как исправите, догоняйте полк. Каждые два часа сообщайте о себе по радио. Будьте осторожны. Всего…

Командирский танк взревел двигателем, качнулся и, лязгая гусеницами, двинулся вперёд. Вскоре гул боевой машины затих вовсе, лишь облако пыли ещё виднелось на дороге.

Стало не по себе. Показалось, будто расставание это надолго, а может, навсегда. На самом деле, сколько им предстоит простоять здесь на перепутье, ожидая ремонтников? Хорошо, если ещё они поедут этой дорогой… Вообще тут дорог тьма. Куда ни глянь, всюду понатыканы хутора и хуторочки, сёла, местечки. И к каждому ведёт своя дорога. Многих дорог и на карте-то нет, вот и попробуй разберись в этом лабиринте…

Ещё каких-нибудь несколько дней назад полк находился в Румынии. А сегодня под гусеницами танков уже земля Венгрии. Со стратегической точки зрения Венгрия является как бы естественной крепостью в преддверии Германии и Австрии; она преграждает советским войскам путь в их южные районы. Помимо этого Венгрия имеет для Германии большое экономическое значение. Отсюда поступает нефть, продовольствие, много военной продукции. Недаром Гитлер заявил во всеуслышание: «Отстоять территорию Венгрии для нас настолько важно, что это даже трудно должным образом оценить».

Закария краем уха слыхал, будто в Венгрии нашим войскам противостоят 65 вражеских дивизий. В их числе такие, как танковые дивизии СС «Мёртвая голова», «Полицай», «Викинг». Двенадцатого октября эта силища перешла в контрнаступление. Начались жестокие бои. На некоторых участках гитлеровцам удалось вклиниться в нашу оборону и кое-где прорвать её… Так что положение серьёзное…

От этих дум Закарию оторвал радист. Он звонко стукнул ладонью по броне танка, как бы говоря, что же ты, дружище, оплошал, и обратился к Закарии:

— Что будем делать, товарищ командир?

— Первым делом, не падать духом.

— Это ясно. Только ведь одним духом танк не исправишь. Хоть бы пехота подошла, всё бы веселее было. А если «тигры» про нас пронюхают? Говорят, их много тут шастает… Как плюнет…

— Если будем сидеть сложа руки, то, конечно…

— Так что же делать? Сам командир полка приказал дожидаться ремонтников!

— Я уже сказал: первым делом, нужно не паниковать, а держать себя в руках. Вторым делом, мы замаскируем танк, а маскировочный материал возьмём вон в той скирде. Надеюсь, хозяин не обидится. Третьим делом, разберём движок…

— Сами?

— Если у тебя есть другие соображения, предлагай! Не прошло и получаса, как половина скирды перекочевала к застывшему танку.

Радист всем видом показывал, что он недоволен действиями командира. Как же так? Орденоносному экипажу… У командира танка Красное Знамя, две Красной Звезды, Слава. Тёртый солдат! Сколько раз со смертью встречался с глазу на глаз. Жив оставался и других выручал. И этот человек тратит время на маскировку. Кто их здесь обнаружит?.. Или с приближением конца войны чересчур стал осторожным? Вернее всего, слишком много наслышался разного о Венгрии. Вот на него и подействовало. Надо же, словно мыши в соломе прячутся.

Тишина. Как-то удивительно даже. Если не брать в расчёт глухой гул далёкой канонады, можно подумать, что весь мир отдал концы. Видимо, война решила обойти это захолустье стороной. Впрочем, за что тут воевать? За несчастный хуторок с тремя усадьбами? Вон впереди лежит Дебрецен, там, конечно, будет потеха. Успеет их экипаж к началу? Надо успеть!

Когда, с маскировкой было покончено, принялись за двигатель. Работа шла медленно. Сколько гаек, сколько болтов, шайб, шплинтов… Надо проверить каждую деталь, промыть её, прочистить. А тут ещё жажда одолевает.

День клонился к вечеру. Далеко за горизонтом по-прежнему перекатывались отзвуки артиллерийской перестрелки. Где шли бои — в Румынии или в Венгрии — сказать трудно: граница тут буквально извивалась.

Несколько раз связывались с полком. Он побывал в стычке. Есть потери. Однако продолжает двигаться вперёд, к важному промышленному центру и железнодорожному узлу Дебрецену.

— Что машину вернёте в строй собственными силами, не сомневаюсь, старшина! — сказал во время последней связи полковник Огнев. — Но ещё раз предупреждаю: смотрите в оба! Помочь вам некому…

Разговор на этом прервался.

Стрелка-радиста от ремонтных работ освободили. У него свои дела: вести наблюдение, выходить в эфир, который, словно муравейник, кишит голосами, писком, треском, музыкой. А нужного тебе голоса нет, сколько не давай свои позывные. Вдруг радист подскочил на своём сиденье:

— Хлопцы, говорит венгерское радио, — крикнул он, высунувшись с наушниками из люка. — Венгерская военная делегация в Москве. Просит перемирия. Наши согласны. Теперь Венгрия должна порвать с фашистской Германией и объявить ей войну. Значит, венгерская армия пойдёт на фрицев. Ур-ра!.. Ага, немцы отстранили Хорти от власти. Поставили Салаши. Чего он сделает?

— Эх, если бы так, Миша. Только что-то не верится.

Невозмутимый, крепкий, словно дубовый кряж, заряжающий Васютин тихо спросил:

— Почему, старшина?

— На самом деле, почему не верится?

— Фашисты не зря сбросили Хорти. Тут, ребята, тонкая политика… Хорти как глава венгерского правительства вёл с нами и с нашими союзниками переговоры о перемирии. По условиям перемирия Венгрия должна немедленно начать войну против Германии, бросить против неё все силы. Так ведь? А где теперь Хорти? Нет его. А Салаши — он же руководитель венгерских фашистов — возьмёт и не признает обязательств прежнего правительства. Нечего от него хорошего ждать. Ворон ворону глаз не выклюет. Вот попомните мои слова, нам хватит тут работы! Быстрее бы машину на ноги поставить…

Связи с полком всё не было. Зато Миша поймал ещё одну передачу венгерского радио. Диктор сообщал, что новый премьер-министр Салаши отдал приказ продолжать военные действия против Красной Армии.

— Ну что скажете теперь? Пошла венгерская армия на фрицев? Выклюнул ворон ворону глаз?

— Ну и голова у тебя, старшина.

Закария скривился, словно глотнул горького:

— Брось ты. Каждый, кто мало-мальски интересуется политикой, то же самое сказал бы. И опять-таки, мало разве нам на политзанятиях о Венгрии толковали? — Старшина устало разогнулся, вытер замасленные руки ветошью. Задумался о чём-то, потом улыбнулся. — А знаете, ребята, что мне в голову пришло? Ведь Ленин мой земляк!

Танкисты вопросительно уставились на командира.

— Как то есть так?

— Очень просто. Я же из-под Ульяновска, из Кулаткинского района. Ульяновск от нашего села, как говорится, в двух шагах. За одеждой ли, за чем-нибудь по хозяйству мы всегда туда ездили. Так что знайте, кто есть ваш командир.

Стемнело. Работали при свете переноски, и Закария тревожился, как бы не сели аккумуляторы. Они хоть и мощные, но чем чёрт не шутит.

Где-то вдали здорово громыхнуло. Стрелок-радист доложил с башни:

— На северо-западе что-то горит!

— Небось, лётчики отличились, какой-нибудь склад боеприпасов разбомбили.

— Чего ты мелешь? Разве ночью самолёты летают?.

— Ну, значит, «бог войны», постарался.

— И артиллеристы в это время спят. Скорее всего сами фрицы чего-нибудь взорвали, чтобы нам не досталось.

Закария задумчиво произнёс:

— Интересно, где сейчас наш полк? — Он окликнул радиста: — Эй, Михаил, как там у тебя?

— Нету связи, товарищ командир! — В голосе радиста звучало отчаяние.

Все замолкли. Слышался только перестук ключей. Чувствуя, что экипаж приуныл, старшина нарушил тишину.

— Связи нет. Это факт. Но это не значит, что про нас забыли. Просто далеко оторвались, в деле находятся. Говорил же комполка, что будет жарко…

— Как бы не подумали, что мы тут спим, когда они там дерутся.

— Брось ерунду городить! А чтобы скорее соединиться с полком, надо поднажать. Так что, тяжело тебе — терпи!..

Экипаж никак не прореагировал на эти слова. Закария и сам понял, что читать мораль в подобном положении не следовало, и поэтому выругал себя в душе. Народ этот в назиданиях не нуждается. Тут надо вести себя иначе. Он, старшина Закария Хусаинов, является командиром танка. Значит, именно он отвечает за настроение и высокий боевой дух своего экипажа. Сейчас парни зверски устали, надо их приободрить, надо сказать что-нибудь утешительное.

— Вот вы знаете, — заговорил Закария: — Ленин такой великий человек, каких свет, можно сказать, не видывал. И вдруг — он мой земляк. Сами подумайте: Ленин и старшина Захар Хусаинов. Смешно рядом ставить эти два имени. А если подумать, то ведь и он, и я ходили по одной и той же земле, ели хлеб, выращенный на одних и тех же чернозёмах. Как задумаюсь иногда об этом, так меня самого оторопь берёт. Однако это факт. Я здорово горжусь этим, ребята. Всегда помню. И мысль эта придаёт мне силы в трудные минуты. У нас, у татар, песня есть одна.

— Спой, Захар.

— Так вы же всё равно ничего не поймёте.

— Мотив разберём, а слова растолкуешь.

Старшина пожал плечами.

— Ну что же, слушайте…

Голос у Закарии был хотя и не сильный, но приятный. Он пел с удовольствием, как бывало в молодости. Мысли унеслись куда-то далеко-далеко, казалось, в другой мир. За какое-то мгновение он и дома побывал, и свою Тайфу любимую с маленькой дочуркой повидал, и на Волге посидел с удочкой…

За тёмной полосой леса, над которым робко занималось позднее осеннее утро, послышался какой-то рокот. Это не было отзвуком боёв, линия фронта уже ушла далеко. Что же это такое?

Песня прервалась. Не стало слышно и рокота. Танкисты отложили инструменты, вслушались, переглянулись. Тишина. Довольно прохладно. На траву обильно пала роса. Эх, шагать бы сейчас по полю с уздечкой на плече, вон к тем кустам. А в кустах, чутко насторожив уши, тебя поджидает конь и нетерпеливо переступает копытами. Ты его гладишь по крутой шее, перебираешь гриву. А потом верхом, с песнями возвращаешься в село… Когда Закария работал трактористом, колхоз выделил ему лошадь, потому что поля были разбросаны и добираться до них пешком было долго.

От сладких грёз Закария вернул к действительности механик-водитель Ефим. Он зябко прятал шею в воротник комбинезона.

— Захар, а что в той песне поётся?

Закария любил этого никогда не унывающего парня с густой копной кудрей. Подвижной, но, как говорят танкисты, не взрывной, всегда весёлый, он был душой экипажа. А вот заряжающий Славка полная его противоположность. Этот — молчун, слова не вытянешь. На всё отвечает односложно «да» или «нет». Но в бою быстр.

Закария перевёл слова песни. Они понравились Ефиму. Он несколько раз даже повторил: «Хоть и врозь мы, но сердцем вместе», — словно адресовал эту строчку кому-то.

— Ну, парни, подышали, просвежились! До света надо кончать.

Все молча опять взялись за работу. С ног валила усталость, клонило ко сну. Хоть бы закурить, да табак весь.

— Может соснём с полчасика, старшина?

— Ты что, разве можно! Терпи.

— Рад бы терпеть, да на веках словно гири.

— Сейчас я разгоню сон. Знаете, я ведь не успел досказать вам про Ленина. Самое интересное осталось.

— Уж не хочешь ли сказать, что ты ему внучатым племянником доводишься?

Это, конечно, Ефим подковырнул.

— Так я не скажу, а кое-что, чего вы наверняка не знаете, рассказать могу.

— Давай, старшина.

— Это не выдумка. Это быль. Об этом пишет в своих воспоминаниях Анатолий Васильевич Луначарский. Так вот, слушайте.

В 1904 году Ленин приезжает в Париж. На следующий же день он идёт к Луначарскому. Ещё очень рано, полгорода спит. Анатолий Васильевич ведёт дорогого гостя к своему знакомому. Пить кофе. А знакомый, к которому они идут, привык вставать с петухами, привык работать с утра. Приходят. Стучат. Хозяин действительно уже на ногах, трудится. Это был скульптор Наум Львович Аронсон. Входят. Знакомятся. Ленин тогда ещё не имел такой известности. И всё же скульптор намётанным глазом увидел в нём что-то необыкновенное, и ему сразу захотелось сделать его бюст. Однако он также понял, что спутник Луначарского донельзя скромный человек. Поэтому, щадя его скромность, скульптор обратился к Ленину с предложением не прямо, а с подходцем. «Не смогли бы вы оказать любезность — позировать мне. Я сейчас работаю над портретом Сократа, а вы весьма и весьма на него похожи».

Владимир Ильич покатился со смеха. И знаете, что он ответил скульптору? «Какой, — говорит, — к чёрту я Сократ, я скорее похож на татарина». И, конечно, отказался позировать.

Но скульптор был человеком настырным: он решил во что бы то ни стало исполнить свой замысел. Образ Ленина крепко засел в его памяти, постоянно стоял перед глазами, и скульптору казалось, что он даже разговаривает с ним. И он — таки сделал бюст Ленина. И не один. Двадцать! Потому что ни один из них его не удовлетворял: они были какими-то холодными, передавали только внешнее сходство Ильича. Скульптор разбил их все до одного. И снова думал, думал, снова искал…

Смерть Ленина потрясла скульптора. В глубоком горе он опять принялся за работу. Два года тесал он глыбу красного мрамора. Всю душу вложил в работу. И добился своего. Из-под резца вышел неповторимый портрет бессмертного Ленина. Знатоки сразу сказали, что в этом бюсте заключён символ силы, воли, прозорливости.

Бюст понравился и Надежде Константиновне Крупской…

Теперь, ребята, главное — вывод: если человек весь отдаётся делу, он обязательно добивается намеченного. Значит, и наш движок должен заработать… — Закария крякнул и закончил: — Бюст сейчас во Франции. Его, конечно, спрятали, наверное, чтобы фашисты не надругались.[13] Его сохранят, не могут не сохранить.

Он умолк. Наступила тишина. Каждый думал о своём, а стрелок-радист Миша, самый молодой и горячий в экипаже, рисовал в воображении картины одна фантастичнее другой. Вот после войны он с дипломатической миссией попадает во Францию, находит бюст и торжественно привозит его в Москву. Нет, он перебирается во Францию тайно, потому что и после войны там наверняка будут править капиталисты, которые ненавидят Ленина. Миша прячется у бывших партизан, вместе с ними ищет бюст, находит его и всё равно привозит в Москву.

Повеял предутренний ветерок. Шелестя багряно-золотой листвой, заговорили друг с другом деревья. Но танкисты, подгоняемые разгорающимся утром, ничего этого не чувствовали: они поспешно заканчивали ремонт своей машины.

И вот затянута последняя гайка. Ребята вытрясли все карманы — набрали на одну цигарку табаку. Передавая её друг другу, жадно покурили. Вроде бы стало полегче.

— По местам! — скомандовал Закария, когда крохотный, с ноготь, окурок был втоптан в землю. Старшина обошёл вокруг танка, внимательно осмотрел его гусеницы, потом, вскарабкавшись на башню, скользнул в люк.

Все были на местах и ждали дальнейших приказов.

Закария поправил на голове шлемофон. В наушниках слышалось слабенькое шипение.

— Заводи!

У механика-водителя всё было готово к пуску двигателя, оставалось только нажать на кнопку стартёра. Все затаили дыхание. Раздался характерный звук работающего стартёра. В глушителях послышались хлопки. Однако двигатель не заводился.

— Давай, Ефим, не тяни!

Опять завыл стартёр и опять тот же результат. Водитель вывалился из танка, заспешил к двигателю. Тем временем стрелок-радист, высунувшийся из башни, тревожно доложил:

— Вижу на горизонте подозрительные точки. Точки движутся.

Закария прильнул к резиновому наглазнику перископа. Танки! Пять… восемь… двенадцать… четырнадцать… восемнадцать… Восемнадцать танков и легковая машина. Танки двигались колонной, как на параде.

— Товарищ командир, маскироваться?

— Приготовиться к бою!

Один и восемнадцать. Да, сейчас их неподвижная машина — отличнейшая мишень для восемнадцати вражеских танков!

Когда колонна скрылась за холмом, экипаж опять быстро забросал свою машину соломой. Теперь важно, как пойдут немцы? По шоссе или двинут напрямик, по полям? И вообще, куда они идут, эти танки, и откуда они взялись? Если пойдут по шоссе и подставят бока, то… Эх, мотор подвёл, дьявол!

Колонна повернула направо. Значит, решили идти по шоссе. Фашисты пока не замечают советского танка. Видимо, они принимают его за скирду. Их много тут понаставлено.

Закария приказал незаметно развернуть башню.

Восемнадцать и один… Шутка сказать. Выстрел — это для них гибель, смерть. Враг не видит танка. Колонна проходит мимо. Если промолчать, смерть уйдёт. Возможно, что они уже никогда больше не будут в такой переделке. Война долго не продлится. Все разъедутся по домам, вернутся в родные края… Разве не имеет права экипаж неисправного танка не вступать в бой со столь превосходящими силами врага? Их же восемнадцать! Восемнадцать… Это что, трусость? Нет. Члены экипажа не раз встречались один на один со смертельной опасностью. Но в каком бы трудном положении они ни оказывались, у них всегда оставался шанс уцелеть. А тут… Может, старшина всё-таки воздержится?

— Подкалиберным заряжай!

— Захар, может…

Все напряглись. Каждый чувствовал, как гулко бьётся сердце. Сейчас всё решит одно слово. С этим словом раздастся выстрел, танк содрогнётся, А затем…

— Что «может»? Неужели пропустим такую силищу? Она же по нашим тылам ударит! Нет, ни за что! Помирать, так с музыкой! Огонь!

Орудие оглушительно рявкнуло, на пол звонко, вылетела гильза, танк наполнился синим едким дымом. Выстрел был точным: головная машина гитлеровцев остановилась, будто наткнувшись на преграду, из неё показалось пламя.

В тот же миг в наушниках раздалось ликующее:

— Двигатель завёлся, товарищ командир!

— Молодец, Ефимушка, сейчас мы дадим фрицам жару!

Второй снаряд заставил вспыхнуть «тигра», замыкавшего колонну.

Немцы были в замешательстве. Они не могли понять, откуда ведётся огонь. Воспользовавшись этим, Закария несколькими выстрелами подбил ещё две вражеские машины. И лишь после этого приказал:

— Поворот направо!

«Тридцатьчетвёрка» развернулась на месте, оберегая свой бок, и выпустила ещё несколько снарядов по колонне. Задымил пятый танк. Однако и немцы обнаружили краснозвёздную машину. Они стали сползать с шоссе в поле, открыли ответный огонь. И тогда Закария скомандовал:

— Вперёд! Полный газ! Жми, Ефимушка, к лесу!

— Есть полный газ, товарищ командир!

Словно вознаграждая себя за долгую неподвижность, «тридцатьчетвёрка» с могучим рёвом рванулась с места, по броне дробно застучали комья земли. Танк, поминутно меняя направление, сбивая немцам прицел, помчался по полю, пушка его непрерывно изрыгала огонь. «Эх, комполка не видит эту заваруху. Наверняка сказал бы «молодцы».

— Радист, ищи полк! — Закария, не отрываясь от перископа, ждёт момента для следующего выстрела. Вот он «тигр», вылезает из-за бугра. Сейчас… сейчас… Как на рыбалке всё равно что. И там, на Волге, Закарие не терпелось подсечь удочку, когда поплавок начинал играть на воде. Однако и разница есть. Там поспешишь, без рыбки останешься, а здесь…

— Есть связь!

— Передавай: экипаж дерётся… Восемнадцать «тигров» и «пантер». Подбито пять. Стоп!.. Огонь! Вот так тебе, подлюка! Передавай дальше: горит ещё один «тигр». Кончаются снаряды. Будем биться насмерть…

«Тридцатьчетвёрку» потряс могучий удар в лоб. Но броня выдержала, хотя заклинило башню. Теперь огонь можно вести только поворачиваясь всей машиной. Ну и пусть, всё равно снаряды кончились. Вот впереди две чёрные громады. Одна идёт в лоб, другая заходит справа. «Хочет подловить бок. Не выйдет!»

— Вперёд! Полный вперёд! — Закария закусил губу. — Ребята! Идём на таран!

Немецкий танк всё ближе, ближе. Вот он выстрелил. Снаряд с визгом срикошетил от брони. Ещё несколько мгновений…

Сокрушительный удар подбросил «тридцатьчетвёрку». «Тигр» с фланга! Неужели не успели с тараном?» — мелькнуло в голове у Закарии. В следующий миг на башню обрушился ещё один удар, взрыв припечатал Закарию к броне…

* * *

В селе Муса Кулаткинского района Ульяновской области есть небольшой школьный музей. Среди его скромных экспонатов на самом видном и почётном месте текст Указа Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Закарии Сафиятовичу Хусаинову звания Героя Советского Союза. Рядом снимки, письма, воспоминания…

Смотришь на всё это и с благодарностью думаешь: люди здесь помнят тех, кто вдали от родных мест боролся и отдал жизнь за их свободу, счастье, будущее, за светлое небо над их головой…

Завербованный агент

В лесах Логойского, Заславльского, Дзержинского, Червенского и других районов Минской области отчаянно боролись крупные партизанские отряды. Руководил ими военный совет партизанского движения. Отряды пускали под откос десятки вражеских эшелонов с живой силой и техникой, взрывали мосты, поджигали склады боеприпасов, разрушали коммуникации и линии связи между войсками армии «Центр» и Германией.

Немецкие оккупационные власти вынуждены были просить новые регулярные части для подавления партизанских отрядов. Когда, наконец, пришли каратели, вооружённые танками, самолётами, народные мстители, зная о готовящейся операции, отошли в дремучие леса.

В начале марта 1942 года фашистам удалось разгромить военный совет партизанского движения. Вслед за этим были арестованы многие члены подпольного городского комитета. Видимо, кто-то из арестованных не выдержал пыток и стал предателем. Если его не выявить, жди новых арестов. Преступника поручили найти Кабушкину…

Пришла весть, что заключённых пытают в гестапо зверски. Арестовали и тех, кто приносил им еду. Значит, не сумели выведать новых фамилий, подпольщики держатся крепко. Во что бы то ни стало надо установить с ними связь…

Через тюремного надзирателя Кабушкин сумел передать записку одному из подпольщиков — Василию Соколову, которого знал очень хорошо. С нетерпением ждал ответа. Но тут вдруг исчез надзиратель. Видать, его схватило гестапо. А записка? Прочитал её Соколов? Написал ответ?

Не сумев получить каких-либо сведений от подпольщиков, немцы пошли на хитрость. Они поставили заключённых в сани и объехали с ними весь город. Брали на улице каждого, кто выказывал хоть малейшее волнение.

Кабушкин решил попытать счастья. Может, ребята сумеют как-нибудь передать ему… глазами, кивком головы… Говорят же: глаза умеют говорить. Некоторые люди, посмотрев друг на друга, сразу понимают, что каждый в это время думает.

Свою мысль о том, что ему надо встретиться с Василием Соколовым, Кабушкин высказал работнику горкома Сайчику. Этот худой, осмотрительный человек не поддержал его намерения.

— Зря подвергать себя такой опасности? Ведь ничего не узнаешь, — отговаривал он.

— По глазам увижу, — доказывал Кабушкин. — Попытка на пытка.

В конце концов Сайчик согласился.

— Ну, смотри, только будь осторожен. Кабушкин увидел Василия Соколова у сквера на улице Горького. Шёл тот еле передвигая ноги. Под глазами чёрные круги, волосы на голове спеклись кровью, пальцы на руках обвязаны грязными тряпками. Шагал он согнувшись, будто непосильный груз тащил на своих плечах. Его сопровождали два гестаповца. Встречные смотрели на это шествие с опаской, уходили в сторону, дескать, подальше от греха.

Жан, прикуривая, задержался у фонарного столба и, чтобы привлечь внимание, начал чиркать по коробку обратным концом спички. Вот их взгляды встретились. Василий, кивнув головой, следил за немцами искоса. Гестаповцы насторожились. Они шли позади Соколова и, заметив его кивок, лихорадочно искали в толпе того, кто приветствовал заключённого. Кабушкин продолжал чиркать спичкой и, занятый своим делом, пристально смотрел из-под козырька фуражки на Василия: «Ну, кто же, кто предатель?»

Соколов склонил голову. Должно быть, он понял. Обвязанным пальцем дотронулся до единственной белой пуговицы на рубашке, затем, тяжело вздохнув, посмотрел на белые волнистые облака в небе.

Закурив папиросу, Кабушкин пошёл своей дорогой. Что бы это значило? Зачем Соколов показал на пуговицу? Круглая? Всё, дескать, провалено, закругляй побыстрее дела и уматывай к партизанам. Однако Вася не трусливого десятка. Так не скажет. Если прочитал письмо, переданное через надзирателя, он обязан был сообщить фамилию предателя. Пуговица — круглая. Может, Круглов? Только, среди подпольщиков нет человека с такой фамилией… Пуговицу пришивают к рубахе ниткой… Ниткин? Ниточкин? И такого не знает Кабушкин. Пуговица белая… И белые облака, на которые посмотрел Василий… А! Белов! Действительно, есть один с такой фамилией среди руководителей военного совета, при подпольном комитете. Кабушкин хорошо его запомнил. Этот чиновник превратил военный совет в канцелярию: посылал в партизанские отряды письменные приказания, требовал от них донесений, рапортов, составлял списки, вызывал на совещания командиров и заместителей. Словно в регулярной армии… Один из руководителей подпольного комитета Исай Казинец и Кабушкин как-то высказали своё несогласие с подобной деятельностью военного совета, заявив, что такая переписка под носом у врага рано или поздно приведёт к провалу. Однако военный совет не придавал этому значения. И вот результат.

Иван поспешил к товарищам. Выслушав его внимательно, подпольщики решили:

— Как бы не обвинить человека напрасно? Проверить надо всесторонне, без шума.

На другой день гестапо использовало Белова для приманки: едва он поднял руку, приветствуя встретившихся на улице подпольщиков, гестаповцы в штатском арестовали его. А спустя несколько дней стало известно, что Белов бежал из гестапо в один из партизанских отрядов. Кабушкину поручили следовать за ним. Но куда? Целый день ходил он по городу, расспрашивал знакомых. Наконец выяснил: предатель отправился в Карпухинские леса.

Вскоре он был обезврежен. Командир отряда Воронянский поблагодарил Кабушкина за своевременную помощь. Но в городе снова появился какой-то провокатор. Ничипорович вызвал Жана:

— Знаю, что ты устал, — сказал командир отряда, — но выхода другого нет. Подменить тебя некем. Надо идти. Это моя просьба к тебе. Не приказ. Приказывать я могу сейчас другому…

И Кабушкин со своим неизменным спутником Сараниным снова целую ночь в пути. Немного подморозило — снег под ногами уже не проваливается. Разведчики решили воспользоваться этим и, несмотря на усталость, шли без отдыха. За плечами тяжёлый груз. Его нужно доставить в город и на этот раз тоже «попутно». На второй день они так обессилели, что боялись присесть — иначе заснёшь и не встанешь. Прислонившись к сосне, подзаправились тем, что было в сумке у Саранина и, преодолевая нестерпимую боль в ногах, зашагали дальше.

В город вошли по тайной тропе у Комаровки, когда стемнело. На условленной квартире их уже ждали. У разведчиков не было сил даже раздеться — оба свалились и тут же заснули, как убитые. Мешки со взрывчаткой были переправлены подпольщикам. Она пришлась кстати: на железной дороге на следующий же вечер был пущен под откос вражеский эшелон с горючим и снарядами.

Фашисты бесновались. В городе число их сыщиков и агентов за несколько дней увеличилось вдвое. Пароли, пропуска то и дело менялись, участились облавы. На улицах ходить стало опасно. Патрули задерживали каждого подозрительного.

Кабушкин сменил одежду, побрился и велел Саранину ждать его дома, сам ушёл к связному. Задание не давало ему покоя. У верных людей узнал новый адрес Володи Омельянюка. Этот толковый непоседливый паренёк был одним из верных помощников Кабушкина. Он заметно повзрослел, даже усы появились. И одет как жених: белая рубашка заправлена в хорошо выглаженные брюки, на шее шёлковый галстук.

— А-а-а, привет! — воскликнул Омельянюк, встречая друга. — Тут я о тебе узнал столько лихого…

— Не понимаю, — с недоумением посмотрел на него Жан.

— Александр, Жан, Базаров-Назаров, Бабушкин… Говорят, под этими кличками ты значишься в деле, заведённом в гестапо. За твою голову назначили приличную сумму. Раз так, вполне можешь держать себя с важностью. Ты заслужил, Жан.

Кабушкин улыбнулся.

— Знаешь, Володя, я бы один ничего не смог сделать. Но мы действительно не мелочились, работали крупно: если взрывали, то целый эшелон, если охотились, то по меньшей мере на унтер-офицеров. Наверное, уже слышал про войну за деревней Клинок?

— Слышал, Жан, слышал, — ответил Омельянюк, предлагая гостю стул. — Садись. Но, как говорится, угощение взаимное: горком порадовал. Вчера их люди, которых прислали нам на подмогу, не подкачали, дрались не хуже, чем у той деревни.

— Спасибо им, — сказал Кабушкин и, помолчав, добавил:

— Вот видишь, когда приходит час, люди умеют за себя постоять…

— Конечно. Но всё-таки я завидую тебе, Жан. Хороши у тебя дела.

— Почему так говоришь?

— Возвращаешься и надеваешь на гестаповцев огненные рубашки, уходишь и устраиваешь эсэсовцам баню…

— Поэтому и числюсь партизаном… У своих. У немцев же, как сам говоришь: Назаров-Базаров, Бабушкин…

Володя рассмеялся.

— Скажи лучше, какие новости привёз?

— Рассказывать некогда… Да и нет пока особых новостей, какие есть — знаешь и без меня.

Под окнами прошёл фашистский патруль с автоматом наизготовку. Пронзительно ревя, пронеслась крытая машина — «чёрный ворон». Следом за ней проехали, тарахтя, мотоциклы.

— Докладывай ты, какие успехи, — попросил Кабушкин. — Засиживаться, видишь сам, некогда.

— Печатание листовок на мази, — сказал Володя. — Шрифты уже готовы, осталось только найти место поспокойнее да кое-какую мелочь. В два-три дня всё будет готово. Но держит нас этот провокатор, Давыдов его фамилия. За него, наверное, ты сам возьмёшься. Как руководитель оперативной группы…

— Хорошо, Володя, — поднялся Кабушкин. — Ты правильно определил: Давыдова я возьму на себя…

Жан осторожно и долго собирал сведения о провокаторе. Давыдов представлялся кадровым командиром, полковником. Дескать, когда его дивизия отступала, был тяжело ранен и оказался в плену. Но, верный военной присяге, не сказал ни единого слова. Из лагеря спасся чудом. Конечно, помогали советские люди. А теперь, мол, по заданию городского комитета, он собирает партизанский отряд.

По сведениям доставленным Сайчиком, провокатор пользовался доверием у людей, которых отобрал для отряда. Среди них были давно знакомые Кабушкину два подростка: Толик Левков и Лёлик Лихтарович, два неразлучных друга. Жили они в одном доме на углу Академической улицы. Лёлик — высокий, стройный, а Толик, наоборот, коротыш и немного сутулится. Парни давно приставали к Жану взять их в лес. В городе нет им настоящего дела, руки чешутся взять автомат… Кабушкин советовал не торопиться, подождать немного. Лёлик по его совету «организовал» печать в комендатуре. Ту самую, которую ставили на пропусках всем, кто получал разрешение покинуть город. Несколько поручений выполнил и Толик. Так что ребята надёжные. Но теперь они сами попали на крючок провокатора. Надо их выручить.

Кабушкин поспешил на Академическую улицу. Однако, узнав по дороге у знакомого подпольщика. Вадика Никифорова, что сегодня Давыдов собирает у военного кладбища группу завербованных им людей, решил отложить встречу с парнями.

Рядом с военным кладбищем, на углу Галантерейной улицы, уже собралась группа мужчин и подростков. У каждого в руках что-то вроде котомки. Все курят. Вскоре к ним подошёл мужчина лет сорока пяти, с бородой, похожей на ту, которую носят продавшиеся фашистам белорусские националисты.

«Наверное, для того, чтобы не привлекать внимания сыщиков, — подумал Жан. — Это Давыдов». Кабушкин и сам для безопасности часто изменял внешность. Вчера был небритым со спутанной бородой, деревенским крестьянином в лаптях, а сегодня выглядел щёголем: прохаживался под руку с красивой женщиной, разыгрывая беззаботного ветрогона, сопровождающего молодую вдову зубного техника. Невдалеке от группы куривших мужчин они остановились посмотреть афиши. Лена, сверкая золотыми зубами, смеётся, выбирает, где бы можно было развлечься вечером, кланяется проходящим знакомым. Жан, беззаботно улыбаясь, поддакивает её шуткам и в то же время наблюдает за мужчинами.

Для «выхода в свет» Лена — очень удобный спутник. Пользуясь тем, что патрули пропускают такую красивую женщину без обыска, Кабушкин очень много уже пронёс с её помощью лекарств, аккумуляторов. И вот теперь она снова помогла ему.

Давыдов что-то говорил мужчинам, и те с нетерпением посматривали на улицу Володарского. Руки провокатора не знали покоя, и сам он то и дело поворачивался то к одному, то к другому, беспокойно озираясь по сторонам.

«Нет, этот человек не мог быть кадровым командиром», — решил Кабушкин.

— Леночка, вернись домой, — попросил он. — Я должен заглянуть к одному приятелю. По неотложному делу.

— Надолго?

— Приду за тобой через полчаса.

— Понятно, — кивнула спутница.

Проводив её до угла, Жан вернулся назад. В это время подъехала грузовая машина. Мужчины уселись в кузове.

— Готово? — спросил Давыдов, залезая в кабину.

— Готово! Поехали.

Машина тронулась. Какой-то пожилой мужчина в кузове перекрестился.

Жан хотел было кинуться к ближайшему связному, чтобы тот сообщил своим: не упускать машину из виду. Но грузовик неожиданно завернул к двухэтажному зданию охранки — филиалу СД, — и её тотчас окружили автоматчики. Солдаты начали вытаскивать людей из кузова и бить их прикладами.

Сидевший в кабине Давыдов, пользуясь этой шумихой, нырнул в кусты. Немцы сделали вид, что его не заметили. «Старые приёмы, — подумал Жан, вспомнив бегство из гестапо Белова. — Не выйдет…» Он стал следить за ним издали неотступно. Провокатор петлял по улицам и переулкам, частенько посматривая на ручные часы. Должно быть, у него явка.

Давыдов, наконец, вошёл в сверкавшее стёклами казино, по соседству с Домом печати. Жан прошёл мимо, успев заглянуть в окно: там, за крайним столиком, пил коктейль чисто выбритый мужчина в штатском. Давыдов подсел к нему.

Спустя минуту и Жан был в этом казино. Бросив на стол бармену хрустящую немецкую марку, попросил коньяку…

Вечером он зашёл к Толику Левкову и сообщил ему адрес провокатора.

Через два дня гестаповцы обнаружили безжизненное тело Давыдова за костёлом, в полуразрушенном склепе.

* * *

Неожиданно в Минск за Кабушкиным пришла связная Ирма Лейзер.

— Батя просил, — сказала она, — чтобы ты срочно вернулся в отряд.

«Ещё срок неистек. Что бы это означало? — подумал Жан. — Или мы тут что-то проглядели и наломали дров?» Он вспомнил, до мелочей, всю операцию, связанную с уничтожением Давыдова. Может быть, место выбрали неудачное? Нет, польское кладбище не было конспиративным уголком подпольщиков. До сих пор там не проводилась никакая операция и, наверное, не думали ничего проводить. В противном случае Сайчик предупредил бы. Ведь прежде чем приступить к выполнению задания, Жан советовался с ним.

Сайчик только усмехнулся:

— Пойдёт ли такой зверь на твою приманку? Уж место очень глухое, — сказал он.

А «зверь» шёл, и ребята не растерялись… Может быть, прикокошили своего, переодетого? Нет, такая ошибка исключалась. Когда нашли труп провокатора в склепе, фашисты переполошились, как тараканы перед пожаром.

Часовой с автоматом у дверей землянки Ничипоровича велел подождать. Это тоже наталкивало на недобрые мысли. Раньше так не бывало — он всегда был желанным гостем…

Неожиданный, шальной ветер качнул острые наконечники елей и пышные макушки сосен. Они дружно зашумели и стихли. Где-то тоскливо прокуковала кукушка.

На стене, неподалёку от двери, мерно тикали ходики.

Наконец, Кабушкина попросили в землянку. Было прохладно, пахло свежей полынью. Для лесной землянки это казалось необычным. В детстве, когда Иван ходил за травой для кроликов, запах полыни вот так же приятно щекотал ноздри. Он рвал несколько веток, растирал руками их перистые листья, отчего запах становился сильнее, и, наслаждаясь, вдыхал. Потом тёр листья снова…

Жан старался не волноваться. Его глаза, хотя и потемнели от воспоминаний, смотрели так же, как и всегда, весело и чуть-чуть с озорством. Он был чисто выбрит, подтянут. Дай ему взвод, даже роту, он командовал бы ими не хуже любого фронтовика. Но тут партизанская зона. И у Кабушкина, хотя он числится в отряде лейтенантам и занимает должность заместителя начальника отдела штаба отряда, нет ни одного подчинённого. Он сам солдат, сам себе и командир… До сегодняшнего дня они — этот солдат и командир — выполняли свой долг безупречно. И поэтому на душе у Кабушкина светло, несмотря ни на какие сомнения. Собственно, это скорее были не сомнения, а раздумья, без которых не обойтись ни солдату, ни командиру, анализ своих поступков, к которому Кабушкин прибегал теперь всё чаще и чаще.

Командир отряда широкоплечий, высокого роста кадровый подполковник Ничипорович поднял голову, не отрывая взгляда от вороха бумаг, поправил гимнастёрку, ремень и весело произнёс:

— Вольно, лейтенант. Вольно… Я тебя давно жду, друг мой. Целых три дня. Ну, садись. Первым делом выкладывай о проделанном…

Кабушкин подробно доложил об уничтожении провокатора, похвалил ребят. В заключение сказал, что он и его ребята готовы выполнить новое задание.

Ничипорович встал (встал и Кабушкин), его умные, проницательные глаза сузились, на широком лбу появились морщинки. Он закурил свою трубку и медленно, выпуская сизые кольца дыма, стал ходить по скрипучим половицам широкой землянки. Так он поступал всегда, когда его что-то волновало. Батя думал.

Зазвонил телефон на столе, но командир не брал трубку. Будто не слышал ничего, всё ходил и ходил. Размеренно и сосредоточенно, под тиканье настенных часов.

Появился радист с папкой бумаг. Положив её на стол, козырнул и сказал лишь две фразы:

— Срочно. С Большой земли. Не дожидаясь ответа, вышел.

Командир отряда остановился. Не садясь за стол, раскрыл папку, прочёл расшифрованную радиограмму.

— Если бы я знал, что это за пастух… — произнёс он в задумчивости.

— Товарищ командир, разрешите мне высказаться: пастух — видная фигура, ему подчиняется всё стадо. Может, я разузнаю… С пастухами да с козочками в своё время дело имел, и теперь, если нужно, не прочь…

Глаза командира озорно заблестели:

— «Дело имел», говоришь? Значит, пробовал жирную козлятину? Поэтому, наверное, ты шустрым парнем стал. А, Жан?

— Не скрою: было дело, товарищ командир. В молодости. Шумно, с выпивкой на берегу Волги. Помнится: пикник устроили…

Командир почесал затылок:

— А что, можно повторить этот пикник. Раз ты уже и опыт имеешь… Если он не согласится идти в лес, можно, конечно, в ресторанчике каком-нибудь выпить коньяку с лимончиком. Поскольку этот пастух не из простых… Сам говоришь: «подчиняется всё стадо»…

— Понятно, товарищ командир. Только разрешите выяснить одну маленькую деталь: потом его к праотцам отправить, да?

Ничипорович засмеялся:

— Нет, Жан. На этот раз задание посложнее. Его не надо уничтожать. Он должен работать на нас.

— А если не согласится? — Жан вопросительно взглянул на Ничипоровича.

Тот молчал, раздумывая.

— Он немец?

— Да.

— Тогда ничего не выйдет.

— Не все немцы фашисты, Кабушкин. Да и многие из них поняли, что молниеносная война затянулась, оказалась бредом Гитлера. Скорее их отправят, как ты сам выразился, к праотцам, чем они увидят победу над Россией. Вот даже фашистская газета «Минскер цайтунг» пишет, что «на кладбище в Минске уже похоронено более тысячи шестисот немцев, павших от рук партизан». Ты знаешь, Жан, это только офицеры.

— Следовательно, и этот «пастух» — офицер?

— Разумеется… Большая земля так его окрестила.

— «Большая земля»? Это задание оттуда?

— Да, Жан. А твой «пастух» — Ганс Штрубэ, он же начальник канцелярии президента железных дорог «Центр».

У Кабушкина выступил на лбу пот. Он сел, взглянул на фотографию Штрубэ, потом переспросил:

— Вы не шутите, товарищ командир?..

— Никак нет, лейтенант. — Ничипорович, примяв большим пальцем пепел в трубке, опять закурил, стал ходить по землянке. — Конечно, это очень опасно. Но другого выхода нет. Мы тебе верим, Жан…

Кабушкин мысленно обругал себя за неуместный вопрос. А вдруг командир подумал, что он испугался, что он — трус, который дрожит за свою жалкую шкуру…

Жан поспешил ответить:

— Я попробую, товарищ командир.

— Отлично, Кабушкин. Теперь к делу. Большая земля предполагает, что к «пастуху» можно и нужно подобрать ключ. Но будь осторожен: Штрубэ умный и ловкий человек.

За Гансом Штрубэ Жан наблюдал издалека. Чтобы поближе познакомиться с ним, надо было хорошо изучить этого человека: знать его повадки и настроение, отчего Штрубэ иногда злится, что ему по душе, а что нет. Только после этого можно было приступить к делу. Конечно, как и другие его соратники, Ганс, наверное, любит золото. Не исключено, что он клюнет на эту приманку. Только нужно деликатно предложить её. Но как? Не скажешь, будто ненароком: «Вот тебе золотишко, а ты, друг ситный, подавай нам за это ценные сведения о движении поездов по железной дороге для передачи в Москву». Немцы — народ щепетильный, самолюбивый.

Жан стал крутиться на станции.

У железнодорожников была «страда». Около десяти паровозов стояли возле ворот депо, дожидаясь ремонта. Одни под парами, другие, как покойники, холодные. Значит, стоят они тут не меньше трёх-четырёх суток! Раз их столько скопилось у ворот, то в самом депо, видать, яблоку упасть негде.

От железнодорожника, которого велел найти Сайчик, Жан узнал, что за последнее время паровозы возвращаются из-за того, что плавятся подшипники.

— Баббитный сплав, который присылают из Берлина, дерьмо, — сказал он. — Поэтому вон сколько их тут собралось, — Железнодорожник испытывающе посмотрел на Жана и подмигнул. — Из дерьма дерьмо и получается…

— А как Штрубэ, ваш начальник? Не грозит расстрелом?

— Перед народом ершистый. А так, когда один, ничего, покладистый.

Оказалось, что Штрубэ в депо почти не бывает, а когда приходит, горло тут не дерёт, разговаривает мирно. Больше сидит в своём кабинете, читает бумаги. В неделю три раза проводит у себя совещания. Приёмный день — вторник и пятница. У двери его кабинета постоянно сидит разукрашенная секретарша по имени Раиса Александровна…

Жан вызнал, что она незамужняя. «Чем я плохой жених? — улыбнулся он от неожиданно пришедшей мысли. — И подарков не пожалею… Если всё удачно сложится, начальник-шеф должен быстро заметить, какой элегантный кавалер ходит к его секретарше». Затем Жан попросит Ганса Штрубэ быть его посажённым отцом на свадьбе, которая будет скоро, подарит на память дорогие подарки. Не забудется и фрау Штрубэ из Берлина. Потом можно будет намекнуть: дескать, гонорар-то получен, пора и за дело. Подарки, конечно, надо брать из комода Лены. У неё есть для таких случаев кое-какие золотые безделушки. Всё равно без дела лежат — тускнеют. Она ничего не пожалеет.

Знакомый парень из бюро пропусков быстренько добыл номер телефона секретарши Штрубэ.

Жан, не медля ни минуты, позвонил Раисе, назначил свидание. Всё складывалось как нельзя лучше. Вечером он уже провожал её домой, а на другой день снова встретил, когда она возвращалась с работы.

Раиса Александровна была действительно хороша собой. Она понравилась Жану с первого взгляда. Похоже, и он приглянулся девушке. Её ясные глаза всё чаще и чаще смотрели на Жана… Наконец, войдя в доверие, он стал бывать в канцелярии, выдавая себя за представителя торговой компании.

И конечно же, не зря присаживался рядом с невестой: иногда поглядывал на бумаги, которые интересовали его как «коммерсанта»…

В своих телеграммах в Берлин Ганс Штрубэ просил увеличить поставку баббита, ни словом не упоминая о плохом его качестве, хотя у него, конечно, были отрицательные лабораторные анализы. Шеф будто их просто не замечал.

Жан задумался. Почему начальник канцелярии президента железных дорог Ганс Штрубэ игнорирует лабораторные анализы, почему он просит только увеличивать поставку баббита? Укажи он результаты анализов, там сразу займутся улучшением качества баббита, и, понятное дело, отпадёт дефицит поставляемого материала. Тем самым сократится простой паровозов. Вывод напрашивался сам собой: Ганс Штрубэ не хочет давать рекламацию поставщикам баббита, видимо, своим партнёрам, и хочет, чтобы шли поставки, как и раньше, с плохим качеством. Значит, начальник явно заинтересован, чтобы продолжались беспорядки на железной дороге…

Это был уже веский козырь в руках Жана в игре против Штрубэ.

Жан вспомнил слова Ничипоровича: «Штрубэ умный и ловкий человек…»

— Посмотрим, что он запоёт, когда мы возьмём его за жабры, — решил Жан…

Между тем наивная Раиса влюбилась по уши, а её элегантный жених был замечен шефом и понравился ему.

Казалось, можно играть свадьбу: Раиса согласна. Но в Минске не было Лены. Она уехала по заданию Бати и должна уже вернуться, но не появлялась. А время не ждало. Жан, как бывало с ним не раз, решил действовать самостоятельно.

Однажды, счастливо улыбаясь, Раиса пропустила своего жениха к шефу для особо важного разговора, который касался, как она думала, их обоих.

Гансу Штрубэ было лет тридцать пять — сорок. Белокурый, плотный, с очками на носу, развалившись в кожаном кресле, он аппетитно пил кофе. На столе дымила толстая сигара. Едва увидев Жана, он расплылся в улыбке:

— О-х, жених!.. Пажалюста! На свадьбу приглашаль?

— Свадьба не состоится, господин начальник, — сказал Кабушкин.

— Как не состоится? Состоится! Очень состоится! Раиса сказаль…

Жан подошёл к столу.

— Не состоится. Потому, что я уже женатый, — сказал он.

— Женатый? Не понимаю. Кто же вы? Шутник?!

Жан, сунув руку в карман, уставился на Штрубэ и отчеканил:

— Я — советский разведчик. Пришёл к вам по заданию Москвы.

Немец не вздрогнул, не побледнел. Лишь удивлённо переспросил:

— Москва? Задание? Ну и шутник — жених!..

— Нет, господин Штрубэ, не шутник я. Со мною шутки плохи. Я повторяю: пришёл к вам по заданию Москвы. Вы или будете сотрудничать с нами, или…

Штрубэ с недоумением поглядел на Кабушкина. Отставив кофе, тихо сказал:

— Или я позвоню в гестапо.

— Смею заметить: пока приедут из вашего гестапо, я трижды успею отправить вас на тот свет… Но этим вы не отделаетесь, — Жан протянул ему несколько копий его телеграмм и листы лабораторных анализов.

Штрубэ неохотно взял, пробежал их глазами. На лице появилось беспокойство.

— Вы смелый разведчик. Всё же, где гарантия, что вы не провокатор?

— Приходите вечером в шесть к аптеке, что по соседству с гестапо. Только предупреждаю: не вздумайте туда звонить. В противном случае подлинники этих бумаг попадут куда следует.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Штрубэ.

Жан откланялся и вышел. В условленное время, наблюдая за местом встречи, он всё же раздумывал: «Придёт или не придёт»…

И Штрубэ пришёл…

А через некоторое время из Белорусских лесов в Москву полетела первая радиограмма, составленная по донесению начальника канцелярии президента железных дорог «Центр» Ганса Штрубэ.[14] В ней сообщалось: «Воинские перевозки за 28 суток. Войск — 2653 вагона, танков — 851, автомашин — 2877, боезапасов — 969, горючего — 770 цистерн, орудий разного калибра — 301 вагон, продуктов — 5650 вагонов». Вскоре Ганс Штрубэ передал подпольщикам подробный план укреплений, расположенных вдоль линии железных дорог. В плане были обозначены все дзоты, бункера, траншеи, зенитные и полевые артиллерийские установки, указывались номера частей, которые их обслуживают. Кроме того, были отмечены заминированные объекты в Минске с указанием мест нахождения мин и взрывных установок. Бесценный материал был срочно отправлен в Москву.

Жана командир партизанского отряда Ничипорович представил к награде.[15]

Память

Рефрижератор «Капитан Цаплин» уже вторые сутки стоял в гавани. Красавец лайнер пришёл в порт на разгрузку с богатым уловом рыбы.

Руководство порта велело подождать: во-первых, в порту было много судов, и рабочих рук не хватало, во-вторых, на этом судне стояли самые современные морозильные установки.

Капитан-директор рефрижератора решил время зря не тратить. Посоветовавшись со своим помощником, он позвонил начальнику мореходного училища. Нет, капитан не просил помощи в разгрузке, нет. Он просто пригласил курсантов на вечер интернациональной дружбы, который решили провести прямо на корабле.

Ответственность за проведение вечера возложили на преподавателя русской литературы Эмилию Павловну Анцыгину.

Эмилия Павловна, хрупкая, небольшого роста женщина, из кабинета начальника училища вышла немного растерянной. С чего начать? Человек она здесь ещё новый. Сумеет ли? И почему этот вечер непременно должна готовить она? Возможно, по неписаному закону моряков, чтобы быстрее научилась плавать, сразу решили толкнуть где труднее. Пусть, мол, побарахтается на глубине. Но предмет-то она свой знает неплохо. Правда, этот случай с курсантом Мечисом… «Не верю я вашим литературным героям», — бросил он с вызовом. Возможно, ей не стоило так много и подробно говорить о литературе… Каждый предмет по-своему нужный… Да, она в чем-то переборщила. А может, она просто всё преувеличивает. Одна ласточка ещё не делает весны. Если один курсант из группы решил перед товарищами показать своё «я», это ещё не говорит, что остальные думают так же. Однако… Почему же начальник училища посоветовал над этим фактом серьёзно задуматься, а к курсанту Владису Мечису усилить внимание? Больше того, он предложил Эмилии Павловне уговорить курсанта, который чуть не сорвал ей занятие, выступить на вечере. За грубость ему нужно было объявить выговор. А тут… уговорить выступить на вечере. Что, заставить танцевать испанский танец? Мечис, кажется, хорошо его танцует.

Эмилия Павловна не заметила, как подошла к своему дому. Ступила на крыльцо, открыла дверь и всё думала о Мечисе. Испанский танец… заставить…. А вдруг он откажется… Хотя не должен. До сегодняшнего дня у неё были хорошие отношения с группой. Во всяком случае, она так считала.

В комнате Эмилии Павловне показалось сумрачно. Она раздвинула шторы и распахнула окно. Лучи солнца упали на портрет молодого мужчины, висевший над приёмником. Тёмная полировка рамы подчёркивала мягкое изображение лица. Кожаная военная тужурка. Под блестящей кожаной фуражкой задумчивые глаза…

Как бы он поступил в таком положении? Наверное, сначала тщательно проанализировал случившееся и только потом принял решение.

Эмилия Павловна, подперев рукой подбородок, долго смотрела на фотографию, присев к столу. Потом решительно встала, переоделась и пошла в общежитие к курсантам.

Ребята были заняты обычными делами: одни читали, другие заучивали стихи, играли в шахматы. Владис в своём углу слушал транзистор. Почему-то с помощью наушников. Не хочет мешать товарищам? На тумбочке выстроились, вытянув крохотные, стволы, несколько пластилиновых танков. Видимо, его хобби. А может, готовит подарки для вечера дружбы? Курсанты уже знали о вечере.

Мечис, увидев руководителя группы, положил кусочек пластилина, который держал в руке, на тумбочку рядом с готовыми фигурками и всё это прикрыл газетой, потом выключил транзистор и снял наушники.

— Садитесь, пожалуйста, Эмилия Павловна, — пригласил он, встав с места, и добавил — я готов слушать.

В тоне Мечиса Эмилия Павловна уловила вызов, но вида не подала, промолчала.

— А я знаю, зачем вы пришли. Сказать?

— Говорите.

— Пригласить меня танцевать на вечере интернациональной дружбы. А я не хочу танцевать. Не хочу!

— Отчего же?

— Надоела эта музыка… Красивые слова всё. Иллюзия!.. Как и ваши литературные герои…

— Вы меня обижаете, курсант Мечис. — Во взгляде Эмилии Павловны сквозила грусть.

— Вас? — Владис удивлённо метнул взгляд на преподавателя.

— Да, меня. Потому что… испанский танец… и вообще всё, что касается Испании, меня особенно волнует. Особенно…

Мечис не поверил.

— Разыгрываете!

— Нисколько. Говорю истинную правду.

— Удивительно…

Владис задвигался. С тумбочки упала задетая локтем газета. Луч вечернего солнца скользнул по транзистору. Эмилия Павловна обратила внимание, на каких волнах работал приёмник.

Вот откуда, оказывается, каверзные вопросы, чуждые мысли! А когда Владис окончит училище и выйдет в море, сможет ли он самостоятельно отличить истину от лжи? Там судья — собственная совесть. Для этого его взгляд на мир должен быть ясным и определённым. А как добиться, чтобы случайному и наносному не было места в его душе. Тут дело не одного дня. И не месяца.

Эмилия Павловна раздумывала: с чего начать? Хобби Владиса танки… Быть может отсюда… Интересно, что он знает об этих машинах или что ему известно о знаменитых танкистах? Капитан Павел Цаплин тоже был танкистом. Может, и о нём рассказать? Только… Нет, пожалуй, она пересилит себя… Расскажет… Да, да, чтобы раскрыть Мечису глаза на мир, заставить его уверовать в наши идеалы, другого пути нет. И нужны примеры, не высосанные из пальца, как выразился сам юноша, а взятые из жизни.

При разговоре выяснилось, что хоть Мечис сам лепит из пластилина танки, знает он о них очень мало, разве только что самое обычное — какой они марки.

А о героях-танкистах и вовсе ничего не знает. «Вот с этого, кажется, можно и начать», — решила Эмилия Павловна и отправилась в центральную библиотеку.

Ознакомившись с доступной специальной литературой по интересующему её вопросу, Эмилия Павловна взяла ещё тома «Истории Великой Отечественной войны». Когда пришла домой, посоветовалась с матерью. Вдвоём порылись в семейном архиве, и мать, достав со дна чемодана толстый конверт, отдала его дочери. Это было письмо от подполковника в отставке москвича И. Джоги.

* * *

Когда во время воспитательного часа Эмилия Павловна объявила, что разговор об интернациональной дружбе будет продолжен на вечере, Владис заложил руки за широкий ремень и ухмыльнулся. Воспитание на положительных примерах… Для детей младшего возраста ваше воспитательное мероприятие. Так говорили в эту минуту его глаза.

Эмилия Павловна гордо выпрямилась, лицо её приняло торжественное выражение. Немного помолчав; стараясь побороть волнение, она сказала:

— А сейчас я вам прочту письмо. Оно напечатано в газете в далёкой Татарии. Его написал отставной подполковник. И повествуется в нём о подлинных событиях… Вот оно, — подняла она руку с конвертом. На глазах курсантов достала газетную вырезку.

— «…16 июля 1936 года, — начала читать Эмилия Павловна, — радиостанция города Сеута в Испанском Марокко передала в эфир: «Над всей Испанией безоблачное небо». Это было условным сигналом к началу монархо-фашистского мятежа в республиканской Испании. На помощь мятежникам генерала Франко поспешили итальянские и немецкие фашисты: в Испанию стали поступать не только большое количество оружия и военного снаряжения, но и целые воинские части.

Во всём мире стала расти солидарность с испанскими патриотами. Из многих стран для защиты республики приехали добровольцы. В республиканской армии советских добровольцев было 2065 человек. Из них 351 танкист. Среди них находился и славный сын Татарстана Павел Алексеевич Цаплин…» — Эмилия Павловна остановилась возле карты Советского Союза и посмотрела на Владиса. Голос её дрогнул, но она превозмогла себя и, словно ведя урок, по учительской привычке, обращаясь как будто к одному Владису, спросила: «Что потерял в горящей Испании сын мордвина из бывшего Бугульминского уезда? Какая сила и какой долг побудили его ехать в такую даль воевать?» Обычно на такие вопросы она сама же отвечала. Но сегодня Эмилия Павловна молчала. И лишь смотрела на Владиса. Казалось, взгляд её призывал понять истину.

Выждав минуту, Эмилия Павловна продолжала — уже по памяти — читать дорогие её сердцу строки:

— «Капитан Цаплин после участия в Октябрьском параде 1936 года прямо с Красной площади уехал добровольцем в Испанию. 20 ноября в качестве командира танковой роты он защищает Мадрид от мятежников, участвуя в неравных боях, проявляет мужество, храбрость. Центральный Исполнительный Комитет СССР своим постановлением от 2 января 1937 года награждает капитана Цаплина орденом Красной Звезды.

В феврале мятежники, стараясь захватить Мадрид, предпринимают крупную наступательную операцию. В срыве коварных планов врага активное участие принимает рота капитана Цаплина. Танкисты сражаются не щадя себя. 13 февраля наступление франкистских войск останавливается. Республиканцы переходят в контрнаступление.

Во время одной из яростных танковых атак в машину командира попадает снаряд. Цаплин тяжело ранен, но остаётся в строю и продолжает руководить боем. Экипаж сражается до последнего снаряда, до последнего патрона. Когда были расстреляны все боеприпасы, капитан взорвал танк и возвратился в часть. Перевязав рану, он остался в строю. Но через несколько дней скончался на руках боевых друзей. Его последние слова были о Родине, близких — молодой жене с маленькой дочуркой на руках.

Капитана Цаплина с воинскими почестями похоронили на кладбище города Арчен…

Прошло несколько месяцев, и Постановлением Центрального Исполнительного Комитета СССР от 27 июня 1937 года Павлу Алексеевичу Цаплину было присвоено звание Героя Советского Союза…»

Эмилия Павловна, чтобы скрыть волнение, повернулась к курсантам спиной. В классе воцарилась тишина. И грустной, и торжественной была эта тишина. Эмилия Павловна знает: в такие минуты ломается лёд недоверия. Может, и сейчас…

Кто-то робко спросил:

— Как вы… всё это узнали, Эмилия Павловна?

— Неужели не поняли: ведь капитан Цаплин для неё самый близкий человек.

У Эмилии Павловны вдруг что-то зазвенело в ушах, наверное, потому и не разобралась, кто произнёс последние слова. Что это с ней? Нет, кажется, не в ушах звенит, это слышатся пароходные гудки, уже давно ставшие всем такими знакомыми…

Эмилия Павловна повернулась к курсантам, взялась двумя руками за спинку стула и, будто разговаривая с собой, повторила всё ещё звеневшие в ушах слова:

— Да, Герой Советского Союза капитан Павел Алексеевич Цаплин — это мой отец.

Курсанты молча, как по команде, встали…

* * *

Солнце свободы засверкало над городом весной сорок пятого. Война, унёсшая миллионы жизней, была вынуждена здесь прекратить своё кровавое дело, в самую последнюю очередь. Смерть притаилась в бомбах, оставшихся в земле, и в плавающих минах. О том, что на такой мине подорвался один из его близких, Владис узнал совсем недавно. Потерю единственного брата он переживал тяжело и вплоть до вчерашнего дня жил, замкнувшись в себе. Вчера Владис видел, как везли по городу бомбу, выкопанную из земли на той тропинке, по которой он обычно ходил. Потом услышал, как за городом громыхнул взрыв.

Вчера же увидел на глазах преподавателя литературы горючие слёзы. Значит, не он один так остро переживает последствия злодеяний фашистов…

Моряки «Капитана Цаплина» за исполненный испанский танец удостоили курсанта Владиса Мечиса первой премии.

Через два дня лайнер, разгруженный курсантами мореходного училища, подавая прощальные гудки, вышел в открытое море.

Доблесть

Передо мной около тридцати писем, десятки копий с архивных материалов, многочисленные выписки из книг, повествующих о Берлинской операции, фотоснимки, газетные статьи…

Это материалы для очерка о беспримерной отваге татарского парня Гази Загитова, водрузившего над рейхстагом знамя 79-го стрелкового корпуса.

Тридцать лет назад, представляя его к награде, писали: «30 апреля во время штурма рейхстага Загитов первым ворвался в рейхстаг… Будучи раненым, над рейхстагом водрузил первое Знамя Победы корпуса. За мужество, отвагу и героизм, проявленные при штурме рейхстага, товарищ Загитов достоин звания Героя Советского Союза».[16]

Я верю: здесь нет ни капли преувеличения. Ведь беспримерный подвиг признан достойным высшей правительственной награды. Так вписано в Историю, а на обложке папки с этими документами гриф: «Хранить вечно!» Следовательно, в будущем эти бесценные листки возьмёт в руки ещё не один человек…

Итак, будучи раненым, Гази Загитов водрузил над рейхстагом Знамя Победы корпуса.

Как много стоит за этими скупыми строчками!

…136-я армейская пушечная артбригада в боях за Берлин помогала 79-му стрелковому корпусу. Поступило сообщение: командование корпуса решило из коммунистов и комсомольцев, желающих водрузить Красное знамя над рейхстагом, организовать штурмовую группу. Отобрали одиннадцать добровольцев. Среди них были и бойцы первого дивизиона А. П. Бобров, Г. К. Загитов, Л. Ф. Лисименко и М. П. Минин. А из разведчиков других частей такое желание изъявили татарские парни Валиев, Габидуллин, башкир Рахим-джан Кошкарбаев и другие.

27 апреля вечером группа, в которую входил Загитов, пришла в штаб 79-го стрелкового корпуса. Там их — танкистов, связистов и артиллеристов — объединяют в штурмовую группу численностью в двадцать пять человек. Командиром назначается москвич капитан Владимир Николаевич Маков. Начальник политотдела корпуса И. С. Крылов объясняет задачу. Разведчики под прикрытием других наступающих частей должны пробиться к рейхстагу и водрузить над ним. Красное знамя. Все понимают, какое это имеет значение.

По знаку начальника политотдела в комнату вносят знамя. Командир группы капитан Маков, торжественно взяв из рук полковника знамя, передал его М. П. Минину — секретарю партийной организации первого дивизиона.

Какое испытывал он при этом чувство — трудно описать. На свете ничего более святого и дорогого, чем это Красное знамя, для секретаря в эту минуту не существовало. Да разве только для секретаря?!

Минин смотрит на товарищей. Стоят вытянувшись, как по команде, и глазом не моргнут. Орлы! Лисименко, Бобров… А Загитов? Широкогрудый, красавец парень с могучей мускулистой шеей. Когда такого силача чувствуешь рядом с собой, становишься и сам смелее. Разведчики, которые ходили с ним на ночную «охоту», ни разу не возвращались с пустыми руками. Короче, бойцы в группе как на подбор. Поэтому Минин с уверенностью произнёс:

— Знамя над рейхстагом водрузим!

— Водрузим! — дружно поддержали своего секретаря товарищи.

К рейхстагу одновременно устремляются несколько армий, огромное количество техники. В войсках — высокий боевой дух. Многие раненые бойцы отказываются идти в санчасть. Все чувствуют приближение победы, которую ждали около четырёх лет.

Однако Германия пока что не капитулирует. Пути к рейхстагу охраняются наиболее фанатичными фашистами. Из каждого дома — начиная от подвала и кончая крышей — буквально поливают огнём. На улицах, в парках — почти на каждом метре миномёты, пушки, а вкопанные в землю танки превращены в маленькие крепости. Всюду пороховой дым, пыль над развалинами…

В одной руке Минина автомат, в другой зачехлённое знамя. Загитов — впереди. Сначала он отправляется вперёд один, потом, разведав обстановку, даёт знак товарищам. Под свинцовым дождём ползком и перебежками они пробираются развалинами домов, захламлёнными дворами и улицами. Оторвавшись от основных частей, солдаты рассчитывают теперь только на собственные силы. Враг сопротивляется всё ожесточённее. Капитан Маков в особо трудные минуты при помощи рации вызывает огонь артиллерии.

Фашисты, обнаружив, откуда разведчики корректируют огонь, начали обстреливать дом, в котором расположились наши солдаты. С грохотом рухнула крыша, обрушились стены. Бобров, заслонив собой командира, успел спасти его от гибели.

Вскочив на ноги, Маков крикнул:

— Вперёд, ребята! Только вперёд!

Сквозь сплошной огонь шли всю ночь, буквально задыхаясь от пыли, дыма, гари. Когда становилось совсем невмоготу, ложились на землю. Кое-кто из солдат терял сознание — таких приходилось отливать водой.

Капитан Маков, поддерживая постоянную связь со штабом корпуса и с батальоном Неустроева, сообщал им о сосредоточении вражеских сил в этом районе.

На другой день возле дома, что оказался неподалёку от фронтовой черты, убрали часового. Немного погодя в подвале раздалось несколько взрывов гранат. Тридцать уцелевших фашистов подняли руки. Разведчики отправили их в тыл.

30 апреля разведчики пробрались к «дому Гиммлера» — зданию министерства внутренних дел. Вскоре он был полностью очищен от врага. Отсюда до рейхстага оставалось около пятисот метров. Солдаты батальона майора В. И. Давыдова из 674-го стрелкового полка и батальона 756-го стрелкового полка под командованием капитана С. А. Неустроева стали готовиться к последнему штурму. Два раза поднимались в атаку, но огонь гитлеровцев был ещё плотным. Оставшиеся в живых залегли в снарядных воронках, траншеях.

Днём по приказу капитана Макова Г. Загитов с М. Мининым поднялись на четвёртый этаж «дома Гиммлера» и начали осматривать пути подхода к рейхстагу. Перед ними раскинулся парк Тиргартен, весь изрытый снарядами и минами. Противотанковый ров до краёв наполнен водой. Гази в одном месте заметил перекинутые через ров металлические балки. «Перебежим по ним. Здесь безопаснее». Командир согласился. Это решение одобрили и в штабе корпуса, сообщив, что после артподготовки войска поднимутся в атаку. Стали ждать наступления темноты.

Около десяти часов наша артиллерия открыла сильный огонь по рейхстагу и скоплению вражеских войск вокруг него. Немного спустя, когда в небо взвилась зелёная ракета, разведчики с криком «ура!» бросились вперёд. По железным балкам перескочили через противотанковый ров. Одни попадали, скошенные вражескими пулями, другие устремились к главному входу рейхстага.

Вот и широкая мраморная лестница. На бойцов дождём сыплются пули. Много убитых, раненых. Живые берут из рук павших флаги и бегут дальше. Когда зашли за колонны, опасность немного уменьшилась. Первым делом сорвали фашистские знамёна. Вместо них разведчики Булатов и Кошкарбаев укрепили свои. Перед запертыми дверями рейхстага уже собрались десятки солдат из других воинских частей и дивизий.

По приказанию капитана Макова Загитов, Бобров и Лисименко принесли бревно, валявшееся на ступенях лестницы. Его подхватили десятки рук и начали таранить дверь. Разломав её, солдаты, стреляя на ходу, ворвались в тёмное здание. Спасибо артиллеристам: большинство гитлеровцев, не выдержав их ураганного огня, попряталось в подвалы. Наши солдаты занимали одну комнату за другой. Темно. У старшего сержанта Загитова оказался карманный фонарь. Он поминутно освещал коридор. Группа фашистов, спрятавшись за углом, открыла огонь — фонарь в руках Загитова стал мишенью. Минин успел швырнуть гранату.

— Вперёд, ребята, вперёд! — крикнул командир группы, продолжая стрелять из автомата.

Вышли в вестибюль. И здесь фашисты. На этот раз Лисименко одну за другой кинул две гранаты. Вскочив на ноги, солдаты, пригнувшись, побежали к лестнице, что вела на второй этаж. Перила разбиты и ощетинились железными прутьями.

Капитан Маков крикнул:

— Минин, со знаменем вверх!..

Загитов мигает фонариком, освещая дорогу. Снова бросили гранаты и, не прекращая стрельбы, устремились по лестнице вверх. Внизу уже бьются наши части. Они оттягивают удар фашистов на себя. Вот и второй этаж. Разведчики ищут, как пробраться на чердак. Никакой лестницы дальше нет. Старший сержант Загитов увидел грузовую лебёдку, спущенную сверху на толстых, словно столбы, цепях, и крикнул:

— Давайте по цепям!..

Взобрались друг за другом. Разыскав маленькое оконце, проникли на крышу. Внизу весь в пожарищах лежал город. Вот он, поверженный Берлин!..

Со свистом пролетают трассирующие пули, с уханьем взрываются снаряды и мины. Во время разрыва снаряда заметили скульптурную группу, которую днём окрестили «Богиня Победы», и протянули поднявшемуся на башню рейхстага Загитову Красное знамя. Гази прикрепил его к длинному железному стержню. Потом подставил Минину плечо, и тот взобрался на бронзового коня. С большим трудом Минин приблизился к короне скульптуры и, подтянувшись, воткнул в неё Красное знамя.

Когда спустились на второй этаж, капитан Маков поздравил солдат своей группы и, настроив рацию, доложил командиру корпуса генерал-майору С. Н. Переверткину о выполнении задания. Командир корпуса в свою очередь поздравил каждого и приказал охранять лестницу, не пропускать врага наверх.

В нижних коридорах, комнатах схватки становились всё ожесточённее. Гитлеровцы несколько раз с яростью атаковали лестницу, но Загитов и его товарищи не отступили.

Во время одного из таких столкновений Гази был тяжело ранен. Лисименко как мог оказал первую помощь, стал уговаривать друга отправиться в санчасть. Но Загитов наотрез отказался:

— Нам… нельзя уходить отсюда!..

Ненадолго установилась тишина. Солдат, что составляли группу капитана Макова, сейчас оставалось только шестеро. Да и те — изнурённые, усталые. Три дня и три ночи без сна, в постоянной тревоге, в огне и дыму. Раненые находились тут же.

— Наши отправились предъявлять гарнизону рейхстага ультиматум! — торжественно произнёс Лисименко, возвратившийся с поисков врача, и зажёг маленький, с мизинец, огарок свечи.

— Правда, Лисименко?

— Честное слово! Своими глазами видел.

— То-то фашисты притихли.

— Да знаете ли вы, ребята, что это значит?! — воскликнул Гази. Лицо его посветлело, глаза засияли. — Да ведь это… Не находя от радости слов, он потрогал свои небритые щёки, посмотрел на Боброва.

— Это значит — конец войне, — докончил за него Бобров.

— Да, если рейхстаг сдастся, фашисты сложат оружие, — добавил капитан Маков. — Ультиматум рейхстагу, а?! Это же исторические минуты! Жаль, нет фотографа… На всю жизнь была бы память.

Кто-то неожиданно предложил:

— Завтра сфотографируемся. А сейчас пусть секретарь соберёт взносы и распишется в наших партбилетах. Подпись, поставленная в рейхстаге, — тоже факт исторический!

— Правильно!

— Дельная мысль! — поспешно потянулись к нагрудным карманам солдаты.

Минин посмотрел на Загитова. Ему хотелось в первую очередь расписаться в билете этого молодого коммуниста, проявившего при штурме рейхстага и при подъёме на купол большую отвагу и находчивость. Но Загитов и Лисименко стоят на учёте в парторганизации, другой батареи. Может быть… Нет, устав нарушать нельзя!

Загитов почему-то не торопился, как другие, передать свой билет, продолжал сидеть, держа руку на груди под рубахой. При слабом свете свечи было видно, как у него дрожали губы. Парторг обратил внимание на его руки. «И пальцы дрожат. Что-то здесь не так… — забеспокоился Минин. — Неужели партбилет потерял?»

Загитов по-прежнему оставался без движения, глаза полузакрыты, лицо мертвенно-бледное.

— Гази, не заставляй ждать. Сейчас свеча погаснет.

— Давай быстрее… — торопили товарищи.

Наконец он открыл глаза и, горячо и часто дыша, произнёс:

— В моём билете… пожалуй, нельзя будет расписаться…

— Это почему же?.. Эх ты, растяпа! Неужели, миновав сто смертей, дошёл до Берлина и не сберёг билета? — спросил кто-то.

— Да, не сберёг. К сожалению… Когда ещё дадут новый…

— Если ещё дадут…

Наступила тишина. Свеча погасла. Стало не по себе. Каждому известно: потерял партбилет, — никакой скидки не будет.

Снизу неведомо откуда поднимался дым.

Лисименко, забеспокоившись, посмотрел в окно.

— Что бы это значило?

— Сейчас узнаю. — Бобров посмотрел на капитана и, когда тот согласился, схватив автомат, побежал вниз.

Остальные приготовились к бою. Проверили гранаты, взяли в руки автоматы. Снизу раздался голос Боброва:

— Фашисты хотят нас выкурить, подожгли нижний этаж. Гарнизон отклонил ультиматум.

— Это меняет суть дела… — неопределённо сказал Маков.

— Умрём, но к знамени не подпустим!

— Не для того мы его установили на рейхстаге! — заговорили бойцы.

Внизу снова затрещали автоматные очереди. Они почти одновременно послышались со всех концов, здания. Смерть снова подстерегала на каждом шагу, хотя все понимали: скоро пробьёт её последний час. Поэтому сейчас нельзя необдуманно рисковать жизнью ни своей, ни товарищей.

Дышать становилось труднее, дым ел глаза. А фашисты лезли снизу, подходили коридорами.

Минин с Загитовым кинулись оборонять лестницу, Загитов отдал свою гранату Минину. Парторг швырнул её вниз.

Враг отступил. Потом поднялся опять и опять был вынужден отступить. Сквозь стеклянные решётки купола начал пробиваться рассвет. Немного спустя, сотрясая это мрачное, холодное здание криками «ур-ра!», в него ворвались свежие подкрепления наших солдат.

Загитов прошёл на своё место, уселся, как и прежде, прислонившись спиной к стене, и снова, расстегнув пуговицы гимнастёрки, засунул туда правую руку.

— Вот ведь, ребята, как: вместо того, чтобы жеребёнком скакать от радости покорения рейхстага, сиди и горюй, — сказал кто-то.

— Гази, как же это случилось? — спросил Минин.

— Оплошал, товарищ парторг…

— Как же так? Ты ведь свой билет всегда носил в левом кармане, — сказал Лисименко, не понимая Загитова.

— Билет и сейчас там, — ответил тот совсем уже загадочно.

— Так чего же ты охаешь, что не сберёг?

— Да ведь и в самом деле не сберёг, товарищ парторг.

— То «в кармане», то «не сберёг» — что ты крутишь, Загитов?

Подошли другие солдаты, стали прислушиваться к разговору. Все в недоумении: что это значит? Недавно, когда попросили партбилет, Загитов сказал, что в его билете уже нельзя будет расписаться, что он его не сберёг. А теперь — в кармане! Чего же он тянет?

Все ждут от Загитова объяснения. Вот он, словно ему стало неловко под суровыми взглядами товарищей, опустил голову и сказал слабым голосом:

— Я не ломаюсь… Сказал правду. — Затем достал из нагрудного кармана партбилет и протянул Минину: — Вот… Расписаться невозможно…

Партбилет был насквозь пробит пулей и почти весь пропитан кровью.

Воины онемели. Они сняли с Загитова гимнастёрку. Оказывается, Лисименко, перевязывая рану в темноте, не заметил ещё одну: вражеская пуля вошла в левую сторону груди Загитова и вышла в спину…

Трудно было этому поверить. Если бы слыхали от кого-то, сказали бы: не мели пустое! А тут парень, с которым произошло это чудо, сидел перед ними.

Ему, водружавшему Знамя Победы, стреляли в сердце. И попали. А он не пал, остался в строю охранявших Знамя Победы. Разве же это не чудо?!

Привели санитара. Тот от удивления щёлкнул языком, перевязал рану и велел немедленно отправляться в санчасть. Но Загитов ещё не желал уходить со своего поста. Он ушёл лишь после того, когда их позвали в штаб корпуса. К этому времени наши солдаты заняли всё здание рейхстага. Но бои не прекращались.

Вместе с солдатами своей группы Загитов расписался химическим карандашом на камне под знаменем. Затем все сошли вниз и сфотографировались.

А к рейхстагу подходили всё новые и новые солдаты. Они тоже оставляли на стенах и колоннах свои фамилии, стреляли в воздух, салютуя Победе.

Санитары выносили раненых, а из подвалов и бункеров рейхстага уже выходили немецкие солдаты, офицеры. Чёрные шинели были мятые и рваные, руки подняты вверх, в глазах испуг…

Наши солдаты спрашивают у каждой группы: «Где Гитлер?»

Пленные быстро-быстро отвечают: «Гитлер капут!»

Эту фразу, ставшую символом сдачи на милость победителя и звучавшую теперь, быть может, даже комично, мы привыкли слышать ещё под Сталинградом. Но на этот раз она соответствовала действительности: вчера, 30 апреля в 15 часов 50 минут Гитлер покончил с собой. Нацисты сожгли его труп во дворе имперской канцелярии, сбросив в снарядную воронку и облив бензином…

Об этом солдаты группы Макова узнали из только что вышедшей — газеты 8-й гвардейской армии.

— Ну раз Гитлер капут, значит, и войне капут, — сказал Загитов и, сочтя свою задачу выполненной, спокойно отправился в санчасть. Врачи, когда осматривали его на рентгене, были поражены: пуля прошла всего в одном сантиметре от сердца…

Товарищи пожелали Загитову скорейшего выздоровления и, проводив его на лечение, отправились в штаб корпуса.

А над рейхстагом гордо развевалось водружённое ими Красное знамя…

Содержание

Р. Мустафин. Хранить вечно! (Вступление)

Бессмертный Батыршин. Перевод Э. Вагапова

Герои не умирают. Перевод Э. Вагапова

Над бушующей пучиной… Перевод Э. Вагапова

Трудными дорогами. Перевод Э. Вагапова

Гвардии рядовой Даутов. Перевод Э. Вагапова

Подвиг солдата. Перевод Э. Вагапова

Служу Советскому Союзу. Перевод Э. Вагапова

Ему было девятнадцать. Перевод Э. Вагапова

Сибиряк. Перевод Э. Вагапова

Почему плачут ивы? Перевод Э. Вагапова

Не зарастёт народная тропа. Перевод Э. Вагапова

Сокол не боится неба. Перевод Э. Вагапова

Гали-батыр. Перевод А. Хазрятова

«Главное — не робеть…» Перевод А. Хазрятова

Один против восемнадцати. Перевод Э. Вагапова

Завербованный агент. Перевод Т. Журавлёва

Память. Перевод А. Хазрятова

Доблесть. Перевод А. Хазрятова

Иллюстрации

Батыршин Гильфан Абубакерович

Цаплин Павел Алексеевич

Рахимов Бакый Сибгатуллович

Аипов Махмут Ильясович

Ахмеров Касым Шабанович

Ахметзянов Зайнетдин Низаметдинович

Галиев Нургали Мухаметгалиевич

Санфирова Ольга Александровна

Кабушкин Иван Константинович

Гарнизов Михаил Тихонович

Давлетов Бакир Рахимович

Сыртланова Магуба Хусаиновна

Камалетдинов Фаррах Гимадеевич

Ногманов Даулегай Сираевич

Фатхуллин Анвар Асадуллович

Хасанов Хатиф Хусаинович

Лица татарской национальности, родившиеся и проживающие в других областях СССР и удостоенные звания Героя Советского Союза[17]

Фамилия, имя, отчество

Год рожд.

Место рождения

Дата Указа о присвоении

Абдуллин Мансур Идиятович

1919

Башкирская АССР

7.8.1943

Абрушин Рамиль Хайруллович

1925

Самаркандская область

17.11.1943

Абдершин Алимкай Абдуллович

1911

Мордовская АССР

10.1.1944

Абдурманов Узеир Абдурманович

1916

15.1.1944

Абдразяков Али Касимович

Читинская область

22.2.1944

Абдрашитов Шамиль Монасыпович

1921

Оренбургская область

2.8.1944

Абдуллин Анвар Абдуллович

1917

Башкирская АССР

24.3.1945

Абдуллин Магсум

1918

Башкирская АССР

Аблязов Фахретдин Рахматгалиевич

1913

Сталинградская область

10.4.1945

Абрамов Исмеиль Семёнович

1918

г. Дербент

31.5.1945

Абельханов Садык

1909

Горьковская область

19.3.1944

Аглиуллин Халит Шамсутдинович

1919

Башкирская АССР

30.10.1943

Аглетдинов Фазулла Хазиевич

1915

Башкирская АССР

23.10.1943

Азизов Домулла

3.10.1943

Айткулов Салим Нигметович

1913

г. Уральск

17.10.1943

Аипов Махмут Ильясович

1920

Куйбышевская область

31.5.1945

Акжигитов Азис Харьясович

1917

Пензенская область

29.10.1943

Актуганов Махмут Сафиевич

1924

Башкирская АССР

15.1.1944

Альбетков Вениамин Валиевич

1917

Узбекская ССР

17.10 1943

Аскин Гайфутдин Гафиятович

1924

Башкирская АССР

27.6.1945

Асфандияров Закир Лутфрахманович

1918

Башкирская АССР

1.7.1944

Аширбеков Ахметрашит Рашитович

1914

Тюменская область

17.11.1943

Ахмеров Касим Шабанович

1923

г. Уральск

17.10.1943

Ахтямов Хасан Бадигович

1925

Башкирская АССР

13.9.1944

Ахметзянов Зайнетдин Низаметдинович

1897

Башкирская АССР

23.9.1944

Ахмадуллин Фазульян Фазлеевич

1918

Башкирская АССР

24.3.1945

Ахметшин Ягфар Ахметович

1924

Оренбургская область

24.3.1945

Бадретдинов Минулла

1901

Башкирская АССР

19.3.1944

Батыршин Гильфан Абубакирович

1914

Ворошиловградская область

25.10.1938

Баймурзин Гаяз Исламетдинович

1913

Челябинская область

5.11.1944

Беркутов Ибрагим Билялович

1918

Ульяновская область

13.11.1943

Богданов Хамзя Салимович

1904

Куйбышевская область

31.5.1945

Валиев Абдулла Хабибуллович

1922

Башкирская АССР

17.10.1943

Валиев Салих Шайбанович

1912

Башкирская АССР

23.10.1943

Губайдуллин Геннадий Губайдуллович

1914

Башкирская АССР

24.3.1942

Галиев Нургали Галиевич

1914

Оренбургская область

26.10.1943

Галимзянов Салимзян Галимзянович

1915

Башкирская АССР

26.10.1943

Галимов Вахит Газизович

1921

Башкирская АССР

22.2.1944

Гайнутдинов Махметдин Галентинович

1921

Свердловская область

30.10.1943

Гайсин Ахмед Саффа

1918

Марийская АССР

2.2.1944

Гиззатуллин Хамазян

1921

Курганская область

30.10.1943

Габдрашитов Фазулла Габдуллович

Башкирская АССР

15.1.1944

Гиззатуллин Абдулла Гибадуллович

1904

Башкирская АССР

15.1.1944

Гадельшин Халит Габдуллович

1923

Башкирская АССР

22.2.1944

Газизуллин Ибрагим Галимович

1919

Челябинская область

1.7.1944

Гиззатов Шерван Адиатович

1904

Чкаловская область

24.03.1945

Гатауллин Анвар

1923

Пермская область

18.8.1945

Дубин Ибрагим Хусаинович

1921

г. Астрахань

16.10.1943

Давлетов Бакир Рахимович

1915

Башкирская АССР

15.1.1944

Даутов Искандер Садыкович

1923

Казахская ССР

15.1.1944

Еналиев Борис Мусаевич

1914

г. Куйбышев

31.5.1945

Закиров Мухамед Султангареевич

1923

Узбекская ССР

19.3.1944

Идрисов Гильмхан Идрисович

1913

Башкирская АССР

10.4.1945

Ишмухаметов Ахмадулла Хазиевич

1919

Пермская область

23.9.1944

Имамутдинов Магсум Имаметдииович

1898

Башкирская АССР

10.4.1945

Ишмухаметов Тамерлан Каримович

1919

Омская область

15.5.1946

Кудашев Идрис Моисеевич

1914

Саратовская область

21.3.1940

Камалетдинов Фарах Гиматдинович

г. Новосибирск

27.8.1943

Калеев Анвар

1922

Омская область

15.1.1944

Кадыргалиев Леонид Иванович

1925

Челябинская область

13.9.1944

Курнаев Талип Латыпович

1925

Башкирская АССР

13.9.1944

Казанбаев Шарифзян Габдрахманович

1916

Пермская область

13.9.1944

Кутуев Рауф Абраимович

1925

Актюбинская область

24.3.1945

КрежневТагир Каюмович

1922

Пензенская область

10.4.1945

Кубукаев Тимирай

1919

Башкирская АССР

31.3.1943

Латыпов Габдрахман Хакимович

1917

Башкирская АССР

10.4.1945

Майский Сахап Нургаянович

1901

Башкирская АССР

7.4.1940

Мухамадеев Хамза Мурсалимович

1907

г. Томск

27.8.1943

МиннахметовНурлы Миннахметович

1914

Башкирская АССР

15.1.1944

Мазитов Гали Ахметович

1912

Башкирская АССР

19.8.1944

Мустафин Михаил Андреевич

1916

г. Саратов

26.10.1944

Мустакимов Зайнулла Мустакимович

1924

Башкирская АССР

24.3.1945

Нугаев Наджиб Нугманович

1910

Куйбышевская область

26.10.1943

Неатванов Хамит Ахметович

1904

Омская область

13.11.1943

Нагуманов Даллягай Сыраевич

1922

Башкирская АССР

12.10.1944

Насартдинов Гафар Назарович

1923

Омская область

27.6.1945

Нуркаев Талип Латыпович

1925

Башкирская АССР

1945

Орлов Николай (Минаев Гатаулла)

1915

г. Ленинград

Осипов Илья Тимофеевич

1922

Горно-Алтайская область

10.1.1944

Петров Михаил Петрович

Башкирская АССР

1937

Рамаев Гаяз Галиаскарович

1921

Саратовская область

10.1.1944

Решидов Абдраим Измаилович

1912

27.6.1945

Сибгатуллин Лотфулла Сибаевич

1912

Пермская область

16.10.1943

Сафин Нурулла Давлетгареевич

1923

Башкирская АССР

10.4.1945

Сейтвелиев Сейтнафа

1919

25.9.1944

Санфирова Ольга Александровна

1917

Куйбышевская область

23.2.1945

Сайтов Габдулхай

1924

Башкирская АССР

31.5.1945

Сайранов Садык Уильданович

1917

Башкирская АССР

24.3.1945

Сабиров Файзрахман Ахметзянович

1919

Кировская область

19.4.1945

Сыртланова Магуба Хусейновна

1912

Башкирская АССР

15.5.1946

Салихов Мидхат Абдуллович

1923

Чувашская АССР

10.1.1944

Умеркин Абдулхак Сагитович

1917

Куйбышевская область

20.6.1942

Файзуллин Ханиф Шакирович

1921

22.2.1944

Файзуллин Жингаша Закирович

1904

г. Астрахань

24.3.1945

Фаткуллин Анвар Асадуллович

1922

Башкирская АССР

10.4.1945

Хасанов Хаким Хусаинович

1916

17.10.1943

Хайдаршин Гайнаша Хайдарович

1911

Башкирская АССР

2.2.1944

Хасаншин Мансур Ракипович

1923

г. Ростов

3.6.1944

Хазипов Назип Хазипович

1924

27.6.1945

Хусаинов Захар Сафиятович

1914

Ульяновская область

24.3.1945

Хайрутдинов Мингас Хайрутдинович

1905

Оренбургская область

24.3.1945

Четенов Алексей Семёнович

1916

Кемеровская область

27.2.1945

Шамкаев Акрам Беляевич

1916

Оренбургская область

10.1.1944

Шакуров Яков Савельевич

1912

г. Омск

24.3.1945

Шагвалиев Галимзян

1919

Ярославская область

24.3.1945

Юсупов Исмаил Ахсанович

1922

г. Астрахань

16.10.1943

Ягудин Керим Мусякович

1915

25.9.1938

Янтиляров Булат Янбулатович

1915

Курганская область

22.7.1944

Яковлев Евстафий Григорьевич

1914

31.5.1945

Якупов Назым Мухаметзянович

1928

Башкирская АССР

18.12.1956

Примечания

1

Об удивительной дружбе Г. Батыршина и И. Чернопятко автор широко повествует в книге «Прекрасны ли зори?..», изд. «Детская литература», М., 1972.

2

Очерк написан в 1965 году. (Автор.)

3

Это очень нужно (укр.).

4

Курай — духовой музыкальный инструмент, род флейты. Распространён у татар и башкир.

5

Друг (казахск.).

6

Вид автоматического оружия, принятого на вооружение в фашистской Германии.

7

Вперёд! Быстрей, быстрей! (нем.)

8

Здравствуйте! (нем.)

9

Руки вверх! (нем.)

10

Айран — кислое молоко, смешанное с холодной водой.

11

БАО — батальон аэродромного обслуживания.

12

Батыр — богатырь (тат.). В татарском фольклоре Гали-батыр — собирательный образ народного богатыря.

13

Мраморный бюст, о котором идёт речь в очерке, родственник скульптора Л. Аронсон в 1954 году передал Центральному музею В. И. Ленина в качестве дара. (Автор.)

14

Завербованный подпольщиками Ганс Штрубэ позже был схвачен немецкой разведкой и повешен.

15

О подвигах Героя Советского Союза И. К. Кабушкина автор подробно написал в своей повести «Откуда ты, Жан?», изданной в 1974 году.

16

М. Егоров и М. Кантария водрузили над рейхстагом знамя 1-го Белорусского фронта, и за этот подвиг им присвоено звание Героя Советского Союза. А Г. Загитов и его товарищи за водружение знамени корпуса по приказу № 576 командующего 1-ым Белорусским фронтом награждены орденами Боевого Красного Знамени. (Автор.)

17

Список составил автор.

Content

Шамиль Зиганшинович Ракипов
По следам героев

«Хранить вечно!» (Вступление)

Бессмертный Батыршин

Герои не умирают

Над бушующей пучиной…

Трудными дорогами

Гвардии рядовой Даутов

Подвиг солдата

Служу Советскому Союзу

Ему было девятнадцать

Сибиряк

Почему плачут ивы?

Не зарастёт народная тропа

Сокол не боится неба

Гали-батыр

«Главное — не робеть…»

Один против восемнадцати

Завербованный агент

Память

Доблесть

Содержание

Иллюстрации

Лица татарской национальности, родившиеся и проживающие в других областях СССР и удостоенные звания Героя Советского Союза

Примечания