Шамиль Зиганшинович Ракипов

О чём грустят кипарисы

Роман

Книга вторая

Перевод с татарского Михаила Скороходова

Пролог

— Все эти дни я думала о Лейле, — сказала Магуба Хусаиновна Сыртланова, когда я в очередной раз навестил её. — Она была для меня больше, чем подруга: землячка, дочь, сестрёнка.

Здоровье Магубы Хусаиновны немного улучшилось. Навещая её, я ждал, когда она вернётся к своим воспоминаниям, продолжит рассказ о боевом пути 46-го гвардейского женского авиационного полка ночных бомбардировщиков. Лейлой она называла командира эскадрильи Ольгу Санфирову.

— Лейлу все любили в полку, я даже ревновала её к нашим общим подругам. — Хозяйка вздохнула. — Так рано оборвалась её жизнь. Закрою глаза и вижу её — юную, стройную, с милой, застенчивой улыбкой, слышу её мягкий, ласковый голос. Любовь и память — это два цветка, а корень у них один…

Навестив в очередной раз Сыртланову, я застал у неё большую группу ребят-тимуровцев.

«Начались каникулы, — подумал я, — гостей прибавилось».

Одна из «новеньких» читала вслух сказку из «Тысячи и одной ночи». Хозяйка приветливо кивнула мне головой, я занял своё обычное место у окна и стал слушать рассказы Шахерезады о волшебной лампе Алладина.

Сказочная ночь кончилась, хитроумная рассказчица умолкла на самом интересном месте, и жестокий царь снова отложил казнь юной девушки.

— Остановимся на этом, — сказала Магуба Хусаиновна. — Пора мне сменить Шахерезаду. В отличие от неё я должна спешить. Приходите, ребята, по вечерам в это же время, я продолжу рассказ о своих боевых подругах. Меня только смущает одно: появились новые слушатели, они не знают, что было раньше, могут не понять. Своё повествование я довела до весны 1944 года. Приболела, пришлось сделать перерыв. За это время я приготовила кое-какие выписки, использую их в рассказе. Теперь чувствую себя лучше, не знаю, надолго ли. Повторяться, конечно, не хочется.

Новенькие заговорили наперебой:

— Рассказывайте дальше!

— Мы все знаем, что было, нам ребята рассказали!

— И сами уже другим рассказывали.

— Наши взяли Керчь, на этом вы остановились…

Магуба Хусаиновна улыбнулась, приподняла руку.

— Тогда всё в порядке. Перекладывать стог не будем. Я в эти дни думала, не пропустила ли чего-нибудь важного, интересного. Пропустила, конечно. О многих однополчанках даже не упомянула. Пусть они простят меня. Тысячи боевых вылетов и ни один не похож на другой… Обо всех рассказать невозможно. Ничего не поделаешь. Меня дополнят мои бывшие боевые подруги, некоторые из них уже написали, другие пишут воспоминания. Общими силами составим летопись родного полка.

Очень мало я рассказала о девушках-техниках и вооруженцах. А что бы мы, пилоты и штурманы, делали без них? Они оборудовали, чаще всего на случайных, неудобных площадках стоянки для наших «По-2», маскировали самолёты, ремонтировали их, навешивали под плоскости бомбы. Почти всегда им приходилось работать в полной темноте или при лунном свете. Три посадочных огонька вспыхнут на короткое время и погаснут. Самолёты взлетают и садятся беспрерывно — с вечера до утра. На подвеску бомб девушки затрачивали не более пяти минут. А бомбы тяжёлые — по пятьдесят и сто килограммов каждая. На один «По-2» — двести килограммов. На весь полк за одну ночь — десятки тонн. А с весны 1944 года до конца войны мы летали с двойной бомбовой нагрузкой. Придёт время, я расскажу об этом подробнее.

Голос Магубы Хусаиновны окреп, лицо оживилось. Седая больная женщина словно помолодела и, поправив волосы, продолжала рассказывать:

— Приземлился самолёт. Над целью его обстреляли зенитные орудия и пулемёты, необходим ремонт. Пилот и штурман с помощью девушек вылезают из кабин, у них подкашиваются ноги. Устраиваются прямо на земле, под крылом самолёта, и засыпают. Оберегая их сон, техники и вооруженцы с наветренной стороны подвешивают чехол. Тихонько постукивают ключами, другими инструментами. Даже карманные фонарики включать нельзя — над аэродромом проносятся вражеские самолёты. Тонкие девичьи пальчики на ощупь ввинчивают в бомбы взрыватели. Наконец все пробоины тщательно залатаны, самолёт заправлен горючим, бомбы подвешены: «Девочки, подъём!..» Бомбы были покрыты солидолом, можете себе представить, как выглядели девушки после боевой ночи — чёрные с головы до ног.

Техникам и вооруженцам на отдых оставалось мало времени, но прежде чем идти спать, они приводили в порядок самолёты, скребли их, чистили, мыли, потом мылись сами, стирали комбинезоны, гимнастёрки. Всё успевали сделать. Вечером — снова чистенькие, аккуратные, с белоснежными подворотничками.

Некоторые девушки-вооруженцы здесь же в полку оканчивали курсы штурманов, созданные специально для них. А часть опытных штурманов переучивалась ни лётчиц, и как-то незаметно появлялись новые боевые экипажи. Да ещё какие! Например, Нина Ульяненко — Оля Голубева. Они не разлучались почти до конца войны, на их счету сотни совместных боевых вылетов.

Нина по национальности удмуртка, она ещё в детстве, подражая Чкалову, ныряла под плоты, ежедневно делала зарядку, обтиралась холодной водой и снегом. Потом занималась в планёрном кружке, поступила в аэроклуб. В 16 лет впервые поднялась с инструктором над родным Боткинском. В наш полк её назначили штурманом. Она много летала с Дусей Носаль, та научила её управлять самолётом, доверяла даже совершать посадку. После гибели Дуси Нина решила стать лётчицей и освоила новую специальность, как говорится, без отрыва от производства. Её примеру последовали штурманы Женя Жигуленко, Наташа Меклин, Рая Аронова. Великолепная четвёрка — все стали Героями Советского Союза!

В отличие от Нины её будущий штурман Оля Голубева до войны об авиации не помышляла. Потомственная сибирячка, она в 1940 году поступила в институт кинематографии и считала себя самым счастливым человеком на свете. А когда началась война, вспомнила, что её отец и дед освобождали родную землю от колчаковских банд. «Моё место на фронте, — решила она. — Пойду добровольцем, хоть рядовым в пехоту». В военкомате от неё отмахнулись, ссылки на отца и деда не помогли, и она осенью 1941 года стала сандружинницей, ухаживала за ранеными во фронтовом санитарном поезде. Услышала о формировании женских авиаполков, добилась приёма у Марины Расковой.

— Какая же у вас, девушка с красивой косой, военная специальность? — спросила, улыбаясь, Марина Михайловна.

Оля испугалась: если признаться, что никакой военной специальности нет, всё будет кончено, от ворот поворот. Но тут в голове мелькнуло: «На самолётах ночью видны огни. Горят лампочки…»

— Я хорошо знакома с электричеством, — стараясь придать голосу уверенность, заявила Голубева.

— Вот как? — удивилась Раскова. — Где же вы с ним познакомились?

— В Иркутске, в школе. По физике у меня всегда были пятёрки. — Чувствуя, что это звучит не очень убедительно, она на всякий случай добавила: — И вообще… я готова.

Наверное, это «вообще» окончательно убедило Раскову, что для военной авиации эта девушка — ценное приобретение.

— Будешь в полку Бершанской электриком, — сказала она. — Но косы придётся отрезать.

Оля тряхнула головой, облегчённо вздохнула:

— Хоть сейчас. Ни капельки не жалко…

Она стала отличным мастером по приборам, но тайком от подруг самостоятельно изучала штурманское дело. Когда открылись курсы, пришла к штурману полка Жене Рудневой, зачёты сдала на «отлично». Позднее Голубева стала штурманом звена, но повышением была недовольна — пришлось расстаться с Ниной Ульяненко, любимым командиром.

Мне, как и другим лётчицам, нравилось летать с юными, неопытными штурманами. В этих полётах была своя прелесть. Подкупала восторженность девушек, их беспредельная вера в наше лётное мастерство. Помните, я рассказывала о Вале, которая была вооруженцем, увлеклась гаданием на картах. Я под свою ответственность взялась подготовить из неё штурмана. И подготовила. Девушка словно родилась заново. Мысль о том, что нас могут сбить, по-видимому, никогда не приходила ей в голову. Однажды мы попали с ней в перекрестье пяти прожекторов, огонь зениток становился нестерпимым, и я ввела самолёт в штопор, имитируя падение. Валю предупредить не успела. Приём сработал безотказно. Немцы прекратили огонь, лишь один прожектор «провожал» падающую машину. Вмешиваться в управление самолётом без разрешения командира экипажа штурману категорически запрещалось, но в этой ситуации Валя могла подумать, что я ранена, потеряла сознание или убита. Она даже не шелохнулась. У самой земли я выровняла самолёт, кроме приборов, ничего не вижу.

— Сделай боевой разворот, — услышала я спокойный голос Вали. — Уйдём в море…

Вот она какая была! Я ещё расскажу, как мы с ней летали.

О Чечневой я только упоминала, это моё упущение. В 17 лет она уже была лётчиком-инструктором, готовила курсантов для военных училищ, куда ей самой путь был закрыт. Такая несправедливость удручала её, и однажды, набравшись храбрости, она позвонила домой Марине Расковой. Та поняла её с полуслова, пригласила к себе. Чечнева приехала, взмолилась:

— Марина Михайловна, помогите мне стать лётчиком-истребителем!

Может быть, она сознавала, что до смертельной схватки с фашизмом оставались считанные месяцы.

Наверное, с подобными просьбами к Расковой обращались очень многие. И когда пришло время, кадры женских боевых авиационных соединений появились не на пустом месте. Поэтому Марина Раскова, формируя в 1942 году женские авиаполки, действовала так уверенно — за её спиной стояли лётчицы, такие как Чечнева, полные внутреннего огня, готовые к обороне и наступлению. Призыв партии «Комсомолец — на самолёт!» они восприняли как приказ Родины и запрограммировали себя на подвиг.

В Энгельсе формировались почти одновременно три женских авиационных полка: пикирующих бомбардировщиков, истребителей и ночных бомбардировщиков. Марина Чечнева хотела и могла бы стать лётчиком-истребителем, но у неё был уже опыт ночных полётов, поэтому Раскова направила её в полк Бершанской.

И вот в двадцать лет Чечнева — командир эскадрильи. Решительная, бесстрашная, она блестяще выполняла трудные задания, на её счету было уже более 500 боевых вылетов, и её назначение мы восприняли как должное. А она на первых порах чувствовала себя неловко: не только я, её заместитель, но и все командиры звеньев были старше её. Однако мы быстро нашли общий язык, эскадрилья получилась очень дружная. Ночью летали на задания, а днём проводили учебные полёты. Недосыпали, уставали, но делали своё дело.

Учить и переучивать приходилось не только вооруженцев, но и опытных лётчиц, которые прибывали в полк из тыла. Хлопот с ними было немало. Помню, однажды я беседовала с девушками на аэродроме, к нам подошла незнакомая молодая женщина, спросила, как пройти на командный пункт. Мы показали

— Нашего полку прибыло, — сказала Вера Велик, штурман, украинка из Керчи, о которой я уже рассказывала. — Похоже, лётчик-инструктор, по выправке видно. Сейчас доложит Бершанской: «Прибыла, чтобы воевать. Где мой самолёт?» Типичный случай.

Девушки, обернувшись ко мне, рассмеялись: Вера вспомнила мои слова, с которыми я когда-то обратилась к начальству.

— А Бершанская отправит её на карантин, — сказала одна из девушек. — Расстроится, бедняжка.

Двухнедельный карантин для новичков придумали наши мудрые командиры. Он был, по существу, условным: вновь прибывшие свободно общались с нами, только спали отдельно. Привыкали к обстановке, заводили подруг, изучали по картам окрестности аэродрома.

Вера Велик как в воду глядела: прибывшая в полк Нина Алцыбеева была опытным лётчиком-инструктором и к Бершанской обратилась с просьбой: «Разрешите сегодня же боевой вылет». И всё-таки слова «типичный случай» можно отнести к Алцыбеевой лишь с некоторой натяжкой. Дело в том, что она была замужней женщиной. Муж, лётчик-штурмовик, находился на фронте, от него целый год не было писем, а все письма, отправленные ему женой из Абакана, почему-то вернулись обратно. Оставив в далёком сибирском городе на попечении одной старушки четырёхлетнюю дочку, Нина прибыла к нам. Какую внутреннюю силу надо иметь, чтобы решиться на такой шаг…

Перед войной Нина и её муж, Иван Поздняков, работали инструкторами в Киевском аэроклубе, затем в военной лётной школе, которая летом 1941 года была эвакуирована в Абакан. Осенью школа была расформирована, остался лишь небольшой тренировочный отряд, в нём военные лётчики проходили подготовку перед отправкой на фронт. Нина работала в этом отряде и могла бы жить в Абакане со спокойной совестью до конца войны, ждать мужа. Но в её душе была другая программа. Тайком от командования она подала рапорт с просьбой направить её на фронт. Что случилось с мужем и как он отнесётся к её поступку, она могла только гадать. Труднее всего было оторвать от себя ребёнка. Если бы она оставляла его у родных людей, это был бы «типичный случай», так поступали многие, но у неё такой возможности не было. Старушка из соседнего дома сама предложила свои услуги, обещала ухаживать за девочкой, как за родной внучкой, но, как выяснилось позднее, своего обещания не выполнила…

Тренируя лётчиков в глубоком тылу, Нина целые дни проводила в воздухе, а здесь, на фронте, изнывала пока на карантине. Внешне она казалась спокойной, но мы понимали её состояние.

Когда карантин кончился, Бершанская передала Нину в руки командира звена Нины Худяковой, начались тренировочные полёты. Экзамен был трудным: Алцыбеева выполняла сложную лётную программу, сидя «под колпаком», в закрытой кабине, ориентируясь только по приборам.

В кабине «По-2» четыре прибора: указатель скорости, высотомер, компас и указатель поворотов. Пользуясь ими, надо было точно выдерживать заданный курс, производить мелкие и глубокие виражи, боевые развороты, вводить самолёт в штопор и выводить из него. Всю программу Алцыбеева выполнила безупречно.

Ночные тренировки проходили не так гладко. На тыловых аэродромах посадочное «Т» состоит из двадцати фонарей, их видно со всех сторон, с любой точки круга, а у нас всего три слабеньких огонька, заметных лишь с одного направления. Сверху их обнаружить невозможно. Даже самые опытные лётчики из новоприбывших в этих условиях вели себя, по выражению Худяковой, как слепые котята. Алцыбеева «прозрела» лишь после шестого вылета.

Зачёты у всех новичков принимала заместитель командира полка капитан Серафима Амосова. Эта коренная сибирячка, высокая, сероглазая, стройная, была одной из самых неутомимых тружениц нашего полка. Рождённая летать, она до войны с отличием окончила лётную школу, водила самолёты по трассе Москва — Иркутск. Подчинённые её побаивались, хотя она никогда не повышала голоса. Спокойная, немногословная Амосова умело руководила полётами, лучшего заместителя у Бершанской просто не могло быть.

Восемь экипажей нашего полка под командованием Амосовой в сентябре 1943 были направлены в помощь наземным войскам, которые сражались под Новороссийском. В эту группу я не попала, о её действиях мне рассказывали Лейла, её штурман Руфа Гашева и другие девушки.

Морские лётчики встретили девушек дружелюбно, но с оттенком снисходительности: «Девчачья эскадрилья». Предупреждали: к Новороссийску не подступиться. Девушки отшучивались: «Смотря кому!» Амосова собрала экипажи, познакомила с первым заданием: нанести удар по огневым точкам противника. Напутствие было кратким:

— Помните, боевые подруги, мы представляем здесь воздушную гвардию. Будем работать дружно, быстро, с максимальным напряжением.

В первый же вечер Амосова подала заявку на такое количество бомб, что начальник боепитания растерялся:

— Вы нас разорите!

Началась первая боевая ночь-максимум. На аэродром пришли свободные от полётов морские лётчики, старшие командиры. Самолёты улетали и возвращались, девушки-вооруженцы превзошли себя: интервал между вылетами не превышал трёх минут. Обстановка была очень сложной. С одной стороны море, с другой — горы, восходящие и нисходящие воздушные потоки, плотный заградительный огонь… Шесть ночей подряд девушки бомбили вражеские укрепления. В каждую ночь группа делала не менее шестидесяти боевых вылетов, обрушивая на головы немцев более десяти тонн бомб. Моряки признавались, что такой слаженной работы они ещё — не видели. А накануне решающего штурма, в ночь на 15 сентября, почти все экипажи сделали по десять вылетов. Под утро запас бомб был израсходован. Начальник боепитания метался от склада к складу и вдруг увидел такую картину: на стокилограммовой бомбе, обхватив её руками и ногами, лежала девушка, а парень в комбинезоне, ухватив бомбу за стабилизатор, тянул её к себе.

— Не дам! — кричала девушка. — Руки прочь!

— Что здесь происходит? — грозно спросил начальник.

В ответ из темноты гневный девичий голос:

— Я первая её увидела, а он отнимает!

Бомба досталась нашему экипажу.

В последних вылетах девушки использовали обнаруженные на одном из складов трофейные немецкие авиабомбы.

16 сентября Новороссийск был освобождён.

Вернёмся к Нине Алцыбеевой. Зачёты она сдала на пятёрку с плюсом. И вот сидит в кабине самолёта, ждёт моего разрешения на взлёт — я дежурная по аэродрому. Во второй кабине — штурман 3-й эскадрильи Дуся Пасько. Я медлю… К самолёту подходят Евдокия Давыдовна Бершанская, комиссар полка Евдокия Яковлевна Рачкевич, секретарь парторганизации Мария Ивановна Рунт. Поочерёдно обращаются к Нине с кратким напутствием. Невольно вспоминаю свой первый вылет…

Подаю сигнал, и самолёт Алцыбеевой поглотила ночь. Я мысленно напутствую её: «Лети, дорогая, защищай свою малышку, миллионы других детей, мсти за погибших, за сирот, будь беспощадна!»

Уверяю себя, что первый боевой вылет этой замечательной женщины будет удачным: наши девушки-асы, ветераны полка, не дадут её в обиду. Сделают всё возможное и невозможное. И Дуся — отличный, надёжный штурман, не подведёт. Тут же появляется тревога: всё может случиться, война есть война. «Если вернётся, — загадываю я, — будет летать до конца войны, встретит Победу, обнимет мужа, дочку. И потерь в эту ночь не будет».

Дежурить на аэродроме нелегко. Нервы напряжены до предела. Страх за подруг леденит душу. Каждый экипаж приходится провожать в неизвестность по шесть-восемь раз. Несколько сот расставаний за одну ночь, а вдруг встреч окажется меньше? Очерёдность вскоре нарушается, наступает момент, когда сбиваешься со счёта, кажется, что кого-то не хватает. А надо оставаться спокойной, уверенной, ясно представлять себе картину боевых действий полка. Неожиданно появляется «пропавшая» машина, радость переполняет сердце, но ненадолго. Кажется, ночи не будет конца. После дежурства ног под собой не чувствуешь, спишь как убитая.

Но та ночь была счастливой, все мои пророчества сбылись! Причём два из них досрочно.

Когда полк базировался в Пересыпи, Нина получила письмо от мужа, оно прошло долгий путь до Абакана и оттуда — в наш полк. Оказалось, что Иван Поздняков совершил вынужденную посадку В тылу у немцев, был ранен, вышел к своим. И находился теперь недалеко от нас — на противоположном берегу Азовского моря. О том, что его жена на фронте, он и не подозревал. Нина написала ему и вскоре со своим штурманом улетела в ПАРМ,[1] их самолёт нуждался в капитальном ремонте. В тот же день они должны были вернуться. Пришли на аэродром, выяснили, что в Пересыпь отправляется самолёт, но может взять лишь одного пассажира. Штурман, молодая девушка, взмолилась: «Товарищ лейтенант, разрешите мне улететь, я пропаду здесь одна, с ума сойду!»

Проводив подругу, Алцыбеева стала прогуливаться возле аэродрома, следующий попутный самолёт отправлялся через пять часов. На посадку заходил бомбардировщик. Наблюдая за ним, Нина остановилась. Рассеянным взглядом окинула пассажиров, вышедших из самолёта, и… увидела мужа. После госпиталя ему предоставили отпуск. В полк прилетели вместе.

Все мы радовались их счастью. Не помню, сколько времени оно продолжалось. Может, недели две, а может, меньше. Ночи Поздняков проводил на аэродроме, помогал техникам и вооруженцам. Когда пришла пора возвращаться в часть, помрачнел, стал уговаривать жену лететь с ним: «В этом аду ты погибнешь, у наших «Илов» всё-таки броня». Нина отказалась. Примерно через полгода ей тоже предоставили отпуск, и дома встретилась с дочкой.

— Ну, хватит на сегодня?

— Магуба Хусаиновна, а как вы стали военным лётчиком? — раздался робкий голос. — Где учились?

Хозяйка словно ожидала этого вопроса.

— Моё детство прошло в Башкирии, в небольшом городе Белебей. Однажды на его окраине приземлился самолёт. Сбежались ребятишки, конечно, примчалась и я со своими подружками. Впервые в жизни увидела живого лётчика. Вскоре самолёт взлетел, развернулся и растаял в небесной сини. Я долго глядела ему вслед, он словно унёс на крыльях частицу моей души.

Мой старший брат жил в Узбекистане, я переехала к нему. Училась, работала. Однажды прочитала в газете, что в Ташкенте открываются курсы подготовки специалистов по изысканию и оборудованию новых воздушных линий. Вместе с подругами подала заявление. Из девушек на курсы приняли меня одну. Окончила их и стала работать в одном из изыскательных отрядов, прошла сотни километров по пустыням и горам. Внушала себе, что каждый шаг приближает меня к небу. Звёздная мечта окрыляла, никакие трудности меня не страшили. И вот — лётная школа… Училась летать, одновременно работала в авиаремонтных мастерских.

Первый самостоятельный полёт. С ликующим рёвом «У-2» оторвался от земли, и началась моя лётная биография. Инструктора в самолёте нет, задняя кабина пуста, я одна. Слежу за приборами, набираю высоту. Ветер свистит в расчалках, мой воздушный корабль пробивает облака, я капитан самых дальних полётов — какое блаженство! Туда, за линию горизонта… О, как далеко улетела я от аэродрома! Позади остались Уральские горы, внизу стелется сибирская тайга. Здравствуй, Тихий океан! Вижу красавец-крейсер, моряки машут мне бескозырками, я покачиваю крыльями… Вот и Америка. Снижаюсь, чтобы толпы людей разглядели алые звёзды на моём самолёте. Пересекаю ещё один океан, под крылом замелькали европейские города. Париж, Берлин, Варшава… Подлетаю к родному аэродрому. Вижу множество встречающих, флаги, цветы, иду на посадку… Первый в истории авиации беспосадочный перелёт вокруг земного шара завершён!

Полёт продолжался 15 минут — два круга над аэродромом, — а я за это время успела ещё пролететь над Северным полюсом и над полюсом Южным, установила несколько мировых рекордов, атаковала стаю фашистских стервятников, нарушивших нашу границу, а когда кончились боеприпасы, пошла на таран, погибла славной смертью и — воскресла… Всю ночь я не спала, сидела у раскрытого окна, глядела на звёзды и шептала: «Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, свету!..»

Первый самостоятельный полёт, как и первая любовь, не кончается никогда, его прерывает только смерть. В тот солнечный летний день я всем существом ощутила: без неба жить не смогу. С упоением выполняла лётную программу: после полётов по кругу отрабатывала мелкие и глубокие виражи, спираль, змейку, штопор, боевой разворот. Экзамены сдала на «отлично». После окончания школы меня, единственную из девушек, назначили инструктором. Сказали: научилась летать — теперь учи других.

Началась война, в Тбилиси открылась военно-авиационная школа. Меня направили туда, назначив командиром звена, присвоили звание младшего лейтенанта. На мои рапорты с просьбой направить на фронт начальство отвечало отказом. Больше года работала в санитарной авиации, перевозила раненых из медсанбатов в тыловые госпитали. Добилась приёма у командующего 4-й воздушной армией Константина Андреевича Вершинина. Ожидала, что услышу привычное: «Вы занимаетесь очень важным, ответственным делом…» Приготовила ответ: «Всё понимаю, но настаиваю на своей просьбе, уверена, что на фронте принесу больше пользы Родине». Командующий внимательно выслушал меня, сказал, что ночные полёты за линию фронта очень опасны, женский авиационный полк несёт потери. «Тем более, — заявила я, — мне надо быть там, это мой долг». И добавила, что моя лучшая подруга Ольга Санфирова, тоже татарка по национальности, воюет в составе полка, исполняя обязанности командира эскадрильи, мы хотим вместе бить фашистов? Генерал улыбнулся. Убедили, говорит, я дам распоряжение, до полка добирайтесь сами.

Поезда были переполнены, ехать пришлось с пересадками, но в воинских эшелонах мне всегда находилось место. Лежу на полке и думаю: «Приближаюсь к полку, а полк приближается ко мне». В то время бон шли в предгорьях Кавказа, наши войска отступали. Добралась до Грозного, узнала, что полк базируется поблизости, в станице Ассиновская… Снова учёба и труд, труд, труд. Невежд и лентяев можно встретить в небе лишь среди пассажиров…

Видимо, детям не хотелось уходить, один из новичков спросил:

— Магуба Хусаиновна, сколько вы сделали боевых вылетов?

Хозяйка улыбнулась.

— Вы забегаете вперёд. Ладно, открою вам этот секрет — 782 вылета.

— И столько раз немцы обстреливали самолёт?

— Нет, гораздо больше. Случалось, нас обстреливали ещё на пути к цели, например, когда мы пересекали линию фронта. Кроме того, иногда штурман не успевала прицелиться или сбрасывала не все бомбы, приходилось возвращаться в огненный ад. Сама до сих пор удивляюсь, как это я и многие мои подруги остались живы. Были и удачные вылеты, когда немцы не успевали открыть, огонь, но это было не правилом, а исключением.

— Магуба Хусаиновна, а вы читали книги на фронте? — спросила одна из девочек.

Хозяйка не успела рта раскрыть, за неё ответил один из мальчишек:

— Не до чтения было. Война!

Но Магуба Хусаиновна опровергла это утверждение:

— Представьте себе, читала. У нас была своя полковая библиотека, несколько сот томов. Мы читали и перечитывали Пушкина, Лермонтова, Горького, Николая Островского, Шолохова и многих других любимых всеми писателей. Альбомы и дневники девушек были полны стихами известных и безвестных поэтов. И сами, почти все, писали стихи. Я говорила, мы выпускали рукописный журнал. Работал у нас философский кружок, проводились конференции, диспуты. На всё нас хватало…

Ребята ушли. Я сказал Магубе Хусаиновне, что через несколько дней уеду в командировку, пропущу несколько вечеров.

— Может быть потом, когда вернись, вы хотя бы коротко повторите для меня свои рассказы, — попросил я.

— Не волнуйтесь, — ответила она. — Мы сделаем ещё один перерыв, дождёмся вас. У меня есть о чём поговорить с ребятами…

Я поблагодарил её и ушёл со спокойной душой. Придя домой, сделал первую запись в новой тетради: «Книга вторая».

Ночь шестьсот восемьдесят седьмая

Природа словно ждала, когда наши войска прорвут фронт под Керчью. Впервые за всё время, проведённое нами в Пересыпи, установилась удивительно ясная, тёплая погода. Даже не верилось, что совсем недавно в Керченском проливе клокотали волны двух враждующих морей, а над нашим аэродромом с воем и свистом проносились шквальные ветры.

Полк наносит массированные удары по отступающим колоннам немцев. Но оставлять Крым враг не намерен: разведка сообщает, что из Румынии морем гитлеровцы получают пополнения.

Возвращаемся с боевого задания на рассвете, очередная максимальная ночь позади. Мелкие звёзды уже погасли, вдали, прямо по курсу, сверкает Венера. Мой сегодняшний штурман Вера Велик шуршит картой. «Что это она, — удивлённо думаю я, — такой ориентир перед глазами…»

— Товарищ старший лейтенант, пролетаем место, где погибли Паша Прокофьева и Женя Руднева.

Теперь это наша территория. Снижаюсь, делаю круг. Внизу истерзанная земля, напоминающая поверхность какой-то мёртвой планеты. Всматриваюсь, начинаю различать груды разбитых автомашин, самолётов, большие и малые воронки.

Снова беру курс на сияющее светило. Вера молчит, думает, конечно, как и я, о бывшем штурмане полка, нашем «звездочёте» Жене Рудневой. Её родители, наверно, уже получили письмо Евдокии Давыдовны Бершанской:

«В ночь с 8 на 9 апреля на боевом посту погибла наша героиня, Ваша родная дочь Женечка.

Она погибла храбро, мужественно, как герой. Слава о её подвигах будет жить в веках. Наш личный состав очень скорбит по любимой подруге. Никогда не забудем её светлый облик. Командование представило её к награждению званием Героя Советского Союза.

Мои дорогие, прошу Вас, не отчаивайтесь. Ведь героиня погибла за Родину! А погибнуть за Родину — это великая честь для советского человека, советского офицера.

Если бы можно было, то каждая из нас отдала бы жизнь свою за Женечку. Но этого сделать нельзя. Мы её вернуть не можем…

Мы продолжаем выполнять свою боевую работу и крепко бьём этих презренных убийц-бандитов. Мы отомстим им за смерть Жени и будем бить их, пока наши руки могут держать штурвал, пока наши глаза видят, чтобы и следа фашистов не осталось на нашей Советской земле».

На счету Жени 645 боевых вылетов, она стала вторым после Дуси Носаль Героем Советского Союза в нашем полку — и тоже посмертно. Ей было всего 23 года. Совсем недавно она встретила человека» которого полюбила по-настоящему. Ей предоставили отпуск на две недели, она поехала в Москву к родителям, вернулась оживлённая, радостная. «Светится изнутри» — говорили девушки. Думали, что так подействовала на неё встреча с Москвой, родственниками. Но, оказалось, была и другая причина. Смущённо улыбаясь, она призналась Евдокии Яковлевне Рачкевич: «Ваша непослушная дочь влюбилась…»

Штурман полка, наша умница, думающая, как мы считали, помимо своих прямых обязанностей лишь о звёздах и судьбах Вселенной, необыкновенная девушка, которая по общему мнению должна была отдать своё сердце, разумеется, после Победы, какому-нибудь учёному, астроному или физику, человеку не от мира сего, безумно влюбилась в какого-то юного офицера. Эта потрясающая новость с быстротой молнии облетела полк. Я ни о чем Женю не спрашивала, она сама через два дня после возвращения из отпуска предложила мне прогуляться по берегу моря. Некоторое время мы шли молча, потом она, взяв меня под руку, спросила:

— Марта, — так она меня называла, — ты знаешь, что со мной произошло?

— Кое-что слышала.

— Осуждаешь меня?

— С какой стати?

— Ну я же знаю, как ты относишься к таким вещам, мне девочки говорили.

— Что говорили? Интересно послушать.

— Они, конечно, утрируют… — Женя остановилась, встала по стойке смирно, нахмурила брови и отчеканила — Женщина, добровольно прибывшая на фронт, должна забыть, что она женщина! Должна забыть, что на свете есть мужчины. Должна помнить, что любовные переживания снижают боеспособность. И так далее. А вот Лейла… — Женя снова взяла меня под руку. — У неё противоположная концепция: влюблённых надо поощрять, разрешать им свидания, предоставлять им вне очереди путёвки в санаторий — вернувшись на фронт, они будут сражаться, как львы!

— Всё правильно, — с трудом сдерживая смех, сказала я. — Но тебя, Женечка, я не осуждаю. Будем считать, что ты — исключение.

— Спасибо! Я знала, что у тебя доброе сердце. Между прочим, в полку много твоих единомышленников. И я была в их числе, пока не встретила Славу. Помню, в Энгельсе был такой случай. Две девушки из нашей штурманской группы встретили в столовой знакомых ребят, вместе учились в университете, и после обеда прошлись с ними по улице. Боже мой, что тут поднялось! Вечером собрались и обрушили на их головы свой праведный гнев: «Опозорили всю группу! Весь полк!» Девушки в слёзы: «Больше не будем…»

— Ну и что, исключили их из комсомола?

— Нет, ограничились обсуждением.

— Напрасно, жаль, меня там не было. И куда Раскова смотрела.

— Они же раскаялись.

— Головы им надо было снять, чтобы другим неповадно было. Надо же, среди бела дня…

Так, балагуря, мы погуляли ещё немного, а на обратном пути Женя вдруг стала серьёзной и торжественно, трогательно-нежным голосом заявила:

— Обращаюсь к тебе, как председателю офицерского суда чести. Если предам свою любовь, судите меня беспощадно, приговорите к самой страшной казни!

Напустив на себя важный вид, я ответила:

— Хорошо, товарищ старший лейтенант, пощады тебе не будет. Заодно снимем голову и твоему Славе. Алмазным топором. Всё равно без тебя он жить не сможет, как Меджнун без Лейлы. Кстати, кто он, если не секрет? Из какого созвездия?

— Танкист, лейтенант. Знаешь, это какой-то рок. Летела в Москву, ни о чём таком не думала, не гадала. Что-то случилось с мотором, самолёт совершил вынужденную посадку под Орлом. Нас окружили люди, тут я и увидела его… Он что-то спросил у меня, не помню. Мне почему-то сразу стало весело. Механики возились с мотором полдня. Слава не отходил от меня. С ним было удивительно легко, интересно, мы понимали друг друга с полуслова. Было такое ощущение, что я знакома с ним давным-давно. Никогда не испытывала ничего подобного. Он тоже летел в Москву, по служебным делам, но другим самолётом. Если бы не авария… Подумать страшно. Попросил у меня адрес. На другой день пришёл к нам домой, меня не застал, я выступала в университете. Сказал родителям, что зайдёт завтра вечером. Представь, он им очень понравился, говорят, скромный, пригожий, герой, вроде тебя, два ордена, три медали, в общем, подходит по всем статьям. А я у них единственное чадо, на меня, значит, вся надежда, в смысле внучонка, они, оказывается, заждались. Чувствую, дело заходит далеко, прикрикнула: отставить штатские разговоры!

Следующий день был самым длинным в моей жизни. Провела его в каком-то полусне. Приходит, говорит: «У меня билеты в театр…» Встречались ежедневно, пол-Москвы исходили. Идём, как пьяные, куда глаза глядят, улиц не узнаю, в какой стороне дом, не представляю, а ещё штурман, прохожие уступают дорогу, улыбаются, я удивляюсь: почему все такие весёлые?

Мой отпуск подошёл к концу, но у Славы были ещё дела в Москве, если бы не это, мы могли бы ехать на фронт вместе, его танковая часть действует на нашем направлении. Родители стали меня обхаживать: похлопочи, чтобы отпуск продлили на несколько дней. Я их пристыдила, говорю, давайте, лучше песню споём на прощанье: «Вставай, страна огромная…» И уехала. И только здесь, в Пересыпи, поняла по-настоящему, что значит для меня Слава. Такое письмо я ему накатала… Встретимся теперь после победы и узнаем, что такое сверхсчастье. Я оптимистка!

Женя улыбнулась и тихонько запела:

Если расставаясь, встречи ищешь вновь,

Значит и пришла твоя любовь…

Она в самом деле вся светилась изнутри. Ничто так не красит человека, как первая любовь. Я тогда не придала большого значения нашему разговору. А он оказался последним.

Надо было посадить на её могиле кипарис — символ разбитых надежд и печали.

Однажды мне приснился сон: лечу над лесом, не на самолёте, а сама, вернее, летит какая-то птица, в которой заключено моё «я». Лес какой-то нездешний, странный. Снижаюсь, смотрю — неподвижный, тёмно-зелёный, почти чёрный кипарисовый лес, огромное кладбище, и конца ему не видно. Сердце зашлось, проснулась.

Женя оставила нам свой дневник, я, как и многие её подруги, переписала из него немало страниц. Повторяю про себя эти записи, и снова звучит в душе её чистый, как звёздный свет, голос:

«Сейчас война, кругом столько ужаса и крови. А у меня, наверное, сейчас самое счастливое время в жизни. Во всяком случае, жизнь в полку будет для меня самым светлым воспоминанием…

Грусть находит порывами, как переменная облачность. Ночь плохая, сидим дома с накрашенными губами — обветрились. Впервые в жизни я накрасила губы! Как некрасиво!..

Сделала с Мартой четыре вылета. Это были её первые боевые вылеты. Замёрзли до костей…

Самое главное в моей жизни — партбюро приняло меня четвёртого марта 1943 года в члены партии…

Теперь знаю, что летать могу, что со мной можно летать спокойно…

Заходит Ракобольская (начальник штаба полка): «Товарищи командиры, послушайте задачу: сегодня нашему полку выходной день». Второй раз за всё время пребывания на фронте нам дают выходной. Меня это огорчило…

Такой торжественный день — вручение гвардейских значков, и вдруг меня наградили орденом Красного Знамени. Как хорошо! Себровой и Меклин дали ордена Отечественной войны, Красное Знамя получили Санфирова и Каширина…»

— Гляжу на Венеру и словно разговариваю с Женей, — тихо сказала Вера.

Наклоняюсь к переговорной трубке, отвечаю громким шёпотом:

— Я тоже.

Голос с того света продолжает звучать:

«Как же мне хочется летать! 21-го я с удовольствием летала с Мартой. Нас выделили на полёты как старый экипаж. А всего лишь два месяца назад нам с ней был однажды отбой, потому что она была ещё молодым лётчиком!..

Да, вчера было землетрясение — два толчка, все заметили, кроме меня — я в это время делала доклад на семинаре агитаторов дивизии о литературе Отечественной войны…

На моих глазах сожгли Женю Крутову с Леной Саликовой. Женя, Женя… У меня дрожали руки и ноги, первый раз на моих глазах сгорел самолёт. Машина у меня ходила по курсу, как пьяная, но мне было не до неё.

Моя Галя (Докутович) не вернулась. Пустота, пустота в сердце. Это слишком жестоко…

Вчера, после полётов решила отвечать на письма. Сделала треугольничек, написала адрес и чувствую, что у меня глаза закрываются, так письма и не написала, заснула…

Устаю я от таких полётов сильно. Но они приносит мне удовлетворение…

Что стало с людьми, что все выдуманные драмы и трагедии прежних лет перед бессмысленным ужасом фашистского насилия! Какая ненависть кипит сейчас во мне!..

Как дорог каждой наш полк! Какое счастье быть в нём!..

До ужина прочла вслух всего «Демона» — на душе было грустно и тепло. «И будешь ты царицей мира…» Зачем мне целый мир, о дьявол? Мне нужен целый человек, но чтобы он был «самый мой». Тогда и мир будет наш…

Пишу сказку: «У самого синего моря жил-был гвардейский женский полк…

Я очень высоко ставлю звание командира Красной Армии, офицера. Ко многому обязывает это звание. Надо обратить на себя внимание и даже в мелочах помнить о достоинстве офицера…

В который раз перечитывала «Как закалялась сталь». «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества…» Раньше я не думала о конце этих слов: «И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-нибудь трагическая случайность могут прервать её. Надо спешить жить. Жить — в самом высоком, в самом святом смысле этого слова»…

Два часа назад нам торжественно вручили погоны. Я их сейчас примеряла перед зеркалом. Велики. У меня ведь плечи узкие. Попробую где-нибудь обменять эти погоны на маленькие, а то они шире плеч».

И последняя запись в дневнике от 29 марта 1944 года, в которой идёт речь о похоронах Таси Володиной и Ани Бондаревой:

«Вчера была похоронная погода: дождь целый день и вечер. Девушек похоронили под звуки оркестра и салюта из двадцати винтовок».

Ах, Женя, Женя, ты действительно спешила жить в самом святом смысле этого слова. Как, впрочем, и весь наш полк.

На фюзеляжах самолётов надписи: «Мстим за подруг!», «За Женю Рудневу и Пашу Прокофьеву!»

Керченский пролив не узнать — он нежно-голубого цвета, только что не поёт. Как красивы небеса и море, и как уныла земля…

Позавтракали, провели разбор полётов. За одну ночь — почти двести боевых вылетов! Бершанская предупредила: надо готовиться к перебазированию на новый, крымский аэродром.

Спать не хотелось, ноги сами привели меня к могилам Володиной и Бондаревой. В который раз представила себе одинокий самолёт, унесённый ветром на середину моря, накрытого бескрайней, плотной пеленой тумана. Наверно, девушки не раз снижались и, разглядев внизу, совсем близко тёмные гребни волн, снова набирали высоту. Бензина становилось всё меньше, угасала надежда на спасение. О ком, о чём они думали?.. На последних каплях бензина всё же дотянули до берега, конечно, обрадовались, все страхи остались позади и… удар.

«Три часа полёта в беспросветной мгле были для них, как вечность, — размышляла я, глядя на могильные холмики. — Лучше сгореть, как Руднева и Прокофьева. Одно горькое утешение: спят в родной земле. Когда-нибудь придут сюда их отцы, матери, подруги, возложат цветы, поплачут. И вечно благодарные дети — одно поколение за другим».

За спиной послышались шаги — подошла Лейла.

— Хоть бы одно маленькое дерево, — вздохнув, сказала она.

— Твой любимый кипарис? — спросила я, обнимая её одной рукой.

— Да… Не хотела бы я лежать в такой, открытой всем ветрам, могиле. Неуютно.

«Это всё же лучше, чем морское дно», — подумала я, вслух сказала:

— Придёт время, появятся и деревья, и красивые памятники. Из бронзы и мрамора.

— Да, они это заслужили. — Лейла огляделась — Сколько их уже, этих могил. И в каждой похоронена какая-то часть наших надежд.

— А сколько праха просто развеяно по ветру, — сказала я. — Пойдём отсюда, стоим, как две плакальщицы, причитаем. Ведь погибшие предпочли бы видеть нас жизнерадостными, счастливыми, правда?

— Увидят — после Победы…

Мы направились к морю, но и оно не радовало нас. Солнечная дорожка, бегущая за горизонт, ослепляла. Лучше бы шторм, брызги.

Вспомнили всех погибших подруг. Дошли до Гали Докутович. Представилась ночная, душная степь. Девушка, шатаясь от усталости, отходит в сторону от самолёта, падает в траву, засыпает. И на неё медленно наезжает бензовоз…

Лейла, глубоко вздохнув, нервно расстегнула кобуру, сжала рукоятку пистолета.

— Хочешь произвести салют? — спросила я. — Не надо, разбудишь живых.

— Нет, — Лейла смущённо улыбнулась. — Я словно пожимаю руку Гале. Не удивляйся. Мой пистолет побывал в её руках. Я тебе не рассказывала. Тогда, летом сорок второго — ты была ещё в Тбилиси — к нашему аэродрому приблизились немецкие танки. А самолёты ещё не все вернулись с задания. И несчастье с Галей, всё одно к одному. Со сломанным позвоночником она лежала на носилках. Врач рядом. Ждали санитарный самолёт, а он всё не прилетал. Бершанская нервничает, курит папиросу за папиросой. Рачкевич внешне спокойна, но… Представляешь, какое положение? Как всегда, они должны были улететь последними. Самолёты возвращались один за другим, Бершанская с ходу направляла их на новый аэродром. Мы с Руфой полетели на разведку. Вернулись, я доложила: фашистские танки в грех километрах от аэродрома. Бершанская говорит: «Немедленно улетай!». Я говорю: разрешите проститься с Галей. Она махнула рукой: «Только побыстрее».

Подхожу к Гале, опускаюсь на колени. Ощущение такое, словно по мне тоже проехал бензовоз. Она шепчет: «Вот хорошо, дождалась тебя. Боялась, не успеем проститься. Поцелуй меня, Лелечка, и улетай. Я слышала — танки близко. Страшно. Пистолета у меня нет. Прощай».

Врач торопит: «Уходите, Санфирова, не мучайте больную и себя».

У меня мелькнула мысль: что будет, если санитарный самолёт опоздает? Не раздумывая, сунула свой пистолет в ладонь Гали. Никогда не забуду её взгляда. Я взлетела, сделала круг, второй — санитарного самолёта так и не увидела. Только потом узнала, что он прилетел несколько минут спустя. Так я осталась без личного оружия. Могла пойти под трибунал. В той обстановке. Но я не сожалела о своём поступке и не считала себя виноватой. Рассказала Бершанской. Говорю: не могла поступить иначе. Почему у Гали тогда не оказалось пистолета, я до сих пор не знаю, никогда у неё не спрашивала. Бершанская проворчала: «Горе мне с вами». И протянула мне «Вальтер». Говорит: «Подарил мне один человек, пользуйся пока, никому об этой истории — ни слова. На днях собираюсь навестить Докутович. Твоё счастье, если оружие не пропало».

Привезла она мой пистолет, я спросила: как Галя? Бершанская как-то странно посмотрела на меня, вздохнула: «Стихи пишет». А в глазах — та июльская ночь, пыль, дым, гарь.

В полк Галя вернулась, ты помнишь, в конце декабря. И вскоре начала летать, как прежде, штурманом. А ты знаешь, что у неё в кармане лежало отпускное удостоверение на шесть месяцев?

— Да, мне говорила Полина Гельман. Только ей, подруге детства, Галя доверила свою тайну.

Мы ещё долго говорили об этой удивительной девушке. Вместо того, чтобы долечиваться, она летала, как все, спешила жить, успела сделать ещё более ста двадцати боевых вылетов, была награждена орденом Красной Звезды и орденом Отечественной войны 2-й степени. И погибла, как героиня, сбросив на врага бомбы из охваченного пламенем самолёта.

Море, такое светлое, безмятежное, почему-то пугало, внушало неясную тревогу. Ни одной лодки, ни трубы, ни паруса. Лейла словно угадала мою подсознательную, ещё не облечённую в слова мысль:

— Сколько крови и слёз растворилось в этой воде. И ещё растворится.

— Давай о чём-нибудь другом, — предложила я. — Почитай стихи. Только не Омара Хайяма, не то настроение.

Лейла улыбнулась, прочитала:

Грозными армадами идут бомбардировщики,

А над ними стайками вьются ястребки.

Дрогнет враг, попятится, в гости к нам непрошеный,

Побежит с разгневанной солнечной земли!

Эти стихи написала Галя Докутович.

— Ещё, Лелечка. О любви. Ты не помнишь её стихотворение, посвящённое лётчику-истребителю?

— Помню…

Где же ты, друг мой? Опять ты далеко,

Сокол мой ясный. И вновь я одна.

В сердце невольно вползает тревога,

Жалит змеёй ядовитой она.

Хочется знать и о чём ты мечтаешь,

Хочется слышать, как ты говоришь.

Видеть хотя бы, как ты пролетаешь

В небе широком, но ты не летишь.

Если б могла я своею любовью

Скрыть твоё сердце от пуль и огня!

Пусть моей кровью и жизни ценою,

Лишь бы ты счастлив был, гордость моя…

В госпитале Галя влюбилась в раненого лётчика. Тогда и написала это стихотворение.

— Ты говорила о памятниках, — сказала Лейла, — и я вспомнила одну запись из дневника Гали Докутович. Когда погибли Полина Макогон, Юля Пашкова и Лида Свистунова, она записала:

«Вчера похоронили Юлю Пашкову, 20-летнюю весёлую Юльку, певунью и плясунью, смелого и умного лётчика.

Пройдёт много лет, окончится война. И на месте трёх могил люди построят красивый мраморный памятник.

Это будет стройная девушка с задорно закинутой назад головой. Кругом будет много прекрасных цветов. И матери скажут своим маленьким детям: «Здесь похоронены лётчицы».

Дети с уважением и любопытством будут смотреть на красивую мраморную девушку и плести венки на каменных ступенях памятника». Я многие её записи помню наизусть. Хочешь, почитаю?

— Да, читай.

Лейла продолжала:

«Я опять у себя в части. Приехала сюда два дня назад. Не знаю, принимают ли кого-нибудь лучше, чем приняли и встретили меня девушки…

Девушки наши все с орденами. И все стали такие красивые!..

Сделали пять вылетов. Из них три были замечательными — два взрыва с клубами дыма и один огненный взрыв с пожаром на всю ночь…

Вчера в полётах всё время думала о постороннем. Я стою перед жизнью, огромной и сложной. В эту жизнь я завтра должна вступить. Сколько радостных чувств и огромного счастья в этом маленьком слове — жить!.. И это тогда, когда по самолёту стали бить зенитки…

Вчера, как всегда, опять работали. В первый же полёт подорвали склад горючего. Огромный пожар так и горел всю. ночь. А девушки, чудачки, все поздравляли меня за такой удачный удар.

Фашисты удирают. Но погода, увы, заодно с ними. Всё время туман, низкая облачность, а здесь гористая местность, в «молоке» не налетаешь…

С утра нас застал туман. Никак не могли вылететь. Только к полудню полк поднялся и перелетел на другую площадку. Но оказалось, что наша передовая группа наземников уже поехала дальше. Мы мёрзли у своих машин. Потом мы с Ниной Худяковой улеглись спать на крылья. Холодно, а не встаём. Но всё-таки решили встать и пошли греться к лампе. Оказалось, Дуся варила в котелке фасоль. Мы приняли активное участие, я даже палец себе обожгла. У Руфы была соль, у меня — самое главное — ложка. А вместо воды бросали в котелок снег. Когда фасоль перестала быть твёрдой, мы собрали около котелка всю эскадрилью и одной ложкой по очереди вкруговую ели фасоль.

Погода была безнадёжно плохой.

После команды «Отбой» нужно было километра за два идти в станицу. Спали на соломе в холодной хате.

А сегодня с утра непроходимый туман. Снова на аэродроме. И опять нельзя летать…

Вчера летали бомбить аэродром. Там «миллион прожекторов». И Натке Меклин они снятся сегодня. Проснулась и села на кровати. «Натка, ты чего?» — «Понимаешь, не могу уснуть — всё время прожекторы снятся…»

У меня болит там, внутри… А вот ведь какая я! С тоской, с большой и тяжёлой, могу петь, смеяться и шутить: никто, глядя со стороны, не проник бы в душу…»

Лейла замолчала, мы медленно побрели вдоль берега, наблюдая за чайками. «Если останусь жива, — подумала я, — непременно расскажу детям и внукам о наших чудесных девушках».

— Спеть, что ли? — спросила Лейла. — Помнишь, какой-то неизвестный пехотинец прислал в полк стихотворение? Я придумала мелодию, послушай!

Среди вас находится где-то —

Помогите её отыскать —

В форму лётную скромно одета

Одна девушка. Как её звать?

Расскажи, как на дикие орды

Ты обрушила град бомбовой,

Как потом получила ты орден —

Знак отваги своей боевой.

Ни сомненья, ни страха не зная,

Будешь в небе, как чайка, парить,

«Это девушка наша родная»,—

Будем мы про тебя говорить.

О твоей беспощадной работе

Песню новую я пропою,

Расскажу, как соседке-пехоте

Помогла ты в жестоком бою.

Мы повернули к аэродрому. Группы девушек переходили от самолёта к самолёту — техники занимались своим обычным делом.

— Девочки рассказывали мне, — голос у Лейлы дрогнул, — как Галя однажды, незадолго до гибели, окинула взглядом аэродром, всю нашу компанию и сказала: «Сейчас здесь мы видим лучшее, на что способна человеческая душа».

Эти точные, святые слова я часто потом вспоминала и в воздухе, и на земле.

Ночь шестьсот восемьдесят девятая

Хорошую погоду мы, по-видимому, сглазили. Из-за низкой облачности в прошлую ночь удалось сделать всего по два-три вылета, а сегодня, судя по всему, заданий вообще не будет.

Днём провели открытое партийное собрание. Повестка дня: «Задачи полка в боях за Крым». Мария Ивановна Рунт привела в докладе данные о противнике: двухсоттысячная армия, около четырёх тысяч орудий, 150 самолётов.

— Самолётов сравнительно мало, — сказала докладчица, — но фашистское командование направляет в Крым авиацию из Румынии. Одна из наших важнейших задач — блокировать немецкие аэродромы. Предстоят очень тяжёлые бои, максимальные ночи. Пришла пора решающих сражений, нас ждёт истерзанная, исстрадавшаяся крымская земля, священный город советских моряков — Севастополь.

Познакомила нас Рунт с высказываниями Гитлера о значении Крыма. Старая песня: удержать любой ценой. Оказывается, фюрер обещал подарить Крым на веки вечные южнотирольским немцам, заявил, что полуостров станет их второй родиной.

Не станет! Поглядим, что останется от этих двухсот тысяч.

После собрания Бершанская назначила меня дежурной по аэродрому, попросила через час зайти на КП.

«Чем-то она расстроена», — подумала я, провожая её взглядом.

Тучи, клубясь, опускались всё ниже, казалось, какие-то крылатые твари протягивают к земле бесчисленные щупальца. Из глубин памяти всплыли полные смятения и тревоги пушкинские стихи:

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

«У Бершанской что-нибудь не ладится с перебазировкой, — решила я. — Перебросить всё наше хозяйство через пролив — дело сложное».

Но моё предположение оказалось ошибочным. Когда я пришла на командный пункт, там уже находились, кроме командира полка, девушка-лейтенант из особого отдела и Рачкевич. «Случилось что-то серьёзное», — подумала я.

— Прошлой ночью, — сказала Бершанская, — с территории полка кто-то передавал световые сигналы. Необходимо выследить и обезвредить лазутчика.

— Или лазутчицу, — дополнила Рачкевич. Я оторопела.

— Что за сигналы? Расшифровали?

— Нет, заметили слишком поздно. Сигналы передавались из вашего «Дворца шахини», в десять вечера.

Так мы называли своё общежитие, располагавшееся в здании бывшего склада. Оно давно пустует, превратилось в развалины и находится на отшибе — очень удобное место для лазутчика.

— Днём там никаких следов не обнаружили, — продолжала Бершанская. — План у нас такой. Около десяти часов скрытно с четырёх сторон приближаемся к развалинам. Ты, Магуба, подходишь со стороны аэродрома. Встанешь у стены и будешь ждать моего сигнала. Захвати фонарик. Оружие не применять, можно подстрелить своих. Шпиона надо взять живым. Как только я включу фонарик, сразу включай свой. Потом будем действовать по обстановке. Повторяю: стрельбу не открывать. Желательно провести операцию без лишнего шума, чтобы не будоражить людей.

— Куда были направлены сигналы? — поинтересовалась я.

Бершанская быстро начертила на листке бумаги схему «дворца».

— Вот здесь, примерно, находился лазутчик. — Она поставила крестик у южной стены. — Сигналы были сращены на юго-восток.

«В наш тыл, — подумала я. — Значит, где-то там действует ещё один шпион».

Вернувшись на аэродром, я не находила себе места. Если лазутчик тайно пробрался в посёлок, где же он скрывается? Местных жителей мы знаем, никто из них даже отдалённо не похож на шпиона. Несколько стариков, женщины — все они вне подозрений. Может быть, балуются ребятишки?

Как ловят шпионов и диверсантов, я знала только по книгам и кинофильмам. Интересно очень. Может быть, нам предстоит схватка с матёрым гитлеровским разведчиком.

Ночь выдалась тёмная. В назначенное время я подкралась к развалинам. Ни звука, ни огонька. «Надо было поднять весь полк, — размышляла я. — Окружить, по команде включить фонарики, крикнуть: «Хенде хох!» Впрочем, скорее всего, лазутчик здесь больше не появится. Он уже сделал своё дело, и мы понапрасну теряем время. Бершанская рассчитывает обезвредить сразу двух шпионов. Конечно, это было бы здорово. Где-то к юго-востоку от нас затаилась вторая группа захвата. Но мы, по-видимому, опоздали, птички уже улетели. Если сигналов не будет, Бершанская, вероятно, объявит тревогу. Может быть, сумеем скрытно перебраться в другое место, а здесь оборудуем ложный аэродром».

Я ощупала рукой край пролома. И вдруг услышала шорох. Он здесь! Меня начала бить дрожь. «Бояться нечего, — успокаивала я себя. — Неужели мы вчетвером не справимся с одним немцем? Бершанская одна его скрутит. Если двинусь дальше, могу спугнуть. Буду стоять и ждать».

Прошло несколько тягостных минут. Мне показалось, что в глубине «дворца» качнулась тень…

Свет карманного фонарика вспыхнул шагах в пятнадцати от меня. Азбука Морзе…

Л-ю-б-л-ю…

Мне всё стало ясно, я едва не расхохоталась и направилась прямо к «лазутчику». Увидела вдали ответные сигналы, остановилась.

Я — т-о-ж-е.

В той стороне расположен аэродром наших «братишек». Обмен любовными посланиями. Кто же это?..

Освещённая светом четырёх фонариков, медленно, как привидение, по каменным уступам спускалась девушка, штурман из эскадрильи Лейлы. Фамилию называть не буду. Хорошая девушка, отличный штурман, и вот…

— Я же говорила — лазутчица! — с торжеством воскликнула Рачкевич.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Отставить смех! — строго приказала Бершанская. — Товарищ штурман, идите за мной.

Я вернулась на аэродром, удивляясь, что дрожь в коленках всё ещё не проходит. Не простое дело — ловить шпионов.

Через полчаса ко мне тихо, как тень, подошла виновница.

— Попало? — сочувственно спросила я.

— Попало.

— От полётов отстранили?

— Нет, что вы! — она испуганно глянула на меня.

— Ну, легко отделалась. Мы могли, между прочим, ненароком пристрелить тебя.

— Вот и Бершанская то же сказала!

— Твоё счастье, что мы заранее твёрдо решили взять тебя живьём.

— Вам смешно.

— Ни капельки. Мне очень досадно, что это оказалась ты, а не настоящий диверсант. Или диверсантка. Меня бы представили к, награде. И слава — на всю дивизию.

«Лазутчица» даже не улыбнулась.

— Товарищ старший лейтенант, не говорите Санфировой, — озабоченно попросила она. — Ладно? Я её боюсь больше, чем Бершанскую, честное слово. Она меня убьёт.

— Преувеличиваешь. Чтобы Санфирова убивала штурманов, да ещё в своей эскадрилье… Что-то не слышала.

— Я в переносном смысле. Очень вас прошу.

— Ладно, так и быть. Но с одним условием. В следующий раз передачу закончишь словами: «Пламенный привет от Сыртлановой».

— Могу даже начать с этого! — рассмеялась девушка.

— Шутки шутками, а твой поступок мог иметь очень серьёзные последствия. И по законам военного времени…

— Я больше не буду, — прервала меня собеседница. — Бершанской честное комсомольское слово дала.

— Ну, тогда я спокойна. Но мой тебе совет: сама доложи обо всём командиру эскадрильи.

Девушка сразу сникла.

— Нет, у меня язык не повернётся. Может быть потом, когда докажу.

— Что докажешь?

— Что у меня не блажь, а настоящая любовь.

— А как ты это докажешь?

— Заработаю орден. Санфирова недавно предупреждала меня: любовь должна умножать силы, а если происходит обратное…

— Понятно. Сколько у тебя боевых вылетов?

— Мало, тридцать два. Санфирова летала со мной пять раз! И не сделала ни одного замечания.

— Тебя хвалила Женя Руднева. Говорила, что ты рассудительная девушка, штурманские расчёты делаешь быстро, безошибочно.

Хвалила её и Лейла, в разговоре со мной, совсем недавно, но говорить об этом я, естественно, не стала.

— Признаться, — продолжала я, — не тебя я ожидала увидеть сегодня во «Дворце шахини».

Девушка опустила голову, и мне стало жаль её.

— Я знаю, товарищ старший лейтенант, — тихо сказала она, — что вы военных людей, фронтовиков, в сердечных делах выносите за скобки.

Я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться.

— Это на меня наговаривают. Вернее, искажают мои светлые мысли. Ведь сердцу не прикажешь, правда? Скажу тебе по секрету: я сама всеми силами души люблю одного лётчика-истребителя и часто думаю о нём.

— Вы шутите.

— Нет, милая, не шучу. Он пропал без вести в первые дни войны. Эта любовь, к сожалению, не удесятеряет мои силы, но и не мешает мне исполнять свой долг.

— Простите меня, я не знала.

Начался дождь, и мы укрылись под крылом самолёта. Мне не хотелось обсуждать свои сердечные дела, и я продолжала свою проповедь.

— Радуйся, что человек, которого ты полюбила, находится не за тысячи километров, а рядом. И эти светоизлияния — зачем они?

— Глупая я, — вздохнув, призналась девушка. — Мы встречались всего несколько раз, когда оба были в ПАРМе. И если долго нет письма, мерещится бог знает что.

— И вы нашли выход: обмен информацией со скоростью света, самый быстрый из всех возможных.

— Это я додумалась. Ведь погода нелётная, немцы далеко, и мы улетаем в Крым.

— Только поэтому Бершанская и не приняла крутых мер.

— Не поэтому. Угадайте, чем я её обезоружила?

— Слезами.

— А вот и нет!

— Значит… У тебя будет ребёнок?

— Что вы, товарищ старший лейтенант, что вы, — испуганно залепетала девушка. — Разве я за этим приехала на фронт.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как вспыхнуло её лицо. И самой стало неловко.

— Я сказала, — помолчав, продолжала она, — увольнительные не даёте, ни вы, ни Бочаров, сердца у вас нет! — Бершанская рассмеялась и говорит: ладно, обещайте мне, что впредь никаких фейерверков не будет.

Упрёк в бессердечии, явно несправедливый, всё же сработал. Дело в том, что Бочаров, командир мужского полка ночных бомбардировщиков, и Бершанская любили друг друга. Об этом мало кто догадывался: встречались они очень редко, всегда на людях, умели сдерживать своё чувство. А после войны поженились. Евдокия Давыдовна не могла не посочувствовать юному штурману.

Девушка ушла, и я осталась одна со своими думами… Мне пришло в голову, что разрабатывая операцию по поимке шпиона, Бершанская знала заранее, какая птичка попадёт в сеть. Только этим можно было объяснить, например, малочисленность «группы захвата», настойчивое требование не применять оружия. Возможно, одновременно такая же операция была проведена и в полку «братишек».

Кто-то, скорее всего дежурная по аэродрому, заметил сигналы, доложил Бершанской. Шпион, конечно, не стал бы подавать сигналы в сторону соседнего полка. Сообразив в чём дело, Бершанская приняла меры. Однако полной уверенности у неё не было, во «дворце» мог оказаться и настоящий лазутчик. Она учла и эту маловероятную возможность, враг бы от нас не ушёл.

Я не стала выяснять, как всё было на самом деле — расспрашивать начальство не положено.

Ночь шестьсот девяностая

Прощай, Пересыпь! Начинаем перебрасывать через пролив техников и вооруженцев, потом своими силами переправим на ту сторону, на новый аэродром, горючее, боеприпасы. Другие грузы доставим в Крым по воде или по подвесной дороге.

Я сделала пять вылетов, что-то забарахлил мотор. Техники занялись ям, а я решила заглянуть к Лейле. Её эскадрилья уже на крымской земле, в посёлке Чурбаш. Точнее, в бывшем посёлке — там нет ни жилья, ни жителей, одни развалины.

Лейла была одна в комнате. Полулёжа на нарах, в расстёгнутом шёлковом халате, читала какую-то книгу. Я глянула и обомлела: на обеих страницах — обнажённые женщины. «Нашла занятие, — со злостью подумала я. — Люди кровь проливают, а она…»

Лейла, глянув на меня весёлыми глазами, отложила книгу и отбежала в угол. «Испугалась!» — мелькнула у меня злорадная мысль. Но торжество моё было преждевременным. Сбросив халат, Лейла опустилась на коврик, словно приготовилась к молитве.

— Ты что, верующая? Какому богу молишься?

— Я сама богиня! — с вызовом крикнула моя деваха и заиграла плечами. Чем я хуже Афродиты Милосской? Я даже превосхожу её: в моём теле играет живая кровь, я могу обнимать и летать!

Она начала исполнять акробатические упражнения — у меня даже голова закружилась.

«Говорить с ней сейчас бесполезно, — подумала я, — Надо подождать».

Наконец Лейла, часто дыша, улеглась на нары, закрыла глаза.

— Ты в своём уме? — мягко спросила я.

Она взяла мою руку, приложила к своей груди.

— Зачем ты так говоришь, Магуба? Это хорошая книга, по ней художники учатся понимать красоту человеческого тела, В акробатических движениях тоже нет ничего плохого, наоборот. После таких упражнений я лучше сплю, нервы успокаиваются, меня не мучают во сне прожекторы, ракеты, горящие самолёты.

Она вскочила, застегнула халат и, налив в стакан чаю из термоса, поставила передо мной.

— Пей. Вот сахарин. Мы, дорогая Магуба, не должны забывать о красоте, об эстетическом вкусе. Ведь мы — прекрасный, благородный народ. Нам нельзя даже на войне грубеть и дурнеть. Пусть наши тела, как и души, останутся красивыми! Ты не согласна со мной?

— Согласна. Но всё равно, ты, Лейла, дура, круглая дура! — подведя итог, я занялась чаем.

— Нет, не круглая! — смеясь, возразила Лейла. — Вот почитай, что пишет мне Ахмет, — она протянула письмо. — А я оденусь…

Письмо Ахмета я могу воспроизвести лишь приблизительно… Лейла, душа моя, писал он, прекраснейшая из прекраснейших, моя неувядаемая лилия, здравствуй! Ты, кажется, опять забыла о моём существовании, но я буду напоминать о себе снова и снова. Клянусь небом и звёздами: ты будешь моей или ничьей! Помнишь ли ты своё обещание? Я живу, дышу сейчас одним: «Даёшь Крым!»

До встречи, моя нежная роза, властительница моей души, моя немеркнущая звезда!

С безграничным почтением и преданностью, твой до могилы Ахмет-Меджнун…

— Темперамент у него… истребительский, — сказала я, прочитав письмо. — Что же ты ему ответишь?

— А я уже ответила.

— И что написала? До могилы твоя?

— Какая ты быстрая! Пусть ещё помучается.

— Он знает, что у тебя с прошлой любовью покончено?

— С чего ты взяла, что покончено? С тем человеком — да, но не с любовью!

— В общем, Ахмет всё знает, я ему растолковала. Но дала понять, что ещё не уверена, смогу ли я полюбить вторично, другого человека, в частности, Ахмета-Меджнуна.

«Ну что ж, пусть всё идёт своим чередом, — подумала я. — Лейла не такая сумасбродка, как мне сегодня показалось».

В тот же вечер полк полностью перебазировался на крымский берег.

Ночь шестьсот девяносто первая

В посёлке Чурбаш мы не задержались, уже на следующее утро перелетели ближе к линии фронта, на аэродром под Карагезом.

Над ровной, покрытой алыми маками степью, стелется оранжевый дым. По топкому берегу небольшого озера неторопливо бродят два аиста. Вялые, взъерошенные. Бедные создания! Каким-то своим птичьим умом они понимают, что в мире творится что-то страшное, жестокое, ждут, когда всё это кончится. И мечтают по-своему: вернётся тишина на землю, наступит желанный покой, будет много корма, будет родное гнездо, будут птенцы и приветливые, добрые, хорошо знакомые люди.

Сколько сгорело лесов вместе с их обитателями в огне войны… Сколько убито на фронтах коней — среди животных у них самая злосчастная судьба, люди заставили их участвовать в кровавой бойне.

Не будет на Земле ни одного народа, не пострадавшего от войны. Одни больше, другие меньше, но пострадают все. Наживутся на чужом горе торговцы оружием, политиканы, спекулянты, которые сами не воюют. По сравнению с пострадавшими их — ничтожное меньшинство. Должны же народы разобраться что к чему. Обязательно будут революции, появятся новые социалистические страны. Или всё пойдёт по новому кругу? Какая-то страна начнёт бешено вооружаться, соседи, конечно, тоже. Появится новое оружие с небывалой убойной силой и — третья мировая война? И опять какие-то безумцы будут пялить ненасытные глаза на самую большую страну в мире, на наши необъятные просторы, леса и равнины, будут рисовать стрелы на картах, мечтать о мировом господстве?

Нет, что-то изменится на Земле, не могут люди не поумнеть после такого урока. Поймут хотя бы самое простое: победить Советский Союз, поработить советский народ нельзя.

Говорят, аисты приносят счастье. Значит, этот аэродром будет для нас счастливым. Если бы так! Ведь и немцы видели этих птиц. Только Победа принесёт счастье.

Солнце опускается за лесистый хребет Крымских гор. Самолёты стоят в строю, гордые, красивые, готовые к вылету. Ждём, когда связной «По-2» доставит нам из штаба дивизии очередное задание.

Девушки группами рассыпались по аэродрому. Настроение у всех приподнятое: наступление наших войск развивается стремительно. Любуюсь однополчанками: все такие стройные, юные, элегантные. Форма у всех одна, но у каждой девушки своя стать, своё неповторимое очарование. Впрочем, и в форме есть различие: подшлемники окрашены домашним способом в разные цвета. Кому какой нравится: розовый, зелёный, голубой… Щеголихи!

Я очень любила эти вечерние часы, они никогда не померкнут в памяти.

Все в сборе, весь полк обнимаю взглядом, и невозможно представить, что кто-то из нас не вернётся с боевого задания.

К утру девушки будут выглядеть по-другому: смертельно устанут, осунутся, почернеют, насквозь пропахнут бензином, маслом, толом, гарью, у кого-то прибавится седых волос, но сейчас, в этот вечер, я верю, что все они останутся живы.

Да, мы потеряли часть экипажей, потеряем ещё, война есть война, но не в эту ночь…

Подхожу к своему самолёту. Мой сегодняшний штурман Хиваз Доспанова уже здесь. Развернув штурманскую карту, сосредоточенно изучает её, запоминает ориентиры, пытается угадать предстоящий маршрут.

Нина Алцыбеева и её постоянный штурман Мэри Авидзба, первая из абхазских девушек ставшая лётчицей, сидят на крыле, увлечённо беседуют. Нина, наверно, рассказывает, какая у неё умная, красивая, необыкновенная дочка…

Наш полк можно назвать интернациональным, в нём представлено более десяти национальностей.

Наташа Меклин, гибкая, изящная, прислонилась к фюзеляжу, читает письмо. От отца?«От матери? Родители её тоже на фронте. Боевая семья.

Неразлучные Таня Макарова и Вера Велик склонились над картой, расстелив её на хвосте самолёта. Что-то горячо обсуждают. Карта у них особенная, можно сказать, уникальная: на ней намечен путь нашего полка до самого Берлина. В верхнем правом углу чётким почерком выведено: «Утверждаю. М. Сыртланова». И самолёт их отличается от других: он голубого цвета, за что получил прозвище «блондинка». Этот самолёт, я рассказывала, подарили полку работники ПАРМа, сами и покрасили его.

Подошла Рачкевич, взяла меня под руку, предложила:

— Послушаем, о чём толкуют наши полковые стратеги.

Оказалось, девушки определяли сроки окончательного разгрома немецких войск в Крыму.

— Севастополь будет взят первого мая! — решительно объявила Макарова.

Утверждение кажется мне чересчур оптимистичным, но спорить я не хочу. Увидев Рачкевич, девушки попросили её вкратце рассказать о событиях, происходивших в Крыму в 1941/42 годах. Лицо Евдокии Яковлевны стало серьёзным. Тупым концом карандаша она провела линию от Перекопа на юг, к Севастополю, и ровным голосом, не торопясь, стала рассказывать.

— В октябре сорок первого 11-я немецкая армии усиленная румынскими войсками, под командованием генерал-полковника Манштейна вторглась в Крым. В составе этой армии было двенадцать стрелковых, одна кавалерийская и две моторизованных дивизии СС «Адольф Гитлер» и «Викинг».

Советские войска в Крыму были расчленены на две части. Одна из них отошла на Керченский полуостров и в середине ноября переправилась через пролив в Тамань.

Приморская армия, которая прославилась обороной Одессы, отошла на юг и объединилась с силами Черноморского флота. Был создан Севастопольский оборонительный район. Взять с ходу Севастополь Манштейну не удалось. В ноябре был отбит первый, тщательно подготовленный немцами штурм города. В декабре — второй. Гитлер был в бешенстве, требовал от Манштейна в кратчайший срок стереть с лица земли главную базу Черноморского флота, чтобы использовать 11-ю армию на других участках советско-германского фронта.

Однако расчёты Гитлера рушились один за другим. Ставка Верховного Главнокомандования в декабре 19.41 года разработала невиданную по масштабам Керченско-Феодосийскую десантную операцию.

Две армии Кавказского фронта совместно с Черноморским флотом и Азовской военной флотилией сформировали пять крупных десантных отрядов, которые в ночь на 25 декабря высадились на Керченский полуостров. Прибрежная полоса пролива была покрыта льдом, бушевал шторм, в воздухе господствовала фашистская авиация. Наши истребители из-за далёкого расстояния могли находиться в воздухе в районах высадки не более 10–15 минут. Но десантники совершили то, что казалось невозможным. За четыре дня на Керченский полуостров высадилось более 11 тысяч воинов. 30 декабря Совинформбюро сообщило:

«29 и 30 декабря группа войск Кавказского фронта во взаимодействии с военно-морскими силами Черноморского флота высадила десант на Крымском полуострове и после упорных боёв заняла город и крепость Керчь и город Феодосию».

Передовая статья «Правды» за 31 декабря 1941 года была озаглавлена «Наша победа в Крыму». В ней говорилось:

«Новая победа Красной Армии является свидетельством величайшего мужества, исключительного героизма советских воинов, их всесокрушающего наступательного порыва за освобождение родной земли от иноземных поработителей».

На Керченском полуострове возник новый Крымский фронт. Как бесценный новогодний подарок восприняли советские люди победу отважных десантников. Армия Манштейна завязла в Крыму надолго…

Девушки всё подходили. Рачкевич, заметив это, стала говорить громче:

— В мае 1942 года Манштейн, оставив для блокады Севастополя пять дивизий, бросил основные силы в наступление против войск Крымского фронта. У фашистов было двойное превосходство в воздухе. Командование Крымского фронта не сумело должным образом организовать оборону, а затем отход войск. 15 мая гитлеровцы вторично захватили Керчь. Часть наших войск, не сумевшая прорваться и переправиться на Таманский полуостров, укрылась в катакомбах и совместно с партизанами продолжала борьбу.

Положение Приморской армии, оборонявшей Севастополь, резко ухудшилось.

Поражение было тяжёлым, но и немцы в ходе боёв потеряли десятки тысяч солдат и офицеров, более 300 самолётов, ударная танковая дивизия Манштейна практически перестала существовать.

Основные силы 11-й немецкой армии после пят дневной артиллерийской и авиационной подготовки второго июня 1942 года предприняли очередной штурм Севастополя. Силы защитников города таяли, не хватало боеприпасов.

Вечером 30 июня по приказу Ставки началась эвакуация войск, которая в исключительно тяжёлых условиях продолжалась до третьего июля. Всех защитников города эвакуировать не удалось. Оставшиеся на берегу продолжали сражаться. На отдельных участках борьба продолжалась до двенадцатого июля. Часть севастопольцев прорвалась в горы, к партизанам.

В дальнейших событиях, развернувшихся на Южном фронте, участвовал и наш полк.

День полного освобождения Крыма недалёк…

Рачкевич умолкла…

Таня Макарова с улыбкой заявила:

— У нас всё рассчитано. Первое мая будем встречать в Севастополе.

— Прибавим, товарищ лейтенант, десять дней, — снисходительно сказала Вера Велик. — Запас бомб в полку на исходе, вдруг не подвезут вовремя. И погода…

— Десять дней много, — упрямо нахмурила брови Таня. — Недели хватит.

Девушки, очевидно, считали, что именно наш полк нанесёт решающий удар по двухсоттысячной гитлеровской армии, а действия других воинских частей будут носить вспомогательный характер. Как бы то ни было, их военная мысль снова оказалась на высоте: они ошиблись всего на два дня.

Прилетел связной самолёт, мы построились поэскадрильно и выслушали боевое задание: нанести удар по Ялтинскому порту, отвлечь внимание немцев от важной операции, которую в эту ночь должны провести в районе Симеиза крымские партизаны и моряки-черноморцы. Партизаны, действующие в районе горы Ай-Петри, доставят на побережье раненых» там их будут ждать наши военные катера.

Маршрут очень сложный, полёты рассчитаны на полный расход горючего. На задание полетят только опытные экипажи.

Подошли с Хиваз к самолёту, она, глядя на меня смеющимися глазами, сказала:

— Знаешь, посмотрела на наш полк в строю и вспомнила, как мы выглядели в Энгельсе. Сапоги набиты ватой, бумагой. Девушки называли их «котиками». Потому что мы выглядели в них, как коты в сапогах! А огромные шапки…Услышим команду: «Направо равняйсь!» — головы повернём, а шапки равняться не хотят, остаются в прежнем положении, как скафандры.

Разговаривая, она проверяла своё штурманское снаряжение. Полётная карта в планшете, металлический ветрочёт, напоминающий веер (прибор для определения скорости), навигационная линейка, бортовой журнал — всё на месте.

У Хиваз около трёхсот боевых вылетов, три правительственных награды: медаль «За оборону Кавказа», орден Красной Звезды и орден Отечественной войны второй степени. Она ещё не знает, что её собираются перевести на штабную работу, назначить начальником связи полка. Это повышение в должности, но Хиваз, конечно, будет расстроена. Эту «операцию» командование полка, по-видимому, глубоко продумало. Доспанова отличный штурман, но полёты даются ей нелегко, хотя она очень искусно скрывает это. Случись вынужденная посадка в тылу врага, и больные ноги дадут знать. Наш начальник связи Маздрина уезжает в Москву, на курсы. «Ничего страшного, — мысленно утешаю я Хиваз. — У тебя будет возможность летать, это главное».

Дождавшись своей очереди, взлетаем. Делаю круг над аэродромом, набираю высоту и ложусь на заданный курс. Сначала — через залив на Феодосию.

— Взлетели в двадцать два десять, — докладывает Хиваз. — Летим пятнадцать минут. Первый контрольный пункт…

У штурмана много работы: измеряет силу и направление ветра, определяет угол сноса, прокладывает путь на карте, отмечает время, следит за ориентирами, за воздухом, обо всём докладывает лётчику. А главная работа впереди: в любых условиях, под обстрелом, в лучах прожекторов, обнаружить цель и поразить её. Прицельное приспособление очень простое: два вертикальных металлических стержня на борту кабины и отверстие в нижней плоскости. Самолёт в момент прицеливания должен идти ровно, как по ниточке, иначе бомбы упадут не туда, куда надо.

Летим над прибрежной полосой между морем и Крымскими горами. Склоны покрыты вечнозелёными лесами. В небе, как гигантская САБ,[2] висит полная луна. Ориентиры просматриваются как днём. Через всё Чёрное море до самого горизонта протянулась серебряная дорожка. По обе стороны от неё переливаются, вспыхивают и гаснут большие и маленькие блики. Полное небо звёзд. Внизу мелькают разноцветные огоньки. Прохладно — высота три тысячи метров.

— Линия фронта, — снова подала голос Хиваз. — Летим двадцать две минуты.

Горный хребет тянется вдоль южного берега Крыма от Феодосии до Севастополя. В районе Ялты — две самые высокие вершины: Роман-Кош, 1545 метров, и Ай-Петри, 1233 метра. Лучших ориентиров не придумаешь, но на их склонах, возможно, — зенитные батареи.

— Подлетаем к Алуште, — доложила Хиваз. — Брошу листовки.

Я снижаюсь. На фоне звёздного неба, облитая лунным светом, отчётливо видна каменная глыба, имеющая форму женской головы. Причудливое творение природы, как это часто бывает, породило легенду.

Когда-то в этих местах обитал злой джинн, который похищал из окрестных аулов молодых мужчин и превращал их в своих рабов. В единоборство с ним вступила красивая, отважная девушка. Одолела джинна, но и сама погибла, превратилась в гору. И едва не погубила нас: со склона нас обстрелял крупнокалиберный пулемёт.

Листовки сброшены.

— Хенде хох! — кричит Хиваз и добавляет несколько крепких выражений.

Даю полный газ, снова набираю высоту. В лунном свете грозно поблёскивают тупые рыла стокилограммовых бомб, выступающие из-под нижней плоскости. Дадим сегодня жару фашистам!

Хочется верить и в силу «бумажных бомб». Текст листовок лаконичен и убедителен: немецкие и румынские войска в Крыму обречены, сопротивление бессмысленно, лучший выход — сдаваться.

Подлетаем к Ялте, начинаю планировать на минимальных оборотах. Город окружён горами. На восточной и западной стороне в небе шарят лучи прожекторов; беспорядочно стреляют зенитки, но ни одного «По-2» не видно. В районе порта — несколько пожаров. «Хорошо девушки поработали, — удовлетворённо думаю я. — Поищем цель в бухте…»

— Военный катер! — крикнула Хиваз. — У причала!

— Вижу.

Разворачиваюсь и ложусь на боевой курс.

— Чуть вправо, — командует Хиваз. Прожекторы обшаривают небо, зенитки замолчали.

Нас пока не слышат и не видят, мы проскочили между двумя «берёзовыми рощами». Самолёт качнуло — отделилась бомба. Почти в тот же момент мы попали в какой-то воздушный поток, чувствую — будет неудача.

— Мимо! В причал угодила! — в голосе Хиваз отчаяние. — Заходи снова!

Она могла сбросить сразу обе бомбы, но решила одну приберечь, молодец, ведь нас ещё не обнаружили, зайдём с другой стороны, долбанём по той же цели.

Снова грохочут зенитки, но обстреливают не нас.

Летим над морем. С минуту продолжаю планировать, потом прибавляю обороты, набираю высоту и, разворачиваясь, круто накреняю самолёт. Он очень послушен, мгновенно и точно выполняет все мои беззвучные команды. Мысленно разговариваю с ним, как с живым существом: «Молодец, умница. Мы целы и невредимы, работай спокойно. Сделаем дело и сверкнём пятками…»

Над бухтой светятся пулемётные трассы, в любой момент нас может схватить прожектор, но мы снова вышли на цель, и я уверена, что на этот раз Хиваз не промахнётся. Только прямое попадание в самолёт может прервать нашу атаку. Так я думала и… просчиталась.

Цель была хорошо видна, можно было бомбить без САБа. Высота 600 метров, точно по инструкции. И вдруг катер исчез! Вместо него — огненный шар. Кто-то из наших опередил нас.

Других катеров мы не обнаружили.

— Тридцать пять градусов вправо! — крикнула Хиваз. — Там какая-то башня. Видела, когда разворачивались.

Ложусь на новый боевой курс. Вижу каменное сооружение, напоминающее усечённую пирамиду. Может быть, полуразрушенный маяк. Что там внутри — склад, штаб, столовая, пулемётные гнёзда?..

Лучше бы, конечно, всадить эту «сотку» в катер.

В мягком, воркующем — рокоте мотора слышится: «Не огорчайся… Вперёд…»

— Бросила, — в голосе Хиваз никакого энтузиазма. — Держи прямо на луну!

Резко даю полный газ, и в то же мгновение ослепительно яркая вспышка высветила, как мне показалось, всё побережье. Мощная взрывная волна подбросила самолёт, я едва не упустила управление. Падаем на луну.

Хиваз молчит, на неё не похоже, что с ней?

— Ты жива? Молчание.

Оборачиваюсь — Хиваз наполовину высунулась из самолёта, любуется делом своих рук»

— Могла вывалиться, — ворчу я. — Пристегнись.

— Как здорово! Склад горючего, а я думала… Прямо по курсу рвутся снаряды, сверху неумолимо опускается луч прожектора. Ныряю под него, немцы открыли огонь из автоматов. Лечу змейкой. Ушли…

— Под нами Гурзуф, — весело, докладывает Хиваз, — а зарево ещё видно!

Я глянула на указатель расхода горючего и поняла: до аэродрома не дотянем, встречный, ветер.

— Курс на запасной аэродром, штурман.

— Два градуса влево…

Севастополь, Ялта, Гурзуф, Артек… До войны за этими словами виделись белокаменные дворцы, здравницы» солнечный край, где всё для сердца мило. Пришёл враг, разрушил, разграбил, испоганил. Говорят, под Ялтой, в Ливадии, бывшем царском поместье, в бывшей всесоюзной здравнице Гитлер вручал Манштейну фельдмаршальский жезл. В тот бы вечер, когда они пировали, получить бы нашему полку задание.

Надо сразу, как только освободим Крым, заставить пленных восстанавливать всё, что разрушено. Генералов, всех офицеров, гитлеровских выкормышей, — на самые трудоёмкие работы, пилить ракушечник, месить глину. Сказать им: пока не восстановите, домой не отпустим.

Приземлились на небольшой, неровной площадке, когда стрелка расхода горючего стояла на нуле.

Подошёл дежурный, вооружённый винтовкой, пожилой, заспанный сержант из батальона аэродромного обслуживания.

— Горючее есть? — спросила Хиваз, выскочив из кабины.

— Нету.

— Когда подвезут?

— Не знаю.

— Почему не знаешь? — голос Хиваз зазвенел, но на дежурного это не произвело никакого впечатления. Даже не ответил.

— Есть тут ещё кто-нибудь? — спросила я.

— Никого, я один. Палатка, три «летучие мыши» — всё оборудование. Могу идти?

— А ты почему такой невесёлый? — сохраняя строгий тон, спросила Хиваз. — Тебя что, жеребёнок лягнул?

«Прошлый раз совершили вынужденную посадку с Валей, — вспомнила я, — и в наше отсутствие погибли Женя Руднева и Паша Прокофьева».

— А ты что приуныла? — Хиваз внимательно посмотрела на «меня. — Беспокоиться о нас не будут: кто-нибудь видел, как мы отбомбились и ушли. Тут городок близко, Старый Крым, там, наверно, комендатура. Сходить?

— Спать, штурман. Утро вечера мудренее.

— Слушаюсь, товарищ командир! — Хиваз быстро забралась в кабину и свернулась там, как котёнок.

Она, конечно, права. Оснований для большого беспокойства у Бершанской не будет. Утром кто-нибудь прилетит на выручку. А вот у меня душа не на месте. И у Хиваз тоже, хотя виду не подаёт. Только оторвёшься от полка, и чёрт знает что лезет в голову.

Я походила вокруг самолёта, прислонилась к фюзеляжу, закрыла глаза. Как в немом кино — аисты, весёлые девушки в цветущей долине, самолёты, и всё залито неестественно ярким, мучительно тревожным лунным светом…

Видимо, я задремала и простояла так очень долго. Когда очнулась, уже рассвело. Прямо перед собой я увидела полуразрушенную белую мечеть, служившую нам ориентиром, и неподвижную фигуру человека, сидящего у стены. Дежурного не видно, спит, наверно, в палатке.

Вынув пистолет, я подошла к незнакомцу. Худое, коричневое от загара, изрезанное морщинами, лицо, умные, живые, карие глаза, чёрные, с проседью волосы, такая же бородка, одет в лохмотья, в левой руке чётки, сделанные из раковин.

Полузакрыв глаза, не обращая на меня внимания, он не спеша перебирал чётки и еле слышно бормотал:

— Бисмилля ирахим… ля йлляхи иль алла…

«Местный татарин, — подумала я. — Кто он — друг или предатель, фашистский холуй? Сколько времени он тут сидит? Вооружён или нет? Если враг, почему не напал, почему сидит на виду? Отвлекает внимание?»

Его бормотанье я понимала с трудом: да будет всем мир… Прими, аллах, мою молитву…

— Ты кто? — спросила я по-татарски.

— Я Темир-шейх буду, — важно ответил он, глядя мне в глаза. — Святой человек.

— Первый раз вижу святого человека, — призналась я. — Что ты здесь делаешь?

— Ничего не делаю. Молюсь, ты слышала. Хочешь, помолюсь за тебя? Скажи, в чём нужда?

Местный говор, я такой уже слышала. Речь волжских татар мягче. И некоторые слова не наши, крымские.

— Что ж, — улыбнулась я, — попроси аллаха, чтобы я и мои подруги жили как можно дольше, а после смерти попали в рай.

В глазах «святого человека» мелькнула тень недовольства.

«Может быть, партизан? — соображала я. — Нет, открылся бы сразу. Загадочный человек».

— Горючее надо? — неожиданно спросил он.

— Надо, — не раздумывая, ответила я.

— Ещё что?

— Больше ничего.

Я хотела добавить, что если аллах даст нам горючее, дорогу в рай мы сами отыщем, но не успела — за спиной раздался голос Хиваз:

— Товарищ командир! Кто это? Эй, дежурный!

Я оглянулась, махнула Хиваз рукой: оставайся, мол, на месте, краем глаза увидела дежурного, вышедшего из-за палатки, он, оказывается, не спал. Снова повернулась к незнакомцу, но… его уже не было.

— С кем это ты разговаривала? — спросила Хиваз.

— Со святым человеком. — Я засунула пистолет в кобуру.

— Если со святым, почему так непочтительно, с пистолетом в руке?

— Выясняла, какому богу молится. Куда он подевался, ты не видела?

— По-моему, ушёл в стену.

— Я так и ожидала. Это был дух, только не знаю, злой или добрый.

Я пересказала наш странный разговор. Хиваз всплеснула руками:

— Почему хлеба не попросила, мяса, вина, фруктов, а ещё смелых, богатых женихов?

Подошёл дежурный, я описала ему внешность Темир-шейха, спросила, встречал ли он его.

— Из местных никто тут не появлялся, — ответил сержант. — Только ребятишки.

Он искоса, с опаской глянул на Хиваз и направился к палатке.

— Шашлыки неси! — крикнула вслед ему Хиваз. — Сколько можно ждать? И охраняй нас получше! Гляди в оба!..

Да, с таким штурманом не пропадёшь.

Взошло солнце. Над степью пролетали целые эскадрильи истребителей, бомбардировщиков, но «По-2» не появлялся. Единственное утешение — ни одного немецкого самолёта.

Прошёл час, другой. Даже Хиваз приуныла. Мрачные мысли назойливо лезли в голову.

Самолёт Лейлы появился около десяти часов утра. Мы готовы были броситься ему под колёса. Ещё не вылезая из кабины, она весело крикнула:

— Привезла горючее и скатерть-самобранку! Что бы вы без меня делали?

Все мои страхи разом улетучились.

Лейла выскочила из самолёта, потормошила нас, расцеловала. Её быстрая речь звучала, как соловьиное пенье:

— Все живы-здоровы. Немцы драпают. Полк на новом аэродроме, под Симферополем. Наши уже за Бахчисараем. А что ещё было! Расскажу — ахнете. Но сначала накормлю, напою.

Пока мы с Хиваз заправляли самолёт, Лейла расстелила на траве свою скатерть-самобранку — кусок брезента. В самом деле, как в сказке: молоко, творог, брынза, колбаса, булочки.

— Лейла-джан, ты настоящая ведьма! Колдунья! — Хиваз всплеснула руками. — Откуда всё это? Дежурный — сюда! Хотел уморить нас голодом, не вышло. Садись рядом со мной!

Улыбаясь, сержант присоединился к нашей компании.

— Заправляйтесь, а я буду рассказывать, — Лейла устроилась на крыле самолёта. — Сегодня чуть свет перелетели на новый аэродром. Площадку нам подобрали с воздуха — ровное, изумрудное поле. И сели, как говорится, в лужу. Липкая земля, взлететь невозможно. Выкатили самолёт Бершанской на дорогу, она улетела в штаб. Загораем. Глядим — из-за холма появляются трое. Немецкий офицер, двое румын. У немца в руке палка с белой тряпкой. Все с автоматами.

Амосова вынула пистолет: «Стой!» Парламентёры остановились. Серафима говорит: «Никулина, Данилова, со мной. Остальным укрыться за колёсами, приготовить оружие». Пошли. Остановились в трёх шагах от парламентёров. Амосова что-то сказала им через Нину Данилову, она знает немецкий. Офицер бросил автомат к ногам Амосовой, румыны тоже.

— Как в кино, — вставила Хиваз.

— Точно. Дальше ещё интереснее. Немец повернулся кругом и ушёл. Мы вскочили. Серафима машет рукой — не подходить! Глядим, офицер выводит из-за холма человек двадцать. Троих, раненых, ведут под руки. Все обросшие, худые, оборванные, как бродяги. А наша Амосова — как Афина Паллада, шлем на затылке, локоны вьются. Подходят к ней вояки, кладут к ногам автоматы, ножи. Вот такую груду навалили! — Лейла протянула руку. — Безоговорочная капитуляция!

Серафима позвала нас, подошли, смотрим во все глаза. Раненые прилегли в сторонке, остальные сбились в кучу, сели. Насторожённые, жалкие. Первые наши пленные. Собственные. Нина Худякова вынула из кармана яблоко, аккуратно разрезала трофейным ножом на три части, подошла к раненым, говорит: «Ешьте, поправляйтесь.» Они залопотали: «Рус мадам, рус мадам…» Один стал есть яблоко и заплакал. У нас сухой паёк, хлеб и сыр, столовая отстала. Всё им отдали. Они сразу повеселели, мигом всё слопали. Серафима говорит Нине: «Скажи, пусть помогут выкатить самолёты на дорогу». Выкатили. Думаем, что она дальше будет с ними делать. Отправлять на самолётах в тыл? Время тратить, горючее… Приказала построиться в колонну, указала рукой в сторону Керчи: шагом марш. Избавились. Прилетела Бершанская и — на новый аэродром.

Прилетаем, глазам не верим. Целёхонькая деревня! Как будто война её стороной обошла. Называется Карловка. Кругом белые горы, цветущие, тоже белые сады. Жители к нам — с хлебом-солью. Оказывается, этот район контролировали партизаны. Незадолго до нашего появления захватили большой немецкий обоз с продовольствием. Растащили нас по домам, как самых дорогих гостей.

Мы знали, что вы здесь, без горючего, из штаба сообщили. Мы с Руфой видели, какую иллюминацию вы устроили в Ялте, поздравляю!

— Бабы и есть бабы, — проворчал дежурный. — Я в том смысле, что жалостливые вы чересчур. Последний кусок хлеба пленному немцу готовы отдать.

— А что же, глядеть, как он умирает с голоду? — спросила я. — Или от ран?

— Почему глядеть? Кто же их теперь кормить и лечить будет, если не мы. Но жалеть их всех без разбору тоже не дело, пережалеть можно. В плен сдаются, чтобы шкуру свою спасти, и те фашисты отпетые, бестии, которые и не воевали вовсе, а над пленными глумились, наших парней и девок в Германию угоняли, как скот, насильничали, безоружных людей хватали и вешали, детишек живьём в землю закапывали, газами их душили. Таких не жалеть надо, а карать беспощадно. И Гитлера, придёт время, похлёбкой кормить будем и лечить его будем, чтобы не подох раньше времени, до приговора, до того, как петлю ему на шею накинем.

— А как их отличишь, этих бестий? — спросила Лейла. — У них на лбу не написано. Значит, ко всем пленным надо относиться одинаково, по-человечески. Лучше пережалеть, чем недожалеть. А потом специальные комиссии разберутся, кто есть кто, всех военных преступников разоблачат и покарают. Пусть бывшие пленные после войны расскажут своим детям и внукам, как мы с ними обращались. А как немцы над нашими пленными глумятся, всему миру известно, народы этого никогда не забудут и не простят.

— Правильно ты рассуждаешь, товарищ капитан, — согласился дежурный. — Только неспроста говорится: как волка ни корми, он всё равно в лес смотрит. Найдутся среди бывших пленных такие, и будет их немало, которые своим наследникам скажут: мало мы пожгли и поубивали, силёнок не хватило сравнять с землёй Ленинград и Москву, через Волгу прыгнуть, теперь ваш черёд, вооружайтесь до зубов и дранг нах остен!

— Пусть попробуют! — глаза Хиваз гневно сверкнули. — Мы им такой поход на восток покажем!

— Сейчас надо показать, — сержант сделал ударение на слове «показать».

— И сейчас покажем!

«Последнее слово всё равно останется за ней», — с гордостью подумала я о Хиваз.

— Вот и договорились. Спасибо, красавицы, за угощение.

— На здоровье. За тобой шашлыки, не забудь. Обзаведёшься барашком, дай знать…

Во время перелёта Хиваз увидела колонну наших солдат на марше, перегнулась через борт кабины и стала их воодушевлять:

— Гвардейский привет, пехота! Выше головы! Запевай! Скромненький синий платочек… Магуба-джан, приглуши мотор, сделай круг, покричим вместе.

Мне не хотелось отставать от Лейлы.

— В другой раз.

— Ну, покачай крыльями. Я покачала.

— Идут штурмовать Севастополь, — торжественно сказала Хиваз. — Скоро Крым станет нашим тылом.

«А Темир-шейх, конечно, наш разведчик, — размышляла я. — Его «молитва» дошла по назначению. Один из тех, кто собирает для нас данные о противнике. Умный, осторожный. Хотелось бы получше узнать этого человека. Увидел, что самолёт приземлился на необорудованном аэродроме, догадался, что возвращаемся с задания, поспешил на помощь, может быть, охранял нас. Одна из фронтовых встреч, которые запоминаются на всю жизнь».

Под нами — узкая долина, окружённая невысокими меловыми горами, глинобитные хаты, утопающие в садах. Это Карловка, идём на посадку.

С однополчанками Хиваз и я встретились, как после долгой разлуки. В одной из хат для нас была уже приготовлена горячая вода. Помылись, выпили по чашке многолетнего крымского вина. Не помню, как добралась до постели.

Ночь шестьсот девяносто вторая

Вечером меня вызвали на командный пункт. Вошла, гляжу: за столом Бершанская, а на скамейке у окна — Темир-шейх! Он был в другой, чистой, опрятной одежде, которой его снабдили, видимо, местные жители. Увидев меня, встал, поклонился.

— Здравствуйте, святой человек, — сказала я, склонив голову. — Вас, конечно, доставил сюда джинн? На какой высоте вы летели?

— На этот раз, — улыбаясь, ответил Темир-шейх, — роль джинна выполнял «виллис».

Перед командиром полка лежала карта, я догадалась, что и мне предстоит выступить в той же роли.

— Как чувствуешь себя, Магуба? — спросила Бершанская. — Отдохнула?

— Так точно, товарищ майор, — весело ответила я. — Готова выполнить любое задание.

— Задание ответственное, — она жестом пригласила меня к столу. — Доставишь этого «святого человека» в район Ай-Петри. Он прыгнет с парашютом. Вылет в двадцать один час. Сигнал на месте высадки — две жёлтые ракеты. Если будет одна красная — возвращайтесь.

Мы обсудили кое-какие детали, и Бершанская поднялась:

— Я вас оставляю…

Она вышла. Изучая по карте предстоящий маршрут, я сказала:

— Вы так неожиданно исчезли. Спасибо вам за «молитву», аллах её услышал, прислал всё, что нам было нужно.

— Я опасался, что кто-нибудь из вас отправится в Старый Крым, хотел предупредить, — Темир-шейх говорил на моём родном, чисто татарском языке. Предупреждая вопрос, пояснил: — Я родом из Татарии, из Сабинского района. Удаляться от аэродрома не следовало. Группа эсэсовцев и полицаев совершила налёт на Старый Крым уже после того, как его освободили наши войска. Зверски убили несколько сот жителей, в основном, женщин и детей. Отряды пограничников прочёсывают леса.

— Я так и подумала, что вы нас охраняли. Давно вы в Крыму?

— С осени сорок первого.

Мы разговорились. Темир-шейх рассказал, что принятое им обличье духовного наставника верующих мусульман позволило ему исходить весь Крым вдоль и поперёк, не вызывая подозрений у гитлеровцев и прислужников»

— Возвращаюсь в Севастополь, — он постучал пальцем по карте. — Наше наступление замедлилось, борьба идёт за каждый квадратный метр крымской земли. Немцы рассчитывают удержаться в этом районе. Заминировали дороги, опоясали горы проволочными заграждениями, создали несколько сильно укреплённых оборонительных линий. Боеприпасов им хватит надолго. Заградительный зенитный огонь будет очень плотным. Много прожекторов, свезли их со всего полуострова. Туго вам придётся. Первый оборонительный рубеж вот здесь, от Балаклавы на север, через высоту Сахарная головка к станции Бельбек.

«Вот почему он здесь, — подумала я. — Доставил в штаб армии данные о немецких, укреплениях в районе Севастополя». Вслух сказала:

— Увидите генерала Енеке, скажите: ничего ему не поможет, а с помощью ваших молитв мы сокрушим все его сооружения. Пусть сдаётся, пока не поздно.

— Гитлер уже сменил Енеке, — сказал, смеясь, Темир-шейх. — Новый командующий — генерал Альмендингер. Сдаваться не собирается. Немцы беснуются, вымещают свою злобу на местных жителях, не щадят даже грудных детей. Севастополь — их последняя надежда. Но превосходящие силы теперь не у них, а у нас. Надеюсь, скоро встретимся вот тут, на набережной. Но, признаться, боюсь за тебя, Магуба, за весь ваш полк. Легче пройти по мосту Сират, чем прорваться через эти рубежи.

В мусульманской религии Сират — мост над адом. Пройти, по нему очень трудно, он тоньше волоса, острее бритвы, а внизу — огненная река. Мне почему-то захотелось придать нашему разговору шутливый оттенок.

— Говорят, через мост Сират можно пройти, если держаться за хвост телёнка, самого безгрешного существа. У нас тоже есть свои уловки. В кабинах, например, висят талисманы, у кого Буратино, у кого медвежонок.

— Ты успокоила меня, дочь моя. Вот, оказывается, в чём дело. Я не раз наблюдал, как вы бомбили Керчь, Багерово и поражался, почему ваши фанерные самолёты не горят, не разлетаются на куски. Облако взрыва окутает самолёт, думаю, всё кончено, зажмурю глаза, потом гляжу — летит себе дальше «По-2», целёхонький. Значит, талисманы хранят вас, понятно.

— Не только они, конечно. Иногда мы сами направляем самолёт в то место, где только что разорвался снаряд. Второй там уже не разорвётся. Ничего страшного. Самолёты маленькие, живучие, мы тоже, попасть в нас трудно.

— Мне Бершанская рассказывала, был у вас случай, вернулся самолёт с задания, приземлился, весь в дырах, подошла девушка-техник, взялась за хвост, встряхнула, и он отвалился.

— Вот я и говорю, живучие.

— Севастопольское небо будет во много раз жарче, чем керченское.

— Ничего, нам не привыкать.

Меня удивляло, что Темир-шейх так беспокоился о нас, а о себе вроде и не думал, хотя отправился в логово врага. Мы рискуем жизнью, когда находимся над целью, а такие, как он, — постоянно, днём и ночью.

Словно угадав мои мысли, он сказал:

— Многие мои товарищи погибли. Редеют ряды. Недавно гестаповцы замучили радистку. София, София… Какая была девушка…

— Радистка София? Я что-то слышала о ней. Темир-шейх удивлённо посмотрел на меня.

— Вспомнила! Однажды она передала радиограмму открытым текстом, наши девушки случайно перехватили её. «В селе Семь Колодцев — штаб румынской дивизии. Крыша покрыта белой жестью. Двести метров севернее шоссе — склад горючего». И подпись — София. Это она? Мы в тот же вечер разбомбили эти объекты, я сама летала на задание.

— Это она.

— Когда же? Сейчас вспомню. В октябре сорок третьего. Мы думали, она погибла в тот день. Раз ведёт передачу открытым текстом, значит…

— Нет, в тот раз ей чудом удалось спастись. Гестаповцы схватили её в феврале сорок четвёртого. Привезли сначала в Старый Крым, потом в Симферополь. Зверски пытали, но она не сказала ни слова. Настоящее её имя Алима Аденнанова. Комсомолка, добровольно пошла на фронт, стала разведчицей. Передал; в разведцентр более 80 донесений, была награждена орденом Красной Звезды.

В сорок втором, в августе, погибла разведчица, украинская девушка, которая подписывала свои донесения именем «Тоня». Из оккупированной Керчи она передала около ста радиограмм.

В Крыму действовало несколько молодёжных подпольных групп. Участники одной из них, узнав о подвиге краснодонцев, стали называть себя молодогвардейцами. Они распространяли листовки, уничтожали гитлеровских солдат и офицеров, взрывали мосты, вели разведку, снабжали партизан, укрывшихся в катакомбах, оружием, продовольствием, медикаментами. Гестаповцы напали на след «Молодой гвардии». Аресты, пытки, казни. При обыске у одного из молодогвардейцев, Василия Савченко, нашли знамя организации. Юношу подвергли чудовищным пыткам, потом завернули его в знамя, облили бензином и сожгли.

— Расскажите о партизанах, — попросила я, — о катакомбах. Почти ничего о них не знаю.

— На полуострове действовали партизанские группы: Южная, Северная, Восточная, — он указал на карте соответствующие районы. — Мы, разведчики, получали от партизан много ценных сведений, которые после проверки передавали в разведцентр фронта.

Координировал действия партизанских групп подпольный партийный центр. Руководил им Иван Андреевич Козлов, старый коммунист, за плечами которого были царские тюрьмы, каторга, ссылка. В Крым он приехал лечиться, перед самой войной ему сделали операцию. О том, что Германия напала на Советский Союз, узнал на больничной койке. И как в годы юности, снова расправил плечи.

Базы для партизанских отрядов готовились заранее. В керченских катакомбах разместили склады оружия, боеприпасов, взрывчатки, продовольствия, фонарей, свечей, спичек. В катакомбах не было воды, но будущие партизаны нашли выход: внутри подземных галерей соорудили цементные перекрытия, образовавшиеся ёмкости заполнили водой.

В течение веков люди добывали из-под земли «солнечный камень» — ракушечник, из которого в Крыму построены целые города. Теперь подземные лабиринты стали надёжным убежищем для партизан.

В ноябре сорок первого, когда шла эвакуация наших войск с Керченского полуострова, два партизанских отряда спустились в катакомбы.

Фашисты заняли Керчь 17 ноября 1941 года, в тот же день комендант вывесил приказ № 1:

«Жителям Керчи предлагается сдать немецкому командованию всё продовольствие, имеющееся в каждой семье. За невыполнение — расстрел».

Наголодались, видно, немцы в своём фатерланде.

Приказы появлялись один за другим, и всё оканчивались фразой: «За невыполнение — расстрел».

Началось массовое истребление жителей. Гитлеровцы рьяно выполняли указание фюрера: «Крым должен быть очищен от всех чужаков и заселён немцами».

В Керчи по приказу коменданта все младшие школьники были отравлены ядом, а старшеклассники расстреляны из пулемётов.

Вскоре фашисты приступили к осмотру катакомб. Партизаны себя не обнаруживали. На другой день оккупанты осмелели, спустились ниже. Загремели взрывы, под каменным дождём погибло несколько десятков немцев.

Началась многодневная осада партизанской крепости. Все выходы из катакомб были блокированы. Немцы заваливали их камнями, засыпали землёй. Однако партизаны, пользуясь тайными, только им известными проходами, появлялись по ночам на окраинах города и наносили неожиданные удары по врагу.

В своих донесениях немцы писали, что в катакомбах скрывается не менее двух тысяч хорошо вооружённых партизан. Для блокады подземной крепости был выделен целый пехотный полк. На каждого партизана приходилось по три десятка карателей.

В середине декабря немцы предприняли рейд в подземелье, рассчитывая одним ударом покончить с партизанами и обезопасить свой тыл. И угодили в ловушку. Подземные лабиринты оказались заминированными. В темноте раздались взрывы, партизаны открыли огонь из пулемётов и винтовок. В этом бою немцы потеряли около 80 человек. У партизан потерь не было.

Когда началась Керченско-Феодосийская десантная операция, партизаны вышли на поверхность, прорвались к дороге, по которой в глубь полуострова отходили немецкие обозы. На другой день в сводке Совинформбюро сообщалось:

«Отряд крымских партизан атаковал отступающие от Керчи гитлеровские части. Партизаны обстрелял немцев из пулемётов, забросали их гранатами. Противник в панике бежал, оставив на поле боя 120 трупов, 20 повозок с имуществом и боеприпасами, пять мотоциклов, много винтовок, автоматов, патронов».

В тот же день партизаны вынесли из подземелья своё отрядное знамя.

Весной 1942 года немцы снова овладели Керченским полуостровом. Несколько тысяч наших солдат и офицеров укрылись в катакомбах и продолжали борьбу, наводя ужас на немцев своими дерзкими ночными атаками. С помощью мощных взрывов гитлеровцы завалили все входы и выходы, но подземный гарнизон продолжал действовать. Каждую ночь партизаны появлялись на поверхности, сжигали немецкие танки, автомашины, уничтожали живую силу врага. Фашисты в глубокой тайне разработали операцию по уничтожению подземного гарнизона ядовитыми газами.

Попирая все международные конвенции, гитлеровцы применили в ночь на 24-е мая 1942 года против подземного гарнизона газы. Погибли сотни людей, в том числе женщины и дети. Командир полка Ягунов передал в эфир радиограмму:

«Всем, всем, всем! Всем народам Советского Союза! Мы, защитники обороны города Керчи, задыхаемся от газов, умираем, но в плен не сдаёмся».

Но и газы не сломили народных мстителей. В ночь на 6-е июля они заняли посёлок Аджимушкай, почти полностью уничтожили немецкий батальон, расквартированный там, а командира батальона майора Рихтера взяли в плен.

Немцы ежедневно, кроме воскресенья, с 10 до 16 часов нагнетали в катакомбы отравляющие газы. Хотя в подземелье были оборудованные газоубежища, всё равно люди гибли. Связь с внешним миром почти прервалась. К сентябрю 1942 года в катакомбах оставалось в живых менее 300 человек. В конце октября они решили пробиться к партизанам, укрывавшимся в горных лесах. Но не пробились, почти все погибли в ночном рукопашном бою с фашистами.

Подземный гарнизон сражался с врагом 170 дней и ночей.

Мне довелось встретить и проводить в Крымские горы, к партизанам, последних защитников Севастополя. Надеюсь, этой ночью кое-кому из них пожму руки…

Я предложила Темир-шейху прогуляться. Мы вышли и направились через степь к аэродрому, до которого было полкилометра. Увидели в стороне, на дороге, медленно идущую колонну в сопровождении пограничников.

— Кто это? — заинтересовалась я. — Пленные?

— Нет, это бывшие люди. Полицаи, старосты. Предатели, в общем.

Их было человек сто. Мы подошли поближе. Судьба словно для контраста столкнула меня с живыми «бывшими людьми» сразу после того, как я услышала потрясающий рассказ о людях настоящих, погибших в неравной схватке с жестоким врагом.

В колонне были люди разных национальностей и возрастов. На нас они почти не обратили внимания, лишь один, молодой, заросший чёрной щетиной, злобно посмотрел на Темир-шейха и погрозил ему кулаком.

— Знакомый? — удивилась я.

— Да, полицай, провокатор, которого я опознал и разоблачил. Один из тех, кто по приказу гестапо выдавал себя за партизана. Приходили в деревни, грабили, насиловали, чтобы восстановить жителей против настоящих партизан. Убивали сбитых советских лётчиков, разведчиков, раненых. Гнусные типы.

— И откуда такие берутся?

— Сброд: бывшее кулачьё, уголовники. Поверили, что немцы отдадут им в личное пользование земли, виноградники. Само собой: каждый предатель рассчитывает получить вознаграждение.

— Наивные люди. Плантаторы. Весь мир знает, что немцы ринулись на восток, чтобы захватить чужие земли и поработить всех не арийцев. А эти…

— Нам этого не понять.

— Конечно. Я не могу понять даже, как могли поверить в победу Гитлера сами немцы! Ведь достаточно взглянуть на карту — на территории Советского Союза можно поместить 60 Германий — или вспомнить историю, годы интервенции, например.

— Аллах лишил их разума, — улыбнулся Темир-шейх.

Колонна скрылась за холмом. Как будто её и не было — только пыль над дорогой.

Ночь выдалась жаркой и душной. Самолёт болтало, поэтому во время полёта мы почти не разговаривали. Лишь когда пролетали над цепью холмов, поросших лесом, вблизи горного массива, Темир-шейх сказал:

— Где-то здесь крупный склад боеприпасов. Немцы начали их вывозить на автомашинах в Севастополь. Партизаны обещали уточнить координаты. Но могут не успеть.

На всякий случай я отметила это место на карте, запомнила ориентиры — перекрёсток дорог, высокое вишнёвое дерево.

В точно назначенное время под нами вспыхнули две жёлтые ракеты. По цвету я определила — ракеты немецкие. Всё продумано — такой сигнал не привлечёт внимания врага.

Темир-шейх вылез на крыло, похлопал меня по плечу, крикнул:

— Спасибо, дочка! До скорой встречи!

Я помахала ему рукой, подумала: «Не знаю даже его фамилии. В Крыму не задержимся, в Севастополе вряд ли придётся побывать, мы не пехотинцы, улетим неизвестно куда и третьей встречи не будет».

Но я ошиблась. Со «святым человеком» я встретилась после войны в Казани. Его фамилия — Гайнанов. Он работал в Казанском аэропорту. Умер в 1968 году.

В ту ночь, возвращаясь на аэродром, я приглушила мотор и сделала несколько кругов над тем местом, где, по словам Темир-шейха, находился немецкий склад боеприпасов. Разглядела на лесной дороге несколько автомашин, идущих в южном направлении. «Надо произвести тщательную разведку, — решила я. — Разбросать САБы и обнаружить склад».

Доложив Бершанской о выполнении задания, я поделилась с ней своими соображениями.

— Да, разведка необходима, — согласилась она. — Заодно захватите листовки.

— Сколько мы уже раскидали этих листовок! — заметила я. — Счёту нет.

— Есть, — возразила Бершанская. — Над Крымом — больше миллиона.

«Ого, бумаги не жалеем. По пять листовок на каждого гитлеровца. На хорошее дело не жалко. Фашисты, сложившие оружие, сохраняют жизнь не только себе, плевать нам на них, но и нашим солдатам».

И вот мы с Валей летим на разведку.

— Мамочка моя, какая болтанка, — жалуется она. — Бока будут болеть.

— Неженка…

Перелетели линию фронта, Валя избавилась от листовок. Снова жалоба:

— Дышать нечем. Искупаться бы сейчас в море.

Я вспомнила купание Лейлы в Азовском море, когда она увидела в воде женскую руку, и поёжилась.

— До нашего квадрата восемь минут, — предупредила Валя.

— Ищи автомашины. Учти, они могут быть замаскированы. Смотри во все глаза.

Валя бросила САБ, и мы сразу увидели колонну из десятка автомашин, ничем не замаскированных. Людей не видно, успели укрыться. Склад, по-видимому, где-то рядом. Ни прожекторов, ни зениток. Всё это хозяйство, конечно, отправлено в Севастополь.

— Брось одну бомбу на головную машину, — сказала я. — Если она нагружена боеприпасами, и склад рядом, вторая бомба может и не понадобится.

Валя ударила точно, но машина оказалась пустой.

— Бросай САБы по одному, будем высматривать склад. Он где-то здесь.

Яркий свет высветил склоны холмов, дорогу, небольшое озеро, вишнёвое дерево… Склада мы не обнаружили.

— Ещё одна машина, — сказала Валя.

— Где? — встрепенулась я.

— Курс 120. Чуть вправо. Ещё…

— Вижу. Бей.

Я разгадала хитрость немцев: колонна стоит в стороне, к складу машины подъезжают по одиночке. Видимо, так оно и было: внизу раздался двойной взрыв, машина, нагружённая боеприпасами, взлетела на воздух. Но где же главная цель?

— Склад где-то тут, запомни место, прилетим ещё раз, — сказала я. — Эта машина, видимо, успела отъехать…

Мы вернулись с новым запасом САБов и двумя «сотками».

Вишнёвое цветущее дерево, залитое светом бомбы и луны, казалось каким-то сказочным видением.

«Спешить некуда, — рассудила я. — Склад не иголка, обнаружим».

— «Мессер» слева! — крикнула Валя. — Мамочка моя…

Огненная трасса пересекла наш курс, я нырнула под неё и едва не врезалась в белоснежную крону вишни. Стала кружить вокруг дерева, меняя высоту. Немец бил короткими очередями, атакуя нас с разных сторон. Вишнёвое дерево, вздрагивая, пучками сбрасывало белые лепестки на землю. В голове вихрем проносились мысли: «Заметили сразу. Ждали. Думали, не обнаружим, улетим. Сама напросилась. Склад близко…»

— Стреляют из двух автоматов, — уже спокойнее доложила Валя. — Автоматчики к югу от дерева, между холмами. Там склад! Вижу склад! — в её голосе звучало торжество, об истребителе она словно забыла.

Но я помнила. И приняла решение: направить самолёт на автоматчиков. Склада я не заметила, но он там, между двумя холмами. Сверху его не видно, замаскирован. Уже светает. Ещё один круг, последний…

И тут произошло невероятное: «мессер» круто развернулся и врезался в лесистый склон холма. «Потерял ориентировку», — мелькнула злорадная мысль. По инерции я продолжала кружить вокруг дерева.

— «ЛАГГи»! — крикнула Валя. — Девять штук!

Немец, видимо, заметил их раньше и потерял от страха не ориентировку, а голову. Истребители, набирая высоту, с грохотом пронеслись над нами и исчезли в предутренней мгле.

Автоматчики прекратили огонь и, наверное, горько сожалели теперь, что обнаружили себя. Уверенные, что «мессер» расправится с нами, решили принять участие в охоте на ночных ведьм.

Валя ударила залпом, сразу двумя бомбами. Мощная взрывная волна смахнула белоснежный наряд с нашей спасительницы-вишни. Пламя взметнулось выше холмов, и было расцвечено прямо бенгальским огнём, — это взрывались патроны.

— Мамочка моя, как красиво, — сказала Валя и, вздохнув, добавила: — Вишню жалко.

У меня вдруг разболелась голова, я хотела передать управление штурману, но не успела.

— Магуба, сделай мёртвую петлю, — эта неожиданная просьба ошарашила меня, и головной боли как не бывало.

Я молчала, с наслаждением слушая причитания штурмана:

— Никто не отказывает. Все девочки испытали. Ну, что тебе стоит…

Линия фронта осталась позади.

— Не мёртвую петлю, а петлю Нестерова, — строго сказала я. — Ремни проверь.

— Проверила!..

Выше нас пролетали эскадрильи «Яков», «ЛАГГов», «Илов», «Петляковых». Интересно, что думали лётчики, наблюдая, как одинокий «По-2» в лучах зари выполняет одну за другой петли Нестерова.

— Как здорово, — лепетала Валя. — Как на качелях. Ещё… Мамочка моя…

По дороге в деревню я просвещала своего штурмана:

— Никогда не говори «мёртвая петля», это устаревшее название. Ничего «мёртвого» в этой фигуре высшего пилотажа нет. Впервые её исполнил замечательный лётчик Пётр Николаевич Нестеров 27 августа 1913 года. А ещё раньше он ввёл в практику виражи и резкие, крутые повороты с креном, доказал их безопасность. До него все лётчики мира делали только плавные повороты, без крена, с большим радиусом, на что уходило много времени.

Нестеров первым в истории мировой авиации в августе 1914 года применил в воздушном бою таран. Сбил вражеский самолёт-разведчик, которым управлял австрийский барон, лейтенант Розенталь, и погиб сам.

К этому историческому бою Нестеров тщательно готовился. Собирался ударить вражеский самолёт колёсами сверху по краю верхней плоскости. Но почему-то ударил в середину, по кабине. Удар был настолько сильным, что переломился вал мотора. Просчёт Нестерова его друзья объясняли крайним переутомлением — он летал слишком много. Был случай, когда он, выйдя из самолёта, потерял сознание.

Семь месяцев спустя, в марте 1915 года, лётчик Казаков осуществил таран точно «по рецепту» Нестерова — ударил шасси по краю крыла немецкого самолёта, сбил его, а сам благополучно приземлился.

Советские лётчики используют таран как боевой приём очень часто.

— Виктор Талалихин! — воскликнула Валя.

— Да, он впервые в истории авиации осуществил таран в ночном бою. Защитники Москвы только в 1941 году, применяя таран, сбили более двадцати немецких самолётов. У иностранных лётчиков таран — редчайшее исключение.

— Слабы в коленках!

— Совершенно верно. У нас есть лётчики, на счету которых по два тарана.

— Если бы у «По-2» скорость была побольше… — мечтательно сказала, Валя.

— Можно попробовать на встречных курсах, — предложила я. — Встретим ещё «мессера», передам тебе управление.

Валя восприняла моё предложение всерьёз. Подумала немного и ответила!

— Не смогу. Если бы сидела в передней кабине… Каким-то образом Бершанская узнала о нашем показательном полёте и, выслушав мои сбивчивые объяснения, отчитала меня:

— Воздушные акробатки… Надо приготовить афишу. Спешите видеть! Публичный полёт по воздуху вниз головой на аэроплане известной лётчицы Сыртлановой! Усиленный военный оркестр! В случае аварии лётчица просит уважаемых зрителей оставаться на своих местах.

Мы обе рассмеялись, я сказала, что «больше не буду».

— Горе мне с вами, — Бершанская махнула рукой.

Ночь шестьсот девяносто третья

Привезли почту, я получила письмо от мамы, тут же его прочитала — слава богу, жива-здорова. Прихватила два письма для Лейлы, оба от Ахмета, пошла в её «родную» хату.

Лейла делала вечернюю зарядку.

— Два письма от Меджнуна! — сказала я, помахивая письмами.

— Наконец-то, я уже начала беспокоиться. Прочитай вслух.

— Не буду, — я положила письма на подоконник. Взяла альбом Лейлы, стала перелистывать, В сотый раз, наверно»

«Песня материи:

Иди, любимый мой, родной,

Суровый день принёс разлуку.

Враг бешеный напал на нас войной,

На счастье наше поднял руку…

Эту песню я впервые услышала по радио ещё в начале войны. Никогда не могла слушать её без слёз.

Перелистываю альбом, как песенник, и тихонечко пою, поглядывая на подругу.

Тревогою нынче объята

Любимая наша Москва.

Шагают отряды, идут в бой девчата,

И нам, друг, с тобою пора…

Гибкая, как лоза, Лейла сделала мостик, затем постояла на руках…

— Плясать не будешь, — милостиво сказала я. — Алупку освободили, готовься к свадебному путешествию.

— Всегда готова! — Лейла запрыгала, приспособив под скакалку кусок верёвки.

Ночь тиха, над рекой

Светит луна,

Как усталый солдат,

Дремлет война.

Милая, вспомни меня,

Милая, вспомни меня.

За тебя, край родной,

На бой, на бой…

— Очистим Крым, нам всем, наверное, дадут отдохнуть несколько дней, — размечталась я. — Выходи за него замуж, чего тянуть. Кстати, в твоём альбоме есть кое-что на эту тему. Сейчас найду…

Прекрасен дом, в котором есть жена —

Твой добрый друг, красивая подруга,

Но в доме нет добра и красоты,

Когда в нём нет жены, хозяйки, друга.

Алишер Навои. Что скажешь?

Лейла немного подумала, потом по-детски улыбнулась:

— Погулять на свадьбе захотелось? Ладно, посмотрим. Умоюсь — прочитаем письма и будем ужинать.

— Я от мамы письмо получила.

— Что пишет? — сразу посерьёзнела она.

— Здравствуй, доченька, здравствуй, наша храбрая Героиня, наш Гвардеец… Героиня и Гвардеец, конечно, с большой буквы. Денег хватает, хотя на рынке всё страшно дорого. Заходили мои подруги, они работают на военном заводе, перекололи все дрова, вымыли полы. Не забывают старушку. Тебе привет и поклон. Ждёт не дождётся нас обеих.

— Спасибо. Напиши, что скоро приедем. Лейла вышла.

За Ленинград, за город наш любимый,

На бой с врагами уезжаю я.

Прости-прощай, подруга дорогая,

Пиши мне письма, милая моя…

Мелодию этой песни я не знала, спела на свой лад.

Разными путями прилетали к нам эти песни. Кем они написаны, кто сочинил музыку, мы чаще всего не знали и совсем не интересовались этим.

Узнай, родная мать, узнай, жена-подруга,

Узнай, далёкий дом и вся моя семья,

Что бьёт и жжёт врага стальная наша вьюга,

Что волю мы несём в родимые края…

До сих пор фронтовые песни — самые мои любимые. Часто пою их про себя. По-моему, они никогда не устареют, их будут петь и через тысячу лет.

На ветвях израненного тополя — Тёплое дыханье ветерка. Над пустынным рейдом Севастополя — Ни серпа луны, ни огонька…

Песни в альбоме перемежались рисунками: «По-2» на земле и в воздухе, горы, горы… Река, два самолёта, один вверху, второй вот-вот врежется в воду, лучи прожекторов, зенитки, клубы дыма. И надпись: «Распопова спасает Санфирову». Был такой случай на Тереке. Нина Распопова и её штурман Лёля Радчикова увидели, что самолёт Лейлы и Руфы Гашевой мечется в перекрестье прожекторов, ринулись на помощь. Сбросили бомбы, разбили один прожектор, второй переключился на их самолёт. Нина была ранена, осколки пробили бензобак, винт остановился. Лёля тоже была ранена. Распопова направила машину в Терек: лучше утонуть, чем попасть в лапы гитлеровцев, Лёля попрощалась с командиром: «Если что было не так, прости…» Неожиданно воздушный поток подхватил самолёт и перенёс его, как пёрышко, через Терек на наш берег. А Лейла была уверена, что девушки погибли.

«Дворец шахини»… Могила с двумя кипарисами… И последний рисунок: «По-2» выполняет петлю Нестерова, над ним — истребители, бомбардировщики. Под фигурами, висящими вниз головой, мелким почерком написаны имена: «Магуба», «Валя». Я никому о нашей самодеятельности не рассказывала, но, видимо, весь полк уже знает.

На следующей странице — новое стихотворение Лейлы:

По краю моря — белая пена,

В горных долинах — синий туман.

Как долго не верило сердце в измену,

Как долго душа отвергала обман.

По краю моря — белые скалы,

На горных вершинах мерцает снег.

Лицо пожелтело, сердце устало,

Тобою забыта, живу как во сне.

По краю моря — белые чайки,

На горных склонах — леса, леса.

В любви я сгораю, скажу без утайки,

И света не вижу — мешает слеза.

По краю моря — белая лодка,

Над горным хребтом догорает заря.

От песни осталась прощальная нотка,

На что-то надеюсь, но знаю, что зря.

— Бить тебя некому, — проворчала я, захлопывая альбом.

Вошла моя поэтесса, чистенькая, свеженькая, как яблонька в цвету. И досада моя сразу улетучилась. Отводит душу в стихах, пусть, жизнь всё равно своё возьмёт, рано или поздно.

Лейла быстро оделась, села на подоконник, взяла письмо.

— «Дочь неба, дочь ночи, Жемчужная Луна, Лейла, прекраснейшая из прекрасных, нежная роза моя!..» Слова Жемчужная Луна с большой буквы. — Она лукаво глянула на меня, рассмеялась.

«Ты создана для счастья, как птица для полёта», — подумала я и тоже рассмеялась. Нежность к подруге, гордость за неё переполняли моё сердце.

— «Ворота в Крым распахнуты, — продолжала читать Лейла, — скоро будет сорвана чёрная завеса с моей колыбели — Алупки. Солнце оживит долины, которые без нас были мёртвыми и бесплодными. Гордые Крымские горы каждым своим камнем проклинают фашистов и ждут своих освободителей, хозяев. Ждать осталось недолго. Может быть, гитлеровцы уничтожили мой родной дом, взорвали надгробные камни моих предков, сожгли мой сад, но земля осталась, а в ней — корни, которые никогда не иссохнут, не умрут, потому что пропитаны нашим потом и кровью, слезами наших матерей. Пусть мы с тобой придём на пепелище — построим новый дом, который простоит тысячу лет, вырастим новый сад, который будет краше прежнего.

Я счастлив, что ты согласна поехать со мной в Алупку, познакомиться с моими родителями. Правда, на душе у меня неспокойно, сердце отказывается верить в слишком большое счастье. Боюсь, что ни отца, ни матери я никогда уже не увижу. Фашистские изверги, отступая, оставляют за собой кровавый след, не щадят никого. Но что бы ни случилось, моё приглашение остаётся в силе.

У немецких лётчиков от былой наглости не осталось и следа. Если не капитулируют, уничтожим все их самолёты, до последнего. Два дня назад таранил «раму», кончился боезапас, упускать не хотелось. Получилось не очень удачно; «раму» свалил, но самому пришлось выброситься с парашютом.

Огромный привет твоей прекрасной, как Шахерезада, подруге — Магубе. Жалею, что у меня только одно сердце, было бы второе, я бы отдал его ей…»

Я от души расхохоталась, а Лейла, покачав головой, продолжала:

— «Удачных полётов вам, страшные ночные ведьмы для врагов, милые, нежные ангелы для друзей.

До скорого свидания, бесценный клад моей души, немеркнущая звёздочка моя! Твой до могилы — Ахмет-Меджнун…»

Как долго шло письмо!

— Мы же всё время улетаем от писем, отстают, — сказала я. — Читай второе.

«Лейла развернула треугольник, быстро пробежала письмо глазами, тихонько застонала и протянула его мне:

— Читай сама, не могу.

Письмо было коротким. Ахмет сообщал, что родителей у него больше нет: немцы, перед тем, как оставить Алупку, повесили их.

Минут пять мы сидели молча. Глянув на часы, Лейла вскочила, одёрнула гимнастёрку.

— Будем ужинать. Скоро на аэродром.

— Я не хочу, уже поела. И плитку «Колы» сгрызла. Чашку чаю выпью с тобой за компанию.

Убрав полотенце, которым был накрыт ужин, Лейла сказала:

— Видишь? На троих хватит. Такая у меня хозяйка. Хлопочет день и ночь, не знаю, когда она спит. Предложила ей деньги, обиделась, говорит, вы наши освободительницы, избавительницы, да пусть у меня руки отсохнут, если возьму.

— И я предлагала, и другие девушки — хозяйки даже слышать не хотят.

— Я утром заглянула в столовую — никого, одна наша повариха сидит, плачет. Что случилось, спрашиваю. Оладьев, говорит, напекла, никто не ест, остыли совсем. — Лейла поставила передо мной чашку. — А я свою хозяйку обижать не хочу. Муж у неё в сорок первом ушёл к партизанам, погиб, сын на фронте, а дочь немцы угнали в Германию.

— В каждом доме горе. У моей хозяйки муж пропал без вести. Сама чудом осталась жива. Немцы затолкали её в машину вместе с другими женщинами, заподозрили, что помогают партизанам, повезли куда-то. Партизаны устроили засаду, выручили. А сначала нам показалось, что война обошла Карловку стороной.

— Да, полютовали фашисты в Крыму.

Чтобы отвлечь Лейлу от мрачных мыслей, я рассказала о своём разговоре с Бершанской по поводу наших «петель». Лейла немного оживилась.

— Давай после войны отправимся вдвоём в турне за границу, — предложила она. — В афишах напишем: «Ночные ведьмы! Фигуры наивысшего пилотажа, которые ещё не имеют названий!» Это будет интереснее, чем, например, катание облезлых медведей на велосипедах… Вообще я терпеть не могу цирк. Зверей жалко, да и артистов тоже, особенно женщин и клоунов. Раз в жизни посмотрела и зареклась: ноги моей в цирке не будет. Само слово «арена» вызывает у меня отвращение. А на тех, кто любуется боем быков, предсмертными судорогами животных, кишками в лужах крови, я бы бросила бомбы.

— А сама предлагаешь турне.

— Это совсем другое. Тут мы будем содействовать развитию авиации. Заработаем кучу денег, приедем сюда, в Крым…

— Что замолчала? Продолжай, продолжай. Что дальше?

— Дальше фантазии не хватает.

— Построим дворец из ракушечника для начала… Так?

— Значит, согласна? — сразу отозвалась Лейла.

— Конечно. Всю жизнь мечтала о собственном дворце на берегу моря.

На аэродроме мы увидели группу девушек, ремонтировавших самолёт. Среди них — мой штурман. Всё свободное время она проводила с техниками и вооруженцами, помогала им, копалась в моторах.

Девушки, занимаясь делом, щебетали, как птички:

— Пока не кончатся патроны…

— Все ракеты — в небо! Не везти же их обратно… Ясно, речь идёт о салюте в честь Победы.

— Это будет что-то сверхъестественное. По всей стране — народное гулянье. Все будут поздравлять друг друга, смеяться и плакать, целоваться, знакомые и незнакомые.

— По радио только песни, музыка, стихи…

— Женщины в платьях, на ногах туфли…

— Мамочка моя…

Полк получил задание бомбить передний край обороны немцев, а я — дежурить по аэродрому. Проверила площадку — сухая, ровная, просторная, такой ещё у нас не было. Первой в эту ночь вылетала наша 4-я эскадрилья.

Полетели. В первый боевой вылет отравилась одна из «новеньких». На самолёте, который сегодня ремонтировался.

Проводила Бершанскую, она полетела с моим штурманом. Аэродром опустел, остались только резервные самолёты. Девушки-вооруженцы вскрывают новые ящики с авиабомбами, техники наготове. Порядок в гвардейском полку. Смотрю, кто-то бежит ко мне от командного пункта. Мария Ивановна Рунт.

— Поздравляю, товарищ старший лейтенант! — запыхавшись, быстро сказала она.

— С чем?

— Сейчас. Дух переведу. Сообщайте всем экипажам: Указом Президиума Верховного Совета СССР наш полк награждён орденом Красного Знамени!

— Ура! — крикнула я и бросилась Рунт на шею. Расцеловались, забыв про Устав.

Полк ликовал. У каждого самолёта — маленькие летучие митинги с поцелуями.

Бершанская с Валей вернулись с истерзанными плоскостями, но очень довольные.

— Танк взорвали! — радостно объявила Валя. — Двумя «сотками» ударила. Ничего не видно, но чувствую, не промахнулась. Сразу два САБа вспыхнули. Гляжу, чёрный султан на танке. И вдруг как полыхнёт! Мамочка моя! Столб белого дыма взвился, как над вулканом. Говорю: товарищ майор, танк взорвался к чёртовой матери, курс такой-то. Она мне: молодец штурман, что желаете — петлю Нестерова или что-нибудь другое?..

Я слушала Валю, а на уме одно: наш полк теперь будет именоваться 46-й гвардейский Краснознамённый Таманский женский полк ночных бомбардировщиков! Поэма!

И в такую ночь — несчастье: не вернулся самолёт, на котором летала новенькая. Дежурство моё кончилось, присела на ящик, не было сил идти. Вижу, бежит девушка, адъютант Бершанской, пританцовывает. Я отвернулась. Подбежала, кричит:

— Товарищ старший лейтенант, они живы-здоровы! Приземлились у «братишек»!

Усталость с меня как рукой сняло. Сердце заколотилось, комок в горле.

Девушки вернулись на своём самолёте в середине дня. Оказалось, что-то случилось с мотором. Механики мужского полка осмотрели его, прочистили и составили акт, в котором указывалось, что повреждений нет, но в картере обнаружены частицы какого-то постороннего предмета из алюминия, предположительно — столовой ложки.

Как ложка могла попасть в картер? Эту загадку пыталась разгадать специальная комиссия во главе с механиком Зиной Радиной, но безуспешно. Ни у кого из девушек, ремонтировавших самолёт, никаких ложек не было, ни алюминиевых, ни деревянных. Решили, что механики ошиблись, а в картер что-то попало с автолом. Вера Велик глубокомысленно заметила, что это нетипичный случай. А кто-то добавил, что в авиации и не такое бывает.

— Совершенно верно, — подтвердила Таня Макарова. — Я в санатории слышала, один лётчик рассказывал, он однажды в бензобаке своего «Петлякова» обнаружил… Что бы вы думали?

— Тарелку?

— Бутылку?

— Дохлую кошку?

— Гранату?

Макарова махнула рукой:

— Сроду не отгадаете. Те-ло-грей-ку! Вспомнили ещё несколько невероятных историй, посмеялись и разошлись.

А через день моя Валюта пришла после обеда ко мне и заявила:

— В картере была не ложка.

— А что же? Кастрюля?

— Нет. Мой алюминиевый гребень.

— Как он туда попал? — у меня в груди похолодело. — Ты что, очумела?

— Ума не приложу. Соскользнул, видно, с головы, я не заметила. Что мне теперь делать?

Глаза её были полны слёз.

— Почему ты не рассказала об этом членам комиссии? Испугалась?

— Да я только сегодня сообразила. Всё твердили: ложка, ложка…

Валя всхлипнула.

— Сейчас же иди к Бершанской, доложи. Слёзы утри.

Валя ушла. Сижу как истукан, жду. Через полчаса явилась. Весёлая, словно орден получила. С ходу выпалила:

— Ничего мне не будет!

— Поздравляю.

— Бершанская спросила: «А ты уверена, что не посеяла свою гребёнку где-нибудь в степи? А под кроватью смотрела?» Я молчу, думаю, вдруг в самом деле она права, мамочка моя, что же это я на себя наговариваю, идиотка несчастная. Евдокия Давыдовна вздохнула, усадила меня, стала расспрашивать, сколько сплю, какие сны вижу, что читаю, что пишут из дому. Потом опять о гребне: не болтай, дело неясное, но запомни, что разгильдяйство в армии нетерпимо, особенно в авиации, оно неизбежно приводит к трагедиям, сегодня недоглядишь, упустишь мелочь какую-нибудь, завтра потеряешь голову, погубишь подругу, не говоря уже о самолёте.

— Дошло до тебя? Вывод сделала?

— А как же! Даже не один, а два. Первый: никакого разгильдяйства. Второй: на себя не наговаривай.

Да, как никто, Бершанская умела вправлять мозги своим подчинённым — спокойно, без крика, не то что некоторые мужчины, хлебом их не корми, дай покричать, продемонстрировать своё превосходство, чаще всего мнимое.

Бершанская в каждой, из нас видела прежде всего человека, относилась к нам с большим уважением, сознавая, что мы в чём-то, кое-кто даже в лётном мастерстве, превосходили её. У неё не было любимиц, со всеми она обращалась ровно, просто, тактично. Ни тени высокомерия. Никогда никого не хвалила, но мы чувствовали, что она гордится нами, своим полком. И никогда не давала в обиду. Строгая, требовательная и в тоже время заботливая, сердечная, как родная мать. Ей самой в жизни довелось испытать немало горя: с семи лет осиротела, отца расстреляли петлюровцы. Воспитывалась в детском доме. Очень многим мы обязаны ей, она привила нам драгоценные качества, необходимые не только в бою, но и в мирной жизни.

Я знала, что Бершанская недавно представила Валю к награде, спросила:

— Всё? Больше ничего она тебе не сказала?

— Ничего, — Валя удивлённо посмотрела на меня.

— Иди, отдыхай.

Пусть награда будет для неё неожиданностью. В том, что представление командира полка будет утверждено всеми инстанциями, я не сомневалась. Там, наверху, знали, что Бершанская с такими делами никогда не спешит и время от времени даже «подталкивали» её: наши боевые дела говорили сами за себя.

Ночь шестьсот девяносто пятая

Под нами Балаклава — вся в зареве пожаров. В бухте горят транспортные корабли. Немцы эвакуируют отсюда войска и технику, а наша авиация препятствует этому. Ночь-максимум в разгаре, мы прилетели сюда в пятый раз.

— Баржа у причала, — докладывает Валя. — Новая! Новая не в смысле постройки, просто час назад этой баржи не было.

Ложусь на боевой курс. Суматошно машут лучами прожекторы, но нам пока улыбается военное счастье.

Поймали.

Улыбка оказалась мимолётной, но и за неё спасибо.

Заголосили «эрликоны». Самолёт содрогается, угрюмо гудит, всё равно, мол, буду лететь напролом, стреляйте, не стреляйте.

Бомбы отделились, даю полный газ и сразу чувствую — с мотором что-то неладно, появился посторонний звук…

Всё! Сердце «По-2» остановилось.

— Что это с ним? — в голосе штурмана возмущение и обида, словно мотор остановился, не имея на это никакого права, по своей воле.

Прожектор словно прижимал нас к земле и вдруг, видимо, потеряв интерес к обречённому самолёту, отшатнулся.

— Два САБа над бухтой, кто-то нас выручает, — с печалью в голосе сказала Валя.

«Или прощается с нами», — подумала я.

В какой-то мере луч помог мне сориентироваться, нет худа без добра — в его свете я разглядела широкую балку с ровным дном, покрытым травой и мелким кустарником.

Сели нормально. Слева и справа громоздились деревья, освещённые луной. Самолёт ещё не остановился, а Валя уже была на крыле.

Расстегнув кобуру, я прислушалась. Пока тихо, но немцы, конечно, скоро будут здесь.

Открыв капот, Валя ощупывает мотор. Что-то бормочет. Бесшумно, как кошка, вернулась в кабину. Что-то ищет, пыхтит.

Ни о чём не спрашиваю — ясно, что мотор получил повреждение, видимо, попал осколок снаряда. Вряд ли Валя сумеет отремонтировать его, не успеет. Надо поджечь самолёт и уходить.

Горы рядом. Линия фронта недалеко, но перейти её непросто, рисковать не стоит. Одна я бы, наверное, попыталась, но с Валей… Она отлично ориентируется в воздухе, а на земле теряется. Я рассказывала, как она однажды заблудилась, не нашла дорогу на аэродром.

Лейла с Руфой год назад перешли через сильно укреплённую немецкую «Голубую линию» на Кубани. Инженер Озеркова и штурман Каширина прошли по тылам врага сотни километров, когда наши войска отступали. А сейчас… Через два-три дня наши будут здесь. Заберёмся в какую-нибудь пещеру, переждём.

Почему же я медлю? В запасе у нас — минуты. Но в сердце теплится искорка надежды.

— Рычажок погнулся, — выскочил, — голос Вали еле слышен. — У меня есть запасной. Сейчас… Сейчас…

Неужели она в темноте, почти на ощупь, сумеет быстро исправить повреждение? Почему бы и нет? У неё в кабине есть небольшой набор инструментов. Наши жизни — в маленьких девичьих руках.

Балка, постепенно сужаясь, упирается в стену леса.

Препятствий не видно, места для разбега достаточно. Можем, конечно, напороться на какой-нибудь пень. Осматривать балку нет времени.

Впереди, прямо по курсу, вспыхнул фонарь. Второй, третий. Облава…

Страх ледяным обручем сдавил голову. Пройдёт пять-шесть минут, уходить будет поздно. Застрелю и её и себя, у нас такой уговор. Помню её слова: «У тебя рука твёрдая, я ни капельки этого не боюсь и жалеть ни о чём не буду, умру с улыбкой, честное комсомольское, лишь бы вместе».

А я буду жалеть её, наших родных и подруг, и меньше всего себя. Столько раз мысленно «прокручивала» такой финал, притерпелась. Неписаный закон полка — живыми в руки немцев не даваться.

И тут Валя схватилась за винт.

— Контакт! — громко, как на аэродроме, крикнула она. Я даже вздрогнула.

Мотор ожил. Валя, как тень, метнулась к кабине. Раздались автоматные очереди. Вперёд!

Валя выстрелила из ракетницы, потом стала палить из пистолета, разрядила всю обойму. Обстрел прекратился, фонари погасли.

— Попала? — ласково спросила я.

— Вряд ли, не целилась. Но как они шарахнулись от ракеты, как от «катюши». Слева высотка, учти.

Шасси прошелестело по верхушкам деревьев. Трассирующие пули обгоняют нас, мне чудится их злобный шелест. Представляю, как беснуются на дне балки охотники за крестами. Какое счастье слышать, видеть, дышать, жить!

— Споём, товарищ командир? — и не ожидая ответа, Валя запела во весь голос:

Пора в путь-дорогу,

В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идём.

Над милым порогом

Качну серебряным тебе крылом…

— Ты в полёте никогда не поешь, — укоризненно сказала она. — А Танечка Макарова поёт. И другие тоже… Линия фронта. Так и держи.

— Спой что-нибудь ещё.

Валя словно ждала этих слов, перекрывая гул мотора, заорала:

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы к родной подлетаем земле,

Бак пробит, хвост горит,

А машина летит

На честном слове

И на одном крыле…

— Какой ужас, — рассмеялась я. — Придумают же люди.

— А что?

— С пробитым баком и горящим хвостом, конечно, далеко не улетишь, но это ещё туда-сюда. А на одном крыле, даже с помощью честного слова, самолёт может лететь только по вертикали, с нарастающей скоростью, вниз.

— Утёсов же поёт!

— Пусть поёт себе на здоровье.

— Хочешь классику?

— Давай.

И снова — с упоением, в полный голос:

Хас-Булат удалой,

Бедна сакля твоя.

Золотою казной

Я осыплю тебя…

— Ну, как? — в голосе певицы откровенное торжество.

— Бик якши, как говорила Женя Руднева. Сто лет не слышала такой «классики», прелесть.

Мне вдруг вспомнилась согбенная фигурка на берегу хмурого моря, скорбный, слабый голосок:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит…

Собиралась она топиться в ту ночь или мне померещилось?

— Магуба, ты тогда подумала, что я побежала топиться, да? Ну, там, в Пересыпи? — будто подслушала мои мысли Валя.

Как это называется — телепатия? Пожалуй, ничего сверхъестественного в этом явлении нет. Лётчик и штурман часто обмениваются мыслями не прибегая к словам, на них иногда просто нет времени. Без такого обострённого взаимопонимания экипажи не смогли бы действовать согласованно, и нетрудно понять, к чему бы это привело.

Тогда, в Пересыпи, девушкам не нравилось Валино поведение, однажды её высмеяли со сцены во время концерта полковой самодеятельности, и хотя сценка, которую разыграла одна из наших «актрис», была безобидной шуткой, она среагировала на неё болезненно, выскочила из зала как угорелая. Я — за ней….

— Да, мелькнуло у меня такое подозрение, — ответила я. — Пошла на всякий случай за тобой — посмотреть, не надумала ли ты, чего доброго, превратиться в русалочку.

— Не пошла, а помчалась как на пожар. Мне потом девочки рассказывали. Мамочка моя, какая я была дурёха. В самом деле, бежала, думала, сейчас с ходу, с обрыва — бух! Но что-то меня остановило. Дай, думаю, посижу, прыгнуть недолго, спешить особенно некуда, поплачу немножко, спою свою лебединую песню. А ты тут как тут. Спасла меня, дурочку, век не забуду, спасибо тебе. Если бы не пришла, допела бы песню и буль-буль-буль!

— Раз уж сразу не сиганула… Вот ты сегодня спасла и меня, и себя.

— Ты в темноте посадила самолёт в какую-то яму, потом взлетела, а я спасла? Не согласна. А ты знаешь, Магуба, сколько уничтожила немцев? Со своими штурманами, за все боевые вылеты?

— Откуда же мне знать.

— А я знаю. Мы с девочками подсчитали. Приблизительно. Тебе неинтересно?

— Как-то не думала об этом.

— У вас, ветеранок полка, на сегодняшний день, на каждый экипаж, по самым скромным подсчётам, приходится по пятьсот гитлеровцев!

Мне это число показалось преувеличенным, но позднее, после войны, по официальным документам я установила, что девушки не ошибались в своих подсчётах.

— И не лень вам было считать. Сколько до аэродрома?

— Восемь минут. Вот мы и дома.

Техники, осмотрев самолёт, сказали, что им требуется на ремонт минут сорок, я начала было их упрашивать, чтобы часть пробоин, в фюзеляже, они оставили «на потом», но вмешалась Бершанская:

— Никаких потом. Отдохни, а я пока слетаю с твоим штурманом.

Валя, не скрывая радости, побежала к самолёту командира полка, а я подошла к Лейле, дежурившей на аэродроме.

— Жарко? — спросила она.

— Терпимо. Происшествий нет? Она отрицательно покачала головой.

О нашей вынужденной посадке рассказывать я не стала, не время.

— Пока работают только опытные экипажи. Бершанская хочет посмотреть, что там, в Балаклаве.

— Не буду тебе мешать.

С полчаса я ходила по аэродрому как неприкаянная. Услышала новость: в бухте появился крупный транспорт, встал под погрузку. «Хорошо бы успеть, — подумала я. — Потопить не потопим, но жару дадим».

Когда самолёт Бершанской вернулся, я уже сидела в кабине. Она махнула мне рукой, указала на Валю — возвращаю, мол, тебе штурмана в целости и сохранности.

Легли на курс, я спросила:

— Транспорт ещё цел? Не потопили?

— Потопишь его. Громада. Девушки до нас подолбили его, на корме пожар, суета, но Бершанская говорит: бей по машинам, залпом. На берегу столпотворение: бронетранспортёры, грузовики и легковушки, солдатни полно. Ну я и шарахнула четырьмя бомбами, промахнуться было невозможно. Но лучше бы в транспорт.

— Почему лучше?

— А вдруг бомба угодила бы в хорошее место.

— Это маловероятно. Бершанская рассудила правильно: ударить по скоплению машин, вызвать панику, задержать погрузку.

— Да, правда, я не подумала. А как мы будем?

— Решим на месте.

Транспорта в бухте уже не было. На берегу в свете пожаров мы увидели опрокинутые и вздыбленные бронетранспортёры, скелеты автомашин, разорванные гусеницы, трупы и прочий хлам.

— Транспорт не мог уйти далеко, — сказала Валя. — Давай поищем.

— Иголку в стоге сена.

Луна была скрыта облаками, разыскивать корабли в открытом море — дело почти безнадёжное, это не входило в нашу задачу. Уклоняясь от луча прожектора, я пересекла бухту наискось и стала разворачиваться. На берегу — склады, огневые точки, выбрать цель нетрудно.

— Что-то светится слева, — сказала Валя. — Какое-то судно, может быть, транспорт. Бросить САБ?

Узкую полоску слабого света я с трудом разглядела. Похоже, на судне приоткрыта или повреждена дверь! «Сделаю круг, — решила я, — поглядим».

В ярком сиянии САБа мы увидели большое судно, выходящее из бухты.

— Поворачивает на запад, — сказала Валя. — Вот тебе и иголка!

— Зайдём с кормы. Ещё САБ.

Я увильнула от луча прожектора, и в этот момент внизу громыхнул сильный взрыв, полыхнуло пламя… На наших глазах транспорт переломился пополам.

— Вот это да! — воскликнула Валя. — Наскочил на мину!

«Или торпеда наскочила на него», — мелькнула у меня мысль. Так или иначе, делать нам тут было нечего, я прибавила обороты и стала набирать высоту.

Над восточным берегом бухты вспыхнул САБ — кто-то из наших рассчитывал обнаружить там транспорт. В луче прожектора заметался «По-2», к нему потянулись цепочки снарядов..

— Погасим! — крикнула я и на малых оборотах повела самолёт на прожектор. Словно спаренный с ним «эрликон» бил параллельно — лучу. Наша позиция была идеальной — мы атаковали зенитчиков с тыла. Бомбы оторвались, пошли на цель. Мы летели прямо на луч, на огненную трассу, но я знала, что они исчезнут…

Летим домой. По лицу, спине струится пот.

— Пармовскую «блондинку» выручили, — сказала Валя.

«И одним щупальцем у тысячеголовой гадины стало меньше», — подумала я.

Разумеется, не всегда мы били по цели без промаха. Случалось, весь бомбовой груз пропадал впустую. Причины были разные: плохая видимость, неожиданный порыв ветра, близкий разрыв снаряда, нервные перегрузки. Ошибались и лётчицы, и штурманы. Приходилось возвращаться ни с чем. Переживали, конечно, особенно на первых порах. Но никаких упрёков. Штурманы, правда, себя не щадили, всю вину за неудачу, как правило, взваливали на свои плечи, приходилось их успокаивать. И немцы иногда преподносили нам сюрпризы. Один из них обрушился на наши головы как раз после этой ночи, о которой я рассказываю.

Мы приземлились. Лейла махнула рукой — заруливайте на стоянку. Мы зарулили, я выключила мотор и спросила штурмана:

— Сделаем ещё вылет?

— Я всегда — за!

К нам подошла Амосова с блокнотом в руке.

— Устали?

— Нет, — ответила я. — Хотим ещё полететь. Нас даже не обстреляли. Уничтожили зенитную установку с прожектором. Транспорт, который бомбили до нас, вышел в море, подорвался на мине и затонул.

— Хорошо видели, не померещилось?

— Висел САБ.

— Хотели сами потопить, не успели, — вставила Валя.

— Ещё успеете. Вылет не разрешаю. Идите спать. Все.

Амосова повернулась и ушла. Послышался шум мотора.

— «Блондиночка» летит, — сказала Валя. Помолчала и недовольно добавила: — То сами посылают, то идите спать. Светает вот… Бершанская разрешила бы.

— Не ворчи, — осадила я.

Напряжение спало, и я почувствовала: гудят ноги, ломит спину; руки как плети, кружится голова. Посидим немножко, дождёмся Лейлу, она на КП, и двинем в Карловку. Помыться тёпленькой водичкой, перекусить, выпить вина и в постель — боже мой, какое блаженство.

Макарова и Велик помахали нам руками. Мы им тоже.

Все экипажи дома. Славно поработали. Скоро все силы, четыре армии, в том числе две воздушные — на Севастополь! Рачкевич говорила, что Ставка поставила задачу: не выпустить гитлеровцев из Крыма живыми, не дать вывезти технику. А потом… Таня и Вера, конечно, уже ломают головы, на какой фронт нас направят.

— Нам бы такие бомбы, как та мина, — мечтательно вздохнула Валя. — Транспорт переломился, словно сделан из фанеры.

— Может быть, его торпедировала подлодка. Между прочим, есть самолёты-торпедоносцы. Нашим «По-2» такие штучки не по крылу.

— А ты знаешь, я наш фанерный самолёт ни на какой летающий танк не променяю. По-моему, он может поднять не две «сотки», а четыре.

— Внеси рационализаторское предложение.

— Засмеют.

— Почему?

— Что я, умнее всех?

Мысль о повышенной бомбовой нагрузке мне тоже приходила в голову, как, наверно, и другим девушкам, не говоря уже о Бершанской. Мотор у «По-2» мощный, двести килограммов поднимает запросто, может поднять и полтонны, но самолёт с таким грузом станет неуклюжим, управлять им будет трудно. В лучах прожекторов, под обстрелом, не потанцуешь, наверняка собьют. Уменьшится предельная высота. Расчёты делали специалисты. А если придётся садиться с четырьмя «сотками»? Мы отказались от парашютов, чтобы брать с собой дополнительный груз — термитные бомбы. Все резервы исчерпаны.

Я поделилась своими соображениями с Валей, она согласилась со мной. И как мы вскоре убедились, напрасно. Надо было ей или кому-то из нас набраться дерзости, подвергнуть сомнению, опрокинуть все эти теоретические расчёты, соображения. Нас опередили. И кто — мужчины! Обидно. Но рассказ об этом впереди.

Лейла освободилась, и мы потопали в деревню.

Я рассказала Лейле о нашем ночном приключении. Выслушав, она замедлила шаг, нахмурилась и строго сказала:

— За то, что совершили вынужденную посадку в тылу врага во время моего дежурства, надо было отправить вас под домашний арест, отстранить от полётов. Но на первый раз прощаю. Если повторится что-либо подобное в моё дежурство… — Лейла сделала большую паузу, придумывая кару пострашнее, и голосом, полным негодования, закончила: — Я отправлю вас на пять суток в мужской полк!

Мы расхохотались так, что, наверно, на передовой было слышно. «Ой, не к добру смеёмся», — мелькнуло у меня в голове, но представила, как нас под конвоем ведут к «братишкам», снова расхохоталась.

Какая б ни была вина,

Ужасно было наказанье… —

прочитала Валя. И добавила:

— Думала, не дойду до Карловки, засну на ходу, из-за тебя, Лейла, я сегодня совсем не засну. заболел, умереть можно.

Показались «Илы» в сопровождении истребителей, летящие на юг. Мы остановились, задрали головы. Валя начала вслух считать самолёты, но сбилась со счёта.

— Немцы такой урок получили под Сталинградом, — сказала она, — чёрт возьми, зло берёт, почему же они не сдаются! Не хотят жить?

— Обожаемый фюрер не даёт разрешения на капитуляцию — разъяснила Лейла.

Наши хозяйки, стоя на крылечках, высматривали нас…

О том, что над нашим аэродромом среди бела дня могут появиться вражеские самолёты, мы и думать забыли. А они появились.

Представьте тёплый, солнечный день. Карловка — в белом дыму садов. Техники, легко одетые, весёлые, осматривают самолёты. Один «По-2» кружит в воздухе над аэродромом — Рая Аронова проверяла мотор. И вдруг — тут без «вдруг» не обойдёшься — из-за горы вынырнул «Мессершмитт». Пронёсся на бреющем полёте вдоль стоянки самолётов, дал длинную очередь из крупнокалиберных пулемётов и скрылся. Один «По-2» горит, как факел, трое девушек ранены, к счастью, легко. На самолёт Ароновой стервятник не обратил внимания. Видимо» натолкнулся на наш аэродром случайно, и у него глаза разбежались. Конечно, дал знать своим.

Бершанская сообщила о налёте в штаб армий. Поступило указание: немедленно перебазироваться на аэродром в Изюмовку. Полк подняли по тревоге, но взлететь мы не успели — аэродром атаковали сразу четыре «мессера». Повредили несколько самолётов и улетели. Техники бросились к повреждённым машинам, остальные поднялись в воздух.

Новая атака — девять «Фокке-вульфов», летящие на небольшой высоте, стремительно нагоняли нас. И как в страшном сне — наперерез ещё одна эскадрилья истребителей. «Разгром», — с тоской подумала я.

— Ты видишь? — хриплым голосом спросила Валя.

— Вижу, Валюша. Ничего страшного, — я была уверена, что произнесла последние слова в своей жизни.

Вижу степь. Вдали горы. Там возможно спасенье. Не успеть. Отлетались.

Самолёт Марины Чечневой летит чуть впереди на предельно низкой высоте, почти касаясь колёсами земли. Принимаю решение: делать, как она. Отжимаю ручку от себя. Что тут ещё придумаешь? Какое-то странное, холодное спокойствие в душе.

Самолёты, летевшие навстречу, неожиданно взмыли вверх… Наши!

— Мамочка моя, — услышала я радостный лепет штурмана.

«ЛАГГи» сверху ринулись на «Фокке-вульфов».

— Сбили трёх, — деловито доложила Валя. — Мгновенно. Остальных не видно…

Рассказываю я долго, а всё произошло буквально в считанные секунды. Если бы наши истребители опоздали на минуту…

— Даже испугаться по-настоящему не успела, — призналась Валя. — Говорят, в подобных случаях вся жизнь проносится перед глазами, начиная с детства. Я бы ничегошеньки не вспомнила. Надо же, откуда ни возьмись. А ты что-нибудь вспомнила? Когда сказала: ничего страшного? Я знаю, у тебя поговорка такая. Болтаю всякую ерунду.

— Спой что-нибудь.

— Нет, мне плакать хочется. — Ну, поплачь.

— В полёте? Что ты. Мы узнаем, кто эти лётчики? Полк спасли! Всех бы расцеловала…

В Изюмовке нам сказали, что нас выручила эскадрилья Героя Советского Союза Максименко.

В тот же день в Карловку прибыли зенитчики — охранять нас. Но немцы больше не появлялись.

Войска 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии готовились к штурму Севастополя.

4-ю воздушную армию перебросили в Белоруссию. А наш полк временно передали 2-й гвардейской Краснознамённой Сталинградской дивизии ночных бомбардировщиков, которая входила в состав 8-й воздушной армии, оставшейся в Крыму.

— Теперь вы с Ахметом в одной армии, — сказала я Лейле. — Судьба делает своё дело.

— Очень хочу его видеть, — потупив очи, призналась моя подружка.

— Увидишь, куда он денется.

— Не так это просто. Работаем в разные смены.

— Скоро выходной. Пересменка.

— Ты оптимистка, — Лейла грустно улыбнулась. — А я боюсь загадывать.

Негромко пропела:

Если смерти, то мгновенной,

Если раны — небольшой…

Я впервые задумалась над этими словами, и они наполнились для меня новым, большим смыслом.

Пришла пора прощаться с Карловкой — мы улетали на другой аэродром.

— Приезжайте к нам после войны, — сказала моя хозяйка, утирая слёзы. — Встретим, как самых дорогих гостей…

В Карловке и других местах, где базировался наш полк, в 1964 году побывали Герои Советского Союза Руфина Гашева и Раиса Аронова. Можете представить, как их встретили.

Ночь шестьсот девяносто седьмая

Наш новый аэродром находился возле деревни Чеботарка в двух километрах от города Саки. Отсюда до Севастополя примерно 60 километров.

Осенью 1941 года ударные части армии Манштейна от города Саки устремились по западному побережью Крыма на юг, к Севастополю, рассчитывая с ходу, не позднее 1-го ноября, как приказал Гитлер, овладеть главной базой Черноморского флота.

Однако 30-го октября в 16 часов 35 минут в районе деревни Николаевка путь моторизованной бригаде генерала Циглера и следовавшему за ней армейскому корпусу преградила батарея береговой обороны. Четыре тяжёлых орудия открыли беглый огонь — с этого момента начинается отсчёт легендарной 250-дневной обороны города-героя.

Огонь батареи был убийственным, ни один снаряд не пропал даром: взлетали на воздух автомашины и бронетранспортёры, нашпигованные солдатами, взрывались автоцистерны с горючим, выходили из строя танки, орудия, миномёты.

Ошеломлённые гитлеровцы остановились и попятились — по данным их разведки никакой батареи в этом районе не было.

54-я батарея береговой обороны Черноморского флота была создана в короткие сроки. Командовал ею молодой лейтенант Иван Заика, в его подчинении было 120 бойцов. Батарею окружали противотанковые рвы, проволочные и минные заграждения, окопы с нишами.

Немцы быстро очухались и открыли ураганный огонь из орудий и миномётов, бросили на подавление батареи эскадрилью бомбардировщиков. Через полчаса Циглеру доложили, что батарея уничтожена. Колонны снова пришли в движение.

Советские артиллеристы перехитрили врага — его снаряды и бомбы уничтожили ложную батарею. А настоящая нанесла новый удар по наступающим немецким частям.

Неравный, беспримерный бой продолжался. Героическая батарея сдерживала натиск многократно превосходящих сил противника четверо суток, пока не кончился боезапас и не вышли из строя все орудия.

Что-то былинное есть в далёком гуле этого боя. Артиллеристы словно задали тон всей Севастопольской обороне. И наверно ещё здесь, под Николаевкой, у части гитлеровцев мелькала в голове мысль, что вместо рая на южном берегу Крыма, обещанного фюрером, их ожидает ад кромешный и бесславная гибель.

Манштейн выполнил приказ Гитлера с опозданием на 250 дней. Обычно в подобных случаях фюрер не церемонился, смещал генералов, срывал с них погоны, но Манштейн, знатный пруссак из генеральского рода» был уже возведён в ранг национального героя за победы во Франции и считался «лучшей стратегической головой рейха». Он получил в своё распоряжение отборные войска, лучшую воздушную армию, около 150 артиллерийских батарей, в том числе, гаубицы и мортиры повышенного калибра. Под Севастополь доставили «Дору» — калибр 800 миллиметров (почти метр!), длина ствола 30 метров, лафет размером с трёхэтажный дом. Обслуживало её полторы тысячи человек. Для перевозки этого крупповского исчадия со всем прикладным хозяйством потребовалось 60 железнодорожных составов.

Штурмуя Севастополь, Манштейн потерял 300 тысяч немецких и румынских солдат. Гитлер всё же присвоил ему высшее воинское звание, но лже-Герой оказался неблагодарным: в свои мемуарах, опубликованных после войны, обвинил фюрера в некомпетентности.

Эрих фон Манштейн — один из самых жестоких и бесчеловечных гитлеровских военачальников. По его приказу Севастополь был превращён в руины, а тысячи раненых его защитников, которых не смогли эвакуировать, зверски убиты.

После войны Манштейна, как военного преступника, приговорили к 18 годам тюремного заключения. Отбывал он наказание в английской тюрьме, но в 1953 году был освобождён. В своей лживой книжонке «Утерянные победы», изданной в 1955 году, он всячески восхваляет себя, а всю вину за поражения сваливает на Гитлера.

Возвеличенный фюрером, развенчанный советскими солдатами и историей, фельдмаршал-преступник пытается оправдать варварскую, бессмысленную бомбардировку Севастополя. По его приказу на город было сброшено 46 тысяч крупнокалиберных бомб и более 120 тысяч тяжёлых снарядов, хотя наши войска располагались не в самом Севастополе, а на подступах к нему.

Наш полк разместился в длинном, одноэтажном здании бывшего техникума, расположенном на окраине деревни. Когда устроились, одна из девушек спросила Веру Велик:

— Ты была в Севастополе?

— Несколько раз.

— Расскажи, что знаешь. Развернули карту.

— Севастополь — молодой город, — начала Вера. — Ему всего 160 лет, но дыхание истории чувствуется на каждом шагу. Он расположен на холмах. Под ослепительным солнцем — белокаменные здания, колонны, арки, яркая зелень, море цветов, красавцы-корабли на рейде, оживлённые бульвары, пляж… Таким он навсегда остался в моей памяти.

Малахов курган, Исторический бульвар, знаменитая панорама, посвящённая героической обороне города во время Крымской войны. Вот здесь, — показала на карте Вера, — земляной вал 4-го бастиона, где стояла батарея, которой командовал подпоручик Лев Николаевич Толстой. Англо-французские войска осаждали Севастополь более 11 месяцев, потеряли за это время убитыми и ранеными более 70 тысяч солдат и офицеров.

Здесь, на Северной стороне — братское кладбище, где захоронено около 30 тысяч воинов, погибших при защите Севастополя.

Графская пристань с белоснежным портиком и парадной лестницей — самое красивое место в городе. Когда-то здесь стоял памятник адмиралу Павлу Степановичу Нахимову, который после гибели адмирала Владимира Алексеевича Корнилова возглавил оборону города. На постаменте памятника была такая надпись в стихах:

Двенадцать раз луна менялась,

Луна всходила в небесах,

А всё осада продолжалась В облитых кровью стенах.

Адмирал Нахимов был смертельно ранен на Малаховом кургане.

С Графской пристани в ноябре 1905 года лейтенант Пётр Петрович Шмидт отправился на крейсер «Очаков» и возглавил восстание матросов Черноморского флота. Знаете, что он написал в своём завещании, накануне расстрела?

«После казни прошу… настоять через печать и всеми средствами, чтобы тело моё было выдано для погребения севастопольским рабочим. Я их депутат, званием этим горжусь, и они дали мне больше счастья, чем вся моя жизнь, со всеми людьми, с которыми я встречался. Место для могилы взять на Севастопольском кладбище, рядом с братской могилой несчастных жертв, убитых в Севастополе в ночь с 18 на 19 сентября у здания тюрьмы. На том месте, где братская могила, я произнёс клятву и остался ей верен… На похоронах чтобы все было красное, ничего чёрного…»

Фашисты, конечно, уничтожили все памятники.

Как обычно, к нашей компании присоединилась наша «мама» Евдокия Яковлевна Рачкевич.

— Я видела снимки Севастополя, сделанные недавно с самолёта, — сказала она. — Горы битого камня. Тысячи зданий разрушены до основания. Вместо них — стальные и железобетонные гнёзда, надолбы, минные поля, сотни тяжёлых орудий, танки. Сапун-гора превращена в многоэтажный дот. Боеприпасов у немцев больше, чем надо. Генерал Альмендингер, видимо, всерьёз верит, что сумеет продержаться неограниченное время. Гитлер обещал солдатам и офицерам, отличившимся в боях за Севастополь, земельные участки на южном берегу Крыма. В одежде убитых находят карты полуострова на немецком языке. На них вместо Чёрного моря — Шварцзее. В письмах родным гитлеровцы взахлёб расписывают облюбованные участки, особенный восторг у них вызывает район Ялты.

— Получат место в могиле, — сказал кто-то. — На всех хватит.

— Да, пришла пора рассчитаться с фашистами за поруганные святыни Севастополя, за разграбленные и разрушенные дворцы, за кровь многих тысяч советских людей. Душа Севастополя бессмертна, он восстанет из пепла. Дни и часы оккупантов сочтены…

После обеда в полк прибыл представитель Сталинградской авиадивизии, подполковник. Лётчики её тоже летали на «По-2». Об их подвигах мы уже кое-что слышали. Они участвовали в битве под Москвой, обороняли Сталинград. Летали по улицам, бросали с самолётов в. окна зданий, занятых немцами, гранаты. Но подполковник ошарашил нас другим: оказывается, «у сталинградцев» обычная бомбовая нагрузка — 300–400 килограммов. Мы просто оторопели. Конечно, решили не отставать. Послали делегацию к Бершанской. Она согласилась не сразу. Мы её убедили. Что мы — хуже мужчин? Стыд и позор!

Первой с четырьмя бомбами — две по сто и две по 50 килограммов — полетела Марина Чечнева со своим штурманом Катей Рябовой. Боевое задание — нанести удар по аэродрому в районе Балаклавы.

Внешне командир нашей эскадрильи выглядела как обычно, но я представляла, что творилось в её душе. Думаю этот вылет был самым трудным для неё, самым ответственным в жизни. Если неудача, какая бы причина ни была, новая идея многим покажется сомнительной, появится неуверенность, а это хуже всего.

Человек не знает предела своих возможностей. В обычных условиях мы реализуем лишь какую-то их часть, но на войне советские люди становились богатырями. Массовый героизм — это демонстрация неисчерпаемости человеческого духа. Если твоя подруга у тебя на глазах совершает то, что казалось невозможным, ты, естественно, захочешь последовать её примеру.

Взлетела Марина ещё засветло. Поле — ровное, как скатерть, и очень большое, катись хоть до самого моря, но в темноте взлетать труднее. Как-никак — первая попытка. Полетят с меньшей скоростью, чем обычно, когда доберутся до цели, стемнеет.

Второй взлетела Надя Попова. Интервал между взлётами увеличили. На всякий случай.

Ждём. Чувствую, первому самолёту пора возвращаться. Кажется, слышу, как растёт трава. А в небе тишина, желанного рокота не слышно. Все исподтишка наблюдают за Руфой Гашевой: у неё феноменальный слух, она первая услышит… Кивнула головой — услышала!

Пока Марина докладывала о выполнении задания, мы обступили её штурмана. Порядок? Порядок, но были кое-какие неурядицы. Волнение всё же сказалось. Забыли о своём решении — лететь с уменьшенной скоростью. К цели подлетели раньше, чем рассчитывали, до наступления темноты. Марина приглушила мотор, — пошли на снижение. Увидели вражеский аэродром. Катя разглядела у кромки поля «Мессершмитты». Вспыхнули прожекторы, загрохотали зенитки. Самолёт качнуло. Марина решила, что бомбы отцепились, резко отвернула в сторону. А бомбы все на месте.

— Я кричу, ты что, с ума сошла? — рассказывала Катя. — Давай назад! Марина удивлённо спрашивает «Зачем?»…

Пошли на второй круг. Обстрел жуткий. Марина маневрировала, самолёт вёл себя нормально. Отбомбились. Прожекторы вскоре погасли. Потом опять вспыхнули, ударили зенитки…

Второй самолёт уже заходил на посадку. И у Нади Поповой всё обошлось благополучно. Потом полетели Дина Никулина, Лейла — командиры эскадрилий. Обе взяли по четыре «сотки». Мы с Валей тоже, у нас мотор почти новый. Наша очередь. Задание — бомбить аэродром на мысе Херсонес.

Делаю круг над аэродромом, второй — пусть Валя осмотрится хорошенько, запомнит ориентиры.

К северо-западу от города — большое озеро Сасык. В нескольких километрах от аэродрома — приводной прожектор. Включается каждые пять минут. Луч описывает два круга и замирает, указывая точно на запад.

Пахнет чабрецом и полынью. Как душиста вешняя степь… Природа старается, хочет наполнить человеческую душу отрадой, покоем, живи, мол, не тужи, не шуми, созерцай мою красоту, сам станешь красивее, добрее. Но к её ароматам примешивается запах крови и разлагающихся трупов.

Поднялись на две тысячи метров. Дополнительный груз чувствую всё время. Управлять самолётом стало труднее, он не так охотно, как раньше, выполняет мои команды. Правда, разница — доли секунды. Ничего страшного. Надо привыкать. Нельзя допустить, чтобы мужчины в чём-то превосходили нас. Мы просто обязаны воевать лучше их: наш полк состоит из одних добровольцев, в него отобрали лучших из лучших.

— Линия фронта, — доложила Валя. Она сегодня какая-то тихая.

— А ты говорила — засмеют, — сказала я. — Когда эта мысль, о повышенной бомбовой нагрузке, впервые пришла тебе в голову?

— Не помню.

Нет у неё настроения разговаривать. Помолчим.

— Полустанок Макензиевы Горы. Пять градусов вправо.

— Слушаюсь, товарищ штурман. К западу от нас — Северная бухта. Скоро будем летать туда.

Внизу изредка вспыхивают ракеты, ухают взрывы.

Переваливаем через Крымские горы. Теперь над морем — на запад, к цели. Валя уточнила курс. В море ни огонька.

На мысе Херсонес — три аэродрома, они работают днём и ночью. Днём над ними висят наши «Илы», «Петляковы». Значит…

— До цели пять минут.

Приглушаю мотор, высота резко падает. Видны контуры аэродрома. Сейчас Валя бросит САБ. Скажем зенитчикам: «Мы здесь?» Они только этого и ждут. Зато увидим цель, как на ладошке: кольца капониров, самолёты…

САБ не понадобился: на аэродроме вспыхнули посадочные огни, словно нас пригласили приземлиться.

— Не бросай, — предупредила я Валю. — Ждут самолёт.

Продолжаю планировать. Только бы нас не обнаружили раньше времени.

— Можем столкнуться, — спокойно говорит Валя, словно нам грозит столкновение с воробьём. — Ты слышишь? Он внизу, справа.

Тёмная громада самолёта движется по полосе. Мы атаковали его сбоку, Валя сбросила сразу все бомбы. От множества вспыхнувших прожекторов стало светло. Глянула на высотомер — 600 метров. Судьба подарила нам чуть ли не целую минуту — лавируя между лучами, я уходила в сторону моря. Высота 300 метров. Луч прожектора упал на нас сверху, к нему один за другим подключились ещё три. По левой плоскости хлестнула, как плетью, огненная струя. Даю полный газ. Взрывы, взрывы…

— Вправо. Трасса! — крикнула Валя.

Голос у неё твёрдый, она, как всегда, верит в нашу счастливую звезду.

Самолёт сам валится вправо — из-за большой дыры в правой плоскости. С трудом справляюсь с управлением. Мы уже далеко, но немцы продолжают стрелять, отводят душу…

И на обратном пути Валя, к моему удивлению, не болтала, не пела.

— Ты что, Валюта? — забеспокоилась я. — Не ранена? Не заболела?

— Нет, нет!

— Влюбилась в этого подполковника? — Ну да!

— А что, он симпатичный.

— Не в моём вкусе. Мне нравятся высокие мужчины.

— Скажу Бершанской.

— Она и так ворчит: полк влюблённых.

— Подполковник, между прочим, всё на тебя поглядывал. Говорит с Бершанской, а глаза пялит на моего штурмана.

Ничего подобного я, конечно, не видела, просто хочу расшевелить немножко Валю.

— Ты скажешь. Всего два раза посмотрел. Очень нужно. Ему сорок лет, наверное.

Я не отступала:

— Любви все возрасты покорны. Посмотрел бы он на тебя в парадной форме! Синяя юбочка, коричневая гимнастёрочка, беленький подворотничок, глаза как два маленьких прожектора — умереть можно.

Мне удалось всё же рассмешить штурмана.

— Ещё посмотрит, — сказала она. — Только я не одна буду в юбочке, весь полк. И столько прожекторов — ослепнет, меня и не разглядит.

— Ему сердце подскажет.

— Говорю, не в моём вкусе! — упрямо заявила Валя. — Хочешь, Магуба, я спою тебе песню, которую ты ни разу не слышала?

— Конечно, хочу. Давно пора.

— Слова и музыка народные! — объявила Валя как на сцене. — Исполняется впервые!

Стальные молнии

На вражьи головы

Летят с небес,

Летят с небес.

В дыму и пламени

Фашисты корчатся.

Плывёт в бессмертие

Мыс Херсонес.

Под Севастополем,

Над Севастополем

Клубится прах,

Клубится прах.

Ещё усилие,

И в море Чёрное

С обрыва скатится

Последний враг.

— Поздравляю, — сказала я и подумала: «Вот и в нашем экипаже объявилась поэтесса. Чем мы хуже других? Кто бы мог подумать. В карты ворожила — и вот…».

Валя молчала.

— Ты давно пишешь стихи? — спросила я.

— С первого дня войны!

— Почему скрывала?

— Почему, почему… Стеснялась. Никому не рассказывай, ладно?

Я успокоила её:

— Не засмеют, не бойся.

— Всё равно.

С этой ночи до конца войны мы летали с повышенной бомбовой нагрузкой. В результате боеспособность полка увеличилась почти вдвое. Командир первой эскадрильи Дина Никулина летала даже с 500 килограммами бомб. Только самые дряхлые моторы не справлялись с дополнительным грузом. Мы убедились в этом в ту же ночь…

Самолёту Раи Ароновой предстоял капитальный ремонт, ресурсы мотора были на исходе, но она, посоветовавшись со своим штурманом Полиной Гельман, заявила:

— Не хотим плестись в хвосте!

Подвесили 300 килограммов и улетели. Задание то же — бомбить аэродром под Балаклавой. Потом рассказали о своих мытарствах.

Взлетели нормально, но самолёт выше 500 метров не поднимался. А впереди — Крымские горы! Что делать? Проще всего — вернуться. Но отступать не хотелось. Кроме того, садиться в темноте с таким грузом рискованно.

Решили «покрутиться перед горами», наскрести высоту. Не получилось. Стали искать седловину. Нашли. Впереди, над целью, увидели лучи прожекторов, взрывы зенитных снарядов, и так обрадовались, словно прилетели к тёте на блины. Сразу легли на боевой курс. Но тут вспыхнул САБ! Не под ними, а над ними — другие самолёты оказались выше их. Немцы стреляли как по мишени. Но девушки задание выполнили, сбросили на аэродром бомбы, и Рая начала выжимать из мотора всё, что можно. Словом, выкрутились, но больше не рисковали.

Пока техники возились с нашим самолётом, мы с Валей пили чай в столовой.

— Приятно после такой встряски чайку попить, — сказала она. — Только время идёт, жалко. Я видела в капонирах истребители. Трудно целиться, но из четырёх бомб одна попадёт, и то хорошо. Может быть, те самые «вульфы», которые сделали налёт на наш аэродром. Пока мы тут сидим, девочки их раздолбают.

— Останется что-нибудь на нашу долю. На мысе ещё два аэродрома. Спой-ка, Валюша, что-нибудь народное. — На слове «народное» я сделала ударение.

Валя покраснела.

— Понравилась тебе та песня? Правда?

— Конечно. Она в сто раз лучше той, в которой поётся: «Мы летим, ковыляя во мгле…»

— Про полёты и Севастополь я только сегодня сочинила. Есть у меня ещё одна песня, которая мне самой нравится. Пойдём, по дороге спою. Мелодия, конечно, примитивная, так, что-то вспомнилось похожее. Жаль, нет у нас в полку своего композитора.

— Удивительно, что нет.

Вышли в степь, Валя запела:

Ты помнишь, подруга,

Хлестала нас вьюга

Не снегом — свинцом.

Клокочущий Терек,

Пылающий берег

И горы кругом.

Ты помнишь, как рядом

Фашистским снарядом

Сразило подруг?

Как сердце заныло,

Как стало уныло

И пусто вокруг?

Ты помнишь, по нитке

Мы шли под зенитки,

Под огненный смерч,

Чтоб свет увидала

Из пепла восстала

Красавица Керчь.

Над степью, над морем,

Фашистам на горе.

Рокочут «По-2».

И реет над нами

Гвардейское знамя,

Святыня полка.

— Отличная песня, — похвалила я. — Покажи девушкам. И Бершанской.

— Рано ещё показывать.

— Почему? — удивилась я. — Ничего не рано. Всё покажи, что написала. Ты настоящая поэтесса. Признаться, не ожидала от тебя такого… Слов не хватает.

— А я ничего не записывала. Придумываю всегда в полёте, пою, пою про тебя, что в голову придёт. Чаще всего, конечно, ерунда, на земле всё забывается, как будто ветерком выдувает. А на душе всё легче становится. Эти две песни только и остались. Ну, ещё отдельные строчки. А над этими двумя ещё хочу поработать.

— Не надо. Вдруг испортишь, — возразила я. — После войны наведёшь блеск.

— Нет, поработаю. Последний куплет будет у меня припевом: «Над степью, над морем…» А после Керчи — куплет о Севастополе. Потом о Белоруссии. И так далее. Последний — о Берлине.

— Это ещё когда будет. Перепиши обе песни для м. еня, ладно? Без твоего разрешения никому не покажу…

Мы полетели бомбить тот же аэродром на мысе.

— Поглядим, осталось ли что-нибудь на нашу долю, — сказала Валя, сбрасывая САБ.

Осталось — часть бомб наших предшественниц упала между капонирами. До утра работы хватит.

В перекрестье нескольких прожекторных лучей повис наш многострадальный «По-2». Сколько же боеприпасов израсходуют на него немцы?

С небольшим интервалом отцепились две пары стокилограммовых бомб. Падаю в море… Один виток. Второй. Третий… Изгрызли самолёт, как бешеные псы… Отвязались наконец. Над аэродромом САБы…

В эту ночь мы больше не летали.

Ночь шестьсот девяносто восьмая

В юности мне приходилось участвовать в скачках, однажды я вышла даже победительницей и получила приз — сапожки из тонкой, мягкой кожи, расшитые узорами. Победу мне принёс гнедой скакун Алтынбай, быстрый, как ветер. Так давно это было, и вот снова скачу во весь дух. Каждая жилка натянута до предела, из-под копыт, как брызги, разлетаются камешки… Та-кой снился мне сон. Ещё, ещё быстрее! Конь наклонил голову, грива, колеблемая ветром, вдруг стремительно закружилась перед глазами, превратилась в пропеллер, и меня это почему-то нисколько не удивляет. Гул мотора становится всё громче… Я проснулась: услышала нарастающий грохот пикирующих самолётов, в ужасе вскочила.

«Опять налёт!» — мелькнула мысль.

Лейла в одной рубашке, с распущенными волосами, чистая ведьма, выскочила за дверь.

Совсем ошалела. Так и побежит к самолёту?

Вскоре она вернулась, лёгкая, весёлая, как птичка. С сапогами в руках я села на кровать.

— Наши.

— Как наши? — я ничего не могла понять. В самом деле — ни выстрелов, ни взрывов.

— Истребители, — Лейла покрутила рукой в воздухе. — Летят с задания, решили покувыркаться. В нашу честь. Прямо над общежитием.

— Они чего? — я постучала пальцем по голове. — У меня вся душа ушла в пятки.

— Я тоже перепугалась.

— Безобразие. Надо доложить Бершанской.

— Вера Белик сказала, что это типичный случай. А я послала им воздушный поцелуй.

— С ума сошла. Они теперь нам совсем спать не дадут!

— Ты бы посмотрела, как они вертелись! — покачала головой Лейла.

— Думала — Ахмет среди них?

— Нет, он человек серьёзный. Не думала. Письмо от него получила. Хочешь, прочитай, — она кивнула на тумбочку. — Поспим ещё часика два? Между прочим, эти ребята взяли пример с тебя.

— Как это с меня? — не на шутку встревожилась я. — Что ты мелешь?

— Ну, видели, как ты петли выделывала, решили показать, что тоже не лыком шиты. Так что докладывать Бершанской не советую, она тебе припомнит.

Я рассмеялась и забралась в постель. Рассказала Лейле, какой чудный сон видела.

— А мне огненные шары с хвостами снились, — пожаловалась она.

Забегая вперёд, скажу, что кто-то из девушек всё же доложил Бершанской о «концерте» лётчиков, она позвонила в штаб армии, высокое начальство намылило шеи нашим рыцарям и объявило Чеботарку запретной зоной.

Заснуть я не смогла, полежала с полчаса с закрытыми глазами, поднялась, глянула на письмо, лежащее на тумбочке, увидела слова: «Моя любимая!» Так, так, стиль изменился. Не удержалась, прочитала всё письмо. Я ошиблась, стиль не изменился, разве чуть-чуть.

«…Твой ангельский почерк, кругленькие, как жемчужины, буквы…»

Да, почерком Лейлы можно любоваться, понимаю я этого парня, сочувствую ему.

«…Благодарю за — сердечное письмо. Считаю тебя своей невестой. Если уйдёшь к другому… Передо мной лежит кинжал, его лезвие сверкает, как семьдесят семь радуг. Знай, прекраснейшая из прекраснейших, он вонзится в твоё коварное сердце…»

Вот Хас-Булат удалой! Нет, чтоб самому зарезаться. Впрочем, «Лейле так и надо. «В Алупку поеду!» Вот и будешь спать с радугами в груди. И защищать тебя не стану, бесполезно. Ахмет перешагнёт через мой труп. Настоящий джигит.

Жив-здоров, счастлив, что оказались в одной армии, словно живут в одном доме, только в разных подъездах… «Стоящий на страже. Преданный до могилы…» Вот именно.

— Вставай, дочь ночи, открой свои коварные глаза!.. Погода нелётная, низкая облачность. Все приуныли. Наземные войска вгрызаются в немецкую оборону, теснят фашистов со всех сторон, а мы будем прохлаждаться целую ночь…

Никакого задания полк не получил, из штаба дивизии пришла телефонограмма: полёты отменяются. Но мы — в полной боевой готовности. Во-первых, погода может внезапно перемениться. Во-вторых, неизвестно ещё, что скажет наша разведчица, командир эскадрильи Дина Никулина, когда вернётся. Надежды терять не будем.

Рядом с Бершанской — представитель Сталинградской дивизии, на этот раз полковник. Очень высокий, похож на Рокоссовского. Как по заказу!

— Подойдём поближе, — тихо говорю я Вале. — Это я упросила Бершанскую. Как видишь, пошла навстречу.

Валя смеётся, стукает меня кулачком по плечу, но идёт со мной.

Выбрав удобную позицию, шепчу ей на ухо:

— Подмигни ему. Не теряйся.

Валя прыснула, полковник и Бершанская удивлённо посмотрели на нас. А мы глядим в небо…

Летит наша ласточка. Хорошо, что на разведку погоды послали Дину. В её характере что-то чкаловское.

— Можно работать, — твёрдо заявила Никулина. — Над линией фронта то же еамое, — она небрежно вскинула руку к небу, словно там были рассыпаны звёзды.

Все невольно подняли головы. До облаков 300 метров, дымка, никакого просвета.

— Во всех полках разведчики погоды доложили, что работать нельзя, — голос у Бершанской не совсем уверенный, и Диночка это усекла.

— Трудно, конечно, — она в упор посмотрела на полковника. — Но летать можно. По вертикали видимость неплохая.

Очень убедительно, молодец, Дина. По горизонтали мы только летаем, главное — увидеть цель, сбросить бомбы. Инструкция? Её писали мужчины…

Неужели Евдокия Давыдовна не — чувствует, как стонут наши сердца? Конечно, чувствует. А полковник? У него сложное положение. Скажет, что летать нельзя, мы решим — покрывает своих: мужчины прозябают, и вы не рыпайтесь. Честь мундира. Мужского. А согласиться с Никулиной — разделить ответственность е Бершанской. Если погибнет хоть один экипаж, ему не поздоровится. Молчит, и правильно делает. Только слегка плечами пожал, моё, мол, дело сторона.

Бершанская решилась:

— Будем работать. Я доложу в штаб. Командирам эскадрилий отобрать для полётов самые опытные экипажи.

Первой вылетела отважная разведчица. Задание — бомбить вражеские позиции на подступах к Севастополю.

Когда мы с Валей взлетали, нам на прощанье блеснул маяк. Погас, и видимость стала равной нулю. Мягко светятся циферблаты приборов, стрелки.

— Ничегошеньки не вижу, — вздохнула Валя. Прошло несколько минут, мой штурман повеселела:

— Кое-что разглядеть можно.

У неё глаза, как у кошки. А этот район мы изучили досконально. Только бы не пострадать от взрывов своих же бомб.

«Молодец Бершанская, — размышляла я. — Другая бы при полковнике сникла. А она пошла на явное нарушение инструкции, всю ответственность взяла на себя. Вот оно — настоящее мужество! Ночь-максимум — не столько для нас, сколько для неё. Чего доброго, сама полетит. Говорят, командир Сталинградской дивизии генерал-майор Кузнецов принял «девчачий полк» неохотно, скрепя сердце. Опасался, что снизим их блестящие показатели боевой работы. Поглядеть бы на него завтра утром».

На передовой тарахтели пулемёты, автоматы, взвивались ракеты. Немцы нас, конечно, не ждали. Тем лучше.

Первая эскадрилья уже наверняка отбомбилась.

С нашей стороны короткими очередями по невидимой цели начал бить пулемёт. Голубоватые трассирующие цепочки направлены в одну точку. Туда же протянулась ещё одна, из другого места. Ясно: указывают нам цель.

Стреляют «эрликоны», издалека, с вершины холма Шурует в небе прожектор. В чёрной тьме каждая искорка сверкает, как Сириус.

— Мамочка моя, — прошептала Валя, — как красиво!

Есть такая татарская пословица: глядеть приятно, тронуть страшно.

Взрывы зенитных снарядов — словно огромные лилии на поверхности ночного озера. Плывём, как на лодке, от цветка к цветку.

Валя бросает САБ — с минимальным замедлением. Видим высокий холм, узкую балку. Знакомое, вернее, памятное место, оно отмечено на моей карте крестиком.

В балке какое-то движение, тускло блеснули стволы. Миномётная батарея?

Двойной мощный, оглушительный взрыв. Самолёт, как мой Алтынбай, подтолкнул меня вверх. Ещё удар… Теперь с набором высоты — через линию фронта, к своим!

У этого холма в июне 1942 года татарский парень Абдулхак Умеркин уничтожил огнём своего орудия восемь танков и целую роту гитлеровцев, за что ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Словно пожала ему руку.

Мы сделали в эту ночь десять вылетов — рекорд экипажа! Из последнего полёта возвращались на рассвете.

— Магуба, моряки! — в голосе штурмана восхищение, удивление, трепет.

— Высокие? — я подделываюсь под её тон.

— Приглуши мотор, прошу тебя, развернись, мне надо сказать им очень важное.

— Раз очень важное, пожалуйста. Интересно, что у неё за сообщение.

— Спасибо, товарищ командир! — поблагодарила она и крикнула: — Полундра! По местам стоять, с якоря сниматься!..

— Всё?

— Всё.

Не штурман, а золото.

После этой ночи отношение «сталинградцев» к нам изменилось. Они стали поговаривать, что у нас можно кое-чему поучиться — воевали в горах, неплохо бы встретиться, обменяться опытом. Мы не возражали, скромно помалкивали. Но начальство эту прогрессивную идею почему-то не поддержало.

Позднее, когда пришла пора расставаться, командир Сталинградской дивизии просил оставить ему наш полк. Ничего не вышло.

Ночь семисотая

Одна из задач нашей воздушной армии — блокирование аэродромов противника.

Подлетаем к мысу Херсонес, приглушаю мотор. Кругом черным-черно. Валя выбросила САБ. Сейчас начнётся.

Эти несколько секунд, отделяющие тьму от света, плавное движение от встряски, тишину от какофонии — самые долгие, самые трудные, к ним я так и не смогла привыкнуть. Своё состояние в эти безбожно растянутые мгновения я могу определить одним словом: страх. На лбу выступает пот. Немеют руки и ноги. Сердце куда-то проваливается, в какую-то бездну. Бельё прилипает к спине… Лучше не вспоминать. Потом ничего. К прожекторам, к бешеному рёву зениток, к зловещим трассам, к визгу осколков, клубам оранжевого дыма, к стонам и хрипам самолёта — ко всему этому мы не то что привыкли, притерпелись.

Странно. Ни одного прожектора. Никакой стрельбы.

«В воздухе «мессер»! — решила я. Жду, что скажет штурман — влево, вправо?

Валя молчит.

Высота 700 метров. Тишина. 600 метров. Тишина…

— Никого нет, — в голосе Вали недоумение.

Я глянула вниз и поняла: аэродром покинут. На взлётной полосе, изрытой большими и малыми воронками, лежал искалеченный, с развороченным брюхом, четырехмоторный самолёт. В разрушенных капонирах дымились останки истребителей. Россыпи битого стекла, тлеющие обломки грузовиков, легковых автомашин, мотоциклов — сладостное зрелище. Над аэродромом ещё не осела пыль.

САБ догорел.

— Курс на запасную цель, штурман.

— Сто семьдесят. Я думала, немцы подстроили нам ловушку. Полный разгром. Какой большущий самолёт, я такого ещё не видела, даже в воздухе.

— Похоже, это «Кондор», «Фокке-вульф-200». Ночной дальний бомбардировщик. Используется и как десантно-транспортный самолёт. Две огневые башни, два «эрликона», четыре крупнокалиберных турельных пулемёта. Он без дозаправки мог бы долететь отсюда хоть до Берлина. Я слышала, у немцев было всего около двадцати таких самолётов.

— Интересно, кто его так обработал. Может быть, наши девушки?

— Может быть. Какая разница, кто. Главное — отлетался. Бомбил, наверное, Москву, Сталинград.

— Лондон.

— Возможно.

— Война идёт к концу, а второй фронт не открывают. Ну и союзнички. Как они будут после войны нам в глаза глядеть? Если бы не мы, представляешь, что было бы с Англией?

— Представляю.

— Немцы разнесли бы там все города вдрызг. А потом добрались бы до Америки.

— Это точно.

— Обещали открыть второй фронт в декабре 1942 года, в газете было напечатано — надули! На красивые фразы не скупятся, восхищаются успехами Красной Армии, шлют поздравления, а на деле… Врут в глаза сотням миллионов людей.

— По-моему, тебе после войны надо окончить институт иностранных языков и пойти на дипломатическую работу.

— А что? Я бы с ними поговорила. Ты думаешь, Черчилль будет радоваться, когда мы возьмём Берлин? Чёрта с два. Он приезжал к нам, я видела киножурнал, век не забуду. Идёт мимо почётного караула, останавливается и с такой лютой злобой смотрит на наших ребят… Ты видела?

— Видела.

— А ребята хоть бы что. В упор его не видят. Стоят себе, красивые, мужественные, молодые, спокойные, как боги. Надо же, приехал как союзник, я свою ненависть к нам скрыть не смог. Я до этого киножурнала думала, что у него открылись наконец глаза. Как бы не так. В колыбели хотел всех нас задушить и жалеет, что не задушил, силёнок не хватило. А что мы сделали англичанам плохого? Абсолютно ничего. Эти Черчилли выжидают конца войны, потом накинутся на нас, вот увидишь.

— Не накинутся.

— Посмотрим. Пусть только сунутся, расчихвостим почище, чем Гитлера…

Второй аэродром тоже был покинут немцами. Я так и думала. Все огневые средства, все прожекторы они собрали в одно место.

Наша воздушная армия впервые наносила по противнику массированные ночные удары. Лётчики не слезали с неба. Самолётов хватало на все объекты, на дневные и ночные удары. А немецкая авиация организованных действий уже не вела.

На Севастополь и его окрестности наши самолёты по ночам летали в три яруса: верхний «этаж» занимали тяжёлые бомбардировщики, средний — самолёты «братишек», нижний — мы.

В журнал боевых действий полка заносились только абсолютно достоверные данные о результатах бомбовых ударов. Поражение цели должно быть подтверждено другими экипажами или наземной разведкой. Мы сами, находясь под обстрелом, не всегда могли установить — попали в цель или промахнулись. Девушки не хвастались своими успехами. Чем удачнее были боевые вылеты, тем скромнее вели себя наши асы. А если кто-то пытался прихвастнуть, тот непременно попадал на страницы нашего «Крокодила». Естественно, какая-то часть уничтоженных объектов в официальных документах не указывалась, но нас это не особенно волновало, главное — нанести максимальный урон врагу.

Над третьим, действующим аэродромом бушевала огненная буря. Множество прожекторов, даже не сосчитать. Особенно жарко на третьем «этаже». Один из лучей поярче и шире других. Схватил «Петлякова». Сразу подключились несколько других. Погас… Опять шарит. «Петляков» взорвался.

«Если бы работал только наш полк, — подумала я, — мы недосчитались бы нескольких экипажей».

Широкий луч высветил очередную жертву.

— Чёртов глаз! — крикнула Валя. — Выбьем?

— Попробуем.

Летим сквозь ад, напролом, другого пути нет. Самолёт качнуло. Прожектор погас.

— Левые не отцепились, — в голосе штурмана тревога.

Делаю разворот, говорю:

— Пробуй ещё.

— Не получается. Заело.

В полу кабины появились два отверстия с рваными краями. Моя спасательная куртка — на случай приводнения — в нескольких местах вспорота пулями и осколками.

С двумя бомбами под плоскостью прорвались, наконец, в спасительную черноту. Летим над морем.

— Домой. Курс?

— Двести сорок. Приглуши мотор, я вылезу. Попробую отцепить.

— Нет. Упадёшь, а бомбы останутся.

— Не упаду.

— Отставить!

Минут десять Валя обиженно молчала. Потом снова подала голос:

— Возьми правее. Пролетим над Омегой, термички выброшу.

Да, от лишнего груза надо избавиться. Омега — бухта, напоминающая по форме эту букву греческого алфавита.

Выбросив две полуторакилограммовые бомбы, Валя долго высматривала что-то внизу.

— Ты что? — поинтересовалась я.

— Ждала грандиозного взрыва. Надо было на берег сбросить. Пропали бомбы, обидно.

— Есть такая восточная пословица: не всякая нитка — в узор ковра.

Летим над Северной бухтой. Справа — Малахов курган. Графская пристань. Корабельная сторона. Прямо по курсу — братское кладбище… Побывать бы здесь после войны. Побродить, посмотреть, вспомнить эти майские ночи. Сотни влюблённых пар, духовые оркестры, песни, танцы, цветы на каждом шагу, фонтаны. Днём любуйся бездонным небом, солнышком, ночью — звёздами, жемчужной луной. Как это просто и как прекрасно. Мир!

— Побываем, — сказала Валя. — Ты об этом думаешь? Я приеду за тобой в Белебей. И — сюда. Шёлковые платья, туфельки на высоких каблучках, на груди — гвардейский значок, медали, ордена. Привет, Севастополь! Где тут памятник отважным лётчицам 46-го гвардейского дважды Краснознамённого Таманского женского авиационного полка ночных бомбардировщиков? Моряки: ах! Мы вас проводим, разрешите представиться, вы не замужем? Покружим головы морячкам, якши?

— Красную ракету, — напомнила я.

— Приготовила, чтобы я замуж за моряка вышла — ни за что! Уйдёт в какой-нибудь Сингапур, а ты сиди на берегу, пополняй море слезами. И тебе не советую.

Не дождавшись моего отклика, Валя замурлыкала:

Девушку из маленькой таверны

Полюбил суровый капитан,

Девушку с глазами дикой серны,

С волосами, как морской туман.

Полюбил за пепельные косы,

Алых губ нетронутый коралл,

В честь которых пьяные матросы

Поднимали не один бокал…

Самолёт плохо слушался, но приземлились мы нормально. Вместе с техниками тщательно осмотрели его. Перебит трос, открывающий замки бомбодержателей. Повреждены лонжероны. Шестнадцать пробоин, я думала больше. На час работы.

Бершанская уже знала, что на мысе действует один аэродром, что там жарко.

— Отдохни, — сказала она. — Полечу с твоим штурманом.

Так я и знала.

Валя направилась к её самолёту. Не помня себя, я крикнула:

— Назад!

Валя остановилась, повернулась кругом, вытянулась — словно выросла сразу на несколько сантиметров. В свете приводного прожектора я увидела её побледневшее лицо, испуганные, как у дикой серны, глаза.

— Товарищ командир полка, я вас не пущу. Ваше место здесь.

К моему удивлению, Бершанская рассмеялась:

— Ты права, — сказала она, оглядываясь, — Представила, как ты на глазах высокого начальства стаскиваешь меня с самолёта. Берите резервный. Будьте внимательны, как никогда.

Второй вылет. Легли на курс.

— Ты знаешь, Магуба, — многозначительно сказала Валя, — я всегда с радостью летала с Бершанской, а сегодня так не хотелось, так не хотелось, иду к самолёту, ноги заплетаются, честное слово. Предчувствие нехорошее появилось. Сбили бы нас. Ты тоже что-то почувствовала?

— Не надо так говорить. Ничего я не почувствовала. Сбить и нас могут, запросто. Спой лучше свои народные.

Валя запела, я тихонько подпевала ей. Подумала: после войны появится много новых писателей, бывших фронтовиков, это закономерно. Представила целую библиотеку — стихи, поэмы, рассказы, повести, романы, пьесы, очерки. Толстая, солидная книга в голубой обложке: «Боевой путь женского авиаполка» или что-нибудь в этом роде. Надо нам договориться: все оставшиеся в живых напишут воспоминания. Собрать их в одном томе. Девчата будут зачитываться, как мы зачитывались «Записками штурмана». Я начну свои воспоминания с приезда в станицу Ассиновская.

Лучшие воспоминания напишет Евдокия Давыдовна Бершанская. О каждой из нас скажет доброе слово, поведает людям о своих переживаниях. Может быть, расскажет обо всём какому-нибудь журналисту или писателю, а он с её слов напишет книгу, которая мне видится. На обложке — оранжевые трассы, звёзды, в перекрестье лучей — «По-2», внизу взрывы…

Евдокия Яковлевна Рачкевич напишет «Записки комиссара».

Мария Ивановна Рунт расскажет, как наш комсомольский полк стал коммунистическим. Вначале в полку было всего несколько коммунистов — командный состав. Сейчас — больше половины. Боже мой, как мы выросли за два военных года! Не только оправдали надежды Марины Расковой, но и превзошли их. Как бы она радовалась за нас. А кто напишет о ней? Писать о погибших будет всего труднее.

Самое страшное на войне — гибель тех, кто воевал рядом с тобой. Были вместе, разговаривали, смеялись, дружили, и вдруг — этого человека нет. А тебе и погоревать некогда, надо воевать, по0еждать, надо жить. Тени погибших не за спиной, а впереди — в огне, в дыму.

Боюсь, не будет у многих из нас ни времени, ни большого желания писать воспоминания. Свалится на наши головы множество неотложных, очень важных дел, государственных и житейских, семейных. Правда, сразу после войны можно будет собрать песни, стихотворения, дневниковые записи девушек. Марина Раскова непременно занялась бы этим. Сама, своей рукой написала бы историю всех трёх полков…

— «Мессер»! Вправо!

Звёзды пошатнулись. Поворот. Скольжение. Тень истребителя мелькнула где-то сбоку. Глухо простучала короткая очередь. Мимо!

— Кто-то включил навигационные огни, — взволнованно сказала Валя. — «Мессер» изменил курс. Ринулся на тот самолёт, я видела.

— И что?

— Не знаю. Только немец отвернул от нас, огни погасли. Самолёт наш, «По-2», летел за нами, выше, слева.

— Кто вылетал после нас, не видела?

— По-моему, Клава Серебрякова и Тося Павлова. Я слышала их голоса.

Это один из лучших экипажей. Милая, сероглазая Клава всё свободное время отдаёт мандолине и шахматам. Отличная лётчица. Чёрт возьми, коленки дрожат. От неожиданности, от страха. В самые страшные мгновения страх над моим разумом и телом не властен, вернее, я не поддаюсь ему. А потом… Как будто страх ищет выхода, и организм выдавливает его из себя с холодным потом, с дрожью. Совладать с нервами легче, чем с ногами.

— Дал одну очередь, — задумчиво, негромко сказала Валя. — Потом он их потерял, да?

— Я тоже так думаю.

Просто необходимо так думать. Раскисать нельзя. А лучше совсем не думать. Всё равно скоро всё выяснится. Молодец штурман, смотрит во все глаза. Успела разглядеть оба самолёта. А главное, вовремя предупредила. Не растерялась. Сообразила, в какую сторону отвернуть. Я уже так привыкла к ней, что не представляю, как полечу с другим штурманом.

Над аэродромом пылает САБ. Зенитки палят, не переставая, пулемётные трассы сходятся, расходятся, пересекаются. На земле самолётов не видно. Но такой заградительный огонь неспроста. Возможно, самолёты замаскированы или вот-вот должны приземлиться. Приводят в порядок посадочную полосу. Снарядов не жалеют, на нашу психику давят. Сколько труда затратили конструкторы, инженеры, рабочие, чтобы погубить наш маленький самолёт, и зенитчики из кожи лезут» стараются, но пока…

— На дороге движение, — доложила Валя. — Какие-то машины идут к аэродрому.

— «Бензовозы», — обрадовалась я.

— Десять градусов вправо. Ещё немножко…

Валя бросила САБ.

— Нет, не бензовозы: бронетранспортёр, две легковые автомашины, крытый грузовик.

Четыре взрыва, один за другим.

— Развернись. Бронетранспортёр и легковушки накрылись. Брошу термички.

— Жги дотла!

«Эта компания появилась неспроста, — размышляла я, глядя на горящие машины. — Самолёты на подходе».

Обратно летели молча. Думали о наших спасительницах — живы ли они?

Я попыталась представить себя на месте Серебряковой. Увидела «мессер». Раньше нас. Решила, что он нас заметил, собирается атаковать, а мы его не видим. Не раздумывая, включила огни. Фашистский лётчик, возможно, наш самолёт ещё не успел разглядеть, но освещённый «По-2» увидел сразу и бросился в атаку. Успела Клава увернуться? На все расчёты у неё было, примерно, полсекунды.

Валя тяжело вздохнула. Потом, словно извиняясь, сказала:

— Я нарочно напускаю на себя тоску, думаю, девушки не вернутся, погибли, лежат на берегу мёртвые.

— Зачем так?

— Чтобы вышло всё наоборот!

— Понятно, — усмехнулась я.

— Ты совсем-совсем несуеверная? — спросила с удивлением Валя.

— Совсем-совсем. И тебе советую не забивать голову всякой ерундой.

— Все лётчики суеверные, — уверенно заявила она. — Ты исключение.

— Ошибаешься.

— Я понимаю, что ерунда, но…

— Что — но? — полюбопытствовала я.

Валя молчала. Потом сказала в раздумье:

— Даже не могу сообразить. Традиция! Как у моряков, знаешь, ни одно судно не выходит из порта в понедельник.

— Выходит, — твёрдо заявила я.

— И садятся на мель, — не уступала она.

Мне опять пришла на память её ворожба. Не отсюда ли теперешнее настроение, предчувствие девушки? Хотелось разуверить её, но я не знала, как это сделать, и лишь сказала:

— Валюша, не смеши меня.

— А вот проверим!

— Давай. Девушки живы-здоровы. Сама увидишь. На берегу только трупы румын и немцев.

— Я тебе, Магуба, завидую. Даю слово: если Клава и Тося живы-здоровы, я перехожу в твой лагерь.

Продолжать этот спор смысла не имело. Он уже и так затянулся.

Клава Серебрякова и Тося Павлова приземлились вскоре после нас. «Может быть, это был не их самолёт», — подумала я, но вслух своего сомнения не высказала, чтобы не испортить настроения своему штурману.

— Узнать? — спросила Валя.

— Не надо. Рассмеются, скажут: никакого «мессера» в глаза не видели. Посидим…

Третий вылет. К аэродрому не подступиться. На полосе — горящий истребитель. В капонирах — целёхонькие. Все три яруса в огне. Но бомбы с неба падают — словно со звёзд. Воздух содрогается от мощных взрывов. В окрестностях аэродрома прибавилось битого стекла, металлолома. В ста метрах от полосы догорает бензовоз. Ещё один «мессер» скапутился. Что, незваные гости, не очень уютно на вашем аэродроме? В Румынии таких нет? Скоро будут.

Ложусь на боевой курс. Высота 500 метров. Будь что будет.

Обе плоскости почти симметрично прошиты пулями. Дёрнулся шлем на голове — задело осколком или пулей. Я нажала на сектор газа: тут же взревел мотор.

Летим сквозь огненный ливень. Едва вырвались из одного луча, сразу попали в другой.

Валя, как на учениях, командует:

— Вправо, вправо! Ныряй! Ещё!..

От этих подсказок толку мало, но, слыша голос штурмана, я чувствую себя увереннее.

Фигуры, которые я выписываю, исполняются впервые, они не имеют названий.

Тьма. Звёзды скатываются с небосвода куда-то вниз. Вращается самолёт? Кружится голова?

Провожу по глазам рукой. Всё встало на свои места — звёзды, стрелки, самолёт.

— Ты жива ещё, моя Валюша?

— Жива.

— Не ранена?

— Вроде нет. А ты?

— Я же заговорённая, разве ты не знаешь?

— Не верю. Это противоречит теперь моему мировоззрению. Между прочим, у лётчиков-мужчин есть обычай: не бриться перед вылетом. Тоже суеверие, правда?

— Такого обычая нет. Есть лётчики, которые испытывают болезненный страх перед опасностью, вот и всё. У небритого лётчика на лице написано: «Я трус!»

О суевериях мы с моим штурманом больше никогда не говорили…

Четвёртый вылет.

— До цели восемь минут, — сказала Валя и во весь голос, как частушку, пропела:

Вам, убийцы, куроцапы,

Я желаю всей душой,

Если смерти — не мгновенной,

Если раны — то большой…

Я рассмеялась, хотя мне в эти минуты было не до смеха.

Аэродром будто вымер. Но я знаю: там, внизу, напряжённо прислушиваются, всматриваются в ночное небо десятки озлобленных, обманутых в своих подлых надеждах людей. До них уже дошло, что счастья на берегах Крыма им не видать, как своих ушей, что райские уголки, облюбованные ими, оказались миражом, что песенка их спета, и они жаждут обрушить свой неправедный гнев на наши головы. Мы же не за поместья на германской земле бьёмся. Наверно, в глубине души эти люди клянут своего неудачника-фюрера, рады бы с ним посчитаться, но он далеко, а ненавистный «По-2» близко. Как-никак, фюрер шлёт им самолёты, на которых, пусть немногим, можно было бы удрать с этого проклятого полуострова, а ночные ведьмы не дают им даже взлететь. Мысль о том, что они получают по заслугам, что наша ярость естественна и благородна, вряд ли приходит в их головы.

Хочется на полной скорости налететь на освещённый САБом аэродром, не думая об опасности, но я беру себя в руки, стараюсь в полной мере использовать планирующие способности маленького, юркого самолёта и ещё раз выйти победительницей из схватки с обречённым и потому втройне опасным врагом.

Кажется, весь Крым уставлен прожекторами, «эрликонами», пулемётами, и все они нацелены на наш «По-2». Самолётов на аэродроме нет, бьём по огневым точкам. Невыносимая духота — воздух перенасыщен ядовитым светом, испарениями раскалённого металла, дымом трассирующих снарядов и пуль, едкими частицами взорванного тротила.

Но небо — наш верный союзник, оно открывает второй фронт, и наш самолёт словно ввинчивается в какую-то прохладную, чёрную тучу.

— Тра-ля-ля, — бормочет Валя. — Держи пока так, уйдём подальше в море.

Голос у неё не свой — хриплый, прерывистый.

— Простыла, деточка?

— Да, с непривычки — в море искупалась, пять порций мороженого съела, бокал холодного шампанского хлопнула, такая жара… Я тебе кричала, охрипла. А ты, по-моему, ничего не слышала.

— Всё слышала.

— Ну и ночка, — Валя закашлялась. — Не аэродром, а Везувий какой-то. Поверни на девяносто пять градусов вправо.

Ещё раз откашлялась и хриплым, простуженным голосом завопила:

Была бы только ночка

Сегодня потемней…

Чувствую себя как в соловьиной роще. Хорошо летать с певицей. И такой обширный репертуар. Что это она шепчет?

— Боюсь…

— Чего боишься?

— Пропадёт голос. Ты знаешь, мне показалось, немцы стараются, как никогда, очень им хочется сбить нас.

— Так оно и есть. Наверное, Гитлер пообещал премию, сто тысяч марок или поместье в Крыму, за один наш самолёт.

— Поместье получат, в общей яме.

— А всё-таки немцы взбесились. Ждали самолёты из Румынии, как манну небесную, а мы их разбомбили.

— Боеприпасов много, девать некуда, в Румынию не повезёшь, вот и палят.

Валя поворочалась в кабине, сокрушённо сказала:

— Ободрали меня осколками всю. Каблук срезали…

Пятый вылет. Издали кажется, что над аэродромом полыхает полярное сияние. Подлетели поближе и увидели жуткую картину, немцы вели яростный огонь по охваченному пламенем двухмоторному бомбардировщику. Обречённый самолёт медленно, как нам показалось, даже не пытаясь сбить пламя, уходил в сторону моря. Несколько прожекторов провожали его, давая возможность зенитчикам отвести душу.

Валя бросила один за другим два САБа. В конце взлётной полосы — транспортный самолёт, завалившийся набок. Похоже, угодил колесом в воронку.

Держу боевой курс, вижу: из кабины немецкого самолёта стрелок ведёт огонь по горящему «Петлякову».

«Хорошо, что ты тут», — мелькнула злорадная мысль.

Хищные щупальца подбираются к нам. Поймали. И вдруг почти одновременно все прожекторы погасли, исчезли потоки светящихся снарядов и пуль.

Мне стало не по себе. Ловушка? Атакует «мессер»? Что это?.. Со стороны моря летел, как метеорит, рассыпая искры, горящий самолёт. Пикирует на аэродром.

Валя, прильнувшая к прицелу, ничего не видела. Вряд ли она заметила, что обстрел прекратился. Пусть делает своё дело.

В разных концах аэродрома прогремели мощные взрывы. Какую цель выбрал командир «Петлякова», я не знаю.

Прожекторы вспыхнули снова, но поймать нас уже не смогли. Наш «По-2», пролетевший над самым пеклом, без помех поразивший цель, не получил ни одной царапины…

Шестой вылет. В районе аэродрома прожекторов поубавилось, но огненная пурга стала ещё злее, видимо, немцы подбросили сюда новые зенитные установки. Две цепочки истребителей. Справа — горящий бензовоз, прямо по курсу — колонна автомашин.

Нам не повезло: при заходе на цель на кромке левого крыла заплясало пламя. Валя немедленно освободилась от бомб. В предельно быстром скольжении, под обстрелом, мне удалось сбить пламя. Высота… Никакой высоты не было, могли врезаться в набежавшую волну. К счастью, прожекторы бросили нас на произвол судьбы. Кому-то повесят на грудь железный крест, предоставит внеочередной отпуск. Несправедливо. Впрочем, вряд ли успеют.

— Я видела какое-то судно, — сказала Валя, когда все страхи остались позади.

— Где?

— У самого берега. Небольшое. По-моему, торпедный катер. Магуба, надо его потопить! Может быть, на аэродром прибыл сам этот генерал, как его…

— Альмендингер? Тут пока ему делать нечего.

— Язык сломаешь. Всё равно, надо потопить.

— Доложу Бершанской.

— Разрешит!

— Может послать другой экипаж.

— Не найдут.

— Как ты его разглядела? Уму непостижимо.

— Понимаешь, я подумала: что будет последним зрительным представлением в моей жизни? Так и впилась в берег глазами. Скалистый, крутой, неровный, изрытый какими-то норами обрыв. Ну и разглядела.

Бершанская дала разрешение: «Потопить непременно!..»

Седьмой вылет. Зашли со стороны моря, бросили САБ. Точно — торпедный катер. Суматоха. Поздно спохватились. Были уверены, что мы их не разглядели.

Валя ударила залпом. На месте катера, — огненный столб. Мы радовались так, словно потопили крейсер…

Восьмой вылет. Аэродром закрыт плотной пеленой пыли, дыма и тумана. Ни прожекторов, ни зенитного лая.

— Для фашистов нелётная погода, — сказала Валя. — Что и требовалось доказать.

— Ударим по полосе, — предложила я. — Наверняка там немцы копошатся.

— Нет, скорее всего, румыны, — уныло произнесла Валя.

— Жалеешь, что ли?

— Что ты, ни капельки. Пусть они сами себя жалеют. Мне детей жалко — румынских, немецких. Вырастут, узнают: отец — бывший гитлеровец, убийца, насильник или мародёр.

Сбросив бомбы, Валя начала, не глядя, швырять термички.

— Блокировать так блокировать…

На востоке уже занималась заря. На фоне чёрно-синего неба отчётливо проступали горы.

Летим вдоль побережья — ни одного огонька. С моря дует ветер, в темноте белеет прерывистая полоска прибоя, крыло набегает на неё.

— Затаились, гады, в своих норах, — сказала Валя, — Знают, что готовится штурм, что двинется на них «чёрная смерть» — морская пехота. Дрожат от страха. Скорее бы покончить с этой сворой. Весь мир ждёт. За границей гадают: сколько дней или месяцев фашисты будут удерживать плацдарм в Крыму, Севастополь. Гитлер, наверное, ночи не спит, скрежещет зубами над картой. Ищет резервы. Мечтает о десантах — с моря, с воздуха. Крым! Крым! Наши войска уже в Румынии, скоро у Гитлера не останется ни кусочка черноморского берега. Как ты думаешь, будет десант или нет?

— По-моему, не будет. Спроси у Макаровой и Белик, они скажут точно.

— Я уже спрашивала. По их мнению, серьёзный десант невозможен. Всё учтено могучим ураганом. Знаешь, что они ещё говорят? Нашу воздушную армию перебросили в Белоруссию не случайно.

— Куда-то надо её перебросить. Не оставлять же в Крыму.

— В Белоруссии будет грандиозное наступление.

— Поняла. Ждут, когда прибудет наш полк. Без нас не начнут.

— Ни в коем случае! — Валя рассмеялась. — В наших руках ключи от Берлина, задерживаться в Крыму нельзя.

Признаться, меня в ту ночь волновала не столько судьба немецкой группировки в Крыму, тут всё было ясно, сколько судьба экипажа, пришедшего нам на помощь. Полной уверенности, что всё обошлось, не было.

Мы приземлились, кончилась очередная ночь-максимум. Дежурная сказала, что потерь нет, сделано более 150 боевых вылетов. О встрече с истребителем никто не докладывал.

Зарулили на стоянку, сидим в кабинах. Нет сил вылезти.

— Тебе боевое задание, штурман, — официальным тоном обратилась я к Вале.

— Слушаю, товарищ командир!

— Написать поэму о боевом пути нашего полка. С посвящением Марине Михайловне Расковой.

— Есть написать поэму! Прошу указать точные сроки.

— К первой годовщине Победы.

— Если не убьют, задание будет выполнено досрочно, товарищ командир… Послушай, Магуба-джан, я давно собиралась спросить: кто твой любимый писатель? Тукай, я знаю, вне конкурса, а из русских?

— Пушкин, Пушкин, Пушкин: любимый поэт, любимый прозаик, любимый драматург.

— А у меня Лермонтов. Жить без него не могу. Сдавала в школе экзамен по литературе, бога молила, чтобы Лермонтов достался. Взяла билет, мамочка моя: «Лирика Лермонтова»… Прочитала «На смерть поэта», с выражением, разобрала и как начала шпарить наизусть стихотворение за стихотворением, члены комиссии смотрят на меня, головами покачивают. Голос звенит, как вечевой колокол, щёки горят, разошлась, отрывок из «Героя нашего времени» прочитала, специально к экзамену выучила:

«Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками… Внизу передо мною пестреет чистенький новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, — а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы всё синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом… Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребёнка…» Прелесть, правда? Умереть можно. Пятёрку заработала…

Медленно, нога за ногу, иду по коридору общежития, думаю, раздеваться не буду, мыться не буду, есть-пить не буду, всё потом, сначала посплю немножко… Увидела через приоткрытую дверь висящую на стене мандолину, зашла в комнату. На четырёх кроватях спали девушки. Присела на табуретку. «Где-то стреляли, не переставая, тяжёлые орудия, и на этом громовом фоне я услышала нежный стон мандолины.

Лейла, чистенькая, похудевшая, ждала меня.

— Ты где пропадала? Я тут с голоду умираю, а тебя нет и нет. С каким-нибудь джигитом по степи шлялась» знаю я тебя. Не оправдывайся.

Помогла мне раздеться, приготовила чистое полотенце. И всё старалась меня рассмешить. Глядим друг на друга, не наглядимся.

Ночь семьсот третья

Мне снилось, что я с Темир-шейхом иду по какому-то мёртвому городу. Под ногами щебень, по сторонам груды скрюченного металла, мотки колючей проволоки» обломки самолётов с намалёванными на них свастиками и крестами, изогнутые, похожие на гигантских змей, стволы пушек. Мой спутник молча указывает то в одну сторону, то в другую, я должна что-то запомнить, это очень важно, но никак не могу сообразить, что именно.

Прямо перед нами в клубах дыма появляется бронзовая фигура, лишённая головы, я хочу остановиться, прочесть надпись, но Темир-шейх увлекает меня дальше.

Подходим к узкому, длинному оврагу. Он почти доверху заполнен тем же металлоломом, но стволы, обвитые колючей проволокой, извиваются, шевелятся. «Ещё живые, — говорит Темир-шейх. — Запомни этот овраг».

Я проснулась, подумала: какой ужас. Перевернулась на другой бок и снова уснула.

Вижу во сне тот же овраг, но вместо Темир-шейха рядом со мной стоит Валя, налей белое платье, в руках — большой букет полевых цветов. «Не упади», — предупреждаю я её и окончательно просыпаюсь.

Голова тяжёлая, вроде и не спала. Побежала в штаб.

После разбора полётов выступила Рачкевич.

— Месяц назад, накануне нашего наступления, — сказала она, полистав блокнот, — бывший командующий немецко-фашистскими войсками в Крыму генерал-полковник Енеке возвестил: «Крым на замке. В мире ещё нет такой силы, которая была бы способна прорвать немецкую оборону на Перекопе и Сиваше. Пусть немецкие и румынские солдаты спокойно отдыхают в окопах. Путь большевикам в Крым навсегда отрезан».

Прошло тридцать дней. Десятки тысяч немецких и румынских солдат «отдыхают» в земле. Оставшиеся в живых загнаны за последний оборонительный обвод. Преемником Енеке, как вы знаете, стал генерал Альмендингер. В одном из последних его приказов войскам говорится: «Я получил приказ защищать каждую пядь. Севастопольского плацдарма. Его значение вы понимаете. Я требую, чтобы все солдаты оборонялись до последнего в полном смысле этого слова, чтобы никто не отходил и удерживал бы каждую траншею, каждую воронку и каждый окоп». А один из искателей счастья на крымских берегах, командир полка, видимо, решил перещеголять генерала, воодушевить своих приунывших головорезов такой фразой: «Русские держали Севастополь восемь месяцев. Мы будем его держать восемь лет».

— Типичный случай, — усмехнувшись, сказала Вера Белик.

Дружный смех, возгласы:

— Научились молоть языком у Геббельса.

— Взять бы в плен этих пустобрёхов.

— Восьми дней не продержатся.

— Могилу свою защищают, а не плацдарм.

Рачкевич продолжала:

— Наши войска почти вплотную подошли к Сапун-горе. Это ключевая позиция на подступах к городу. По опорным пунктам вражеской обороны наносят удары «катюши», тяжёлая артиллерия, танки, авиация. Боевые действия нашего полка — лишь малая часть этой огненной лавины. Подавляя огневые точки противника, стирая с лица земли укрепления, уничтожая живую. силу фашистов, мы сохраняем жизнь наших солдат и увеличиваем их наступательный порыв. Каждая бомба, попавшая в цель, — это шаг к победе, это удар по башке Гитлера и по языку Геббельса.

За месяц боёв 17-я фашистская армия уменьшилась более чем наполовину. Гитлеровцы прижаты к морю, и только капитуляция может спасти их — от поголовной гибели.

С моря Севастополь блокирован кораблями и авиацией Черноморского флота, об уничтожении которого фашисты объявили ещё в начале войны. Как всегда, они желаемое выдавали за действительное.

Крупных немецких военных кораблей на Чёрном море не было и нет. По Дунаю они спустили подводные лодки и катера, но с первого дня войны на море безраздельно господствует наш Черноморский флот. Базируясь временно на Кавказском побережье, линейные корабли, крейсеры, эсминцы, миноносцы, подводные лодки, торпедные катера в самые тяжёлые дни поддерживали огнём наземные войска, высаживали десанты, доставляли в осаждённые города пополнение, оружие, боеприпасы, продовольствие, эвакуировали десятки тысяч детей, женщин, раненых.

На вооружении Черноморского флота более 600 самолётов — бомбардировщиков, торпедоносцев, штурмовиков, истребителей.

Севастополь станет для фашистской Германии вторым Сталинградом. Советские люди ждут завершения грандиозной битвы, значение которой очевидно.

Сделав небольшую паузу, Рачкевич обратилась к нам с призывом:

— Исполним же свой долг, милые подруги, ударим по врагу, как подобает гвардейцам, сделаем всё, чтобы приблизить час полного очищения Крыма от грабителей и убийц, воздадим им полной мерой за все их кровавые преступления. Родина не забудет наш подвиг.

Едва она закончила, как Саша Хорошилова, наш комсорг, звонким, ликующим голосом крикнула:

— Даёшь Севастополь!

Сто девичьих голосов тут же слились в один:

— Даёшь!..

«Гитлеровцы ведут самоубийственную войну, — подумала я. — Стараются отдалить свой неизбежный конец. Германия проиграла первую мировую войну, развязала вторую, сейчас пишутся самые кровавые, самые гнусные страницы её истории. Этот урок немцы будут помнить дольше, чем первый. Третьего «дранга» не будет никогда, во всяком случае, на восток. Новые гитлеры и геббельсы, может быть, найдутся, но одурачить народ ещё раз им не удастся»…

Полк в боевой готовности, ждём указаний из штаба дивизии. Тёплый майский вечер, вокруг аэродрома от лёгкого ветерка трепещут алые маки. Мы с моим штурманом развернули на хвосте самолёта карту Севастополя.

— Золотая балка, — сказала Валя. — Интересно, почему её так назвали.

Увидела Веру Велик, проходившую мимо, крикнула:

— Верочка, подойди к нам. Важное дело. Ты видела Золотую балку?

— Видела.

— Там что, золото нашли?

— Нет. Просто очень красивое место, плодородная долина. С одной стороны — отроги Крымских гор, с другой — холмы, курганы, Сапун-гора. Наверное, тысячи лет люди выращивали там виноград. Самые лучшие сорта. Я видела эту долину однажды летом, в июне. Солнечный свет струился, кипел, прямо хоть черпай ладонью. В золотой тишине — чистые, нежные птичьи голоса. Рай! Забываешь обо всём на свете, можно часами любоваться, слушать, мечтать. Виноградники вдали сливаются с небом. Что-то древнее, величавое — от курганов и гор, а гроздья сияют, смеются, птицы насвистывают, снуют туда-сюда, сама беспечность, вечная юность, и всё это вместе слилось, перемешалось и хлынуло на тебя! Нет, словами передать невозможно.

Вера ушла к своему самолёту.

— После войны буду приезжать сюда каждое лето в отпуск, — решительно заявила Валя. — Буду черпать ладонями солнечный свет из этой волшебной балки. И есть виноград. Представляю, как пялили глаза на эту долину немцы.

Я уложила карту в планшет, сказала?

— А я тебя сегодня во сне видела.

— Да? Расскажи!

— Ты была в белом платье, с букетом цветов, прогуливалась вдоль этой балки.

— А мне в последнее время снится чёрт знает что. Видела воздушный бой. Несколько раз. Один и тот же сон, представляешь? Лечу на «По-2», ночь, звёзды, лучи прожекторов. Со всех сторон — самолёты о крестами. Кто-то их сбивает, они падают, оставляя за собой хвосты дыма. Навстречу — громадный самолёт, «Кондор» какой-то, вот-вот столкнёмся, остаётся один миг, и я просыпаюсь. Сердце — тук-тук-тук, волосы дыбом, спросонок не пойму, живая я или мёртвая и где нахожусь, на том свете или на этом. А недавно приснилось — ещё хуже. Подлетаю к аэродрому, захожу на посадку, но меня отбрасывает ветром, уносит куда-то далеко-далеко, внизу мелькают деревни, города, думаю, мамочка моя, куда же это меня тащит, в чужие края, скорость увеличивается, в ушах свистит ветер, — сердце сжимается, жду, налечу сейчас на какую-нибудь гору или башню… И проснулась. Правда, один, разочек видела во сне Москву. Вечер, только что прошёл дождь, всё кругом блестит, фонари отражаются на мокром асфальте, иду по лучам, тороплюсь на какое-то свидание, душа поёт…

Задание полку — бомбить укрепления на Сапун-горе.

— Девочки берут по двадцать термичек, — сказала Валя, вопросительно глядя на меня.

— Бери хоть тридцать, — рассмеялась я. — Если управишься.

— Управлюсь.

Высота Сапун-горы — 241 метр. Огромный бастион, на который, вероятно, Альмендингер возлагал большие надежды. Десятки дотов и дзотов. Танки, вкопанные в землю. Сотни пулемётных гнёзд. Траншеи в несколько ярусов. Вокруг — минные поля, надолбы, ряды колючей проволоки.

Фашисты не только восстановили все наши оборонительные сооружения в районе Севастополя, но и понастроили много новых. Времени у них было достаточно.

Всю ночь мы «строгали» склоны горы, бомбы сыпались с трёх небесных «этажей». Самолётов — полное небо. Чтобы избежать столкновений, летали с навигационными огнями, выключали их только в районе цели. Вражеской авиации для нас не существовало, но огонь зенитных пушек и пулемётов был очень сильным, мы такого ещё не видали.

В последний вылет отправились, когда тьма уже поредела. Хлещут белые, красные, голубые, оранжевые струи снарядных трасс, беспрерывно, захлёбываясь, тявкают «эрликоны», самолёт трепещет от пропеллера до хвоста.

— Бросила! — облегчённо доложила Валя, и тут началось светопреставление. Во тьме вспыхнули тысячи огней, в уши ударил оглушающий рёв. Сапун-гора засветилась от подножия до вершины, хотя все прожекторы и огненные трассы мгновенно погасли.

— Горим! — крикнула Валя.

Сердце ёкнуло. На крыльях огня не видно, значит, где-то сзади. Инстинктивно начинаю скольжение в сторону ярких вспышек — если уж падать, то на свою территорию. «Жаль, что артподготовка не началась на полминуты раньше, — с горечью подумала я. — Неужели…»

— Горит хвост! — изо всей мочи крикнула Валя, опасаясь, видимо, что я её не услышу. — Хвост!

Я кивнула головой.

Значит, пламя сбить не удалось.

Перкаль, которым обтянут остов нашего «По-2», это очень прочное, тонкое, пропитанное лаками полотно. Ударит осколок — беда небольшая, появится дыра, и всё, полотно не рвётся, не расползается. Один у него недостаток, но какой…

Летим на предельной скорости, линия фронта уже позади. Иду на посадку. Под нами — Золотая балка, лёгкая на помине. Никаких указаний штурману не даю. Нет времени, нет сил разжать губы. И грохот невообразимый. Надеюсь, Валя сама сообразит, что делать. Ремни, конечно, расстегнула. Огонь за спиной, и если она сломя голову кинется прочь, когда — приземлимся, осуждать её не буду.

Валя не растерялась. Заранее сняла куртку. Самолёт ещё катился по дну долины, она уже соскочила, начала сбивать пламя. Вдвоём мы быстро потушили маленький, но страшный пожар.

Широкое ложе Золотой балки выбито сапогами, колёсами автомашин, гусеницами танков — никаких препятствий.

А бог войны делал своё дело. Содрогались каменные недра, весь Крымский полуостров гудел, как огромный колокол. Над Сапун-горой поднялась туча из дыма, пыли и пепла, она постепенно растекалась по небосводу. Быстро темнело — утро превратилось в вечер. Пробивая громоздкую тучу навылет, над горой проносились волна за волной «Илы» и «Петляковы».

— Неужели кто-то уцелеет в таком аду? — спросила Валя, прижимаясь ко мне. — Вся дрожу.

У меня подкашивались ноги. Пропеллер вращался как будто сам по себе, двигателя не было слышно. Помогая друг другу, забрались в кабины, взлетели. Я сделала круг, бросила прощальный, благодарный взгляд на долину.

В этот день, 7-го мая 1944 года, после двухчасовой, небывалой по мощи артподготовки, после непрерывного девятичасового штурма, над Сапун-горой взвилось красное знамя.

На другой день из допроса пленных стало известно, что вскоре после взятия нашими войсками Сапун-горы генерал Альмендингер удрал из Севастополя на подводной лодке. Новым командующим 17-й армией был назначен генерал-лейтенант Бемэ.

— С передовыми частями, штурмовыми отрядами морской пехоты идут «лесные матросы», — сообщила мне Валя. — Про них в газете писали. Это моряки-черноморцы, участники обороны Севастополя, которые в июле 1942 года прорвались в горные леса. Их немного, но они в тельняшках. У каждого трофейный автомат, гранаты, нож…

Причастность к исторической битве наполняла наши сердца гордостью, мы словно забыли, что такое усталость, рады были бы не слезать с неба до конца штурма.

Ночь семьсот четвёртая

— Что это за крестик? — спросила Валя, указывая на мою отметинку на карте.

Я рассказала ей о подвиге своего земляка-артиллериста Абдулхака Умеркина.

— Он жив?

— В том бою он был ранен.

— Значит, жив. А среди лётчиков есть татары — Герои Советского Союза?

— Анвар Фатхуллин, лётчик-штурмовик. Может быть, есть и другие, не знаю. Он родом, как и я, из Башкирии, мне о нём написали земляки из Белебея. Воюет на Первом Украинском фронте.

— А за что ему присвоили звание Героя?

— В октябре 1943 года его самолёт был подбит. Пробоины в крыле и фюзеляже. Второй член экипажа, стрелок-радист, погиб. С трудом управляя машиной, Фатхуллин летел к линии фронта. На уме одно — дотянуть до аэродрома. Увидел вражеский эшелон, идущий к фронту. А на «Иле» ещё три бомбы. Не раздумывая, развернулся и повёл самолёт со снижением навстречу эшелону. Его заметили, открыли огонь из крупнокалиберных пулемётов. На платформах — танки, пушки. Все бомбы попали в цель, паровоз покатился под откос, за ним посыпались платформы. На счету Фатхуллина, точнее на счету экипажа, командиром которого он был, помимо поражённых наземных целей, — шесть сбитых «Юнкерсов», два истребителя.

— Молодец! Передай ему через своих земляков мой пламенный гвардейский привет.

— Передам.

— Сколько ему лет, не знаешь?

— Двадцать три года.

— Наверное, не женат. Учтём…

Я интернационалистка, меня, как и других девушек, радовало, что в полку есть представительницы многих национальностей. Но не забывала, что я татарка, что по моему поведению, по моим делам окружающие в какой-то мере будут судить о татарах вообще. И естественно, гордилась боевыми успехами земляков. У каждого народа есть своя национальная гордость. Было бы чем гордиться. Главное — не унижать других, не задирать носа, за счёт этого выше не станешь. Если человек, или народ, поддаётся чувству неоправданного превосходства над другими, значит, налицо заболевание ужасной болезнью — манией величия.

Более 160 татар — Герои Советского Союза. Первым по времени в этом ряду стоит Гильфан Батыршин, пограничник, участник боёв у озера Хасан в 1938 году. Отделение, которым он командовал, отбило несколько атак превосходящих сил японцев. Он сам уничтожил вражеский танк. Но звание Героя ему присвоили не за это. Он переправил на своей спине через озеро Хасан восемь раненых бойцов. Переплыл озеро, почти не отдыхая шестнадцать раз! Затем вынес с поля боя тяжело раненного начальника заставы и с ним ещё раз переплыл озеро. А замыкает этот ряд поэт и воин Муса Джалиль. Я счастлива, что мне и моей подруге Ольге Сапфировой нашлось место среди этих богатырей. С женщинами как-то веселее, правда?

Высокую оценку мужеству моих земляков дал Маршал Советского Союза Малиновский. «Я старый солдат, — пишет он в своих воспоминаниях, — много видел на фронте бойцов и командиров-татар и всегда восхищался их непреклонным упорством, железной волей в бою».

Я отвлеклась, вернёмся в семьсот четвёртую ночь.

Прожекторы поймали нас ещё на подходе к цели. Высота две тысячи метров. Воздушные волны грубо толкают самолёт то влево, то вправо, то вверх, то вниз. Дышать нечем. Злое, штормовое небо! Струя трассирующих маленьких снарядов пронеслась чуть ли не перед глазами.

— С Малахова кургана бьют, сволочи, — осуждающе сказала Валя. — Вниз!

Задевая крыльями клубы разрывов, «По-2» по спирали пошёл к земле. Высота быстро падает. 1500 метров. 1200. 1000… За какую-то минуту мы провалились на целый километр. Пожалуй, довольно. Плавно выравниваю самолёт. Перед глазами вращаются шаровые молнии, ноют плечи, спина.

— Десять градусов вправо! — командует Валя сдавленным голосом. — Держи так. Сейчас…

Взрываются наши «сотки». Мы крушим укрепления на внутренней стороне обвода, где немцы чувствуют себя в относительной безопасности. Но там, где пролетают наши самолёты, взрывается всё, что может взорваться, горит всё, что может, гореть.

Снова резко снижаюсь, лечу над немецкими траншеями, блиндажами. Валя опустошает свой ящик, наполненный термитными бомбами весом от пятисот граммов до двух с половиной килограммов, и кричит страшным голосом:

— Хенде хох! Битте-дритте!.. Гитлер капут! Антонеску капут!..

Она выкрикивает ещё какие-то немецкие и румынские слова, у штурманов их целый набор, искренне веря, в что её «глас небесный» вызовет смятение и ужас в стане врага.

Из последнего полёта возвращаемся, как обычно, на рассвете. Летим на небольшой высоте. Внизу мелькают бушлаты, бескозырки.

Многие моряки, пришедшие с боевых кораблей в отряды морской пехоты, переоделись, скрепя сердце, в обычную армейскую форму, чтобы не служить мишенью для фашистских снайперов. Оставили лишь тельняшки. Бескозырки до поры до времени хранились за пазухой.

И вот настал час — перед штурмом Севастополя каски были заменены чистенькими, тщательно выстиранными бескозырками.

Как известно, немцы в начале войны довольно часто прибегали к так называемым психическим атакам: наглотавшись шнапсу для храбрости, шли на наши позиции во весь рост. Но нервы у наших воинов были крепкими, подобные спектакли кончались плачевно для гитлеровцев.

Не выдерживали психических перегрузок и фашистские лётчики: если два самолёта сближались на огромной скорости лоб в лоб, отворачивал всегда немецкий самолёт, подставляя под снаряды и пули своё брюхо.

Советские моряки тоже ходили в психические атаки и неизменно обращали врагов в бегство. «Шварцих тод! Шварцих тод!..» Это означает — чёрная смерть.

Поёрзав в кабине, Валя предложила!

— Надо нашим покричать. Как ты считаешь?

— Конечно, — согласилась я. — Немцам кричали, румынам кричали. Как же нашим не покричать, обидятся. Погромче, ладно?

— Давай вдвоём!

— Нет, лучше по очереди. Сегодня ты, а завтра я.

— Хитришь, Магуба, знаю тебя. Постараюсь за двоих. — Валя перевесилась через борт кабины и задорным голосом исполнила свой коронный номер:

— Полундра! Распахивай бушлаты, вперёд! Даёшь Севастополь! Бей гадов! Пусть тебе помогает, от пуль сберегает моя молодая любовь! Магуба-джан, можно я ракету пущу?

Я не разрешила. Ракеты нам ещё пригодятся.

Рукоятка управления в штурманской кабине — металлическая труба с изогнутым, обрезиненным концом — прикреплена вдоль борта двумя лирообразными зажимами. Привести её в рабочее положение — минутное дело. В зеркало вижу, что Валя уже ухватилась за неё руками.

С удовольствием передаю управление штурману. Пусть набирается опыта. После того, как Глаша Каширина привела на аэродром и посадила самолёт с убитой лётчицей в передней кабине, мы учим штурманов, между делом, своей профессии. Валя способная ученица, научилась летать «под колпаком», может взлететь и — самое трудное — совершить посадку.

Превращусь на время в пассажира, помечтаю…

Кончится война, раскидает нас жизнь по разным городам и сёлам, по разным республикам, распадётся наша фронтовая гвардейская семья — как же мы будем существовать друг без друга? Каждая из нас, наверно, задумывалась над этим. Я в Башкирии или Татарии, Валя в Москве, Хиваз Доспанова в Казахстане, Лейла… Она, пожалуй, будет жить в Крыму, если выйдет замуж за своего Ахмета. Чтобы навестить всех однополчанок, никакого отпуска не хватит. Первое время ещё ничего — встречи с родными, близкими, с подругами детства, с земляками, с родным краем, а потом? Просто необходимо что-то придумать, заранее договориться. Сейчас, конечно, договариваться рано, надо ещё дожить до Победы, но составить какой-то план, продумать варианты можно и нужно.

В полку несколько коренных москвичек, многие после войны будут учиться и доучиваться в Москве — проще всего там и устраивать встречи, скажем, раз в год. Может быть, в день Победы. Буду брать отпуск в одно и то же время, из года в год, — несколько дней в Москве, наговоримся вволю, вспомним минувшие дни, битвы, и с Лейлой, с Верой Белик — в Крым…

— Магуба, ты спишь?

— Нет.

— Значит, думаешь.

— Как ты угадала? Удивительно.

— Очень просто. Это только в книгах пишут: бездумно смотрел в окно, бездумно бродил по лесу. Человек, если не спит, обязательно о чём-нибудь думает. Скажешь, не так?

— Не скажу.

— Я могу угадать даже, о чём ты думала. У тебя хорошее настроение, удачная ночь, восемь вылетов, штурм Севастополя идёт успешно, значит, мечтала о мирной жизни, думала, как же я одна-одинёшенька буду жить в своём Белебее, без своего штурмана, без Лейлы, без полка, мамочка моя, умереть можно…

Я от души рассмеялась.

— Угадала? — обрадовалась Валя.

— Ты сможешь после войны выступать на сцене! угадывание мыслей на расстоянии.

— На близком расстоянии, — уточнила Валя. — У меня есть один план, слушай. Договариваемся так. Когда у кого-то из нас будет намечаться какое-нибудь торжество, свадьба, например, юбилей, рождение сына или дочери, рассылаются приглашения всем однополчанкам. Пир на весь мир, в складчину. Первое такое мероприятие — моя свадьба. Демобилизуюсь, вернусь в Москву, сразу выскочу замуж.

— Жених есть?

— Нет, но за этим дело не станет. У меня же будет орден, две медали. Это минимум. На белом платье, представляешь?

— Фантазёрка. Но в твоём плане есть рациональные зёрна. Придёт врейя, обсудим на общем собрании полка.

Валя неожиданно перешла на официальный тон, подражая мне, спросила:

— Где мы, штурман? Я чётко доложила:

— До аэродрома десять минут, товарищ командир! Валя действовала уверенно, но посадила самолёт не очень удачно, на тройку с минусом. Бершанская, наверно, поморщилась. Поймёт, конечно, в чём дело, но замечание сделает мне. Переживём.

Ночь семьсот шестая

Пропущу одну ночь. Как и предыдущие, она была очень тяжёлой, максимальной. Мы бомбили вражеские укрепления на Малаховом кургане, скопления автомашин на дорогах — помогали нашим атакующим войскам, которые отбросили гитлеровцев за последний обвод.

Девятое мая 1944 года.

Войска 4-го Украинского фронта форсировали Северную бухту и ворвались на Корабельную сторону.

Над Малаховым курганом — красное знамя.

Эти великолепные новости сообщала кому-нибудь из девушек Рачкевич, и они перелетали из комнаты в комнату, наполняя радостью наши сердца. Спали в этот день урывками.

Смотрю на карту. Северная бухта, святыня моряков-черноморцев, их колыбель, освобождена. Скоро вернутся они сюда, домой, большие и малые корабли, которых приютило на время Кавказское побережье. Севастополя нет, но он восстанет из пепла, его возродят любящие руки, способные творить чудеса, и счастливы будут те, кто увидит его в блеске новой красоты и славы.

Эта часть Крымского полуострова, пожалуй, самая живописная, словно была задумана природой как идеальное место для города-порта. Людям оставалось только построить корабли, причалы, дома.

Северная бухта, постепенно сужаясь, вклинилась в полуостров с запада. Её южный берег, повернув на юго-запад, причудливо изгибается, образуя небольшие бухты Южную, Карантинную, Стрелецкую, Омегу, Камышёвую, Казачью, и заканчивается мысом Херсонес. Бухты в бухте — как по заказу. Цепляясь за каждую из них, немцы будут отступать на мыс Херсонес, больше некуда.

Корабли вернутся не все. На дне Южной бухты лежит крейсер «Червона Украина», потопленный фашистами. Глубина небольшая, моряки сняли с корабля орудия, использовали их в обороне Севастополя.

Мне вспомнился очерк писателя Евгения Петрова «Прорыв блокады», опубликованный в газете «Красная звезда» в июле 1942-го года. В предисловии от редакции сообщалось, что очерк публикуется посмертно. За несколько дней до своей гибели писатель отправился в Севастополь на лидере «Ташкент», который прорвался сквозь кольцо вражеской блокады в осаждённый город. Вернувшись на этом же корабле на Кавказское побережье, Евгений Петров начал работать над очерком, но успел написать только первую часть. Как погиб один из авторов «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка», я тогда не знала.

Из очерка запомнилось, что «Ташкент», самый красивый и самый быстроходный корабль Черноморского флота, доставил в Севастополь воинскую часть, боеприпасы и вывез оттуда две тысячи детей, женщин, раненых. Увидим ли мы этот славный корабль на Севастопольском рейде? Немцы называли его голубым дьяволом.

Встретив в коридоре Веру Велик, я спросила:

— Ты слышала что-нибудь о лидере «Ташкент»? Это военный корабль.

Вера как-то странно посмотрела на меня, улыбнулась:

— Магуба-джан ты слышала что-нибудь о Луне? Это спутник Земли.

Мы обе рассмеялись, зашли в комнату.

— Я его видела, — сказала Вера.

— Где он сейчас?

— На дне Чёрного моря.

— Как жалко… А что такое лидер? Идущий впереди эскадры?

— Да, во время походов он возглавлял кильватерную колонну эсминцев. В составе Черноморского флота — несколько лидеров, эскадренных миноносцев большого водоизмещения с усиленным вооружением. Можно сказать, что «Ташкент» был лидером лидеров. Серо-голубой красавец, длинный, узкий, с обтекаемыми орудийными башнями — от него трудно было отвести глаза.

— Почему немцы называли его голубым дьяволом?

— По заслугам! Многие корабли флота участвовали в обороне Одессы и Севастополя, в том числе «Ташкент». Немцы люто его ненавидели. За ним специально охотились несколько эскадрилий бомбардировщиков я торпедоносцев, подводные лодки, торпедные катера. Во время обороны Одессы он своим огнём уничтожил дальнобойную немецкую батарею, которая обстреливала город.

— Не «Дору»?

— Нет.

— Интересно, где она сейчас.

— Я слышала, немцы, отступая, разобрали её на части и бросили. Некоторые её снаряды, падавшие на улицы Севастополя, не взрывались. Каждый весил семь тонн.

— Наверно, эту дуру уже переплавили в наших мартенах. Ладно, рассказывай дальше.

— В осаждённый Севастополь «Ташкент» прорывался семнадцать раз! Он маневрировал в море, как истребитель в воздухе. Немцы атаковали его много раз, он сбивал самолёты огнём своих зенитных установок, топил катера, но сам был неуязвим — до рокового последнего похода. Он вышел из Новороссийска днём 26-го июня 1942 года. На борту — стрелковая бригада и отряд моряков. В сопровождении двух миноносцев полным ходом шёл к Севастополю. В пути его атаковали сначала торпедоносцы — безуспешно. Потом налетели пикирующие бомбардировщики. Лишь один из них сумел прорваться сквозь заградительный огонь и был сбит. Стало темно, самолёты улетели. В полночь «Ташкент» отшвартовался в Камышёвой бухте. Очерк «Прорыв блокады» кончается фразой: «Корабль вышел из Севастополя около двух часов…»

На обратном пути эсминец снова атаковали пикирующие бомбардировщики, он получил повреждения, встал на ремонт в Новороссийске. Немцы обнаружили его, послали большую группу бомбардировщиков, потопили. Командир корабля капитан 3-го ранга Василий Николаевич Ерошенко чудом остался жив; воздушная волна сбросила его с мостика в море. А Евгений Петров погиб в авиационной катастрофе, на пути в Москву в тот же день, 2-го июня 1942-го года.

— Где ты видела «Ташкент»?

— Здесь, в Северной бухте, — Вера взяла с тумбочки карандаш, указала точку на карте. — Любовалась им и горько сожалела, что родилась девчонкой. Очень люблю море, корабли.

Вера вздохнула, с минуту молча рассматривала карту, провела карандашом линию на Северной стороне, правее братского кладбища, и продолжала:

— Здесь был арсенал флота. Когда-то в этом месте добывали из-под земли солнечный камень, ракушечник, остались штольни. В них и хранилось боевое хозяйство флота. Когда наши войска оставляли северный берег, матросу Александру Чикаренко было приказано взорвать арсенал. Он мог включить часовой механизм взрывного устройства и уйти, но поступил по-другому: дождался, когда в штольню ворвались гитлеровцы и… арсенал взлетел на воздух. Ребята в ПАРМе мне рассказывали, что камни перелетали через бухту на Корабельную сторону. Матрос погиб и «прихватил» с собой сотни две фашистов.

Константиновский равелин… — Вера указала на мыс у входа в Северную бухту, расположенный слева, если смотреть со стороны моря. — Ещё Суворов приказал установить здесь батарею для защиты внутреннего рейда. Накануне Крымской войны на мысу был сооружён двухъярусный равелин, крепостное сооружение с казематами и пушками. В июне 1942 года небольшой отряд моряков и красноармейцев сдерживал здесь натиск фашистов, прикрывая эвакуацию наших войск через бухту. Командование просило защитников равелина продержаться двое суток, они продержались шесть. Когда кончились боеприпасы, оставшиеся в живых взорвали орудия, по подземному ходу, о котором немцы не знали, вышли на берег моря и вплавь переправились через Северную бухту. Тут не найти точки, где бы не совершался подвиг. Ты знаешь, фашистские самолёты появились над Севастополем 22-го июня 1941 года в три часа утра, за целый час до того, как гитлеровские войска перешли нашу сухопутную границу. Лётчики рассчитывали нанести удар по освещённому городу, ведь война ещё не началась, уничтожить флот. Но просчитались. По приказу наркома Военно-Морского Флота адмирала Кузнецова в Севастополе вскоре после полуночи была объявлена боевая готовность номер один. Орудия были расчехлены, моряки стояли на своих боевых постах. В Севастополе был вырублен свет. Когда появились самолёты, зенитчики, не ожидая дополнительных указаний, открыли огонь и сбили два бомбардировщика. Это была первая победа Черноморского флота в Великой Отечественной войне. На кораблях потерь и повреждений не было. Воздушным пиратам удалось лишь разрушить в городе здание средней школы и несколько небольших домов.

— Ты хорошо Знаешь историю обороны Севастополя, Верочка, — похвалила я подругу. — После войны будешь рассказывать ученикам…

— Что ты, я многого не знаю, — Вера посмотрела на меня грустными глазами. — Никто ещё не знает всей правды. Только после войны историки во всём разберутся, восстановят события, день за днём. Тысячи безвестных героев.

— А ты можешь сказать, когда возьмём Севастополь?

— Намекаешь, что наш прогноз оказался неточным? — улыбнулась Вера. — Предсказывали, что город будет взят седьмого мая, а сегодня уже девятое. Мы люди не гордые, признаём свою ошибку — немного недооценили противника. Севастополь будет взят сегодня. Пролететь бы сейчас над городом…

Вечером на аэродроме девушки выглядели свежими, бодрыми, словно только что вернулись с морского купанья. Часть экипажей, наш в том числе, будет бомбить Херсонесский аэродром, остальные — узлы обороны противника. Мы с Валей вылетели первыми.

Пересекли Северную бухту, в ней горело какое-то судно, по-видимому, танкер. Слева — тёмно-серые террасы города, кое-где видны малиновые отблески пожаров. Судя по вспышкам и огненным трассам, бои идут в районе Графской пристани, на берегу Южной бухты.

Мы над целью. Внизу в мертвенном, голубовато-ледяном свете САБа — ровная каменистая степь, покрытая редкими пятнами растительности. Это и есть Херсонесский аэродром. Никаких признаков присутствия человека. Наверно, этот мыс выглядел так же тысячи лет назад. Но это обманчивое впечатление. Под нами — важный военный объект, отличный аэродром, здесь могут приземляться и взлетать в любом направлении самые тяжёлые самолёты. Возможно, в капонирах притаились транспортные самолёты, бомбардировщики. Капонир — углубление в земле, с двух сторон — насыпи. Сверху натянута маскировочная сеть размером пятьдесят на пятьдесят метров с привязанными к ней кусочками зелёной материи. Так же замаскированы дворики, в которых укрыты зенитные орудия и пулемёты; траншеи и блиндажи, в которых притаились 600–700 гитлеровцев, обслуживающих аэродром; механические мастерские, склады продовольствия, боеприпасов, горючего и смазочных материалов. Днём аэродром просматривается с Сапун-горы, там теперь расположены наши батареи, поэтому принимать и отправлять самолёты немцы могут только по ночам.

САБ догорел. Валя сразу бросила второй. Перегнувшись через борт, она внимательно осматривает каждое пятно на аэродроме, ищет цель.

Наша задача — сбросить бомбы в этом квадрате и вернуться на свой аэродром. Мы так бы и поступили, если бы нас обстреливали, но немцы затаились, поэтому спешить не будем. Если не обнаружим конкретную цель, постараемся увеличить зону поражения — сбросим бомбы в два приёма, разбросаем термички по всей территории аэродрома. Бомба может взорваться рядом с капониром — укрытый в нём самолёт не пострадает. Только прямое попадание выведет его из строя.

Немцы надеются, что мы покружимся и улетим. А они свернут сети в рулоны, выкатят самолёты по откосам капониров на лётное поле или встретят желанных посланцев из Румынии — пузатые транспортные «фокке-вульфы» и — прощай, Крым. «В первую очередь улетят генералы, — подумала я, — гестаповцы, самые гнусные выродки, которые потом появятся снова, может быть, в Белоруссии. Как не хочется выпускать их из капкана!»

— Ничего не видно, — недовольно проворчала Валя. — Умеют маскироваться, черти. Бросаю!

Громыхнул двойной взрыв, и началась огненная свистопляска. Самолёт качнуло. Валя сбросила оставшиеся бомбы, принялась за термички… Пронесло. Поразили мы цель или нет, неизвестно. Надежды мало, но теперь мы точно знаем, что аэродром действует, к будем колошматить его до утра. Летим над Казачьей бухтой.

— Магуба, поверни к берегу, — попросила Валя. — Какие-то тени.

Она бросила САБ, и мы увидели колонну автомашин. Из прибрежных траншей вырвались снопы трассирующих снарядов и пуль. Я отвернула в море, от греха подальше.

— Драпают! — ликующим голосом крикнула Валя. — Эх, где наши четыре «сотки»!

— А куда им драпать? На мыс, под наши бомбы?

— Да, крышка 17-й армии. Доложим Бершанской?

— Непременно.

В час ночи мы возвращались после четвёртого вылета. Поравнялись с Северной бухтой. И вдруг… Всё побережье к северу от Севастополя и к юго-востоку до самого горизонта озарилось множеством разноцветных огней. В голове мелькнула дикая мысль: «Десант!» Но Валя сразу сообразила в чём дело:

— Мамочка моя! Салют! Севастополь наш! Ура!

Стреляли из всех видов оружия, сотни ракет осветили небо.

— Магуба-джан, выпущу все ракеты?! — взмолилась Валя.

— Давай! Оставь одну красную, на всякий случай.

И мы внесли свою долю в этот стихийный, победный салют, первый в нашей жизни, который мы видели воочию. Умирать буду, вспомню это майское ночное, крымское небо, расцвеченное огненным дождём, и смутные очертания севастопольских руин.

В час ночи 10-го мая по радио Левитан прочитал приказ Верховного Главнокомандующего:

«Войска 4-го Украинского фронта, при поддержке массированных ударов авиации и артиллерии, в результате трёхдневных наступательных боёв прорвали сильно укреплённую долговременную оборону немцев, состоящую из трёх полос железобетонных оборонительных сооружений, и несколько часов тому назад штурмом овладели крепостью и важнейшей военно-морской базой на Чёрном море — городом Севастополем.

Тем самым ликвидирован последний очаг сопротивления немцев в Крыму, и Крым полностью очищен от немецко-фашистских захватчиков».

Немцы ещё удерживали мыс Херсонес и несколько бухт, но Ставка, по-видимому, эту группировку в расчёт уже не принимала.

Наша радость в ту ночь была омрачена; дежурная по аэродрому сообщила, что Лейла ранена и отправлена на санитарном самолёте в Ялту, в госпиталь.

— Рана пустяковая, — успокаивала она меня. — Лейла даже хотела скрыть, что ранена, но Бершанскую не проведёшь.

Рана в самом деле была не опасной, мне сказала Руфа, ей-то я поверила. Осколок попал в ногу, выше колена. Бершанская испугалась, что Лейла потеряла много крови, и в ране могли быть осколки, настояла на отправке в госпиталь.

«Нет худа без добра, — размышляла я, — для Лейлы война в Крыму закончилась. Она отвоевала у захватчиков своё прекрасное крымское «поместье». Говорят, после окончания боевых действий в Крыму нам предоставят недельный отдых. Навещу Лейлу. Все будут воевать, а мы… Целую неделю! Мамочка моя, как говорит Валя, не может этого быть. Впереди ещё Белоруссия, Польша, Германия, отдыхать не время. Правда, бои были очень тяжёлыми, изнурительными, как никогда, отдохнуть бы не помешало. Потом будем сражаться, как львы!»

Ночь семьсот седьмая

Более 50 тысяч гитлеровцев, вооружённых до зубов, имеющих в своём распоряжении сотни орудий и миномётов, бронетранспортёры, огромное количество боеприпасов, были оттеснены нашими войсками к мысу Херсонес. В их руках находились бухты, расположенные между этим мысом и Севастополем: Стрелецкая, Омега, Камышёвая, Казачья. Нашим войскам предстояло в кратчайший срок уничтожить эту армию или принудить её к капитуляции.

На разборе полётов Бершанская как бы между прочим сказала:

— Сегодня на рассвете от мыса Херсонес в Румынию отправились два крупных немецких транспорта «Тея» и «Тотила», несколько десантных барж, на борту которых находились тысячи гитлеровцев. Караван обнаружили лётчики Черноморского флота. Вблизи крымского берега штурмовики и бомбардировщики потопили «Тотилу», две баржи. Через два часа настигли «Тею», остальные баржи и тоже потопили.

Меня это сообщение обрадовало, но Валя была недовольна. На пути к самолётам возмущалась:

— Прохлопали. Могли бы и сами потопить. Есть же в дивизии разведотдел, чем они там занимаются? Лопухи.

— Какая разница, кто обнаружил, кто потопил, — попыталась я успокоить её. — Фашисты пошли на дно, чего ещё тебе. Если бы прорвались, другое дело.

— Вот именно, другое дело, — не унималась Валя. — Ордена бы мы получили как ты не понимаешь. Тебе хорошо…

На аэродром пришла Рачкевич, сообщила кое-какие подробности о штурме Севастополя. Над Графской пристанью кто-то из моряков водрузил вместо флага бескозырку. Приморский бульвар был превращён гитлеровцами в концлагерь, точнее, в перевалочный пункт для заключённых. Отсюда их отправляли па Керченский полуостров, в лагерь смерти, увозили за город, расстреливали. На берегу — десятки трупов эсэсовцев с простреленными висками, рядом — пристреленные, видимо, хозяевами, овчарки.

До войны в Севастополе было более 100 тысяч жителей, в день освобождения из руин вышла примерно тысяча человек, в основном женщины, старики.

Пленные румыны клянут Гитлера и Антонеску, возмущаются, что немцы не разрешают им грузиться на… транспортные суда.

«Правильно делают, что не разрешают, — подумала я. — Так им и надо, фашистским прихвостням, быстрее прозреют».

В свете САБа видим на берегу Стрелецкой бухты фантастическую картину: по крутому, почти отвесному склону медленно скатывается гирлянды человеческих фигур. Внизу — большой транспорт и пять десантных барж.

— За что они цепляются? — удивлённо спросила Валя. — За каменную стену?

В этот момент под обрывом взорвались две бомбы, и мы увидели сходни, спущенные к берегу. Наверху — множество автомашин, суета.

Валя все четыре «сотки» всадила в горящий транспорт, на него же со второго захода высыпала термитные бомбы.

С берега и транспортных судов остервенело били «эрликоны» и крупнокалиберные пулемёты, велась беспорядочная стрельба из автоматов.

«Бессмысленность сопротивления очевидна для нас, — думала я. — А для них? Может быть, верят до сих пор, что на море они хозяева, что Черноморского флота не существует? Отойти от берега — и все страхи позади? Почему румыны не поворачивают оружия против немцев? Ждут очереди, надеются, что Гитлер и Антонеску ночи не спят, думают, как бы их выручить?..»

Когда мы вернулись в Стрелецкую бухту с новым запасом бомб, от транспорта остались одни обломки, а баржи исчезли. Осмотрели другие бухты — пусто

— Что будем делать, штурман? — спросила я.

— Ударим по траншеям. Неужели наши потопили все баржи?

— Вряд ли. Бомбили в основном транспорт. Баржи ушли.

— Попробуем догнать? Попытка не пытка. Морские лётчики спят, если упустим, пиши пропало.

«Горючего надолго не хватит, — подумала я. — Баржи могли уйти далеко, обнаружить их очень трудно».

Мои сомнения разрешились неожиданно: далеко в море мы увидели яркие вспышки.

— Давай туда! — крикнула Валя.

— Хлеб отбивать у черноморцев? — рассмеялась я, разворачивая самолёт.

Мы прилетели, как говорится, к шапочному разбору. Пятёрка торпедных катеров уходила на восток, последняя баржа на наших глазах ушла под воду.

— Опоздали! — сокрушённо воскликнула Валя. — Здорово работают моряки, ничего не скажешь… Десять градусов вправо! Подозрительное пятно. Так держи. Не пойму…

Она сбросила САБ и доложила?

— Плот. Снижайся.

На плоту было человек тридцать.

— Будем бомбить? — спросила Валя.

— А зачем мы здесь, штурман? И зачем они?

— Это, наверно, румыны.

— Не румыны, а враги…

Я легла на боевой курс и увидела, что люди на плоту сидят и стоят с поднятыми вверх руками.

— Отставить! — скомандовала я и дала полный газ. — Ну их к чёрту.

— Правильно, Магуба-джан, — одобрительно сказала Валя. — Жалко бомбы на них тратить. Они же подохнут, как мухи.

Валя была права. Но что их заставило пуститься в это безнадёжное путешествие? Я не понимала этого тогда, не понимаю и сейчас.

Бомбы нам пригодились: у побережья мы обнаружили сторожевой катер. Как он ни метался, как ни огрызался «эрликоном» и двумя пулемётами, одна бомба угодила в цель. На катере вспыхнул пожар, он потерял ход. Валя выбросила термички, но, видимо, поторопилась, ни одна не попала в катер. Когда мы вернулись, его на прежнем месте уже не было.

Утром мы узнали, что немцы отвергли предложение нашего командования о капитуляции.

В этот день мне приснилась Лейла — в купальном костюме она бежала по мелководью, я смотрела и ждала, когда она взлетит.

Ночь семьсот восьмая

В очередную встречу Магуба Хусаиновна показала нам карту Севастополя и его окрестностей, которую нарисовала сама, попросила меня прикрепить её к книжной полке. Карта была раскрашена в разные цвета, на ней были обозначены объекты, о которых шла речь в предыдущие вечера: обводы, окружающие Севастополь, и другие оборонительные рубежи, бухты, Корабельная сторона и Северная, Графская пристань, Константиновский равелин, Малахов курган, Сапун-гора, мыс Херсонес, аэродром, Балаклава, Инкерман, балки и горные леса.

После того, как слушатели получили наглядное представление о месте действия, хозяйка продолжила свой рассказ.

— Гитлеровцы несли огромные, потери, но сопротивлялись отчаянно. По мнению наших стратегов Макаровой и Белик, это объяснялось просто: Гитлер панически боялся, что после завершения военных действий в Крыму наш полк бросят на Берлин, и ежедневно присылал командующему 17-й армией строжайшие приказы — любой ценой удерживать мыс Херсонес.

Девушки высказывали не только шутливые, но и серьёзные соображения по поводу военных действий в Крыму и на других фронтах. Например: блокированная группировка сковывает две наши армии, участие которых в ожидаемом летнем наступлении советских войск было для гитлеровского командования крайне нежелательно.

Жаркие дискуссии на военные темы в нашем общежитии разгорались довольно часто, я обычно не принимала в них участия, но слушала с интересом. Особенно бурно обсуждался вопрос об открытии второго фронта. Девушки разделились на две группы — оптимисток и пессимисток. Первые считали, что сигналом для открытия второго фронта послужит наша победа в Крыму. Вторые придерживались мнения, что наши союзники вообще не собираются высаживаться во Франции. А Валя уверяла, что когда война с Германией закончится, англичане и американцы выступят против нас.

Я причисляла себя к первой, более многочисленной группе. Почему? Верила, что народы Соединённых Штатов Америки и Англии заставят свои правительства принять, наконец, решительные меры для быстрейшего разгрома фашизма и освобождения Европы от гитлеровских захватчиков.

Вскоре после нападения фашистской Германии на Советский Союз в Англии и Америке прошли многочисленные демонстрации, митинги, конференции, участники которых приняли резолюции с требованием немедленно начать военные действия против общего врага — фашизма. Учитывая настроение подавляющего большинства населения, Черчилль 22-го июня 1941 года заявил: «Мы окажем русскому народу и России любую помощь, какую только сможем». Но это были слова, а не дела.

Советское правительство летом и осенью 1941 года предлагало. Англии и США открыть второй фронт в Европе — все необходимые условия для этого были. Но Черчилль и его единомышленники под различными предлогами откладывали начало активных боевых действий против Германии, хотя под давлением широкой общественности вынуждены были взять на себя определённые обязательства. В опубликованных совместных англо-советских и советско-американских заявлениях прямо говорилось: «Достигнута полная договорённость в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году».

Усилиями Черчилля эта договорённость была сорвана. Узнав о том, что союзники не намерены выполнять своих обязательств, Сталин в июле 1942 года направил английскому премьер-министру послание, в котором обвинил его в серьёзном нарушении союзнического долга.

«Исходя из создавшегося положения на советско-германском фронте, — говорилось в послании, — я должен заявить самым категорическим образом, что Советское правительство не может примириться с откладыванием организации второго фронта в Европе на 1943 год».

Понимая, что публичное обвинение в недостойной политической игре, ведущейся за спиной Советского Союза, будет означать конец его карьеры, Черчилль в августе 1942 года поспешил в Москву, чтобы «спасти лицо». Он заверил Сталина, что в 1943 году второй фронт будет непременно открыт. Наше правительство, стремясь сохранить антигитлеровскую коалицию, согласилось с этим. Оно руководствовалось при этом указанием Ленина о необходимости использования «всякой, хотя бы малейшей, возможности получить себе массового союзника, пусть даже временного, шаткого, непрочного, ненадёжного, условного».

В начале 1943 года на англо-американской конференции в Касабланке по настоянию Черчилля было принято решение второй фронт в этом году не открывать. О своём решении союзники известили Советское правительство лишь в июне 1943 года. Очередное послание Сталина Черчиллю от 24-го июня 1943 года заканчивалось так:

«Должен Вам заявить, что дело идёт здесь не просто о разочаровании Советского правительства, а о сохранении его доверяя к союзникам, подвергаемого тяжёлым испытаниям. Нельзя забывать того, что речь идёт о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв советских армий, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величину».

Переписка Сталина с руководителями союзных государств была опубликована после войны.

Шёл май 1944 года, а второго фронта всё ещё не было. Мы не знали тогда, что к этому времени был разработан наконец план вторжения союзных войск через пролив Ла-Манш в Северную Францию.

Надежды Черчилля и его единомышленников в Англии и США на истощение Советского Союза в борьбе с гитлеровской Германией рухнули окончательно — было очевидно: Красная Армия и без помощи союзников в состоянии освободить Европу.

Второй фронт был открыт 6-го июня 1944 года, но его значение было уже в значительной мере обесценено. К тому же основные силы фашистской Германии, более 200 дивизий, по-прежнему находились на советско-германском фронте. По свидетельству гитлеровского генерала, начальника оперативного отдела штаба Западного фронта Циммермана, «основу немецких войск Западного фронта составляли старики, оснащённые устаревшим вооружением».

Девушки пытались установить и причины временных неудач Красной Армии в 1941–1942 годах. Кто бы мог до войны предполагать, что наши войска будут сражаться с врагом на подступах к Москве, на берегах Волги и Терека, что удар по Севастополю будет нанесён не с моря, а с суши, со стороны Перекопа?

Ссылка на внезапность нападения, получившая распространение, казалась мне маловероятной. Гитлер никогда не скрывал, что враг номер один для него — Советский Союз. Он развернул у нашей границы 190 дивизий, в составе которых было пять с половиной миллионов солдат и офицеров. К бою были готовы около 50 тысяч орудий и миномётов, 2800 танков и самоходных артиллерийских установок, четыре воздушных флота — почти пять тысяч самолётов. О какой внезапности может идти речь?

В первый день войны мы потеряли в приграничных округах тысячу двести самолётов, в основном на земле — они не были замаскированы и не успели взлететь. Лишённые авиационного прикрытия, наши войска несли большие потери. Пограничники были, как всегда, начеку, они сражались с врагом, проявляя чудеса героизма, но, вооружённые лишь стрелковым оружием, не могли сдержать танковые и моторизованные части противника, которые к исходу дня продвинулись в глубь нашей территории на 35–50 километров.

К 10 июля немецко-фашистские войска захватили Латвию, Литву, Белоруссию, значительную часть Украины. Потери, понесённые в первые дни войны, резко снизили боеспособность наших войск, но дух советских воинов не был сломлен, их сопротивление возрастало с каждым часом.

В первый период войны Красной Армии не хватало новейшего вооружения — это главная причина её временных неудач. Надо учесть также, что из-за агрессивного курса Японии, соратницы гитлеровской Германии, Советское правительство было вынуждено в течение 1941–1945 годов держать у дальневосточных границ значительную часть наших Вооружённых Сил — 40 дивизий.

И всё же, несмотря на все неблагоприятные факторы, у. советского народа хватило материальных и моральных сил, чтобы сокрушить до основания, практически в единоборстве, главную ударную силу мирового империализма — фашистскую Германию. Мы не только защитили свою Родину, но и спасли жизнь, свободу, независимость многих народов.

Но вернёмся назад — от светлого дня Победы нас отделяет ещё много грозных боевых дней и ночей…

Разбор полётов в прошедшую ночь не занял много времени: все экипажи действовали уверенно, грамотно, задания командования выполнены, сделано сто пятьдесят два вылета.

Секретарь партийной организации полка Мария Ивановна Рунт показала нам номер газеты «За Родину», которая выходила в оккупированном Севастополе. Газета, отпечатанная на тетрадных листках, пошла по рукам. Сводки Совинформбюро, сообщения о ходе наступления Красной Армии в Крыму, данные о потерях немецко-фашистских войск… Поразительно — подпольное издание в разбитом, залитом кровью городе.

— В Севастополе действовала коммунистическая подпольная организация, — рассказывала Рунт, — в рядах которой было более ста человек. Возглавлял её старшина-артиллерист Александр Ревякин. До последнего часа он участвовал в обороне Севастополя, в составе группы прикрытия отошёл на мыс Херсонес. Когда кончились боеприпасы, он пытался пробиться врукопашную и уйти в горы, но немцы схватили его.

Колонну военнопленных, состоящую в основном из раненых, конвоиры повели через руины. Ревякину удалось бежать. Он разыскал знакомую девушку, которая укрыла его в комнатушке, уцелевшей в разрушенном доме, раздобыла одежду. Немцы регистрировали оставшееся население, тех, кто уклонялся, расстреливали. Старшина явился в полицию, представился: учитель химии, в Красной Армии не служил из-за болезни, документы сгорели. Получил «вид на жительство»; Вскоре на стенах развалин стали появляться листовки. Немцы всполошились, вывесили объявление:

«Лицам, оказавшим содействие немецкому командованию в поимке проникших в город партизан, будет выдано вознаграждение — 50 тысяч марок».

А подпольная организация росла. Из лагеря военнопленных бежал работник Севастопольского горкома партии Николай Терещенко, он возглавил диверсионную группу.

Врачи и медицинские работники, оставшиеся в» городе, снабжали подпольщиков справками, которые позволяли им нигде не работать.

Почти каждую ночь севастопольцы нападали на немецких солдат и офицеров, несущих патрульную, службу. Даже днём гитлеровцы не решались ходить по городу в одиночку. Подпольщики поджигали и взрывали катера в бухтах, склады, автомашины. На железнодорожном вокзале взлетел на воздух эшелон с боеприпасами, с соседних путей были сброшены охваченные пламенем паровозы и вагоны.

Молодая подпольщица Женя Захарова, работавшая в типографии городской управы, получила задание: достать шрифт. Необходимо было также надёжное помещение для типографии. Ревякин предложил вырыть подземелье под полом его комнаты. Работали осторожно, землю выносили по ночам на соседний огород.

Первый номер газеты «За Родину» вышел в июне 1943 года.

Подпольщики собрали ценнейшие сведения о расположении вражеских воинских частей, его оборонительных сооружениях, складах, установили связь с партизанами, а через них — с командиром разведывательного отряда Черноморского флота «Сокол», у которого была рация.

Благодаря подпольщикам удары советской авиации по фашистским военным кораблям и транспортным судам, по воинским эшелонам, складам были эффективными. В дневнике Василия Ревякина есть такая запись:

«С наступлением вечера ждали своих. Прилетели точно, не опоздав ни на одну минуту. Фашисты, как побитые собаки, в панике разбежались по укрытиям. Бомбы сброшены удачно. На вокзале попали в эшелон с войсками и техникой, на Историческом бульваре разбили зенитки, у Графской пристани потопили большой пароход. Оккупантов не узнать. Дух упавший…»

По приказу Гиммлера в Севастополь прибыла группа опытнейших гестаповцев со сворой провокаторов. Им удалось разгромить одну группу подпольщиков, которая действовала в судоремонтной мастерской. Арестованных подвергли чудовищным пыткам, но своих товарищей, оставшихся на свободе, они не выдали.

С севера и востока к Севастополю стремительно двигались советские войска, с каждым днём слышнее становилась артиллерийская канонада. И в эти дни в рядах подпольщиков объявился иуда. Он сообщил немцам, где находится типография, назвал всех членов организации, которых знал. Много дней и ночей гестаповцы истязали Ревякина и его друзей, задавая одни и те же вопросы: «Где находится рация? От кого получали задания? Кто из подпольщиков остался на свободе?» Герои-севастопольцы молчали. А борьба продолжалась: в городе появлялись листовки, рация, укрытая в горах, точно по расписанию выходила в эфир.

14-го апреля 1944 года, когда бои шли на дальних подступах к Севастополю, узников повели на расстрел. По сигналу Ревякина они разом бросились на палачей, и все погибли.

«Сколько прекрасных людей, подлинных героев, погубили эти ничтожества, предатели, которым лучше бы не родиться на свет, — подумала я. — Надо карать их беспощадно, чтобы другим неповадно было. Многое можно простить, но не предательство».

Мы приземлились на рассвете после седьмого вылета — ещё одна максимальная крымская ночь позади. Перед глазами — горящие катера, транспорты, баржи, разбитые самолёты в канонирах, груды искорёженных автомашин.

«Самые удобные минуты для немецких лётчиков, — размышляла я, сидя в кабине. — Для нас уже светло, для дневных полётов ещё темно. И с Сапун-горы аэродром не виден — дым, пыль, темень».

— Слетаем ещё? — спросила я штурмана. — Наверно, сейчас немцы выкатывают самолёты из капониров. Понимаешь — пауза. Не такие они дураки, чтобы не воспользоваться этим.

— Конечно, слетаем. Если, сидя в Севастополе, они упали духом, то на Херсонесе тем более. Надо бить их без пауз, без передышки. Зарылись, как кроты, в землю, упиваются шнапсом, а воды нет.

Выслушав мой рапорт, Бершанская сама предложила:

— Сделаете ещё один вылет?

— Сделаем.

— Очень прошу, будьте внимательны…

На мыс Херсонес мы заходили со стороны моря.

— Какой-то предмет но курсу справа, — доложила Валя. — Брошу САБ.

Это была подводная лодка. От мыса к ней шёл катер, но неожиданно круто отвернул в сторону. Лодка погружалась: нас услышали.

— Бей, — крикнула я, отжимая ручку управления от себя. — Залпом!

Рванули взрывы, катер шмыгнул в Казачью бухту и скрылся в камышах. Валя, перегнувшись через борт кабины, молчала.

«Если бы знать, — подумала я, — выключила бы мотор, заранее спланировала».

— Рубка была ещё над водой, — заговорила наконец Валя. — Бомбы взорвались справа и слева от неё, как по линейке. Потопили или нет?

Я пожала плечами.

— Во всяком случае, помяли, — продолжала Валя. — И заставили кого-то вернуться на берег. Подлодка больше сюда не сунется. Может быть, завтра, если уцелела. Давай прилетим в это же время, подкрадёмся. Катер выследим.

На аэродроме — три повреждённых транспортных самолёта, никаких перемен. Возможно, мы опоздали. Валя сбросила термитные бомбы, легли на обратный курс.

У основания мыса — свалка автомашин и трупов. Немцы давно уже не хоронят убитых. Настоенный на трупах воздух вызывает тошноту.

Со стороны Сапун-горы и Малахова кургана по немецким позициям ударили «катюши», потом заговорила тяжёлая артиллерия. Мыс Херсонес, казалось, разлетается на куски.

— Артподготовка, — сказала Валя, — Будет штурм. Последний, решительный.

«Вряд ли, — мысленно возразила я штурману. — Какой смысл посылать людей в лобовую атаку, когда можно добить эту группировку огнём артиллерии, танков, авиации? Всё равно немцы долго не продержатся».

Канонада неожиданно прекратилась. «Значит, штурм, — огорчилась я. — Торопятся генералы. И такая короткая артподготовка. Непонятно».

Когда мы заходили на посадку, из-за облака вывалился «Мессершмитт». Он летел, снижаясь, прямо на нас. Я отвернула, понимая, что это уже бесполезно. Сейчас увидим вспышки, и всё будет кончено.

«Сами напросились: сидели бы сейчас в столовой, пили бы мускат, смеялись. И было бы всё впереди, а теперь… Как сердце чуяло — взлетел с Херсонеса. Значит, судьба такая. Не хочется ни о чём думать…»

Истребитель пронёсся метрах в пятнадцати, лётчик даже не повернул головы в нашу сторону. На бреющем полёте подлетел к аэродрому. «Как в Карловке, — подумала я. — Зенитчики проморгали».

«Мессер» вдруг резко отвернул в сторону и скрылся в сумерках в западном направлении. Всё это произошло в считанные секунды, хотя для нас они были очень долгими. «Похоже, потерял ориентировку, — решила я. — И стрелять ему нечем, где-то израсходовал весь боезапас на наше счастье».

— Мечется, как угорелый, — проворчала Валя. — Девушек пугает. Ты видела, какое у него лицо? Бледное, как у мертвеца. Спать не буду. Откуда он взялся? Даже пистолет не успела вынуть. Не везёт нам сегодня, всю дорогу опаздываем. Молодой совсем, может быть, ещё не обстрелянный. Наверно, встретился с нашим истребителем и ошалел от страха. Я лица его испугалась, а что расстрелять может, не подумала, не успела. Только когда воздушной волной обдало, мамочка моя, это же смерть на нас дыхнула… А ты почему молчишь? Страшно было?

— Ни капельки. Ещё этого нам не хватало, «мессеров» бояться, я уже к ним привыкла.

— Ты всё шутишь, Магуба-джан. А вдруг он вернётся?

— Зенитчики собьют. Или ты — из пистолета.

— Я плохо стреляю, хуже всех. Рука почему-то дрожит… В Румынию полетел, наверно.

Позднее мы узнали, что немецкий лётчик посадил машину на аэродроме соседнего, мужского полка, понял, видимо, что залетел не туда, пытался взлететь, но путь ему преградил бензовоз. Лётчика взяли в плен, он был невменяем.

Наши генералы оказались на высоте. В это утре, 12-го мая 1944 года, блокированным немецко-румынским частям был предъявлен ультиматум. Когда истёк срок, наша артиллерия открыла ураганный огонь, гитлеровцы не выдержали и капитулировали. Пятидесятитысячную фашистскую армию мы сокрушили за двое суток!

Эту приятную новость нам сообщили девушки-техники, которые первыми подбежали к самолёту. У меня хватило сил дойти до общежития. Опустилась на ступеньку, закрыла глаза… Предложили бы в этот момент поднять соломинку, я бы не смогла.

Рядом переговаривались девушки:

— Самолёты на прикол, завтра выходной!

— Подъёма не будет!

— Ни полётов, ни занятий, ничего, делай что хочешь. Даже не верится.

— Магуба-джан, готовь парадную форму, вечером собрание, потом праздничный ужин и концерт, слышишь?

— Целый месяц без потерь, как здорово…

Когда смысл последней фразы, дошёл до моего сознания, усталость сразу улетучилась, я встала.

— Гутен морген! Доброе утро!

— Что тебе снилось?

На собрание, посвящённое окончанию боевых действий в Крыму, прибыл генерал-майор Кузнецов с группой офицеров. Зачитал приказ Верховного Главнокомандующего, в котором выражалась благодарность Сталинградской авиационной дивизии, значит, и нашему полку.

— Крым полностью очищен от немецко-фашистских захватчиков, — сказал генерал. — Мы захватили 25 тысяч пленных, в том числе командующего 17-й армией генерал-лейтенанта Бемэ. Всего в Крыму с 8-го апреля по 12-е мая немцы потеряли 100 тысяч человек — 40 тысяч убитыми и 60 тысяч пленными. Сколько их утонуло в море — неизвестно.

«А наш полк с тех пор, как стал базироваться в Крыму, — с гордостью подумала я, — не потерял ни одного человека. Вот как надо воевать!»

Бои в Крыму были, как никогда, тяжёлыми. Потом девушки говорили, что ничего страшнее полётов на Севастополь не было за всю войну. Нашему полку повезло? Да, пожалуй.

— Противник потерял за это время, — продолжал генерал, — более трёх тысяч орудий и миномётов, много другой техники. Корабли Черноморского флота и авиация уничтожили около двухсот вражеских военных катеров и транспортных судов.

«Когда Манштейн предпринял первый штурм Севастополя, — подумала я, — гарнизон города насчитывал 52 тысячи человек, в их распоряжении было всего 170 орудий, меньше 100 самолётов. Советские воины продержались восемь месяцев, фашисты — несколько дней. Вот что значит упавший дух. Не может быть массового героизма в армии, которая защищает неправое дело, ведёт несправедливую войну».

Командир дивизии вручил нам правительственные награды — ордена и медали. Самым счастливым человеком в полку в этот день была моя Валюта — на её груди сиял новенький орден Красной Звезды.

После праздничного ужина мы слушали концерт самодеятельного ансамбля Отдельной Приморской армии. Девушкам особенно понравилась песня, посвящённая нашему полку. Помню только первый куплет:

Боевая девушка-орлица,

Друг тебе — крылатый самолёт.

Мужеством твоим страна гордится,

Образ твой вовеки не умрёт…

Начались танцы, моего штурмана пригласил высокий младший лейтенант с грустными голубыми глазами, а я стала пробираться к выходу.

Валя догнала меня, спросила быстрым шёпотом:

— Можно, я посплю сегодня на Лелиной кровати? — Не ожидая ответа, вытянула из-за спины за рукав своего партнёра. — Знакомьтесь.

— Игорь, — парень, смущённо улыбаясь, протянул руку.

— Очень приятно. Учтите, у моего штурмана очень ревнивый муж, пятеро детей.

— Магуба-джан! — Валя всплеснула руками. — Зачем ты меня выдала? Не ожидала.

— Это ничего не значит, — решительно заявил Игорь. — Мужу дадим отставку, а детей я усыновлю.

В зале раздались звуки «Рио-Риты», и молодая пара исчезла.

Ночь семьсот девятая

«Как все нормальные люди, буду спать ночью, поднимусь утром», — подумала я, забираясь в постель. Но долго лежала с открытыми глазами — поспала днём, часа полтора, видимо, перебила сон. Скучно без Лейлы.

На её подушке — письмо от Ахмета. Наверно, напишет ему из госпиталя, он сможет её навестить. Вместо Алупки — Ялта.

Мысленно пролетела над Крымом, от аэродрома к аэродрому, покружила над Золотой балкой, которая представилась мне сплошным виноградником… Открыла глаза — на кровати Лейлы сидит в ночной сорочке Валя, смотрит на меня, словно ждёт, когда я проснусь.

— Я тебя не разбудила? — тихо спросила она.

— Нет. Почему не спишь?

— Какой может быть сон, когда я умираю. От любви!

— От любви не умирают.

— Он дал мне адрес. Просил прислать фотокарточку. Ой, умора, говорит, до сегодняшнего дня думал, что в нашем полку — крепкие» пожилые женщины, которые прошли огонь, воду и медные трубы, с папиросами в зубах и грубыми, сиплыми голосами. А оказалось… Все такие интересные, скромные и так далее. Он техник эскадрильи. Окончил лётную школу, но по пути на фронт их эшелон попал под бомбёжку. Все выбежали из вагонов, бросились в кусты, в крапиву, говорит, никогда не думал, что люди могут так поддаваться животному страху. Осколок пробил ему лёгкое, а друга его убило. Он из Белоруссии, родители в оккупации ничего о них не знает. Жалеет, что не познакомились раньше. Проводил меня, стали прощаться, думаю, поцелует или нет, руку не выпускает, тянет меня к себе. Я, конечно, упираюсь, мамочка моя, ведь я ни разу ещё не целовалась, щёчку ему подставила, думаю, вдруг увидят, умереть можно. Не помню, как здесь очутилась.

Когда танцевали, спросил: что же будем делать с ревнивым мужем, кто он такой, из какого полка, часто ли мы встречаемся. Говорю, полковник, чуть не каждый вечер провожает меня на задания, спохватилась, думаю, идиотка, захлопнула рот, молчу, как последняя дура. А он: что же ты танцуешь с каким-то младшим лейтенантом? Молчу, только вздохнула. Он улыбнулся, говорит, пошли к чёрту своего ревнивого полковника, выходи за меня замуж. Говорю, я пошутила, а замуж, пока не кончится война, выходить не собираюсь… Ты не спишь?

— Нет.

— Тебе неинтересно меня слушать?

— Что ты, очень интересно. Игорь твой мне понравился.

— Да? По-моему, он хороший, просто чудесный парень, такой искренний. Месяц в одной дивизии и ни разу не встретились. Если бы не концерт… Вдруг завтра утром: по машинам! Курс — на Белоруссию. И всё.

— Почему — всё?

— Ну как же, война. Это был самый счастливый вечер в моей жизни. Почему он меня, такую замухрышку, выбрал, удивительно.

— Ты была ослепительна, Валюша. Все тобой любовались, не он один.

— Ну, ты скажешь… Магуба-джан, пойдём погуляем? Такая ночь, звёзды…

— Иди погуляй. Я ещё посплю. Устала.

Валя быстро оделась, бесшумно выпорхнула из комнаты. На душе у меня было легко, к этому времени я уже пересмотрела свою точку зрения на сердечные дела в военное время и уснула спокойно.

Ночь семьсот десятая

Первая мысль, которая пришла в голову, когда я проснулась: свобода! Только мы с Валей лежали в постелях. Девушки уже поднялись — стирали, гладили, строчили письма.

— Поднимайтесь, лежебоки!

— Позавтракаем и — к морю.

На прогулку собрался чуть ли не весь полк.

— Сыртланова, срочно на КП! — раздался голос адъютанта Командира полка.

«Вот и кончилась свобода», — усмехнулась я про себя. Подругам сказала:

— Не ждите меня. Догоню.

Бершанская внимательно посмотрела на меня, спросила ласково:

— Ты не очень устала?

— Готова выполнить любое задание, товарищ майор!

— Получен приказ: послезавтра утром вылетаем в Белоруссию. Бери самолёт, предписание, отправляйся в Ялту за Сапфировой.

— Есть лететь в Ялту за Сапфировой, — радостно отчеканила я. — Доставлю живую или мёртвую!

— Лучше живую, — улыбнулась Евдокия Давыдовна.

Через пятнадцать минут я вылетела в Ялту.

Море, жемчужно-голубое, тихое, сливалось с безоблачным, золотистым небом. Легко дышалось, гляделось, никакого напряжения, душа отдыхала.

Севастополь… Руины расцвечены бельём, одеялами. Дымятся костры. В бухтах — полузатопленные катера, баржи, транспорты. На аэродроме — те же разбитые самолёты. По всему берегу — группы людей, в город возвращались его хозяева, — моряки.

По Балаклавскому шоссе, вздымая пыль, медленно движутся колонны военнопленных.

«Рады, конечно, что остались живы, выползли из ада на свет божий, — подумала я, накреняя самолёт. — Повезло этим людям, после войны вернутся на родину».

Идут, опустив головы. Выбрать бы одного, рядового солдата, среднего возраста, спросить: «О чём думаешь?» Видел Тельмана, Гитлера, слушал их на митингах, сравнивал. Знал, что путь Тельмана — это мир, честный труд, дружба с Советским Союзом. Путь Гитлера — война, разбой, захват чужих земель. За спиной Тельмана — Маркс и Энгельс, Гёте и Бетховен, за спиной Гитлера — Крупп, Мессершмитт, военщина.

До прихода Гитлера к власти Тельман был кандидатом в президенты, депутатом рейхстага, за него голосовали миллионы немцев. На чьей стороне ты был тогда, будущий рядовой преступной армии? Просто ждал — кто кого? Дождался, получил в руки «Памятку немецкого солдата», в которой чёрным по белому написано:

«У тебя нет сердца и нервов. Уничтожь в себе жалость и сострадание — убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, — убивай…»

Неужели не содрогнулось твоё сердце, не заскрипели нервы — ведь они у тебя ещё были? Добровольно отказаться от лучшего, что подарили тебе природа, и стать античеловеком, чудовищем — неужели ты пошёл на это без душевной борьбы, без раздумий? Так с ходу и поверил: немецкие мальчики и девочки хорошие, а русские, советские, — плохие, настолько плохие, что их надо, не раздумывая, убивать? Не приходила в голову мысль о возмездии, о том, что тебя и твою страну Гитлер и его компания толкают к пропасти? Фюрер, Геринг, Геббельс — аморальные люди, казались тебе идеальными представителями высшей арийской расы?

Наступило прозрение в херсонесских траншеях или нет? Пожалуй, наступило. Наверно, сейчас твердишь про себя с надеждой, как молитву:

«Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остаются. Поскорее бы эти русские, советские доконали фашистскую сволочь и отпустили меня домой, к жене и детям, я буду честно трудиться на своей земле, никаких войн, прощай оружие. Аминь».

Фашисты бросили Тельмана в тюрьму в 1933 году, как только пришли к власти. Ходят слухи, что он жив. Конечно, фашисты на свободу его не выпустят, замучают. Но останутся его соратники, единомышленники, всех замучить эти изверги не смогут, останутся миллионы немцев, которые скоро поймут, что людей без сердца и нервов не должно быть и не будет на Земле.

Идут, колонна за колонной, думают свою главную думу — о завтрашнем дне, о новой Германии… Посмотрим, до чего додумаются.

При свете дня я вволю нагляделась на Крымские горы. Какая радуга: на голубом фоне в лучах солнца сияют вершины Аи-Петри и Роман-Коша, покрытые снегами, под ними — изумрудная зелень высокогорных лугов, ещё ниже — жёлтые клубы кизила, тёмные крымские сосны и — море. А вдали — тяжёлая, таинственная, тёмно-синяя громада, увенчанная, как тюрбаном, багряным облаком.

— То Чатыр-Даг был, — прошептала я, глянув на карту.

Ялта. Город сильно разрушен, но каким-то чудом некоторые здания сохранились. В маленькой гавани теснятся сейнеры, катера. На узких улицах, сбегающих с — гор, жители расчищают завалы. Спрашиваю у пожилой женщины, где находится нужный мне госпиталь.

— В Ливадии, в бывшем царском дворце, — ответила она. — Три километра придётся пройти пешком. Впервые у нас?

— Да. Только пролетала над городом, ночью.

— Ведьма? — улыбнулась женщина.

— Ага. Хорошо, что хоть эти дома сохранились.

— Немцы всё заминировали, но взорвать не успели. Спасибо лесным матросам, партизанам. Если бы не они, остались бы от Ялты одни камешки. Свалились, как снег на голову, с гор, немцы и драпанули…

Любуясь морем, иду вдоль берега. Бот и Ливадия, бывшее царское поместье, огромный белокаменный дворец с колоннами. Лейлу мне искать не пришлось: я увидела её и Ахмета на берегу, они стояли рядом, позируя моряку с фотоаппаратом. Оба — в больничной одежде. Заметив меня, она, слегка прихрамывая, кинулась навстречу. Пока обнимались, целовались, я успела сказать главное: прилетела за тобой, послезавтра полк отправляют в Белоруссию. А она твердила, как заведённая:

— Я так и знала! Я так и знала!..

Фотограф кружил вокруг нас, как коршун, и щёлкал аппаратом. Подошёл, приложил руку к груди:

— Саша, корреспондент газеты «Красный флот». — Вскинул мой рюкзак, набитый гостинцами, на плечо. — Куда прикажете? Можете называть меня: мой мичман.

Я вопросительно посмотрела на Лейлу.

— Иди к главном врачу, — озабоченно сказала она. — Не будем терять времени. Он меня не отпускает!

— Правильно делает, — заявил Ахмет, крепко пожимая мне руку.

— Так, всё ясно, заговор, — рассмеялась я. — Ты опять ранен? Третий раз, если не ошибаюсь?

— Ошибаешься, — сказала Лейла. — Пятый. Вынужденная посадка, сломал три ребра.

— Пустяки, — Ахмет махнул рукой. — Мы тебя тут подождём. Кабинет главного на первом этаже.

— Я вас провожу, — предложил Саша. — Он сейчас у себя. Диктатор, Павел Тимофеевич, чудесный старик.

«Диктатор» оказался худеньким, сутулым старичком с белой бородкой и умными, лукаво прищуренными глазами. Выслушав меня, сказал сердито:

— Не отпущу. Санфирова останется здесь до конца войны, понятно?

— Вы шутите?

— Будет работать в госпитале медсестрой. После войны поступит в мой институт.

— Это невозможно, — я никак не могла понять, шутит он или говорит серьёзно. — Она здесь зачахнет, умрёт.

— И вы оставайтесь, — моих возражений он словно не слышал. — Повоевали и хватит. Мужички за вас довоюют.

— Вы уверены, что довоюют? — Я начала злиться. — Глубоко ошибаетесь. Хотелось бы вылететь сегодня. В крайнем случае — завтра утром.

— Значит, по-хорошему не хотите. — Диктатор закурил папиросу. — Думал сохранить ногу Санфировой, ничего не поделаешь, придётся ампутировать.

Я облегчённо рассмеялась.

— Ампутируйте, только поскорее.

— Хорошо, постараюсь. Надо бы ей побыть у нас еще недельку. Пусть оставит расписку, что никаких претензий к госпиталю у неё не будет. Выпишем завтра в десять ноль-ноль.

— Спасибо. Между прочим, наш полк уничтожил, кроме всего прочего, не одну тысячу гитлеровцев. Если бы не мы, раненых в вашем госпитале было бы побольше. А там, на полях сражений, — убитых.

— Неубедительный довод. Остаюсь при своём мнении…

С таким мнением — женщинам, мол, не место в воинских частях — я, как и Марина Раскова в своё время, сталкивалась не раз. После войны поинтересовалась, сколько женщин и девушек было на фронте. Оказалось — восемьсот тысяч! Нашлось место.

Мой мичман ждал меня в коридоре. Глянул мне в глаза.

— Улетаем завтра утром.

— Я так и знал! — воскликнул он, удивительно точно воспроизведя интонацию Лейлы. — Для Ахмета — удар. Я здесь со вчерашнего дня, пишу очерк о лесных матросах. Познакомился с вашими друзьями, удивительно милые люди. Про женский полк слышал, кое-что читал, но с военными лётчицами встречаюсь впервые. У меня о них было совсем другое представление.

— Знаю. Превратное.

— Конечно. Куда вас перебрасывают?

— На вершину Ай-Петри.

— Хорошее место, — рассмеялся он. — Сверху видно всё…

В укромном месте на берегу моря мы устроили маленький пир, выпили бутылку «Муската» из царских погребов, которую я привезла с собой. Ахмет не подавал виду, что расстроен. А Лейла была просто счастлива.

— У меня крошечная, но отдельная палата, — сказала она. — Поместимся. Хочешь, устроишься на полу, хочешь, на кровати.

— Нет, я буду ночевать на аэродроме, — возразила я. — Боюсь вашего диктатора.

— И слышать не хочу. Будешь спать в моей палате, — настаивала Лейла. — Ты ещё не рассказала, как вы там без меня жили, как воевали.

— Ещё расскажу. Ночевать в госпитале ни за что не соглашусь, не уговаривай. Внесут на носилках, никуда не денешься, но чтобы добровольно… Придумала тоже. Твоя палата — номер шесть? Угадала?

Все рассмеялись.

— Угадала, сдаюсь, — Лейла махнула рукой. — Приходи завтра пораньше.

Саша предложил мне осмотреть город, я с удовольствием согласилась. Подумала: «Ахмет и Лейла расстаются надолго, может быть, навсегда, пусть побудут вдвоём. Всё-таки судьба подарила им встречу».

Мой мичман очень хорошо знал Ялту, я поинтересовалась:

— Бывали здесь до войны?

— Много раз. Когда-нибудь напишу о здешних подпольщиках. Террор, голод, а люди боролись, совершали подвиги. Вот на этой стене при немцах висела витрина.

— Сверху надпись: «Ялтинская городская управа извещает жителей города». Под этой надписью вывешивались приказы коменданта, объявления. Однажды в декабре 1941 года, как обычно, один лист бумаги был заменён другим. О чём извещались жители? Заголовок, крупными буквами: «О разгроме немецко-фашистских войск под Москвой». И — полный текст сообщения Совинформбюро.

— Представляю, как бесновались немцы.

— Видите в саду белое здание с верандой? Дом-музей Чехова. Сад посадил сам Антон Павлович. Здесь его навещали Горький, Бунин, Куприн, Шаляпин, артисты Художественного театра. Директор музея — Мария Павловна, сестра Чехова, ей 80 лет. Сумела сохранить дом, великое ей спасибо…

Мы вошли, я познакомилась с очень приветливой, интеллигентной хозяйкой. Осмотрели гостиную, кабинет. Хотелось о многом расспросить Марию Павловну, но я не смогла преодолеть свою робость.

Молча посидели на скамейке в саду. Потом, не сговариваясь, направились к морю.

— Расскажите о себе, — неожиданно предложил Саша.

— Вы думаете, это так просто? — удивлённо посмотрела я. — И зачем?

— Напишу очерк «В небе — Магуба Сыртланова». Сколько у вас боевых вылетов?

— Это военная тайна. Не смешите меня.

— Я говорю совершенно серьёзно.

— Значит, я расскажу, вы напишете, очерк появится в газете… Вы представляете, что обо мне подумают в полку? Прилетела в Ялту, воспользовалась случаем, наболтала корреспонденту: вот я какая, Сыртланова! Как я подругам в глаза глядеть буду?

— А вы и о них расскажите.

— Не имею права. Корреспондент удивился:

— Кто же запретил вам рассказывать о подругах?

— Я сама себе запретила, — твёрдо заявила я.

— Почему? Женский гвардейский авиационный полк в боях за Крым — это страница истории. О вас ходят легенды.

— Пусть ходят. Если я расскажу, например, о Санфировой, знаете, что будет? Кончится наша дружба.

— Но ведь в армейской газете о вашем полку писали. Сам читал: «Так воюют девушки!»

— С корреспондентами беседовала Рачкевич, заместитель командира полка по политической части.

Саша не отступал:

— Хорошо, даю вам слово, что ничего писать не буду. Расскажите для начала о своём первом боевом вылете. Что ему скажешь?

— Испугалась, — говорю, — до смерти, когда обстреляли. Так что ничего интересного.

— Ну тогда — о погибших подругах, о Жене Рудневой. Вы с ней летали?

— Не могу.

— Почему?

— Наверное, не пришло время. Не утихла боль. Может быть, расскажу после войны, наберитесь терпения.

Саша демонстративно промолчал, и так как я ничего не говорила, уныло сказал:

— Не везёт мне в Ялте. Тут в госпитале есть один моряк, с «Червоной Украины». Участвовал в обороне Севастополя с первого до последнего дня, даже до последнего часа. Был в группе прикрытия. Немцы оттеснили их на мыс. Херсонес. Эвакуироваться не смогли. Прорывались группами и поодиночке в горы. Удалось это немногим. Считается, бои за Севастополь закончились 3-го июля 1942 года, а эти орлы 12-го июля ещё держались. Расскажи, говорю, как было дело, для истории важно, а он рычит: ближе чем на пять метров не подходи. Злой, как чёрт. Партизанил, освобождал Ялту, здесь его и зацепило осколком. Дружки пошли штурмовать Севастополь, а он попал в госпиталь. Глядит зверем, как будто я его ранил.

— А что за ранение?

— Правая рука в гипсе.

— Остынет, побеседуете.

— Он остынет, когда умрёт! — усмехнулся Саша.

— Сочувствую вам, — я тоже чуть не рассмеялась.

— А сами…

— Но, мой мичман, я на вас не рычу, идём рядышком.

— Утешили.

— Давайте поменяемся ролями. Вы о себе расскажите. И о людях, с которыми сводила вас судьба.

Он охотно согласился — так мне показалось. Во всяком случае, упрашивать или ждать не заставил.

— Хорошо, подам пример, — сказал оживлённо. — Мне 23 года. Холост. Выполняю задания редакции. О себе больше нечего, всё. О людях…

— Не всё, — перебила я его. — За что вас наградили? На груди моего мичмана — медаль «За отвагу».

— За репортажи из Севастополя.

— А говорите — всё.

Больше он не стал распространяться, а в свою очередь спросил:

— Вы слышали о снайпере Людмиле Павличенко?

— Слышала, но очень мало. Вы её встречали?

— Да. Разговаривал с ней один раз. Обаятельная девушка, умница. До войны окончила педагогический институт, по специальности историк. Работала в Одесской научной библиотеке и занималась в снайперской школе. Добровольно пошла на фронт. В боях под Одессой уничтожила около 300 гитлеровцев. Представляете? В Севастополе лучшие снайперы 11-й немецкой армии устроили на неё охоту. Манштейн обещал щедрую награду тому, кто уничтожит девушку, не знающую промаха. Но дуэли заканчивались не в пользу немцев. Снайперов у них поубавилось.

Одна дуэль затянулась. Немец занимает позицию. Людмила тоже. Высматривают друг друга с рассвета до позднего вечера, выжидают, по другим целям огня не ведут. Декабрьской ночью Людмила пробралась на минное поле, укрылась в окопчике под сухими ветками.

Лежит, не шелохнётся. Утром фашистский снайпер её обнаружил, выстрелил. Пуля пробила шапку Людмилы. Теперь она знала, где укрылся враг — за расщеплённым деревом.

Исхода дуэли ждали и мы, и немцы. Десятки биноклей с обеих сторон обшаривали каждый кустик, каждый бугорок. О том, что немецкий снайпер промахнулся, знала только Людмила. Прошёл час, другой — никакого движения. Наступила ночь. Светила луна, вспыхивали и гасли ракеты. Мучительно медленно тянулось время. Двадцать пять часов Людмила не спускала глаз с убежища фашистского снайпера. И он не выдержал. Видимо, решил, что выстрел был точным, стал отползать. И она его кокнула. Немцы сразу открыли бешеный огонь из пулемётов, миномётов, орудий. Наши артиллеристы ответили. Под прикрытием огненного вала Людмила добралась до первого окопа…

— Молодец! — восхищённо воскликнула я. — Она жива?

— Жива-здорова.

Я в дальнейшем интересовалась судьбой этой удивительной девушки. Позднее узнала, что в 1944 году, ещё до открытия второго фронта, она в составе советской молодёжной делегации побывали в Соединённых Штатах Америки. Хозяева познакомили её с автомобильным королём Фордом. Людмила предложила организовать митинг на одном из его заводов. Это означало — остановить конвейер. Форд сначала не соглашался. Организаторы встречи оказались в неловком положении: ведь русская девушка, красавица в офицерской форме, героиня, пересекла океан не ради того, чтобы просто знакомиться с американскими миллиардерами. Форду пришлось уступить, он согласился остановить конвейер… на три минуты. «Это много! — с улыбкой сказала Людмила Павличенко. — Хватит одной минуты».

Рабочие соорудили из ящиков трибуну, гостья поднялась на неё, и когда наступила тишина, произнесла очень короткую, но поистине снайперскую речь: «Американские парни! До каких пор вы будете прятаться за юбки русских девушек?..»

— О защитниках Севастополя можно рассказывать без конца, — продолжал Саша. — Седьмого ноября 1941 года, когда в Москве на Красной площади проходил военный парад, пять моряков, вооружённые пулемётом, противотанковыми гранатами и бутылками с горючей смесью, заняли позицию в районе посёлка Дуванкой на шоссе, ведущем к Севастополю. Рыть окопы времени не было, расположились в кюветах. Слева и справа — высокие холмы. По шоссе двигались семь вражеских танков. Короткий бой — три машины охвачены пламенем, остальные отошли назад.

Вторая атака гитлеровцев, на шоссе — 15 танков. Пулемётчик Василий Цибулько стрелял, как снайпер, — точной очередью по смотровой щели остановил головной танк. Под гусеницу второго швырнул связку гранат. Два танка поджёг Иван Краснопольский, но упал сам, сражённый пулемётной очередью. Цибулько был ранен, в руке — последняя связка гранат. Пошёл на сближение с танком… Взрыв. Друзья видели, как отважный пулемётчик упал.

Теперь путь вражеской колонне преграждали трое: политрук Николай Фильченков, его товарищи Юрий Паршин и Даниил Одинцов. Почти в полный рост они пошли навстречу танкам — в свою последнюю атаку. На матросских ремнях — гранаты. И в руке у каждого — граната с выдернутой чекой. Бросились под танки, один за другим. Пятеро героев уничтожили одиннадцать танков. Враг не прошёл. Когда к месту боя прибыл батальон морской пехоты, Василий Цибулько был ещё жив. Словно ждал своих, чтобы рассказать о подвиге товарищей. Рассказал и умер.

«Богатыри, — подумала я. — Манштейн мог бы сообразить, что ожидает его армию»…

— А как сражались лётчики-черноморцы!.. — Мой рассказчик заводил разговор о людях особенно близкой мне военной профессии. И это вызвало у меня повышенный интерес.

— Только два гвардейских авиационных полка, 5-й и 6-й, — сказал далее Саша, — с июня 1941-го по апрель 1942 года уничтожили более 10 тысяч гитлеровцев, более 100 танков, 140 орудий, взорвали десять складов, подожгли два нефтезавода, потопили 11 транспортных судов с войсками и техникой. Бич божий!

— Здорово поработали, — восхитилась я.

Волны шумно накатывали на берег. Я остановилась, любуясь прибоем, попросила:

— Расскажите ещё о морских лётчиках. Саша кивнул головой.

— Мне довелось видеть много воздушных схваток. Однажды четвёрка наших истребителей вступила в бой с двенадцатью «Мессершмиттами». Прошло несколько минут — на земле горят четыре «мессера», остальные скрылись в облаках. Один из наших лётчиков, Павел Закорко, совершил вынужденную посадку на вражеской территории. Командир звена лейтенант Виктор Куликов вернулся на аэродром, пересел в «По-2» и отправился выручать товарища. Разыскал подбитый самолёт, приземлился рядом. Через час оба лётчика были на родном аэродроме.

— Бальзам на моё сердце, — улыбнулась я.

Саша, довольный, что наконец-то обрадовал меня, стал рассказывать и о других подобных случаях:

— Лётчик-истребитель Яков Иванов, — продолжал он, — 12-го ноября 1941 года израсходовал в воздушном бою боезапас и решил таранить немецкий бомбардировщик, который прорвался к Севастополю. Ударил лопастями «МиГа» по хвостовому оперению «Хейнкеля-111», сбил его и благополучно приземлился на своём аэродроме.

Спустя четыре дня Яков Иванов совершил второй таран. Атакованный им бомбардировщик «Дорнье-215» развалился на куски, а сам Иванов погиб — удар был слишком сильный. Ему, первому на Черноморском флоте, было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза…

Я слушаю молча: о многом Саше известно. Да, война есть война. Тут всегда сражения и гибель… Никуда от этого не деться. Саше как корреспонденту везде приходится бывать и, о многом он, конечно, слышал. Заторопился, стал говорить быстрее:

— В марте 1942 года два наших «Ила» возвращались с задания. Один повреждён, дотянуть до ничейной полосы не удалось. Приземлился рядом с вражеской траншеей. Лётчик, капитан Талалаев, выскочил из кабины и побежал к ничейной полосе. Его ведомый, старший лейтенант Евгений Лобанов, развернулся, чтобы прикрыть огнём командира. Немцы, выскочив из траншеи, бросились за капитаном, хотели взять живым. Лобанов на бреющем полёте пролетел вдоль ничейной полосы, поливая гитлеровцев огнём из пулемётов. Талалаев добежал до нашего окопа… За спасение жизни командира Евгению Лобанову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза…

Солнце скрылось за горными вершинами, мы направились к аэродрому.

Между прочим, лётчики Черноморского флота едва не отправили на тот свет самого Манштейна. Вот что пишет он в своих «Утерянных победах»:

«Я совершал поездку вдоль южного берега до Балаклавы на итальянском торпедном катере. На обратном пути у самой Ялты… на наш катер обрушились два истребителя. Так как они налетели на нас со стороны слепящего солнца, мы не заметили их… За несколько секунд из 16 человек, находящихся на борту, 7 было убито и ранено. Катер загорелся. Это была печальная поездка. Был убит итальянский унтер-офицер… Погиб также и начальник ялтинского порта капитан 1 ранга фон Бредов. У моих ног лежал мой самый верный боевой товарищ, мой водитель Фриц Нагаль, тяжело раненный в бедро. Ночью эта молодая жизнь погасла…»

Жаль, что лётчики-черноморцы не сделали второго захода и не погасили жизнь кровавого фельдмаршала — как выяснилось позднее, у них было другое задание, катер они атаковали попутно, не хотели задерживаться, расходовать боеприпасы. Эриху фон Манштейну повезло, как никогда, — отделался испугом. Его скорбь по погибшим спутникам, конечно, наигранна, но можно поверить, что «самым верным боевым товарищем» генерала-фельдмаршала был юный Фриц, личный шофёр: армия, знающая подлинную цену «утраченным победам», по-видимому, ненавидела и презирала своего командующего.

Восход солнца я встретила на скамейке у госпиталя. Мне очень хотелось ещё до отлёта посекретничать с Лейлой, узнать, как складываются у неё отношения с Ахметом. В кармане моей гимнастёрки лежало его письмо, про которое я вчера забыла.

На крыльцо вышел раненый, невысокого роста, худой, с тёмно-коричневым от загара лицом. Он неторопливо спустился по ступенькам и направился ко мне. Правая рука забинтована, на перевязи.

«Наверно, тот самый моряк, о котором говорил Саша, — почему-то подумала я, с любопытством глядя на незнакомца. — Что ему надо?»

Не обращая на меня внимания, он сел на противоположный край скамьи, выложил из кармана кисет, короткую трубку, спички. Я подумала, что он рассчитывает на мою помощь, но ошиблась. Одной руки ему вполне хватило, чтобы развязать кисет, набить трубку табаком, зажечь спичку. Даже двумя руками невозможно проделать эти операции быстрее.

На коротких, почти чёрных пальцах раненого не было ногтей. «Наверно, побывал в гестапо, — с ужасом подумала я. — Его пытали».

Заметив мой взгляд, он буркнул:

— Сам ободрал. Нечаянно.

Я хотела встать и уйти, но раненый ошеломил меня неожиданным вопросом:

— За Лейлой?

— Да, — растерянно ответила я.

— Сыртланова Магуба? Здравия желаю.

От удивления я не могла вымолвить ни слова, лишь кивнула в ответ на несколько запоздалое приветствие.

— Что глаза вытаращила? Ахмет мой приятель.

Я рассмеялась, в голове мелькнула мысль: «Ошиблась — лётчик».

— Хочу спросить кое о чём, — раненый, попыхивая трубкой, внимательно посмотрел на меня. — Извини, не представился: старшина второй статьи Семён Заруцкий.

— Лесной матрос?

— Так точно.

— С «Червоной Украины»?

Пришла очередь удивиться моему собеседнику.

— Ахмет, что ли, обрисовал меня?

— Не угадали.

— Ну, тогда Сашка, мичман, видел я тебя с ним вчера. Жаловался, небось. Неплохой парень, только охламон, героя из меня собирался сделать, я его и шугнул.

— О чём бы хотели спросить у меня?

— О Севастополе. Как проходил штурм, как он теперь выглядит.

— Мы же ночные бомбардировщики. В Севастополе я не была, сверху мало что разглядишь.

Старшина помрачнел, мне стало неловко перед ним. «Расскажу, что видела и слышала», — решила я.

И рассказала. Старшина слушал, прищурив глаза, забыв про трубку. Когда я умолкла, задал несколько вопросов, особенно его интересовал почему-то Херсонесский аэродром.

«Наверно, о штурме города ему уже рассказывали, — подумала я, — а о Херсонесе впервые слышит от меня».

— Обидно, — коротко вздохнув, сказал старшина и постучал трубкой по забинтованной руке.

— Ваша очередь рассказывать, — я набралась храбрости, придвинулась поближе. — Вы были в группе прикрытия… Не хмурьтесь, мичману ничего не скажу. У меня в полку подруга, выросла в Крыму, будущая учительница, очень интересуется обороной Севастополя. Вы мне расскажете, я ей, она детям.

— Детям нельзя, заиками станут, — глухим голосом сказал старшина, выколотил трубку и снова набил табаком. — Самосад. Некурящая?

Я отрицательно покачала головой.

— Расскажу, ничего не поделаешь, долг платежом красен. Последние дни, мыс Херсонес… Это была агония. Группа прикрытия — можно, конечно, сказать и так. Только, кроме нас и немцев, на мысу никого не было. Мы прикрывали Чёрное море.

— Родину, — тихо добавила я.

— Родину, — как эхо, повторил старшина. — Но прикрывать-то было нечем. Боеприпасов осталось всего — ничего. Нашими частями командовал генерал-майор Пётр Георгиевич Новиков. Держались трое суток, до последнего снаряда. В последние контратаки ходили с камнями в руках. Те, кто остался в живых, забились в норы, в расселины на склонах обрыва.

Меня, контуженного, затащили в небольшой грот. Собралось там человек тридцать, почти все раненые, чёрные, оборванные. На всю группу — с десяток «лимонок», два трофейных автомата, несколько винтовок и пистолетов. Командовал нами майор-артиллерист. Навёл порядок. Немцы сунулись, мы их огрели не столько огнём, сколько бранью — на сутки оставили нас в покое. Майор назначил двух заместителей, в нише устроил продовольственный склад.

Я оклемался, шарю в темноте — ни винтовки, ни гранаты, ни ножа. И сапога одного нет. Чёрт с ним, с сапогом, но остаться без оружия — последнее дело. Отвожу, значит, душу, майор на меня: «Молчать!» Зубами скриплю, он подошёл, спрашивает: «Больно? Нянька нужна? Думаешь, ты один тут раненый? Потерпи, милок, фельдшер скоро освободится, посмотрит, что у тебя». Не раненый я, говорю, воевать нечем. Он мне в ладонь суёт свой наган, учти, говорит, один патрон, занимай позицию у входа, стоять насмерть. На кой лях, говорю, мне наган с одним патроном, нож мой верните, на поясе был, а другое оружие я сам добуду. Нож нашёлся, я хотел сделать вылазку, но майор не разрешил — рассвет скоро.

Утром немцы начали рвать скалы над нами. Свод обрушился. Крики, грохот. Вход завалило. Тьма. Когда утихло, я подал голос: есть живые? «Я живой!» — отозвался один. В той же стороне — кашель. Не пойму, двое там или один. Спрашиваю: это ты кашлял? И у самого в горле першит, мочи нет, сам начал кашлять, слышу голос, а слов разобрать не могу, после контузии плохо слышу. Крикнул: кто живой, ко мне! Тот же голос отвечает: сам сюда двигай, мне ногу придавило.

Ползу, думаю: неужели всего двое в живых осталось? Добрался до придавленного, высвободил ему ногу, ощупал — плохо дело, кость раздроблена. Кто ты, спрашиваю, как звать? Стянул с себя тельняшку, перевязал товарищу ногу, что, спрашиваю, молчишь? Он что-то начал выкрикивать, не по-русски, я понял — бредит. Пошарил кругом — ни оружия, ни еды.

Вскоре парень пришёл в себя, познакомились. Яном его звали, латыш, фамилия трудная, не выговоришь, не запомнил. Артиллерист 35-й батареи, которая обороняла Херсонес. Ты, говорю, лежи, не двигайся, а я займусь раскопками.

Как определить, в какой стороне море? Ян говорил, что лежал ногами к выходу, я сориентировался. Перекладываю камни, вспоминаю, где что было. Проход сделать не удалось, только пальцы искровянил. Подался влево, там в нише — галеты, сахар, фляги с водой и вином. Прополз метров пятнадцать, упёрся в стену, по моим расчётам, склад — подо мной. Начал разбирать камни. Сколько часов я промучился, не имею представления. Склад не обнаружил, ошибся, значит. Откопал руку с наганом…

Старшина разжёг трубку и после двух-трёх затяжек усмехнулся:

— Вооружил Яна. Немцы опять начали рвать берег взрывчаткой, слева и справа от нас. Сижу рядом с товарищем, прикрыл телом его голову, слушаю, как шлёпаются сверху камни, считаю про себя: один… мимо, два… мимо.

И вдруг в глаза мне ударил солнечный луч. Как ножом резануло, я зажмурился, думал, ослеп. Ничего. На душе полегчало. Снял сапог, разрезал портянку, обмотал, пальцы и — за работу. Расширил немного проход, осмотрелся.

До обвала к нише я не подходил. Спросил у Яна, где склад, он тоже точно указать не может, делать нечего, роюсь наугад. Наконец — фляга! Кричу Яну: нашёл! От волнения никак не могу её подцепить. Приподнял, чувствую, пустая. Отвинтил крышку — сухо. Сижу и плачу, как малое дитя, а Ян утешает: спешить нам некуда, приляг, отдохни. Нет, думаю, пока силы есть, надо ворочать камни, не найду склад, загнёмся.

Время от времени раздавались взрывы, автоматные очереди. Солнце скрылось. Всю ночь я перекладывал камни на ощупь, обнаружил нишу, да не ту. Изредка попадались руки, ноги. Не обращал внимания, отупел. Утром всё-таки добрался до склада. Что в нём было? Две фляжки с водой, одна с вином, одна, наполненная наполовину, со спиртом. Двадцать ломаных галет, два больших куска сахара, целый ворох индивидуальных пакетов, вот этот кисет, набитый махрой; зажигалка и противогаз. Вот сколько добра, всё наше.

Подкрепились, хлебнули по глотку вина и уснули. Просыпаюсь, не пойму, утро или вечер. Спросил у Яна, говорит, ты спал сутки, сейчас утро. А ты, спрашиваю. Молчит. Как нога? Молчит. Ладно, говорю, не унывай. Заглянет к нам в обед солнце, посмотрим, если потребуется, сделаем операцию. Я слышал, врачи в Севастополе, в подземном госпитале, обрабатывали раны шампанским, а у нас лучшее средство — спирт. Нож — есть, тампоны есть, бинты есть… Ян говорит: начинай, а то поздно будет.

Старшина помолчал, положил потухшую трубку на колени, спросил:

— Может, не надо?..

— Надо, — тихо, но твёрдо ответила я, глядя на его изуродованные пальцы. Он пошевелил ими, снова набил трубку, закурил.

— Фельдшера бы раскопать, вернее его сумку… — Я заставил Яна выпить спирту и взялся за дело.

Нога воспалилась, на ампутацию я не решился, но основательно промыл рану, аккуратно забинтовал. Ян держался молодцом, ни разу не вскрикнул, только дёргался и дышал с присвистом.

Можно считать: операция прошла успешно, пациент уснул, а я забинтовал себе руки и опять взялся за раскопки. Наш арсенал пополнился двумя ножами и «лимонкой». Мы ещё надеялись, что подойдут катера. Когда раздавались взрывы, выстрелы, я кидался к выходу. Видел, как немцы бросали в расселины горящие бочки, жгли людей огнемётами. А катера не появлялись. Да и не могли они вывезти всех, если бы и появились. Послать сюда большие корабли и транспортные суда нельзя — подходы заминированы, фашистская авиация наготове, ситуация трагическая.

Как мы ни экономили продукты, они подошли к концу. Я разбавлял вино водой, добавлял сахар, галетные крошки и поил этой смесью Яна. Духота страшная, надо было срочно раздобыть воду.

В ночь на 10-е июля я решил сделать вылазку. Взял нож, «лимонку», две пустые фляжки. Остатки питательной смеси отдал Яну, говорю, держись, иду на промысел, чем-нибудь разживусь. Он говорит: оставь меня, уходи в горы, к партизанам, зачем пропадать двоим. Не пропадём, говорю, дождёмся наших. Он своё: у меня гангрена, так и так, один конец, уходи, пока есть силы. У тебя, говорю, никакой гангрены нет, простой перелом, поправишься, плясать будешь. В любую минуту могут подойти корабли, возможно, наши высадят десант, убежище у нас надёжное, не будем терять надежды. Вроде убедил. Хорошо, говорит, возвращайся, я посплю.

Конечно, я понимал: надеяться мы могли только на чудо. Если корабли не пришли в первых числах, то теперь им здесь делать нечего, может быть, в живых только мы двое и остались. Надо самим выкручиваться. Десант будет, но когда… Бросить товарища? Ни за что!

Вылез я на склон, обследовал для начала ближайшую расселину, обнаружил лишь обгоревшие трупы.

Над обрывом по берегу ходили немецкие патрули, изредка постреливали из автоматов, пускали ракеты.

Примерно в полночь я добрался до аэродрома. Немцы включили прожектор, я разглядел грузовую автомашину, подполз поближе. Слышу, разговаривают двое. Думаю, надо проверить, что в кузове. Приземлился самолёт, прожектор погас. И тут мне повезло: наткнулся на ведёрко с водой. В пяти шагах лопочут немцы, а я пью и пью. Наполнил фляжки, положил ведро набок и пополз обратно. За провиантом, думаю, отправлюсь в следующую ночь.

Подполз к обрыву, мать честная, туман. Спустился вниз, укрылся под скалой, жду. Взошло солнце, туман начал редеть, но знакомых ориентиров не видно, берег тот и не тот. В общем, «домой» попал не сразу, часа два елозил по склону, пока не разглядел знакомую скалу, торчащую из воды. Всё сразу встало на место…

Ян был мёртв. Двумя руками воткнул нож в сердце, так и застыл. Рядом — наган с одним патроном, фляжка, к которой он не прикоснулся. Такие дела. Лью ему воду на лицо, не знаю, зачем. Ну, мёртвого не воротишь…

На крыльце госпиталя появилась Лейла и сразу увидела нас. Подошла, поцеловала меня, спросила испуганно:

— Что с тобой?

Я взяла себя в руки, улыбнулась:

— Ничего

Она повернулась к раненому:

— Доброе утро. Не дымить надо, а развлекать высокую гостью.

— Я развлекаю, — проворчал старшина.

— Разве так развлекают? Она чуть не плачет. Совсем одичал в лесу. Сколько цветов кругом, видишь? О чём вы тут толковали, если не секрет?

— В любви ей признался, — вздохнул старшина, — а она нос воротит.

— От дыма! Меняй тактику, я скоро вернусь. Учти; времени у тебя мало.

Лейла ушла, мы посмотрели друг на друга и невесело рассмеялись.

— Продолжайте, — сказала я. — Тактику не меняйте.

— Главное я уже рассказал. Остатки питательной смеси я выпил и ночью налегке полез на обрыв. Неудача — угодил прямо под ноги патрулю. Немцев я заметил чуть раньше, чем они меня, швырнул гранату, сам вниз. Только громыхнул взрыв, я опять вылез наверх и со всех ног — прочь от обрыва. Так начались мои скитания по немецким тылам. До партизан я бы не дошёл, если бы не помог один святой человек.

— Темир-шейх?! — я так и подскочила.

— Да, он самый, — старшина удивлённо уставился на меня. — Знаешь его?

— Знаю. Мой земляк.

— Были бы руки в порядке, раздобыл бы я и воду, и харчи, а так… Отрезал ножом кусочки от ремня, этой лапшой в основном и питался. Совсем обессилел. На рассвете подполз к воронке, вижу, на дне вроде вода поблёскивает, обрадовался, скатился вниз, черпанул — гнилая кровь. И вылезти из воронки не могу, уцепиться не за что, только бинты оборвал. Ну, думаю, пожил я хватит. Сполз в кровавую лужу, и сморил меня гут сон. Спал недолго. Услышал голоса. Вижу, два мордатых немца с автоматами стоят надо мной, зубы скалят. Думаю, не дали помереть своей смертью, гады.

Закрыл я свои карие очи, ждал автоматной очереди, а услышал взрыв. Гляжу: один немец скопытился, второй валится на меня, думаю, шмякнется, зашибёт насмерть. Откуда силы взялись, каким-то образом оказался я сверху, и всё, отключился.

Очнулся, чувствую, холодная вода на лицо льётся, только рот подставляй. Наглотался, открыл глаза — кругом лес, рядом человек с бородкой, сидит на корточках, пульс мой щупает. Ты кто, спрашиваю. Я, говорит, святой человек, спасаю грешников своими молитвами… Земляк, говоришь. Он здесь, в Ялте.

— Здесь? Ранен?

— Нет. Пули и осколки его не берут, он же святой. Хотя сам при случае мажет метнуть гранату или пальнуть из пистолета. Прибыл в Ялту с комиссией по расследованию злодеяний гитлеровских захватчиков в Крыму. Увидел меня, спрашивает: в Мекку ходил? Когда перейдёшь в мусульманскую веру?.. Твоя подружка идёт, что делать будем?

Я подставила ему щёку для поцелуя и отвела грозу — Лейла захлопала в ладоши. В парадной форме, при орденах, она выглядела великолепно. Щёлкнула каблуками и, хотя была старше меня по званию, доложила:

— Поступаю в ваше распоряжение, товарищ командир!

— Вольно…

Явился мой мичман, я попросила его навести справки о Темир-шейхе. Оказалось, полчаса назад он уехал на автомашине в Севастополь.

Ахмет поцеловал Лейлу на прощанье, и мы отправились на аэродром.

Лейла во время полётов болтать не любила, поэтому я её ни о чём не спрашивала, летели молча.

Ни Ахмета, ни мичмана, ни старшину я больше никогда не видела. Только во сне.

Ночь семьсот одиннадцатая

Степь да степь кругом… Мы с Лейлой сидим на пригорке, я читаю севастопольские рассказы Толстого, а она обрывает лепестки ромашек, шевелит губами.

— Тебе надо гадать так, — предлагаю я: — Люблю — не люблю…

После перелёта мы прилегли отдохнуть. Лейла начала читать первый из севастопольских рассказов «Севастополь в декабре месяце», но вскоре отложила книгу.

— Не могу, — тихо сказала она. — Госпиталь, кровь, стоны, страдания…

Конечно, насмотрелась в Ялте.

Я взяла книгу, первый рассказ пропустила, начала читать со второго — «Севастополь в мае». Когда дочитывала третий, последний рассказ, «Севастополь в августе», Лейла предложила прогуляться. Книгу я взяла с собой. Дочитываю:

«Севастопольское войско, как море в зыбливую, мрачную ночь, сливаясь, развиваясь и тревожно трепеща всей своей массой, колыхаясь у бухты по мосту и на Северной, медленно двигалось в непроницаемой темноте прочь от места, одиннадцать месяцев отстаиваемого от вдвое сильнейшего врага, и которое теперь велено было оставить без боя…

Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимой горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».

Я закрыла книгу. Лейла ощипывала, очередную ромашку.

— Любит, не сомневайся, — сказала я и вспомнила, что письмо Ахмета до сих пор лежит у меня в кармане. Подала его Лейле. — Плохой из меня почтальон, извини. Хотела в Ялте передать и всё забывала.

Она быстро прочитала письмо, рассмеялась:

— Послушай: «Скажи Бершанской, что если она не отпустит тебя в Ялту, я выброшусь из окна…» А палата на первом этаже.

— Как вы встретились? — не стала останавливаться я на письме.

— Он узнал, что я в госпитале, разыскал меня на веранде. Поздоровался и первый вопрос: как Магуба-ханум? В тот же день познакомил меня с твоим мичманом и с твоим старшиной.

Лейла сделала ударения на слове «твоим», и я почувствовала: краснею.

— На той самой скамейке, — продолжала Лейла, лукаво улыбаясь, — на которой ты целовалась с лесным матросом, Ахмет впервые поцеловал меня. Мне было приятно, но сердца моего он не тронул, и я заплакала. Вспомнила, как было там, в Куйбышеве…

В такой же майский вечер мы молча шли по берегу, и я чувствовала: что-то произойдёт. Ноги, как деревянные, думаю, вот под этой берёзой… под этой ветлой… Обнял, поцеловал, я вырвалась и убежала. Всю ночь не спала. Два дня с ним не разговаривала. Он ходил, как в воду опущенный. Смотрю на него и думаю: глупенький, ну когда же ты возьмёшь меня за руку и опять поведёшь туда, я же вся измучилась.

Хлопнет калитка, чувствую — это он, места себе не нахожу. Нас дразнили: жених Их невеста, он смущался, а мне хоть бы что. Обнимет, глаза закрою, боже мой, какое блаженство, лечу к звёздам, голова кружится, сердечко поёт, как жаворонок над полем.

Вспоминала день за днём, встречу за встречей, слово за словом, потом — провал, холодная беззвёздная ночь. Мне всё кажется, что он очень несчастен и любит меня по-прежнему. Как он, бедный, живёт без меня, наверно, каждую ночь видит меня во сне, чудится ему мой голосок, не мог он забыть мои руки, мои глаза, губы, волосы, так же, как я, вспоминает, вспоминает и на что-то надеется. Глупая я, правда?

— Сердце у тебя глупое, — сказала я сердито. — Или слишком умное. Надеюсь, ты не делилась с Ахметом своими воспоминаниями.

— Нет, конечно. Он уверен, что я буду с ним счастлива. Ни о чём не спрашивает, моё прошлое его совершенно не интересует.

— И долго ты в тот вечер обливалась слезами?

— Долго.

— А что Ахмет? Ты не обратила внимания, кинжал у него был?

— Не заметила. Гладил мою руку, что-то говорил. Ну, примерно: у тебя детская душа, жизнь нанесла рану, но время и моя любовь принесут исцеление.

— Он прав, по-моему. Первая любовь прекрасна и неповторима, но только в сказках она заканчивается свадьбой. В жизни бывает по-другому.

Лейла погрустнела:

— Это плохо, что только в сказках. Когда-нибудь первая любовь станет для людей единственной и последней, они научатся ценить её по-настоящему, беречь, защищать.

— А зачем? Я в седьмом классе влюбилась в учителя, узнала, где он живёт, приходила по вечерам к его дому, глядела на окна, шептала: «Спокойной ночи»… Жену его, учительницу, милую женщину, ненавидела, была уверена, что она неспособна дать счастье любимому мною человеку. Хорошо, что эта первая любовь в моей жизни длилась недолго, недели две.

— Я имею в виду первую любовь, которая взаимна — Может быть, ты права. Но жизнь такая сложная штука…

Лейла положила письмо Ахмета в карман гимнастёрки, немного подумала, потом не столько спросила, сколько возразила:

— А почему сложная? Люди сами виноваты: живут плохо, неправильно, мешают друг другу, вместо того, чтобы помогать, но не вечно же это будет продолжаться. Придёт время, жизнь станет проще, легче, красивее.

— Нескоро, — сдержанно сказала я. — Сколько молодых ребят полегло под Севастополем 89 лет назад? В эту войну — в десять раз больше. А сколько их погибнет на всех фронтах, подумать страшно, миллионы девушек не дождутся своих возлюбленных, что им делать? Лить слёзы?

Лейла молчала. Ответить что-либо определённо она, как и я, не могла. Повернула на себя:

— В тот вечер я подумала, что Ахмет мог бы стать моим идеальным другом, но я ему об этом не сказала. Какая уж тут дружба, если дело дошло до поцелуев.

Как-то вымученно рассмеявшись, она вдруг предложила:

— Давай сменим пластинку… Тебе понравились рассказы?

— Об этом как-то и не думается. Совсем другая война. — Я полистала книгу. — Послушай сама: «В осаждённом городе Севастополе, на бульваре, около павильона играла полковая музыка, и толпы военного народа и женщин празднично двигались по дорожкам». Это Севастополь в мае. На бастионах гремят пушки, гибнут люди, а на бульваре — праздничное гуляние. Правда, странно?

Объявляется перемирие. В цветущей долине кучами лежат изуродованные трупы без сапог, их вывозят на повозках. Толпы народа с той и другой стороны смотрят на это зрелище, русские и французы «с жадным и благосклонным любопытством стремятся одни к другим», обмениваются подарками… Такова обстановка того времени. Однако для Толстого война — сумасшествие, бойня. И всё-таки он восхищается героями, которые «с наслаждением готовились к смерти, не за город, а за родину». Прекрасная мысль. Я читала эти рассказы до войны, многое забылось.

В последнем рассказе появляется юный прапорщик, которому совестно жить в Петербурге, когда другие в Севастополе умирали за отечество. Читаю и думаю: убьют его или не убьют? И чувствую: он обречён, первый бой станет для него последним. Так и произошло. Попал в самое пекло, на Малахов курган, в бою совершенно забыл об опасности. «Что-то в шинели ничком лежало на том месте, где стоял Володя…» Что-то в шинели — вместо живого человека. Война просто сдунула его с земли. Понимаешь?..

Любимый герой Толстого, который, как он пишет, всегда был, есть и будет прекрасен, — правда. Но сколько душевной боли в этой прекрасной правде… Да, война для солдата — всегда непрерывный, тяжелейший труд в невыносимых условиях. Он принимает эти условии не ради наград, не потому, что боится наказания, а потому, что любит родину…

— С такой честностью и знанием дела вряд ли напишут, — произнесла Лейла. — Я хочу сказать — именно о Севастополе. А великая книга о войне, главным героем которой будет советский солдат, конечно, появится, рано или поздно. — И, улыбнувшись, она вдруг предложила:

— Часть первая. Свидание с девушкой. Бои на границе. Девушка тяжело ранена, умирает.

— Пусть выживет, — подкорректировала я. — Нельзя сразу обрывать любовную линию.

— Можно, — уверенно заявила Лейла. — Она умрёт, он лучше воевать будет…

Часть вторая. Бои в окружении. Всё смешалось: кони, люди…

Часть третья. В плену. Издевательства немцев. Побег. Партизанский отряд. Герой ранен, состояние очень тяжёлое, необходима срочная операция, врача нет. Прилетает «По-2». Юная лётчица. Первая любовь с первого взгляда. Это у неё, а он без сознания…

Часть четвёртая. Госпиталь. Нашего парня навещает лётчица, рассказывает, что её отец ушёл в ополчение и погиб, старший брат пропал без вести, младший погиб при бомбёжке, мать умерла с горя. Парень думает: поправлюсь и женюсь на ней, но на другой день узнает, что девушка сгорела живьём в ночном небе…

Часть пятая. Битва под Москвой. Конец первой книги. И так далее.

— Есть критическое замечание, — сказала я. — Книга слишком мрачная.

— А кому нужны весёлые книги о войне?

— Никому, но разве обязательно сжигать девушку? Одна уже погибла, хватит.

— Пусть сгорит: сердце читателя должно обливаться кровью, содрогаться и трепетать. — Она оставила полушутливый тон и продолжала серьёзно: — В Энгельсе я прочитала «Войну и мир». И знаешь, до чего додумалась: война гасит всякое веселье в мире. А что та война по сравнению с теперешней? У Наполеона была 800-тысячная армия. Она двигалась по одной дороге, сначала туда, потом обратно. Произошло лишь одно крупное сражение, но французская армия сгинула почти целиком.

Будущая великая книга о войне по трагическому звучанию должна в соответствующей мере превосходить «Войну и мир» Толстого. Ты согласна со мной?

— Согласна. Тяжёлая будет книга.

— От лёгкой толку мало. Миру нужна беспощадно правдивая, страшная книга о войне.

Видя, как Лейла увлеклась в своих рассуждениях, я сказала:

— Продолжай. Книга вторая. Часть первая…

— Мои творческие возможности исчерпаны, — рассмеялась Лейла. — Только одно добавление. Толстой не случайно так много внимания уделял раненым. Погибнуть в бою — это одно, умирать от ран в госпитале, умирать долго, мучительно — совсем другое. Сколько дум передумает тяжелораненый, пока умрёт. И каких дум…

Мы вернулись в общежитие, застали там переполох и не сразу поняли, в чём дело. Готовилось какое-то торжество: девушки несли со склада продукты, вино.

— Прощальный ужин? — спросила я.

Девушки отвечали наперебой:

— Свадьба!

— Не свадьба, а помолвка. Свадьба после войны.

— Без калыма не отдадим…

«Вовремя мы явились», — подумала я. Спросила:

— Кто невеста, кто жених?

— Угадай!

— Кто жених, сами не знаем.

— А он с ней танцевал на вечере, дылда такой, голубоглазый, младший лейтенант…

Я догадалась: невеста — мой штурман.

Девушки рассказали, что командир соседнего полка позвонил Бершанской: встречайте курьера, кстати он и жених, и она дала соответствующие указания.

Валя выглядела растерянной.

— Меня не спросили, — пожаловалась она. — Зачем всё это? Хоть плачь.

— Чтобы набить тебе цену, вот зачем, — сказала я. — Такая традиция. Продаём невест, укрепляем материальную базу полка. Не тушуйся.

Макарова забренчала на гитаре, пропела:

Устелю свои сани коврами,

В гривы конские ленты вплету,

Пролечу, прозвеню бубенцами

И тебя подхвачу на лету…

Игорь примчался на трофейном мотоцикле, вручил Вале огромный букет цветов.

— Обратно пойдёт пешком, — сказала Лейла. — Мотоцикл загоним местным жителям. С руками оторвут.

Гостя усадили рядом с «невестой», он явно не ожидал такой торжественной встречи, на тосты отвечал смущённой улыбкой, выпил кружку вина и молча съедал всё, что ему предлагали щедрые хозяйки: галушки, котлеты с макаронами, пирожки с мясом, овсяную кашу, шоколад. Подали чай, перед гостем поставили миску с мёдом, кто-то подсунул ему деревянную ложку. Игорь, покорно съел мёд, запил чаем. Одна из девушек высказала общее мнение:

— Настоящий джигит!

Валя пошла провожать высокого, в буквальном смысле, гостя, а девушки ещё долго веселились: пели песни, танцевали, читали стихи. Мы словно забыли о войне, а война забыла о нас.

«Без этих маленьких праздников, без пауз, мы, наверно, посходили бы с ума, — подумала я, наблюдая за подругами. — Другая эпоха, другое оружие, намного больше стало горя, крови, ненависти, и воевать стало труднее. Говорят, раны победителей заживают быстрее, чем рады побеждённых. Проверим на себе, на своей земле».

Кто-то закрыл мне глаза ладонями.

— Лейла! — воскликнула я. Угадала.

— Ты о чём задумалась? — спросила она. — Почему не поешь, не танцуешь? Беспокоишься, похитили твоего штурмана? Отправимся в погоню? Запрягать коней?

— Они на мотоцикле.

— Далеко не уйдут. За мной! Затормошила, закружила…

Валя возвратилась сама не своя.

Утром 15-го мая 1944 года полк в полном составе поэскадрильно вылетел в Белоруссию.

Ночь семьсот сорок девятая

Летим над израненной украинской землёй. Выплывают навстречу и уходят под крыло разрушенные мосты, пепелища, закопчённые печные трубы, разбитые танки, орудия, самолёты. Траншеи, противотанковые рвы и воронки уже поросли травой. На душе радостно: эта земля свободна! А раны она с помощью хозяев постепенно залечит и шрамов не останется.

Наверно, сказку о живой воде люди придумали в незапамятные времена, наблюдая, как дожди и талые воды обновляют землю.

Моего штурмана следы, оставленные войной, не интересуют, её внимание привлекает другое:

— По курсу слева — два трактора, — деловито докладывает она. — Справа — товарный поезд, везёт лее. Новые избы, видишь? С огородами.

«Первые послевоенные годы будут, конечно, трудными, — размышляю я, любуясь первыми ростками мирной жизни. — Будем голодать, бедствовать, но вынесем всё. Никто нам не поможет, наоборот, мы ещё поможем другим. Труд — наша волшебная живая вода. < Снова зашумят хлеба на нивах, закипит, заиграет жизнь в воскресших станицах, сёлах, городах. Воевать научились, а работать мы всегда умели».

Под вечер прилетели в Харьков, разместились в подвалах бывшей гостиницы аэрофлота. Ничего, жить можно. Что ж делать, если самой гостиницы не существует.

Утром нам объявили, что вылет по техническим причинам откладывается на сутки. В местном оперном театре сегодня — оперетта Стрельникова «Холопка» на украинском языке, билеты уже заказаны.

И вот, поэскадрильно, сидим в переполненном зале — музыка, огни, артисты в ярких костюмах. Сон или явь?..

Запомнилась остановка в Курске. Вечером в открытые окна гостиницы вместе с майской прохладой хлынули соловьиные трели. Они становились всё громче, гуще, знаменитые курские соловьи словно решили превзойти себя. Девушки сгрудились у окон.

— Как хорошо, боже мой…

— Они забыли о войне…

— Не уснёшь… — слышались восхищённые вздохи и шёпот.

Некоторые девушки, захватив шинели, выходили в парк. Вышла и я. Соловьиные голоса, полные задора и света, и кромешная тьма — в этом сочетании было что-то невыразимо приятное, таинственное. Я сделала несколько шагов, нащупала ствол дерева, расстелила шинель на траве и легла.

— Магуба, ты где? — услышала я чей-то шёпот.

— Здесь, — еле слышно ответила я. Почувствовала — кто-то ощупывает мою ногу.

— Это твоя нога?

— Моя.

— Это я, Валя.

Она устроилась рядом, минут пять мы лежали молча. Её плечо жгло меня сквозь гимнастёрку. Глаза привыкли к темноте, я смутно различала её одухотворённое лицо, распущенные волосы.

«Да, весна есть весна», — мелькнуло в голове.

— Хочу тебе рассказать, — защебетала вдруг Валя, — только ты никому-никому, даже Лейле…

Что-то соловьиное было в её голосе, я слушала и не слушала. А она увлечённо рассказывала:

— Сошли мы с крыльца, темно, только фары на аэродроме, он меня сразу обнял. Хотела сказать: не надо, пусти, язык не слушается, ноги не держат, думаю, отпустит, упаду… Схватилась руками за его шею, чувствую, повисла… Поцеловал — крепко-крепко, подхватил на руки и начал кружить. Я закрыла глаза, думаю: дежурная, Галя Пилипенко, сейчас осветит фонариком… Ну и пусть, только бы не споткнулся, не упал… Только бы его не убили, лучше меня. Представила: лежу в гробу, как царевна, красивая, вся в цветах, а он, живой, стоит рядом. Так жалко стало и его, и сё0я, даже всхлипнула. Он спрашивает; ты что? Молчу, все слова забыла. Так до мотоцикла и нёс меня на руках, поцеловал в последний раз. Пора, говорит, в двадцать два ноль-ноль должен быть на месте, не забывай, береги себя и жди… Я тебе не мешаю? Мамочка моя, соловьи как распелись, это они специально для нас, в жизни такого не слышала…

Какофония войны терзает не только уши, но и души людей. Год за годом, изо дня в день, из ночи в ночь — грохот, скрежет, вой, лязг… Это не проходит бесследно, наши души нуждались в очищении. Соловьиный хор — такая отрада…

В небе появилась узкая, яркая полоска, пролетел метеор — я вспомнила Женю Рудневу и тут же будто оглохла. Кончилось очарование, я уснула.

Вижу во сне: иду по лесу, ищу Рудневу, знаю, что она где-то здесь, живая, здоровая, только почему-то прячется от меня. Впереди мелькнула её гимнастёрка, пробираюсь туда через кустарник, кругом хмурые, старые сосны, ели. Прямо — кара урман — тёмный лес. Бесшумно, как тени, летают какие-то птицы. И вдруг деревья расступились — излучина моря. Сидит моя беглянка на камне, разулась, ноги в воде, рядом сапоги, машет мне рукой, смеётся… Проснулась, не могу прийти в себя, так ясно я её видела. Рядом спит Валя, на щеках румянец, лицо безмятежное, как у ребёнка, на губах — улыбка. Что-то ей хорошее снится. Слышатся голоса:

— Подъём!

— Доброе утро.

— А куда соловушки подевались?..

Соловьи попрятались, но их голоса навсегда остались в памяти…

Летим над Брянской областью. Один самолёт изменил курс, отделился от эскадрильи и скрылся в облаках.

«Вот будет встреча, — подумалось мне. — Подарок судьбы. Всем бы так — развернуться, и домой».

Маршрут полка проходил недалеко от родной деревни Нины Худяковой, и Бершанская разрешила ей навестить родителей, переживших гитлеровскую оккупацию.

В тот же день Нина и её штурман Таня Костина возвратились в полк.

На вопросы подруг Худякова ответила коротко:

— Повидала. Живы-здоровы.

Подробности мы узнали от её штурмана.

Отступая, немцы сожгли деревню дотла, на её месте девушки увидели чёрное пепелище. Сделали круг. Словно из-под земли появились люди, они махали руками, что-то кричали.

— Видишь своих? — спросила Костина.

— Нет, — ответила Нина, — слёзы мешают. — Потом сообразила: приглушила мотор и крикнула — Мама, папа, это я! Встречайте!

Сели на окраине бывшей деревни, возле землянок, в которых ютились жители, в основном это были женщины и дети. Начались объятия, поцелуи, девушки еле успевали отвечать на вопросы.

— А как вы живёте? — спросила Нина, глядя сияющими глазами на постаревшие, худые, но счастливые лица родителей.

— Да ничего, — бодро ответил отец. — Посеяли пшеницу, ячмень. С хлебом будем.

— Теперь не пропадём, — поддержали его женщины.

— А семена где взяли?

— Сибирь-матушка выручила.

Понимая, что их гости долго не задержатся, пригласили в землянку:

— Как говорится, чем богаты, — сказал отец.

Девушки от угощения отказались, времени было в обрез.

Мимолётная встреча — в буквальном смысле — один из маленьких праздников на нашей большой улице…

22-го мая 1944 года мы прибыли на свой первый белорусский аэродром, расположенный возле городка Сеща. Впрочем, городок существовал лишь на карте. У немцев здесь была авиационная база, они взорвали все сооружения, все здания.

Развалины и лётное поле окружены берёзовыми рощами. Ни одной живой души. Мы разместились в землянках, в шалашах, днём загорали, изучали карту Белоруссии. Техники не спеша приводили в порядок самолёты, проверяли каждый винтик. Вылетов боевых не было, но мы были уверены, что затишье продлится недолго.

В Белоруссии нам показалось всё не так, как на юге. Ночи короткие, какие-то серые. Солнце заходит поздно, и даже в полночь полной темноты не бывает. Поля, леса и кустарники, болота, множество озёр и речек, деревушки — не отличишь одну от другой. И ни одного надёжного ориентира. Ничего, как-нибудь приспособимся.

В Сеще мы встретились с французскими лётчиками из прославленного полка «Нормандия — Неман». Своих имён они не назвали. На ломаном русском языке выразили своё восхищение, поцеловали девушкам руки и удалились. Может быть, среди них был и лётчик Франсуа Жоффр, написавший после войны книгу «Нормандия — Неман», в которой есть строки, посвящённые нашему полку?

«В чёрном беззвёздном небе время от времени пролетают одиночные невидимые самолёты, гул которых долго слышится в тишине ночи. Это ночные бомбардировщики или самолёты, выполняющие специальные задания.

Русские лётчицы, или «ночные колдуньи», как их называют немцы, вылетают на задания каждый вечер и постоянно напоминают о себе. Подполковник Бершанская, тридцатилетняя женщина, командует полком этих прелестных «колдуний», которые летают на лёгких бомбардировщиках, предназначенных для действий ночью. В Севастополе, Минске, Варшаве, Гданьске — повсюду» где бы они ни появлялись, их отвага вызывала восхищение всех лётчиков-мужчин».

Мы прожили в Сеще несколько дней, затем полк перебазировался ближе к фронту, на лесную поляну, расположенную возле деревни Пустынки. Спасаясь от злющих комаров, разместились в бывшем монастыре. День за днём — политзанятия, лекции и беседы, строевая подготовка, тренировочные полёты.

Проводили в отпуск командира звена Нину Алцыбееву, она улетела к дочурке в Абакан. В последнее время Нина прямо не находила себе места. Дело в том, что старуха, на попечении которой оставалась девочка, постоянно жаловалась в письмах на нехватку денег. Это беспокоило: получает по двум аттестатам более двух тысяч рублей и не может прокормить одного ребёнка. Позднее мы узнали: почти все деньги присваивал взрослый сын этой старухи. Нина Алцыбеева в полк не вернулась забрав дочку, она выехала к мужу, лётчику-штурмовику Ивану Позднякову. Командование разрешило ей перейти в другую воздушную армию, до конца войны она летала на связном «По-2» в части, где служил муж.

В полку между тем зрело недовольство. Пусть на фронте относительное затишье, но сколько можно кружиться над своим аэродромом? Прошёл слух, что командующий 2-м Белорусским фронтом имеет какой-то свой, особый взгляд на ночную бомбардировочную авиацию.

— Он просто не знает, что с нами делать, — утверждала Валя. — Ночи не спит, думает, свалились на мою голову, как от них избавиться?

— Типичный случай, — поддакивала ей Вера Велик. Таня Макарова выдвинула свою версию:

— Боится ответственности. Общее мнение: надо протестовать!

Бершанская почуяла неладное и приняла меры. В полк прибыл новый командир нашей дивизии полковник Покоевой.

— На Кавказе и в Крыму, — сказал он, — у вас были чёткие ориентиры — горы, морское побережье. А здесь равнина, даже днём лётчикам трудно ориентироваться. Ландшафты, сожжённые деревушки — все на одно лицо. На ваших картах они обозначены цифрами. Возле каждой деревни вы увидите большие белые номера, которые ночью будут обозначены световыми сигналами.

Продолжайте тренировочные полёты, изучайте район будущих боевых действий. Бои предстоят нелёгкие, потерять Белоруссию для гитлеровского командования — значит открыть границы Польши и Восточной Пруссии. А там и до Берлина недалеко.

Все вновь прибывшие мужские авиационные полки тоже не совершают пока боевых вылетов, тренируются, как и вы…

Дневные и ночные тренировочные полёты продолжались целый месяц. Большого наступления ждали не только мы — миллионы людей на фронте ив тылу, не говоря уже о тех, кто томился в оккупации. Три года в Белоруссии хозяйничали немцы.

Вечером 22-го июня наши знаменосцы вынесли на старт полковое знамя. Снова прибыл командир дивизии с группой штабных офицеров. Состоялся короткий митинг.

— Товарищи гвардейцы! — торжественно открыла его Бершанская. — Нам выпала высокая честь — мы начинаем битву за освобождение белорусской земли от фашистских захватчиков. Бейте врага по-гвардейски, как били его на Тереке, на Кубани, на Таманском полуострове и в Крыму! Пронесём с честью через Белоруссию наше боевое знамя, полностью очистим родную землю от ненавистного врага!

Девушки дали клятву сражаться, не щадя жизни, до последнего дыхания.

Полк получил приказ нанести удар по вражеским позициям в районе деревни Перелоги.

— Побольше шума, — напутствовала Бершанская. — Необходимо заглушить грохот танков, которые выходят на рубеж атаки.

— Пошумим! — со смехом отвечали мы. И пошумели…

Самолёты стартовали с интервалом в две минуты. Курс — прямо на запад, ударно квадрату, правый разворот и — на аэродром…

Подлетая к Перелогам, я увидела несколько сильных, взрывов, пожаров, порадовалась за подруг, стартовавших раньше — хорошее начало.

Едва отцепились бомбы, Валя завопила:

— Хенде хох! Шнелль-шнелль!

Это означает — руки вверх, быстро-быстро! Постепенно, благодаря штурманам, я овладеваю немецким языком.

Странно, нас не обстреляли, не зажглось ни одного прожектора, как-то даже непривычно.

— Это ты их напугала, — сказала я, взяв курс на аэродром. — Душа у них ушла в пятки.

— Я ещё не так их напугаю, — пообещала Валя.

Во время второго вылета она дала немцам короткий урок русского языкам «Полундра! Даёшь Беларусь!..» Потом перешла на смешанный, предельно выразительный жаргон, мол, шуметь так шуметь.

В ту ночь полк уничтожил более десяти вражеских складов горючего и боеприпасов, пожары были видны издалека. Судя по тому, что нас почти не обстреливали, немцы не ожидали ночного удара. Возможно, сообразили, что наши бомбы — это лишь цветики, не захотели обнаруживать огневые средства.

На рассвете началась мощная артиллерийская подготовка.

Знамя полка всю ночь колыхалось у командного столика под густой, раскидистой кроной старого дуба. Докладывая Бершанской о выполнении задания, мы невольно переводили взгляд на тёмное полотнище, расшитое золотыми буквами, и оно словно вливало в нас новые силы.

Утром, лёжа в постелях, девушки тихонько переговаривались:

— Вступили в четвёртый год войны. Он будет последним. Понимаете, девочки, последний год воюем. Может быть, последние месяцы.

— Наступление готовили долго. Значит, не остановимся до самой границы.

— Да, скоро будем в Минске. Партизаны помогут. Они не сидят сложа руки. Придётся немцам воевать на три фронта.

Наступает короткая пауза — и снова голоса:

— Я всё думаю, почему Гитлера не пристрелит кто-нибудь из его же окружения. Как бешеную собаку.

— Кто его окружает, сами бешеные: Геринг, Геббельс, Гиммлер, кто там ещё, других близко не подпускают…

«Может быть, и пристрелят, придёт время, — подумала я, — может быть, и четвёртый фронт появится, в самой Германии».

Ночь семьсот шестьдесят седьмая

Сегодня я опять запаслась шпаргалкой, чтобы сообщить вам некоторые точные данные. На память теперь уже не надеюсь — боюсь напутать.

Операция «Багратион», в результате которой советские войска летом 1944 года освободили всю Белоруссию, большую часть Литвы, часть Латвии, часть Польши и вышли к границам Восточной Пруссии, была одной из самых крупных во второй мировой войне. В этой битве участвовали войска четырёх фронтов 1-го, 2-го, 3-го Белорусских и 1-го Прибалтийского, которыми командовали генералы Рокоссовский, Захаров, Черняховский и Баграмян. Действия фронтов координировали представители Ставки маршалы. Жуков и Василевский.

В ходе боёв было разгромлено около 70 немецких дивизий. Родина 36 раз салютовала нашим наступающим войскам.

Перед началом наступления в Белоруссии нам противостояла группа армий «Центр», которой командовал фельдмаршал Буш, часть дивизий групп армий «Север» и «Северная Украина». Всего» в полосе наступления немцы сосредоточили 1 200 000 солдат и офицеров, около 10 тысяч орудий и миномётов, 900 танков и самоходно-артиллерийских установок, тысячу боевых самолётов.

В составе наших четырёх фронтов насчитывалось более двух миллионов человек, более 30 тысяч орудии и миномётов, 5200 танков и самоходно-артиллерийских установок, 6 тысяч самолётов.

Сравните эти цифры.

Всю подготовку к Белорусской операции провели скрытно. Фашистское командование ожидало, что главный удар летом 1944 года наши войска нанесут на южном фланге советско-германского фронта, а вышло иначе.

Утром 23-го июня, как я уже говорила, на немцев обрушился шквал артиллерийского и миномётного огня. Войска 2-го Белорусского фронта, в составе которого сражался наш полк, нанесли удар на центральном участке. Прорвав вражескую оборону, они устремились на запад, в направлении на Могилёв и Минск.

Южнее и севернее наступали войска 1-го и 3-го Белорусских фронтов — по сходящимся направлениям, чтобы окружить основные силы группы армий «Центр», сосредоточенных восточнее Минска.

Этот замысел был полностью осуществлён. Поэтапно это выглядело так:

25-го июня войска 3-го Белорусского фронта окружили пять немецких дивизий в районе Витебска и уничтожили их в течение двух дней.

29 июня войска 1-го Белорусского фронта освободили Бобруйск, окружив и уничтожив в этом районе несколько немецких дивизий.

Войска 2-го Белорусского фронта с ходу форсировали Днепр и 28-го июня освободили Могилёв. В тот же день Гитлер отстранил от командования фельдмаршала Буша и назначил командующим группой армий «Центр» фельдмаршала Моделя.

3-го июля войска 1-го и 3-го Белорусских фронтов освободили столицу Белоруссии. Восточнее Минска в гигантском котле оказалось более 100 тысяч гитлеровцев. Для их ликвидации потребовалось девять дней. Разгром группы армий «Центр», которая в 1941 году рвалась к столице нашей Родины, был завершён. Сдавшиеся в плен 19 генералов и 60 тысяч солдат и офицеров 17-го июля прошли по улицам Москвы — под конвоем…

Помогая наземным войскам, наш полк бомбит мосты, переправы, скопления живой силы противника на дорогах. Чтобы не отстать от наступающих войск, нам часто приходится менять аэродромы. Больше трёх дней на одном месте не задерживаемся. Никаких удобств, спим в основном под крыльями самолётов, но мы люди привычные, не ропщем. Даже штаб полка, как правило, располагается под открытым небом. В случае сильного дождя на скорую руку сооружаются шалаши.

Немцы отступают быстро и не успевают организовать противовоздушную оборону — ни одного серьёзного зенитного обстрела в Белоруссии мы не испытали…

Рано утром отправились с Валей на поиски подходящей площадки. Летим на бреющем полёте, иначе ничего не разглядишь. Выбрать площадку непросто, одно из непременных условий — наличие поблизости воды. Любая из нас может погибнуть во время выполнения задания, мы никогда не забываем об этом и каждый раз выходим на вечернее построение в свежем белье, с белоснежными подворотничками. А чтобы быть чистыми, опрятными, нужна вода.

Когда мы осматривали берега речек, окрестности лесных озёр, нас над небольшой берёзовой рощей неожиданно обстреляли из автоматов. Слава богу, промахнулись.

— Недобитки, — презрительно говорит Валя, делая отметку на карте.

Эта территория уже освобождена, но в лесах скрываются отдельные группы немцев, они то и дело заявляют о себе. Мы активно участвуем в их ликвидации.

Подходящей поляны, на которой мог бы разместиться полк, мы не нашли. С надеждой, что другие экипажи, получившие такое же задание, будут удачливее нас, возвратились на аэродром.

В этот день из автоматов были обстреляны ещё два наших самолёта, оба получили повреждения, и заместитель командира полка Серафима Амосова настояла, чтобы на «По-2» установили пулемёты. Вскоре все самолёты были оснащены новым оружием…

И вот, возвращаясь на аэродром на рассвете после последнего вылета, я уже решила: передам управление штурману, а сама посплю. Дело в том, что все лётчицы нашего полка научились спать сидя в кабине самолёта. Мне иногда кажется: так даже удобнее, чем в постели.

Передать управление я не успела. Валя доложила:

— «Мессер» сзади. — И сразу открыла огонь из пулемёта.

Немец тоже дал очередь, но я успела вовремя отжать ручку от себя: смертоносная трасса нас не задела. Истребитель пронёсся метрах в двадцати, немец, выпучив глаза, делал разворот.

Я выровняла самолёт, высота сто метров, ниже спускаться опасно. «По-2» окрашен в тёмно-зелёный цвет, если фашист нас выпустит из виду, мы спасены, затеряемся на фоне бескрайнего леса. Валя молчит.

— Где «мессер», штурман?

— Чёрт его знает, — проворчала она. — Удрал. Недовольна, что промахнулась.

В это утро немецкие истребители атаковали ещё несколько наших самолётов, а Лейле и Руфе Гашевой пришлось отбиваться от «мессеров» дважды. Всё обошлось, но на душе тревожно, похоже, гитлеровские асы специально охотятся за «По-2».

Наконец мы нашли то, что искали, — Новосады. Село на берегу Немана, утопающее в садах. Два ряда домов, одна широкая улица, которая и стала нашим новым аэродромом. После полётов мы укрываем самолёты под деревьями в палисадниках, хвостами к домам. Очень удобно. Кто-то из девушек пошутил:

— Как телеги…

Вечером разразилась гроза, значит, полётов не будет, но жители предупредили нас: в ближайшем лесу появились гитлеровцы. Голодные, обозлённые, они могут ночью напасть на деревню. Мы выставили усиленное боевое охранение, спали в кабинах по очереди. Ночь прошла спокойно.

Утром 15 бойцов из батальона аэродромного обслуживания, вооружённые автоматами и гранатами, отправились на разведку. Вскоре прибежал связной, доложил Бершанской:

— Нужна помощь, немцев много, нам одним не справиться.

— Поможем, — коротко ответила командир полка, и тут же распорядилась — Боевая тревога!

Она назвала экипажи, которым предстоит нанести удар по немецкой группировке среди бела дня: Амосова, Себрова, Аронова, Никулина, Макарова, Пискарёва. Остальных предупредила: быть в полной боевой готовности.

Шестёрка «По-2» пролетела над лесом, мы с вершины небольшого холма видели, как падали бомбы.

Через полчаса более 200 гитлеровцев, размахивая белым лоскутом, вышли из леса. Мы их обезоружили, накормили кашей и отправили на сборный пункт.

В это счастливое для нас утро Рачкевич собрала всех на беседу.

— Сегодня вечером будем встречать гостей, — известила она, — белорусских партизан, которые уже соединились с нашими наступающими частями. Я коротко расскажу вам об их героической борьбе в тылу врага.

С начала оккупации гитлеровцы уничтожили в Белоруссии по неполным данным два с половиной, миллиона человек. В условиях кровавого террора население вело и ведёт с фашистами непримиримую истребительную войну.

Партизанские действия не месть, а борьба за освобождение Родины.

Действия партизанских отрядов и подпольных групп в Белоруссии, как и на всех оккупированных территориях, координируются Ставкой Верховного Главнокомандования.

К началу 1943 года 60 процентов территории республики контролировались партизанами. Только за первые четыре месяца этого года они пустили под откос 3000 вражеских эшелонов. За один прошлый год здешние партизаны взорвали и сожгли 3000 мостов, уничтожили более 8000 автомашин, разгромили более 300 вражеских гарнизонов.

Минские подпольщики уничтожили палача белорусского народа рейхскомиссара Белоруссии Кубе, изменников Родины ~. главаря белорусских националистов Акинчица, редактора фашистской «Белорусской газеты» Козловского, бургомистра Минска Ивановского.

Подпольщики вывезли из Минска в партизанские зоны более тысячи семей, которым угрожало уничтожение…

«Наши партизаны и подпольщики, — подумала я, — открыли подлинный второй фронт и открыли вовремя. А там, во Франции, открыт третий фронт».

Кстати, уже после войны я выяснила, что только белорусские партизаны уничтожили больше гитлеровцев, чем наши союзники, американцы и англичане, вместе взятые.

Партизан мы встретили как самых дорогих гостей.

Оказалось, они — приветливые, жизнерадостные люди. Мы представляли их совсем другими — суровыми, бородатыми. Впрочем, удивление было обоюдным.

Позднее мы узнали, что благодаря подпольщикам в Минске были сохранены многие здания, в том числе Дом правительства, здание Центрального Комитета партии, Дом офицеров. Они внимательно следили за тем, как гитлеровцы закладывали мины замедленного действия, и когда наши войска освободили город, помогли сапёрам быстро обнаружить и обезвредить их.

Ночь семьсот восьмидесятая

Перелетая на очередной новый аэродром, мы оставили на старой площадке недалеко от деревни Красный Бор техника-лейтенанта Галю Пилипенко под охраной пятерых работников ПАРМа. Они должны были отремонтировать неисправный самолёт, на что требовалось не менее четырёх дней.

Точно в назначенный срок Галя на отремонтированном самолёте догнала нас и рассказала удивительную историю:

— Как старшая по званию, я взяла командование на себя. И кормление подчинённых, само собой, тоже. Работали дружно, всё шло по графику. Утром на четвёртый день слышу:

— Товарищ техник-лейтенант, на лесной дороге немцы!

У нас на всех одна винтовка, три пистолета. Указала каждому позицию, говорю, стоять насмерть, без команды не стрелять.

Немцы идут вразброд, их человек десять, почти все вооружены автоматами: Присмотрелась — у одного немца в руке палка с белым флагом. Слава тебе, господи, думаю, сдаваться идут. Подпустила их шагов на двадцать, крикнула:

— Стой!

Остановились. Я поднялась, делаю вид, что отдаю распоряжение целой роте. Потом показала им один палец, машу рукой, пусть, мол, парламентёр подойдёт поближе.

Подошёл переводчик, говорит:

— Генерал Фалькнерс со своими оставшимися в живых штабными офицерами желает в плен.

— Зер гут, — говорю, — очень хорошо, что ж, пусть сдаётся. Подходить по одному, оружие — сюда, — кажу себе под ноги. — Начнём с генерала, пусть подойдёт, первым.

Подошёл. Гляжу: в самом деле генерал, в полной форме, худющий, в глазах — зелёная тоска. Швырнул пистолет на землю и отвернулся. Подозвала двух ребят, говорю, отведите в сторонку. Чем, думаю, кормить их буду, продуктов мало осталось.

Вот и всё. Обезоружила всех, усадила на траву, супчик сварила, накормила и — шагом марш на сборный пункт…

За находчивость Бершанская объявила Пилипенко благодарность.

Мы им счёт потеряли, своим пленным.

Остановились в Новоельне. Небольшой городок, железнодорожная станция, а рядом, в лесу, — последняя площадка, с которой мы наносили удары по немецким частям, находящимся на территории Белоруссии. С других площадок, на которых базировался полк позднее, мы уже летали за границу — в Польшу, в Восточную Пруссию.

Площадку, небольшую лесную поляну, подобрали, как и другие, наспех и угодили в капкан. Сесть сели, а взлететь… Это была почти неразрешимая проблема. Почва песчаная, разбег небольшой, взлетать можно только в сторону леса. Командиры эскадрилий исходили полянку вдоль и поперёк, ощупали каждый бугорочек и пришли к выводу: взлететь невозможно, тем более с бомбами, самолёт неминуемо врежется в деревья.

Бершанская помрачнела, уткнулась в карту. Полк уже получил задание: уничтожить отступающую по лесной дороге большую вражескую автоколонну. Промедлим, зацепятся за какой-нибудь рубеж, выковыривай их потом. Или драпанут в Восточную Пруссию. Гвардейский женский полк не выполнил задания — такого ещё не бывало…

Мне было больно смотреть на Бершанскую, даже голова разболелась. Думаю, заберусь в кабину, отдохну. Светлая голова у нашего командира полка, но так получилось — безвыходное положение. Конечно, начальство не осудило бы нас, но мы сами себя казнили. Поторопились.

До самолёта я не дошла, слышу:

— Командиры эскадрилий, ко мне!

Неужели, думаю, что-то придумала? Представьте себе — и придумала!

— Работать будем так, — голос у Евдокии Давыдовны ровный, спокойный, как всегда. — Несколько человек будут держать самолёт за плоскости. Лётчица даёт полный газ. Когда мотор наберёт предельную мощность, по команде все отпускают самолёт, отбегают в стороны. Принцип катапульты. Ясно?

— Ясно! — хором закричали девушки.

— Первым вылетает экипаж Ароновой — Гельман. Бершанская назвала десять самых опытных экипажей, и работа закипела.

Техники выкатили на старт первый самолёт, вооруженцы подвесили бомбы. Мотор воет, самолёт дрожит…

— Пошёл! — крикнула Бершанская.

Девушки — врассыпную. «По-2» запрыгал по кочкам, взлетел, высоту набирает медленно, с трудом. Моя Валюша уткнула лицо в ладони. Уже стемнело, ждём. Даже от удара о верхние ветки бомбы могут взорваться. Но Бершанская рассчитала точно, самолёт улетел.

Через две минуты тем же способом вытолкнули в небо второй самолёт.

Мы с Валюшей вылетели пятыми. Колонну обнаружили без труда — головные машины были охвачены огнём. Пробка! Пролетели над дорогой, присмотрелись.

— Цурюк, паразиты! — властным голосом крикнула Валя. — Цурюк, вам говорят! Хенде хох!

Я рассмеялась, спросила:

— Что это за урюк?

— Значит, назад! — Валя тоже рассмеялась. — Народ дисциплинированный, должны послушаться.

— Нет, лучше пусть стоят на месте, — рассудила я. — Ударим по задним машинам.

Вернулись на аэродром, от техников узнали: первый снайперский удар по колонне нанесли Рая Аронова и Полина Гельман — подорвали двумя «сотками» две головные машины.

К утру от колонны остались рожки да ножки.

— Мужской полк пришлось бы выволакивать с этой поляночки тягачами, — заявила Валя, когда мы, выполнив «программу», взяли курс на аэродром.

— Почему ты так уверена? — я решила немного подзадорить своего штурмана.

— Потому. Во-первых, мужчины тяжелее. Во-вторых, такого командира, как Бершанская, в мужских полках не было, нет и не будет.

— Очень убедительно, — согласилась я.

— Это ещё не всё. В-третьих, она верит в вас, лётчиц, беспредельно. Была бы площадка в два раза меньше, вы всё равно взлетели бы, как миленькие.

— Просто она очень опытная лётчица, — по инерции продолжала я. — Прикинула, глаз у неё точный.

— Сердце у неё точное, — перебила меня Валя. — Это самое главное.

— Ты права, мой штурман. Сдаюсь…

На другой день погода испортилась, полётов не было. Вечером в парадной форме, при орденах и медалях, с полковым знаменем, мы выстроились на площади города. Посмотреть на нас собралось всё население, как говорится, от мала до велика. Ребятишки облепили заборы, ближайшие деревья, крыши. Раздалась команда:

— К исполнению Государственного Гимна, полк, смирно!

И мы вдохновенно исполнили принятый у нас недавно новый Государственный Гимн Союза Советских Социалистических Республик. Так здорово, пожалуй, мы больше никогда не пели. Слушали нас со слезами на глазах. Мы-то разучивали Гимн, а эти люди, пережившие страшные годы оккупации, слушали его впервые:

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Великий, могучий Советский Союз!

Ночь семьсот восемьдесят первая

Валя крепко держит меня под руку, старается идти в ногу. Мы бредём, не спеша по лесной тропинке к аэродрому, с наслаждением вдыхаем сырой, пахнущий хвоей и грибами воздух. Впереди и сзади нас то и дело вспыхивают фонарики, не заблудимся. У Вали тоже в руке фонарик, но она почему-то не включает его.

— Испортился? — спросила я.

— Нет, в порядке. Не бойся, я тебя держу крепко, упасть не дам. Знаешь что, я получила от Игоря сразу два письма.

— Поздравляю. Что пишет? Жив-здоров?

— Слушай. Письмо первое. «Ненаглядная моя красавица…» Даже повторять неудобно, какая я красавица. «Добрый день или добрая ночь, как поживаешь? Жду, жду, жду твоего письма, а его нет, нет и нет…» Давно написала, наверно, уже получил. «Что-нибудь случилось? Ты меня разлюбила?..» Надо же, разлюбила! «У девушек это бывает…» Издевается он, что ли? У девушек бывает! А у парней — нет? Ох, зла не хватает.

— По-моему, он шутит, — заметила я.

— Любовью не шутят! А дальше… «Я знаю, ваши бочаровцы от тебя без ума…» Надо же такое выдумать… Он знает, откуда, интересно? Сорока на хвосте принесла? Бочаровцы меня и в глаза не видели.

— Видели, — возразила я.

— Ну, несколько человек, и то издали.

— Он, Игорь, этих, несколько человек, и имеет в виду. Не думала я, что он такой проницательный.

— И ты туда же, — рассмеялась Валя. — Но на тебя я обижаться не могу.

— И на Игоря не обижайся. Шпарь дальше.

— «Бочаровцы от тебя без ума… Выбор богатый…» Делать мне больше нечего, только выбирать неизвестно кого, неизвестно зачем.

— Всё известно, — не удержалась я и сама рассмеялась. Давай, давай вспоминай.

— «Мы так мало были вместе. Всё время думаю о тебе. Ты такая чистая, доверчивая…» Понимаешь, куда он клонит? Доверчивая! Как бы не так. «И за тысячи вёрст от меня. Правда, с тобой рядом командир, старший лейтенант, она мне очень понравилась, в обиду тебя не даст, передай ей привет и мою просьбу: если будут какие-то перемены, пусть мне напишет…» Ты поняла что-нибудь? Какие перемены он имеет в виду?

Я, конечно, всё поняла, но промолчала. Шла и улыбалась в темноте. Валя замедлила шаг, все девушки нас обогнали.

— «Моё пожелание вам обеим: летайте вместе до конца войны, до победы…» Вот с этим я согласна. «Скоро и я полечу, переучиваюсь на штурмана, разрешили…» Лучше бы не разрешали. Это не в письме, это я говорю. «Хочется написать ещё многое, но подожду твоего письма. Обнимаю, целую, твой Игорь…» Письмо второе. «Здравствуй, моя милая, сероглазая ведьма. Вчера отправил тебе письмо, сегодня решил написать снова, кое-что добавить, очень важное. О любви я писать не умею, но одно скажу…»

В лесу, справа от нас, прогремела короткая автоматная очередь, пули пропели у моего виска. Валя толкнула меня вперёд, крикнула:

— Беги!

Сама отскочила куда-то в сторону и начала палить из пистолета.

— Отставить! — приказала я и кинулась к штурману. В голове мелькнуло: «Это она нарочно, отвлекает огонь на себя, врежут по вспышкам…»

Обхватив Валю руками, я повалила её на землю, нащупала губами её ухо, прошептала:

— Спокойно. Отползаем в лес.

За деревьями мы почувствовали себя в безопасности. Медленно, стараясь не шуметь, стали пробираться к аэродрому.

— Я в него попала, — шёпотом сказала Валя. — Стреляла по вспышкам, по тому месту. Чувствую, что попала. Завтра утром придём сюда, ладно? Обнаружим труп, вот увидишь. И почему они не сдаются, недобитки несчастные. На что рассчитывают? Бродят по лесам, как волки.

Мы увидели огоньки на тропинке, они двигались нам навстречу, наверно, девушки возвращаются, услышали выстрелы.

— Нас идут выручать, — сказала Валя. — Крикнуть?

— Подожди, подойдём поближе.

Оказалось — бойцы из батальона аэродромного обслуживания, их направила сюда дежурная по аэродрому. Я рассказала, что произошло.

Бойцы пропустили нас вперёд, и Валя, снова взяв меня под руку, продолжала:

— «Но одно скажу: мою любовь к тебе даже сравнить не с чем…» Вот уж точно: ни в сказке сказать, ни пером описать. «Верю, что всё у нас будет хорошо. Я без тебя жить на свете не могу. Буду ждать, и ты вернёшься. Обнимаю, целую, твой навеки Игорь.»

— Хорошее письмо. Пиши ему почаще.

— Два письма уже написала. Он мне два, и я ему два, баш на баш. Вот послушай. Письмо первое. «Здравствуй, мой дорогой Игорь. Долетели благополучно. Всю дорогу думала о тебе, мысленно написала миллион писем, а вот сейчас не знаю, о чём писать. Как хорошо, что мы встретились, как плохо, что расстались. О будущей встрече стараюсь не думать, слишком она прекрасна. Но всё это должно быть: победа, мир, встречи. Знай: я теперь живу в ожидании твоих писем. Привет от моего командира. Целую. Валентина.» Ну как? «спросила она и, не дав мне слова сказать, продолжала:

Письмо второе. «Игорёк, любимый мой, когда же я получу письмо от тебя? Мне кажется, что ждать первого письма, именно первого, труднее всего. Потом, наверно, будет легче…»

— Вы о чём шепчетесь, ведьмы? — раздался сзади мужской густой голос. — Что за секреты?

— А вам интересно? — спросила Валя, даже не обернувшись.

— Очень даже.

— Да вот, рассказываю командиру о своих, любовных приключениях.

— А много их было?

— К сожалению, мало. Меньше, чем хотелось бы.

— И когда вы успеваете?

— Используем нелётную погоду, — нашлась Валя. Любопытства у идущего следом прибавилось:

— А как Бершанская на это смотрит? — со смешком спросил он.

— Сквозь пальцы.

— Ну, ну, забавляйтесь. Дело молодое. Только ты выдумываешь всё, я воробей стреляный, меня на мякине не проведёшь.

Потеряв интерес к провожатому, Валя опять перешла на шёпот:

— На чём я остановилась? Ах да… «Потом, наверно, будет легче. Обо мне не беспокойся. Мой командир, старший лейтенант Сыртланова, которой, кстати, ты понравился, — гордись — чувствует себя в воздухе, даже под самым сильным обстрелом, как рыба в воде. Я за её спиной, во второй кабине, песни пою, чтобы она не скучала. К тому же немцы нас почти не обстреливают, не то, что в Крыму. Просто не успевают, бегут сломя голову на запад. Твоё первое письмо я даже во сне видела, держала его в руках, но прочитать не успела. Значит, оно уже в пути, не сегодня-завтра получу. Тоскую, люблю, целую, твоя навеки Валентина…». — Она чуть помедлила и добавила — А третье письмо я ещё не дописала.

— От меня привет, не забудь. И напиши, что я веду за тобой круглосуточное наблюдение, пусть не беспокоится.

В лес на поиски трупа мы, конечно, не пошли. Бершанская не разрешила бы. Да и не до того было — утром мы перелетели на другой аэродром.

Ночь семьсот восемьдесят третья

В полку произошёл несчастный случай — Женя Жигуленко, возвращаясь из ПАРМа, попала в автомобильную аварию, потеряла сознание и её отправили в госпиталь.

— Ничего страшного, кости целы, — успокаивала нас полковой врач Оля Жуковская. — Через несколько дней выпишут.

Размышляя о превратностях судьбы, я бродила возле аэродрома. Что происходит? Нас с Валей едва не изрешетил пулями какой-то бродячий немец или власовец. На счету Жени — более семисот боевых вылетов. Она — настоящий ас, одна из лучших лётчиц полка, в каких переделках не побывала, и вот авария. Не в небе, на земле. Впрочем, действительно, ничего страшного не произошло: я и мой штурман живы-здоровы, отделались, как говорится, лёгким испугом, а Женя… Нет худа без добра, пусть отдохнёт немного от войны. Веселья в полку поубавится, но ненадолго. Женя — неугомонная, жизнерадостная, очень музыкальная девушка, знает наизусть все женские арии из «Евгения Онегина» и «Пиковой дамы». Часто с удовольствием исполняет их по просьбе подруг…

— Магуба, загляни ко мне, — Лейла приглашала меня в свои «хоромы», под крыло самолёта.

Я подошла, улеглась на брезент.

— Поздравляю тебя, — Лейла поцеловала меня в щёку.

— С чем? — удивилась я.

— Взгляни, — она указала на карту. — Сегодня мы перелетим через границу. Я так мечтала об этом дне, вернее, об этой ночи. Думала: пересечём границу, сбросим бомбы на цель и будь что будет.

— Известно, что будет, — я ткнула пальцем в Берлин. — В полосе нашего фронта.

— Да, на пути полка, примерно 750 километров по прямой. Долетим?

— Конечно, мне хотелось добавить для точности «Не всё», но я решила повернуть разговор на другое: — Ахмет пишет? Уже выписался, наверно.

— Да, летает. Привет тебе от него.

— Привет и всё? Хоть бы ручку поцеловал.

— Он не в настроении — погиб командир эскадрильи. На его глазах.

— Понятно. Прощаю…

Женя Жигуленко отдыхать в госпитале не захотела, вечером появилась на аэродроме — в халате и тапочках, весёлая, шумная, как весна. Сбежала.

«Сорвиголова, — огорчённо подумала я. — Будь моя воля, отправила бы её обратно».

Девушки встретили беглянку как героиню. Она торопливо рассказывала:

— Открыла глаза, не пойму, куда попала: светлая комната, роскошная постель. Вспомнила всё, сообразила — госпиталь. Думаю — как глупо. Ощупала себя — всё на месте, только голова немного побаливает. Вошёл врач, я взмолилась: «Отпустите! У меня ничего не болит, полк будет выполнять очень важное задание…» И улыбаюсь ему самой обворожительной, как мне казалось, улыбкой. Не помогло. Лежите, говорит, спокойно, это самое важное задание. И ушёл. Я полежала немного, всё обдумала и быстренько сориентировалась. Перво-наперво установила, где склад. Подхожу, говорю кладовщице: голубушка, дай мою одежду, я её почищу, меня завтра выписывают. Она смеётся, пальчиком грозит: «Сбежать хочешь? Марш в палату!» Делать нечего, выбралась на дорогу и на попутной машине — сюда.

Ликование длилось недолго: из госпиталя пришла машина, и беглянку под охраной увезли обратно. Если прочитаете в какой-нибудь книге, что раненый сбежал из госпиталя, и это сошло ему с рук, не верьте. Порядок есть порядок, без него никуда…

Наши войска уже вели бои на территории Польши. Полк получил задание нанести удары по переправам и дорогам в районе Белостока, которые были забиты отступающими частями противника.

Как обычно — взлетели, набрали высоту, легли на курс. А на душе светло, пою про себя: «Широка страна моя родная.» Удивляюсь, что Валя молчит, спрашиваю:

— Где мы?

Она словно ждала моего вопроса, весёлым голосом, громче, чем всегда, ответила:

— Через две минуты — граница. Польша!

«Приступаем к освобождению Европы, — подумала я с гордостью. — Что бы ни случилось, свою миссию мы выполним. По-другому нельзя. Рокот наших моторов для поляков сейчас, наверное, самая сладкая музыка».

— Ура! Ура! Ура! — выкрикнула Валя с воодушевлением и ворчливо добавила — Опять работаю за двоих.

— Я кричала вместе с тобой, только мысленно.

— Ты права. Выразить вслух словами то, что мы испытываем в эти мгновения, невозможно.

— Стихи напиши, — сказала я серьёзно.

— Попробую, только вряд ли что получится. Очень правильно замечено: лицом к лицу лица не увидать. Кто бы другой написал, я бы послушала… До цели десять минут…

Над переправой висели САБы, качались световые столбы прожекторов. Я легла на боевой курс. Отчётливо видела тёмную полоску, пересекающую реку. Взрывы слева и справа. На моих глазах полоска оборвалась — прямое попадание. Это работа Никулиной — Рябовой. Ничего не скажешь — молодцы.

Наш самолёт качнуло — Валя сбросила сразу четыре бомбы. Теперь уходить. Я резко отвернула влево, в сторону реки. Прожекторы, как ни старались, нас не поймали. Восстановить переправу гитлеровцам теперь не удастся, не позволим…

Это была незабываемая ночь-максимум. Когда приземлился последний самолёт, девушки запели «Гвардейский марш», хотя и шатались от усталости.

Засыпая, я услышала радостные возгласы:

— Жигули! Жигули!

Так называли Женю Жигуленко её самые близкие подруги. Сон как рукой сняло. «Неужели опять…» Я приподнялась и увидела, что Женя — в форме — исполняет с подругами какой-то первобытный танец. Успокоилась, снова легла и сквозь сон услышала голоса:

— Здорово попало?

— Ограничились строгим внушением…

Давно я так не спала, как в этот день, — без снов, без галлюцинаций.

Ночь восемьсот восьмая

В августе 1944 года на нашем фронте шли бои местного значения. После катастрофического поражения в Белоруссии немцы начали возводить на территории Польши мощную оборонительную систему, включающую множество прожекторов и зенитных установок. В Восточной Пруссии совершенствовались старые и создавались новые долговременные железобетонные сооружения. Общая протяжённость траншей и противотанковых рвов, проволочных и минных заграждений, прикрывающих Берлинское направление, исчислялась тысячами километров.

Наши наземные войска вгрызались в оборону немцев, захватывали отдельные населённые пункты, плацдармы. А полки ночных бомбардировщиков делали своё дело — наносили удары по вражеским позициям, лишали гитлеровцев отдыха и сна…

18-го августа мы прилетели на новый аэродром, расположенный возле деревни Куровице, разместились в красивом белом доме с колоннами. Это было имение какого-то богатого польского пана, удравшего с немцами.

После шалашей и землянок военная судьба преподнесла нам, как на блюдечке, просторные светлые комнаты, старинный парк с тенистыми аллеями, большой пруд. «Шикарная» жизнь, однако, продолжалась недолго — два дня. Среди нас нашлась принцесса на горошине, которой почудилось, что где-то под полом тикает часовой механизм. И хотя на стене дома красовалась надпись «Разминировано», Бершанская приказала нам переселиться в парк, под деревья. Погода стояла тёплая, в имении нашлась солома, и мы без особого сожаления покинули панские апартаменты. Ждали, что дом вот-вот взлетит на воздух, но он так и не взлетел. Шутки по этому поводу сыпались, как из рога изобилия:

— Гостиница «Тик-так».

— Обидно, улетим и не узнаем, была мина или нет. Надо оставить адрес, пусть нам сообщат.

— Не улетим, пока не взорвётся.

— Ни одного минёра в полку, безобразие…

Таня Макарова и Вера Белик получили почётное задание — разведать погоду к северу от аэродрома, пересечь границу Восточной Пруссии и сбросить бомбы на вражеские позиции. Пусть гитлеровцы знают, что «ночные ведьмы» близко. Это будет первый удар, нанесённый силами нашего полка по фашистам на их собственной территории.

Набрав высоту, «блондинка» скрылась в мглистом вечернем небе. Все экипажи, конечно, завидовали Тане и Вере, каждая из нас мечтала о таком полёте. К этому времени мы уже многое знали о цитадели прусской военщины, знали, — что именно в Восточной Пруссии находилась ставка Гитлера.

— Вот бы долбануть по этому логову, прихлопнуть фюрера, — мечтательно вздохнула Валя. — Представляешь, подлетаем ночью с выключенным мотором — бац! — четыре «сотки» залпом, и порядочек. Мы — Герои Советского Союза, слава на весь мир.

— Ты думаешь, ставка Гитлера — это дачный домик? — усмехнулась я. — Долбануть можно, но что толку. Эти гады сидят в подземелье, над ними такие железобетонные пласты, никакими бомбами не прошибёшь.

— Всё равно, — заупрямилась Валя. — Попытка не пытка.

— И не жалко тебе бомбы? — переходя на шутливый тон, спросила я.

— Выходят же они подышать свежим воздухом.

— В самом деле, как я не подумала. Что ж, может быть, сегодня и долбанём. Нагоним на них страху, и то хорошо. Хенде хох! Капут! Полундра!

Валя весело рассмеялась, потом напустила на себя озабоченный вид, взглянула на карту:

— Установить бы точно, где это подземелье.

— Установим. Столько генералов в плен взяли, кто-нибудь из них наверняка наведывался в ставку.

— Паулюс!

— Да, он-то уж точно там бывал и не раз. Попросим Бершанскую, пусть позвонит в разведотдел…

Стоя у самолёта, мы продолжали досконально разрабатывать свою операцию, пока вдали не послышался рокот заходящего на посадку «По-2».

Макарова и Велик считали эту ночь самой счастливой в своей жизни. Они сбросили бомбы на вражеские траншеи, немцы не ожидали удара и открыли беспорядочный огонь, когда «По-2» был уже недосягаем.

В эти дни в Москве, в зале имени Чайковского, проходил Четвёртый антифашистский женский митинг, в котором участвовали представительницы нашего полка: Евдокия Давыдовна Бершанская, командир эскадрильи Мария Смирнова и штурман Полина Гельман. Когда на трибуну поднялась Бершанская, стройная, в парадной форме, при орденах, в зале долго-долго не смолкали аплодисменты.

— Сегодня вечером с далёкого маленького аэродрома, расположенного на польской земле северо-восточнее Варшавы, — начала она своё выступление, — один за другим взлетят и растают во мраке ночи лёгкие ночные бомбардировщики «По-2». Схваченные цепкими щупальцами прожекторов, они прорвутся сквозь заградительный зенитный огонь и обрушат смертоносный груз на вражеские позиции, уничтожая живую силу противника, танки, орудия и миномёты, бронетранспортёры, автомашины, склады. В кабинах фанерных самолётов сидят юные девушки, вчерашние школьницы и студентки, ставшие асами, которых гитлеровцы называют «ночными ведьмами». Все они пошли на фронт добровольно. У колыбели женских боевых авиационных соединений стояла прославленная советская лётчица, гвардии майор, Герой Советского Союза Марина Михайловна Раскова… Женщины слушали Бершанскую с огромным, благоговейным вниманием. Свою речь она закончила словами: — Наступление Красной Армии продолжается, и вместе с ней, приближая светлый день Победы, идёт в наступление 46-й гвардейский Краснознамённый Таманский женский авиационный полк. Заверяю вас, что мы выполним свой долг до конца, с честью пронесём своё боевое знамя до самого фашистского логова — Берлина!

В перерыве иностранные корреспонденты обступили «ночных ведьм», задавали вопросы, переписывали в блокноты записи из лётной книжки юной девушки, на груди которой сияли три боевых ордена: Красной Звезды, Красного Знамени и Александра Невского.

Ночь восемьсот десятая

В эту трагическую ночь, 22-го августа 1944 года, оборвалась жизнь Тани Макаровой и Веры Белик.

Полк получил задание нанести удар по вражеским укреплениям в районе города Остроленка. Экипаж Макаровой — Белик стартовал первым. Несмотря на сильный обстрел, они точно сбросили бомбы на цель, вырвались из лучей прожекторов, пересекли линию фронта и взяли курс на аэродром. И тут внезапно их атаковал «Мессершмитт-109». Прямое попадание снаряда в бензобак — самолёт вспыхнул, как факел. Поблизости находились экипажи Надежды Поповой — Жени Гламаздиной и Раи Ароновой — Ани Волосюк. Они рассказали, что охваченный огнём «По-2» резко взмыл вверх. Макарова пыталась сбить пламя, но безуспешно.

В эту ночь Таня должна была «вывезти» в первый ознакомительный боевой вылет штурмана-новичка Аню Волосюк. А Веру Белик назначили штурманом к Рае Ароновой. Обычная перестановка, экипажу «блондинки» и прежде приходилось разлучаться на время, но почему-то в этот раз подруги запротестовали. Серафима Амосова, пожав плечами, отменила прежнее распоряжение. Новенькую «вывезла» Рая Аронова.

Утром Рачкевич привезла на автомашине обгоревшие тела девушек. Опознали их лишь по орденам…

Похоронили неразлучных подруг в парке, под старым тополем, с воинскими почестями. В последний путь их провожала вся дивизия.

— У Тани и Веры было предчувствие, что одна из них должна погибнуть, — всхлипывая, сказала Валя, когда мы улеглись на свои соломенные перины. — И решили не разлучаться, чтобы погибнуть вместе. Мне девочки сказали.

Я не стала спорить со штурманом. Возможно, так оно и было. В те дни каждая из нас предчувствовала: кто-то погибнет. Немецкие истребители ожесточённо охотились за «По-2», и все мы понимали, чем это кончится. Вслух, конечно, на эту тему не говорил никто, но все ждали несчастья. Везенье не могло длиться бесконечно, война есть война. Погиб один из лучших экипажей. На счету Тани Макаровой было 760 боевых вылетов, на счету Веры Велик — 700.

Впервые мы похоронили своих подруг в чужой земле.

Говорят, перед мысленным взором умирающего в последние мгновения проносится вся его жизнь. Так ли это, никто, конечно, не знает. Но когда я услышала о гибели Макаровой и Велик, у меня перед глазами действительно промелькнуло нечто подобное: родились две девочки, росли вдали друг от друга, одна в Москве, другая в Керчи, учились, радовались солнцу, любили, встретились, подружились. Так ясно виделись их улыбки, звучали негромкие, мягкие голоса. Первая моя встреча с ними в станице Ассиновская. Полёты с Верой, совместная боевая жизнь на Кубани, в Пересыпи, в Крыму…

А это было совсем недавно, в Белоруссии, утром, перед восходом солнца. Они идут, весело переговариваясь, к самолёту. Весь полк наблюдает за ними: девушки получили опасное задание — сбросить бомбы на лес, в котором укрылся отряд гитлеровцев. Над этим лесом был обстрелян из зенитного крупнокалиберного пулемёта связной самолёт, летевший к нам из штаба дивизии. Когда он приземлился, мы обнаружили в передней кабине раненого лётчика, в задней — мёртвого штурмана.

Голубой, освещённый лучами солнца «По-2» достиг зловещего леса. Высота не более 400 метров. Мы видим, как огненная трасса прошила самолёт от пропеллера до хвоста, как падают бомбы. «По-2» заваливается на крыло, стремительно несётся к земле. Выровнялся над самыми верхушками деревьев и вскоре приземлился возле нас — как всегда, красиво. И две подруги, словно бессмертные, вечно юные богини, лёгкой походкой идут навстречу командиру полка. А немцы выходят из леса, размахивая белыми тряпками.

Недавний полёт в Восточную Пруссию — как сияют их глаза, зубы…

Все эти картины молнией вспыхнули в моём мозгу почти одновременно, и сразу погасли. Но в душе ещё звучали и звучат до сих пор струны гитары, песня «Очи чёрные, очи страстные…», задушевные рассказы о Керчи, о золотой долине…

После войны прах наших боевых подруг перенесли в Остроленку, на кладбище советских воинов, павших в боях при освобождении города.

В Остроленке есть механический техникум имени Героев Советского Союза Татьяны Макаровой и Веры Белик. В вестибюле установлены «их бронзовые бюсты. Кроме того, улица Татьяны Макаровой и техникум её имени, в котором она училась, есть в Москве. А имя Веры Белик присвоено её родной школе в Керчи. В составе нашего рыболовного флота есть океанский траулер «Вера Белик».

После гибели Макаровой и Белик нам запретили летать без парашютов. Этому приказу мы подчинились скрепя сердце: во-первых, лишний груз, во-вторых, от лямок болели плечи, в-третьих, парашют сковывал движения. Летать стало труднее, но с этим приходилось мириться. Охота на «По-2» продолжалась.

Ночь восемьсот четырнадцатая

Говор девушек, сидящих на траве возле самолётов, оборвался сразу. Наступила тягостная тишина — все напряжённо прислушивались, глядя в утреннее, хмурое небо. Пора вернуться последнему самолёту, а его нет. Лётчица Катя Олейник и её штурман Оля Яковлева стартовали последними, никто не знает, что с ними. Видели, как самолёт заходил на цель. А что было дальше?..

Потекли очередные мучительные минуты, состоящие из долгих-долгих секунд.

Война своими грубыми лапами комкает и уродует время. Мы говорим: счастливые часов не наблюдают. А несчастливые? Они наблюдают — очень пристально, напряжённо и не только часы, но и минуты, секунды, мгновения. Кусочки времени бывают яркими, смутными, чёрными, лёгкими и тяжёлыми, сладкими и горькими.

Фашистскому истребителю было известно, какой объект в эту ночь «обрабатывает» наш полк. Он точно рассчитал время атаки: ночь на исходе, советских истребителей в воздухе ещё нет, а «По-2» разглядеть можно, надо лишь знать, где он находится. Подлетел поближе, ударил почти в упор из пушки и двух пулемётов… Девушки сгорели. Ужасная мучительная смерть. Сначала жаром опалило лицо, шею. Катюша, как только могла, боролась, она пыталась сбить пламя, хотя и сознавала: это конец. Слышала крик Оли: «Мама!» Кричала сама. Когда вспыхнула одежда, боль стала невыносимой, девушки потеряли сознание. И тут же ударились о землю…

Минута только началась.

А может, они выпрыгнули из горящего самолёта с парашютами. Приземлились на вражеской территории, осмотрелись и — бежать. Их, конечно, заметили, послали погоню. Услышав лай собак, девушки попрощались. Вынули пистолеты. Немцы не стреляли, у них приказ: взять живыми. Но женская гвардия не сдаётся, это просто немыслимо…

Немецкого лётчика чествуют, как героя. Ему вручают железный крест, пачку денег. Он щёлкает каблуками, вытягивается в струнку и, вскинув руку, орёт: «Хайль Гитлер!» Он заслужил внеочередной отпуск, но пока оформляют документы, ещё полетает. Будем надеяться, что его собьют наши истребители или зенитчики. Слабое, конечно, утешение. Пусть даже уничтожим весь их пиратский воздушный флот, но подруг не вернём, не воскресим…

Что ещё могло случиться? Прямое попадание зенитного снаряда в бензобак или двигатель. Убиты над целью — осколками, пулями…

Чего же мы ждём? На что надеемся?

Ждём сообщения от наших наземных частей. Надеемся, что девушки пересекли линию фронта, приземлились на нашей территории. Какая-нибудь неисправность в самолёте. Не хватило горючего. Мало ли что. Исправят, заправятся и прилетят.

Мне показалось, что я слышу далёкий стрекот. Взглянула на Руфу Гашеву, нашего лучшего «слухача», она чуть заметно отрицательно покачала головой. Значит, померещилось.

Женю Жигуленко сморил сон. А может быть, она просто закрыла глаза, думает.

Медленно разгорается заря. В глазах девушек — ожидание и боль. Ещё не пришли в себя после гибели Макаровой и Велик. И вот…

Если так будет продолжаться… Чья очередь? Может быть, наша, моя и моего штурмана. Не хочется думать о смерти, не люблю, но такая выпала минута. В голове словно раскручивается какая-то запутанная, раскалённая добела колючая проволока.

Прошло двадцать томительных минут. Мы сидели и молча наблюдали их. Они разные, я рассказала лишь об одной.

— Будем расходиться? — спросила начальник штаба Ирина Ракобольская.

— Подождём ещё.

— Они сейчас прилетят.

— Солнышко всходит.

— Тише…

«Надеются на чудо, — подумала я, подавляя стон. — Бедные девочки».

— Летят! — вдруг объявила Руфа. — Что вы на меня так смотрите? Летят, говорю вам. Туда смотрите, — она указала рукой на северо-запад.

В её голосе было столько уверенности, что я поверила сразу: возвращается «По-2», который мы ждём. Свершилось очередное чудо. Как в сказке. Наверное, девушки лежали где-то в лесу мёртвые, бездыханные. Подошла старушка, побрызгала живой водичкой. Катя и Оля встали, отряхнулись, сказали «спасибо» и полетели домой. Какой ещё «По-2» может лететь с той стороны в такое время? В том, что это «По-2», можно не сомневаться. Руфа не спутает.

Вскоре мы увидели в небе тёмное пятнышко. Я моргнула раз-другой, потеряла. А может, его и не было. Нет, снова увидела, стала смотреть, не мигая. «Если они, — мелькнуло в голове, — богатырский дух полка воспрянет, станет ещё сильнее».

Переваливаясь с крыла на крыло, самолёт зашёл на посадку. Как-то плюхнулся на полосу, подрулил к крайнему «По-2» и замер.

— Посадочка, — сказал кто-то.

— Не самолёт — решето.

— Не залатаешь, придётся перетягивать.

— Живые, обе…

Девушки на аэродроме хотя и умирали от радости, но виду не подавали, ничего, мол, особенного не произошло: мы ждали их и вот дождались.

У меня не было сил подняться, Валя, смеясь, помогла мне. Голова слегка кружилась, но боль прошла.

Катя и Оля подошли к Ракобольской.

«Докладывают о своих приключениях, — подумала я. — Послушать бы. И где они скитались столько времени, двадцать с лишним минут!»

Вдруг Катя Олейник покачнулась. Ракобольская едва успела подхватить её. На помощь сразу бросились несколько человек.

Оказывается, обе девушки были ранены — лётчица в руку, штурман в плечо. Их увезли в санчасть. Начальник штаба сказала коротко:

— Отбивались от «мессера».

Вскоре на грузовой автомашине мы уже ехали в столовую. Поравнялись с санчастью, грянули:

Расцветали яблони и груши.

Поплыли туманы над рекой…

В честь Катюши Олейник. Наверно, на Одере было слышно. И в Восточной Пруссии. Само собой, выпили за здоровье, раненых подруг. Давно не было такого оживлённого застолья:

— Нашему бы «По-2» да скорость.

— Может быть, замотали они «мессера». Как миленький врезался в лес или в землю, такие случаи бывали. Войти в пике легко, а выйти — ой-ой-ой. Особенно истребителю.

— И Оля могла его сбить, запросто. Маленькая да удаленькая. Пулемёт штука серьёзная. Тра-та-та — готово, капут, — сказала Валя.

— Если и замотали или сбили, всё равно не скажут. Постесняются…

В другом углу столовой тоже говорили о сегодняшнем происшествии:

— Гляжу, у Кати с пальцев кровь капает. — Это голос Ракобольской. — Что с вами, спрашиваю. Сама испугалась, их испугала. Обе побледнели. Оля схватилась за плечо — и у неё кровь. Я сначала не заметила, обалдела от радости. Было отчего: как с того света явились. А на самолёт страшно смотреть, дыра на дыре. Перебито управление, представляете? И долетели.

— Удивительно, как крылья не отвалились при посадке. Памятник надо Поликарпову поставить, — в тон Ракобольской добавила одна из лётчиц.

Подробности неравного боя мы узнали в тот же день, «Мессершмитт» атаковал девушек вскоре после того, как они отбомбились. Оля была настороже и встретила истребитель огнём из пулемёта. Катя маневрировала, как никогда, но оторваться от «мессера» не удавалось. Крутились над самой землёй, рассчитывали, что немец потеряет их. Не тут-то было: его атаки следовали одна за другой, и если бы не пулемёт, «мессер» наверняка расправился бы с ними.

На раны девушки не обращали внимания, вроде я боли не чувствовали. И когда докладывали, тоже забыли о них.

Видимо, немец израсходовал весь боезапас — исчез. Оля в истребителя не попала, но её прицельный огонь сбивал его с курса.

— При наступлении потерь меньше, — сказала Валя, когда мы вернулись с аэродрома. — Я имею в виду наш полк. У пехотинцев, конечно, наоборот. У нас своё: в Крыму наступали месяц, в Белоруссии месяц — никого не потеряли. Как затишье, только и ждёшь — кого-нибудь собьют. Когда начнётся новое наступление, как ты думаешь? Осенью? Зимой? В будущем году?

— А ты как думаешь?

— По-моему, не скоро. Мамочка моя. — Валя с тихим, сладостным стоном вытянулась на постели, с минуту помолчала. — Все косточки болят. Из-за парашюта… Знаешь, я так рассуждаю. Чем ближе к Берлину, тем больше укреплений. Из тыла сейчас и к нам, и к ним идут новые танки, самолёты, пушки, боеприпасы. Надо восполнить потери. Особенно в боеприпасах. Их, наверно, почти не осталось, израсходовали. Пока накопят в тылу, пока подвезут — необходимо время. Новобранцев надо обучить, иначе полягут без пользы. Наступление, я считаю, готовится сокрушительное, небывалое. Вот и получается: уйдут месяцы. Для кого затишье, для нас буря. Помнишь, на Кубани, фронт застыл, а в воздухе что творилось, кошмар. Ты спишь?

— Нет, слушаю. Ты права, но не совсем. В крымском аду нам просто повезло.

— Повезти может одному экипажу, но не полку.

— Тоже верно, — согласилась я. — Ты меня совсем сбила с толку…

Мне не хотелось сейчас серьёзно спорить — не было сил. Говорила я, не задумываясь. Но Валя, как всегда, была во всеоружии. Сейчас разделает меня под орех. Пусть.

— Понимаешь, в чём секрет, — с воодушевлением продолжала она. — Сам факт, что мы наступаем и наступаем успешно, действует на немцев угнетающе…

— Руки у них трясутся, глаза отуманены страхом, снаряды и пули идут в молоко, — я рассмеялась. — Так что ли?

— Не смейся. По существу, так оно и есть. Они чувствуют: война проиграна, но когда затишье, стреляют спокойнее, точнее, это факт.

— Значит, как говорит Бершанская, будем внимательны.

— Она знает, что говорит, — заключила Валя и, немного подумав, добавила: — Не напрасно её посылали в Москву. Только вот нашли время… Послали бы меня, я бы такую речь закатила…

— А с кем бы я летала?

— Ни с кем. Ты сидела бы в зале и прерывала моё выступление бурными аплодисментами.

— Нет. Не хочу, — возразила я. — Не поеду.

— И я не хочу, и Бершанская не хотела. Я это к тому, что надо было послать кого угодно, если уж так было необходимо, только не командира полка.

— Приказы не обсуждают.

Возле окон нашего дома, тарахтя мотором, прошла автомашина, кузов затянут брезентом — видать, повезли бомбы. Выждав, когда снова наступила тишина, Валя продолжала:

— Это только так говорится. Обсуждают и осуждают, да ещё как. Помнишь, как мы шумели, когда прилетели в Белоруссию? Прибыли воевать, а нам приказывают: тренируйтесь, тренируйтесь, тренируйтесь.

— Ну и что? Напрасно шумели.

— Почему напрасно? — приподнялась Валя. — С командиром дивизии познакомились. Пусть мы ошиблись, нас поправили, ничего страшного. А ошибётся начальство, попробуй его поправь. Так что приказы приказам рознь. Бывают даже несвоевременные приказы…

— Ты слышала о таких?

— Мне девочки рассказывали, которые побывали в санатории для лётного состава.

— Фольклор.

— Дыма без огня не бывает. Нам повезло не в Крыму, а в Москве — сначала с Расковой, потом с Бершанской. Наши женщины, если возьмутся… — Валя махнула рукой, опять опустилась на подушку. — Прикажи мне спать, командир.

— Спи, штурман.

— Есть. Умный, своевременный приказ. Какое может быть обсуждение. Сплю…

«В основном она права, — подвела я итог дискуссии. — Дисциплина должна быть сознательной, а не бездумной, это главное. В немецкой армии дисциплина, с первого взгляда, железная. Но она — тупая. Фюрер думает за всех, а миллионы бандитов послушно исполняют его бесчеловечные приказы. Всё держится на страхе, а на нём далеко не уедешь. Из истории известно, чем это кончается. На царском флоте была, например, палочная дисциплина, но пришло время, и «Аврора» шарахнула по Зимнему дворцу…»

Катю Олейник и Олю Яковлеву в госпиталь не отправили, раны оказались не опасными. А перкаль на их самолёте сменили, поставили новый.

Ночь восемьсот шестьдесят четвёртая

Мы снова разместились в усадьбе сбежавшего помещика, возле польского хутора Далеке, на этот раз надолго. Наступила осень, или проливные дожди, у нас появилось много свободного времени. И в полку неожиданно вспыхнула эпидемия… вышивания. Чтобы обзавестись цветными нитками, девушки распускали старые кофточки, кашне, перчатки — любой трикотаж, наматывали клубки и целыми часами вышивали салфетки, коврики, подушечки, занавески. Откуда только терпение бралось. Каждая цветная тряпочка шла в дело. Даже Бершанская поддалась общему увлечению, быстро постигла тайны древнего женского рукоделия и впервые в жизни вышила на салфетке алую розу. Да не как-нибудь — строгим и чётким болгарским крестом. В письмах домой девушки умоляли родственниц срочно прислать нитки, как можно больше, если не на весь полк, то хотя бы на одну эскадрилью.

Общежитие преобразилось. В комнату входишь как в цветущий сад. Всюду незабудки, ромашки, маки, розы, ландыши, другие растения и цветы, причудливые орнаменты. От вышивок девушек веяло родными просторами, домашним уютом.

В эти ненастные дни и ночи полковой ансамбль песни и пляски расширил свой и без того богатый репертуар и достиг зенита славы особенно за счёт вновь открытых дарований. Очередной номер рукописного «Крокодила», по единодушному мнению читателей, ни в чём не уступал своему московскому собрату, а может даже превосходил его.

На высоком, головокружительном уровне проходили диспуты на исторические и философские темы. Суть споров я, конечно, не помню, но в ушах звенит от них до сих пор.

Там, в Далеке, мы впервые испытали приступы ностальгии.

Тоска по Родине… Фашистам это чувство неведомо, им всё равно, где жить, — в Тироле или в Крыму, было бы вдоволь сосисок с капустой да пива, но для советских людей разлука с Родиной, даже временная, — суровое испытание. Ностальгия приглушает все другие чувства, щемит сердце, и лекарство от неё одно — воспоминания.

Закрываю глаза и вижу маленькую босоногую девочку в бледно-голубом с белым горошком платьице, идущую по песчаному берегу Усени. Эта девочка — я. Поднимаюсь на обрыв, подбегаю к старому дубу и, обняв тёплый бугристый ствол, шепчу «Здравствуй». Потом иду дальше. Глаза разбегаются: россыпи цветов, дикие яблони, черёмуха, рябина, ёлочки, а за рекой — луга, горох, овсы, рожь. Красное лето! Иду в деревню к бабушке, одна. Боюсь волков, но мама сказала, что они меня не тронут.

Навстречу выплывает празднично-весёлая берёзовая роща, сквозь белые стволы струится золотистое сияние. Откуда оно? Вскоре я разгадала эту загадку: с солнечной стороны к роще подступают сосны, их красные стволы, отражая солнечные лучи, рассеивают их. Очень красиво, я невольно замедляю шаг. Почему люди живут в городах, непонятно.

За рощей — небольшое круглое озеро. Значит, иду правильно, не заблудилась. Скоро первый привал. Съем ватрушку, запью топлёным молоком, отдохну и зашагаю дальше. На противоположном берегу озера полукругом выстроились вётлы-великанши. Их вершинам солнце посылает свои первые и последние лучи. Как и в прошлом, и в позапрошлом году вётлы о чём-то думают, грустят. Наверно, вспоминают своё далёкое детство.

Озеро оторочено зелёными ладошками кувшинок. На них — белые комочки цветов, свежие-свежие, словно только что поднятые со дна. На поверхности то тут, то там — трепетные круги — от родников: озеро улыбается, кажется живым.

Каким-то образом я оказалась в лодке, плыву па течению — куда? Усень впадает в реку Ик, а та — в Каму. Унесёт, думаю, меня в море. Испугалась — как далеко заплыла! Проснулась — мороз по коже…

Смотрю сквозь слёзы в окно и тихонько скулю: кара-а урма-а-н… кара-а урма-а-н…

Когда я узнаю, что кто-то добровольно покинул Родину, каждый раз поражаюсь. Оборвать все корни, все корешки, поселиться и жить в другой стране, где всё чужое — люди, язык, песни, предания, природа… Непостижимо! Для этих отщепенцев превыше всего — личное благополучие. В войну такие люди часто становились полицаями. Просчитались! Многие сейчас обивают пороги, просятся обратно. Ни за что бы не пустила. Туда — пожалуйста, скатертью дорожка, а обратно…

Они не одумались, а потерпели неудачу. Один затаившийся иуда, для которого нет ничего святого, хуже, чем сотни явных врагов. Человек, переметнувшийся в дни войны на сторону врага, — это предатель, не заслуживающий никакого снисхождения, а изменивший Родине в мирное время — просто блудный сыночек? Не согласна…

Наконец мы дождались команды:

— Боевые экипажи — на аэродром!..

Сидим в кабинах. Хмурый октябрьский вечер, небо затянуто тучами, до нижней кромки — меньше ста метров.

— Учебная тревога, — сказала Валя. — Сейчас начальство явится, из дивизии давно никого не было.

Она ошиблась — это была боевая тревога. Бершанская пригласила к себе командиров эскадрилий, самых опытных штурманов, и сказала:

— Ответственное задание. Необходимо нанести удар по укреплениям противника, — она указала объект на карте. — От действий полка зависит успех важной наступательной операции. Какие будут соображения?

Мнение девушек было единодушным: бомбить из-под нижней кромки облачности. Бершанская этот вариант отвергла:

— Погубим людей и самолёты. Воздушная волна будет слишком сильной, и от осколков своих бомб не уберечься. Думайте.

Положение казалось безвыходным. И всё же общими усилиями задача была решена, невозможное стало возможным, самолёты один за другим уносились в сторону фронта. Мы с Валей стартовали пятыми.

— Высота 60 метров, — доложила она. — Через пять минут — контрольный ориентир.

Видимость почти нулевая, сможет ли штурман разглядеть этот ориентир — реку Нарев, разделяющую наши и вражеские войска?

Разглядела.

— Пролетаем Нарев. Теперь всё зависит от тебя, старайся выдерживать скорость.

Набираю высоту, летим сквозь тучи, в сырой, непроглядной тьме. Высота — 600 метров. По расчёту времени цель точно под нами.

— Бросаю! — крикнула Валя.

Едва я развернулась, внизу застучали зенитки. Значит, бомбы попали куда надо.

— Давай снизимся, — предложила Валя.

— Зачем?

— Ну поглядим, как и что.

— Любопытный у меня штурман, я и не знала. Валя обиженно умолкла.

— Попали, можешь не сомневаться, — утешаю я её. — А лишний риск ни к чему.

Что цель поражена, я была уверена. Штурманы рассчитали время полёта до реки и до вражеского объекта чуть ли не до секунды.

На аэродроме мы узнали: некоторые экипажи всё же снижались над целью, чтобы убедиться, точно ли легли бомбы.

Так, вслепую, мы сбрасывали бомбы впервые. Мужские полки в эту ночь аэродромы не покидали.

В конце октября 1944 года командирам эскадрилий Марии Смирновой, Дине Никулиной и штурману Евдокии Пасько было присвоено звание Героя Советского Союза. Мы все радовались за наших героинь.

Мария Смирнова — мой бывший командир, я долго летала в составе её эскадрильи. Строгая, тактичная, очень трудолюбивая и бесстрашная девушка. К моменту присвоения высокого звания на её счету было более 800 боевых вылетов.

В дни отступления, летом 1942 года, при перелётах на новые аэродромы Смирнова в свой двухместный «По-2» брала дополнительно ещё двух девушек, техников или вооруженцев. Решиться на такое, само собой, могла только очень искусная лётчица.

Дина Никулина сделала 700 боевых вылетов, в составе её эскадрильи были лучшие асы полка: Ирина Себрова, Наташа Меклин, Рая Аронова, Надя Попова.

Во время боёв на Кубани Дина совершила настоящий подвиг. Её самолёт подбили над целью. Загорелось крыло, из пробитого бака вытекал бензин, она и штурман Лёля Радчикова были ранены осколками снарядов. Превозмогая боль, Дина начала маневрировать! сбила пламя и вывела самолёт из зоны обстрела.

— Ты жива? — спросила она штурмана, но ответа не услышала: Радчикова потеряла сознание.

Пары бензина проникали в кабину, при работающем моторе в любое мгновение мог произойти взрыв. Выключить мотор и совершить посадку нельзя: внизу немцы.

«Дотяну ли до своих?» — подумала Дина, чувствуя, что слабеет с каждой минутой.

Над линией фронта немцы обстреляли самолёт из автоматов, но девушка не обратила на это внимания. Приземлилась возле дороги, чтобы их быстрее обнаружили. Действительно, первая же проходившая мимо автомашина остановилась, девушек доставили в госпиталь.

После этого случая мы стали летать увереннее. Загорится самолёт, ранят лётчицу и штурмана — ну и что? Никакой паники. Делай, как Дина Никулина.

Евдокия Пасько, штурман эскадрильи, бывшая студентка Московского университета, пришла в полк вместе с Женей Рудневой, своей подругой. На её счету — 780 боевых вылетов.

Три героини просто не верили своему счастью, присвоение высокого звания они восприняли как что-то невероятное.

Ночь восемьсот восемьдесят третья

В эту ночь мы бомбили артиллерийские батареи противника, расположенные северо-западнее Варшавы. Во время шестого вылета неожиданно забарахлил мотор, самолёт начал терять высоту.

— Где мы, штурман? — спросила я. — До линии фронта восемь минут.

Садиться ночью с бомбами вне аэродрома — равносильно самоубийству. Сбросить их куда попало, на свою территорию, нельзя, это преступление. По дорогам движутся наши войска, танки, автоколонны с горючим и боеприпасами. В населённые пункты возвратились оставшиеся в живых жители: женщины, дети, старики… Сбросим бомбы, попадём под трибунал, на знамя полка ляжет несмываемое пятно — что угодно, только не это.

Мы имеем право в такой ситуации сбросить бомбы в озеро, в реку. Скоро Нарев, за ним — территория, занятая врагом.

— Высота полторы тысячи метров, — доложила Валя. — До реки семь минут.

Она всё понимает. Дотянем до Нарева или нет? Ох, тяжело лететь с неисправным мотором к линии фронта, удаляясь от родного аэродрома, но другого выхода я не видела.

Через несколько дней — 27-я годовщина Великого Октября. Девушки готовят флага, плакаты, разучивают новые песни. Будет великолепный бал, потрясающий «капустник», придут гости из соседнего полка…

Посторонние жуткие звуки, испускаемые мотором, отдаются в сердце, выматывают душу.

Под нами — чёрная лента реки. Слава богу, дотянули.

— Бросать? — спросила Валя.

— Бросай.

Обидно, что не долетели до заданного квадрата, но что делать.

Как говорится, быть бы живу.

Валя пыхтит, почему-то медлит.

Ещё чуть-чуть…

Конечно, лучше ударить в берег, занятый врагом. Самолёт качнуло, мягко разворачиваюсь, ложусь на обратный курс. На душе полегчало.

— Будем садиться, — сказала я. — Отстегни лямки парашюта. Приготовь ракету для подсветки.

Летим на небольшой высоте, подходящей площадки не видно: деревья, бугры, овраги. Мотор даёт перебои, вот-вот заглохнет. Внизу наша территория, можно выпрыгнуть с парашютами, но что мы скажем Бершанской? Покинули летящий самолёт? Она спросит: «Почему?» Нет, мы обязаны сделать всё возможное, чтобы спасти машину.

— До аэродрома восемь минут, — в голосе Вали ни малейшего беспокойства.

— Если дотянем, будем садиться с ходу, — предупреждаю я.

— Хорошо.

Когда не надо, подходящие площадки встречаются то и дело, сегодня — ни одной.

— Сколько осталось, штурман?

— Около семи минут.

«Не может быть!» — хочется крикнуть мне, но я молчу, знаю, Валя не ошиблась, докладывает точно.

Вечность, состоящая из восьми минут, прошла, мы приземлились, зарулили на стоянку. Молча сидим в кабинах, приходим в себя. Как во сне слышу голоса техников.

— Раз, два, три! — скомандовала я.

Одновременно спрыгнули на землю. Валя ткнулась мне в грудь, прошептала:

— Постоим немножко. Коленки трясутся. Пока летели, ничего… Чуть не упала.

Глажу штурмана по спине. Не хочу думать об этом ужасном полёте, но думаю, думаю, думаю, и весь он, минута за минутой, вгрызается в память, вытесняет, вышвыривает какие-то события и укладывается в мозгу — прочно, по-хозяйски, навсегда.

Ночь девятьсот четырнадцатая

Один из самых молодых экипажей, на счету которого всего несколько боевых вылетов, Вали Пустовойко — Любы Мищенко, получил задание: разбросать САБы над вражескими позициями, чтобы облегчить продвижение нашим наступающим частям.

— Разрешите взять и фугасные бомбы, товарищ подполковник, — сказала Валя, не сводя умоляющих глаз с командира полка.

Бершанская медлит с ответом. Ясно, девушкам задание кажется малоинтересным, слишком простым, лёгким. Сбросить осветительные бомбы — только и всего? А другие экипажи будут крушить оборону противника, подавлять огневые точки, уничтожать танки, гитлеровских солдат, офицеров…

— Хорошо, — согласилась Бершанская. — Возьмите две «сотки»… Только после выполнения основного задания… — Она недоговорила и протянула руку: — Карту, штурман. Летите в тыл к немцам, вот сюда. В этом секторе, предположительно, расположены войсковые склады противника. Будьте повнимательнее. Следите за расходом горючего.

Обрадованные девушки улетели. Бершанская опасалась, что они могут в горячке, по неопытности сбросить бомбы на нашу наступающую пехоту, и поэтому направила их в глубь вражеской территории, от греха подальше.

Когда кончились САБы, Валя набрала высоту и направилась на запад. Подлетела к заданному квадрату, приглушила мотор. Моросил дождь, и разглядеть что-нибудь на земле было невозможно. А главное — ни одного САБа.

— Ни черта не видно, — проворчала Люба. — Бомбы жалко. Ну что, бросаю?

— Подожди. Я ещё снижусь, ты понаблюдай.

Прошло несколько минут. На земле — никаких признаков жизни, никаких строений. Где они, склады? Один шанс из тысячи, что бомбы поразят цель.

— Вроде мелькнул огонёк, — сказала Люба. — Десять градусов вправо.

Валя легла на боевой курс. Огонёк, это прекрасно, значит, тут немцы. Пусть не склад, пусть землянка, траншея, блиндаж, кухня, что угодно, лишь бы бомбы не пропали даром.

— Бросила…

Неожиданно стало светло, как днём. Языки белого пламени взметнулись к небу, самолёт подбросило.

— Ура! — хором крикнули девушки.

Заметались лучи прожекторов, рявкнули зенитки, но «По-2», набирая скорость, углубился в набухшую влагой тучу. Ледяные струйки катились по лицам девушек, попадали за ворот, а они смеялись, весело переговаривались:

— Вот это огонёк!

— Я думала, плоскости отвалятся!

— Ну и штурман у меня — снайпер!

— Не хвали, меня!

— Почему?

— Девочки предупреждали: в нашем полку не принято. Такой стиль, понимаешь?

— Ладно, не буду, беру свои слова обратно. Штурман как штурман. Обнаружила цель — бац! — склада горючего нет.

Вот так девушки оказали нежданную помощь нашим наступающим частям: немцы решили, что их атакуют с тыла. Как пожар, вспыхнула паника.

За этот точный удар Валю Пустовойко наградили орденом Славы третьей степени.

Ночь девятьсот двадцать вторая

В эту страшную ночь, с 12-го на 13-е декабря 1944 года, погибла Лейла.

Я заходила к ней днём, после обеда. Она сосредоточенно разглядывала карту, разложенную на столе. Заметив меня, с улыбкой предложила:

— Присоединяйся. Попробуем вместе определить направление главного удара.

В Далеке многие девушки стали увлекаться такими военными играми, на этот раз не удержалась и я. Немного подумала и решительно провела на карте указательным пальцем прямую линию от нашего аэродрома к Берлину.

— Главный удар нанесём здесь.

— Глубокий замысел, — потирая руки, одобрительно сказала Лейла. — В нём есть что-то суворовское. На фланги не обращаем внимания, так?

— Они потом подтянутся.

— Ясно. Отбросим немцев за Одер, и последний бросок — в логово, к Берлину. Меня смущает немного, что справа останется Восточная Пруссия, там наверняка группа армий, — она сделала вид, что призадумалась.

— Мы её отрежем. Не сдадутся, уничтожим.

— Отлично. Передадим свои намётки Ракобольской, пусть проработает детали. Осталось установить срок.

С этим было сложнее, я нерешительно сказала:

— У меня нет чёткого представления о наших резервах. А у тебя?

— Они неисчислимы, — уверенно заявила Лейла.

— Тогда не будем терять времени. Уже середина декабря. Весной помешает распутица. Не до лета же откладывать. Мы должны опередить союзников. От того, кто возьмёт Берлин, будет зависеть многое. Начнём сегодня ночью. Первый удар наносит 46-й гвардейский. Потом артиллерийская подготовка.

Считая, что стратегические задачи решены, я взяла со столика альбом Лейлы и устроилась на её кровати.

— Свободного времени было много. Наверняка написала что-нибудь новенькое или нарисовала? Я погляжу?

— Ничего хорошего, — Лейла пренебрежительно махнула рукой. — Некогда было, вышивала.

Она снова занялась картой, а я перелистывала альбом, внимательно рассматривала рисунки. Цветы. Орнаменты. Воздушный бой: «По-2» в развороте и атакующий истребитель с чёрным крестом, свастикой и драконами. Фашистские снаряды летят мимо цели, а штурман «По-2» бьёт точно: за «мессером» тянется струйка чёрного дыма.

— Руфа сбила этого пирата? — спросила я.

— Нет, это я фантазировала.

— В одно утро вас атаковали два истребителя. Расскажи, как отбивались, поделись опытом.

Лейла выпрямилась, повернулась ко мне. «Написать бы её портрет», — подумала я, любуясь подругой.

Волны каштановых волос, нежное смуглое лицо, умные глаза, беленький подворотничок, похожий на ожерелье, погоны, ордена, тонкая талия, перетянутая ремнём, — эту бы картину в Третьяковскую галерею, ничего похожего там не было, и нет.

Сдержанно, плавно жестикулируя, Лейла рассказывала:

— Немец вылетел из-за облака, выше нас. Мы заметили его сразу, следили в четыре глаза. Я — вниз, к просеке, влево, вправо, он бьёт издали — мимо, мимо. Руфа не стреляет, ждёт момента. Потом закатила длинную очередь, он свечой вверх, и снова в атаку, с другой стороны. Рубанул по плоскости. Вижу, в низине туман — туда. Кое-как ушли.

Летим над лесом. Руфа докладывает: «Ещё один, слева». Прямо наваждение какое-то. В облачности разрыв, уже светло, думаю, этот нас не упустит. И вдруг развернулся, вильнул хвостом и — на запад. Руфа смеётся: «Наших увидел!» Точно, шестёрка «Лавочкиных» навстречу.

— У них не хватает истребителей, чтобы прикрывать бомбардировщики, — сказала я, — и всё же охотятся за «По-2».

— Чему ты удивляешься, — улыбнулась Лейла, — наш полк для них — враг номер один.

— Номер два, — поправила я. — Женщины должны быть скромными. Но мы им крепко насолили, что правда, то правда. Без внимания не оставляют.

— То ли ещё будет, когда до Берлина доберёмся!

Я перевернула страницу альбома и увидела написанное округлым почерком стихотворение.

— Новое! Что ж ты молчала?

Лейла смутилась.

— Тебе не понравится, лучше не читай.

Но я уже читала:

Опять брожу весь вечер

Одна в чужом саду,

Ищу в осеннем небе

Любимую звезду.

Я помню, было время,

Она для наших глаз,

Все звёзды затмевая,

Сияла, как алмаз.

Потом она угасла,

Не вечен звёздный жар.

Плывёт в холодной бездне

Остывший мёртвый шар.

А свет ещё струится,

И ярко, как всегда,

Горит на небосводе

Любимая звезда.

Быть может, я угасну,

Как звёздочка в ночи,

Но будут литься с неба

Прощальные лучи.

— Что ж, ругай, — поэтесса потупила глаза.

— А за что ругать?

— За пессимизм.

— Что ты, такие светлые стихи. Особенно концовка. Все наши павшие воины подписались бы. Пройдут века, а миллионы этих угасших звёзд будут ещё светить людям… Пошли Ахмету.

— Ты скажешь, — по лицу Лейлы словно прошла тень от облака. — Он даже не знает, что я пишу стихи. Не ожидала, что тебе понравится. Ты же поняла, что это за любимая звезда.

— Поняла. Твой идеал, к сожалению, недостижимый. И Ахмет поймёт правильно.

Лейла покачала головой и вздохнула.

— Пошли, пошли, — настаивала я. — Он, по-моему, ревновать тебя к прошлому не будет, это было бы глупо.

— Спасибо за добрые слова, — Лейла поцеловала меня в щёку. — Пора на аэродром.

Полёты у нас начинались рано, в пять часов вечера уже темнело.

Стихотворение, которое я прочитала, — последнее, написанное Лейлой. Свет угасшей звезды…

Наступила ненастная, ветреная ночь. Мы бомбили железнодорожную станцию Носельск, расположенную севернее Варшавы. Много там было у немцев зениток, прожекторов, но нам не привыкать.

Лейла и штурман эскадрильи Руфа Гашева готовились к третьему вылету. После них должны стартовать Марина Чечнева — Саша Акимова, потом мы с Валей.

Настроение у Лейлы приподнятое. Увидев меня в кабине, она улыбнулась, помахала рукой. Поговорила о чём-то с Чечневой, рассмеялась, толкнула её в плечо и побежала к своему самолёту.

— Наверно, письмо получила, — сказала Валя. — Первый раз вижу её такой весёлой на старте.

Если бы я верила в приметы, подумала бы — не к добру. Но у меня у самой поднялось настроение.

— Ты знаешь, что Лейла пишет стихи? — спросила я у своего штурмана.

— Первый раз слышу. Помнишь что-нибудь? Прочитай.

— Она пишет на татарском языке.

— Это неважно. Очень интересно послушать.

Я прочитала последнее стихотворение Лейлы, не думая о том, что оно окажется пророческим. Пересказала содержание.

— Лучи угасшей звезды, — повторила Валя. — Очень хорошие стихи. Она сама, как звёздочка, вся светится. А ты сама пишешь, признайся?

— Нет, — рассмеялась я. — Если начну писать, в полку не останется ни одной обыкновенной читательницы.

Лейла и Руфа улетели.

Они отбомбились, обстрел был жестоким. Руфа увидела, что по правой нижней плоскости ползёт огненная змейка.

— Лейла, видишь?

— Вижу…

Сбить пламя не удалось, оно перекинулось на верхнюю плоскость и осветило край чёрной тучи, которая проплывала мимо. Самолёт, теряя высоту, летел к линии фронта.

«Дотянем или нет? — подумала Руфа, вглядываясь в ночную темень. Вспомнила, как в мае 1943 года над Кубанью у них заглох мотор. Пришлось совершить вынужденную посадку в лесу, на вражеской территории. Лишь на третьи сутки вышли к своим.

— Через минуту — линия фронта, — доложила Руфа. — Будем прыгать. Приготовься, — спокойно сказала Лейла, словно им предстояло совершить учебные прыжки с парашютом.

Пламя подбиралось к кабинам, лица девушек обдавало жаром, перехватывало дыхание.

— Вылезай, Руфа! — крикнула Лейла. — Быстро! Прыгай!

Она управляла самолётом, прижавшись к левой стенке кабины, её комбинезон уже дымился. Руфа вылезла, встала на горящую плоскость, спросила: — А ты?!

Лейла тряхнула головой, выбралась на другое крыло, протянула руку. Руфа судорожно пожала её, и в этот миг горячая волна сбросила её в чёрную, холодную бездну. Она дёрнула за кольцо, но парашют почему-то не раскрылся. «Разобьюсь, — мелькнула тоскливая мысль, — Прощай…» Ещё раз рванула кольцо и почувствовала сильный толчок. Не успела опомниться — земля…

Расчёт Лейлы был точным. Самолёт, охваченный пламенем, камнем рухнул вниз, промедли они чуть-чуть, не успели бы выбраться из кабин. А если бы прыгнули секундами раньше, приземлились бы на вражеской территории.

И наши бойцы на передовой, и немцы следили за горящим самолётом. Видели, как два белых купола опустились на нейтральную полосу. Она была заминирована, её ширина 300 метров.

Пылающий самолёт освещал местность, гитлеровцы открыли огонь из пулемётов и автоматов. На помощь девушкам немедленно отправились две группы наших бойцов.

Руфа отстегнула парашют, отползла в сторону, сняла очки. Разглядела воронку и укрылась в ней. Унтов на ногах не было, сорвались, когда раскрылся парашют, но холода она не чувствовала. Вынула пистолет. Над головой свистели пули, они летели, как ей показалось, со всех сторон. Куда ползти? Никаких ориентиров, в небе ни одной звёздочки. Где Лейла? Как хорошо им было вместе, там, в кубанских плавнях…

«Наверху дул восточный ветер… Нас могло отнести к немцам. Надо успокоиться и как-то сориентироваться, это сейчас главное».

Глаза освоились с темнотой, и Руфа разглядела вдали луч приводного прожектора. Определив по нему, где восток, поползла по мёрзлой, неровной земле. Рука наткнулась на какой-то металлический предмет… Мина! Полежала немного, подумала. Преодолеть ночью минное поле — возможно ли это? Но другого выхода она не видела. Немцы, по-видимому, близко, на рассвете её заметят, и всё будет кончено.

Она поползла дальше. То и дело натыкалась на мины, каждый раз замирая от страха в ожидании взрыва. Ноги окоченели, зубы выстукивали дробь.

Одна на минном поле в непроглядной декабрьской тьме — никогда ещё она не чувствовала себя такой одинокой. Под руку попала палка. Она стала ощупывать ею пространство впереди себя, как будто это могло помочь ей в путешествии через минное поле.

Стрельба утихла, в вышине изредка вспыхивали осветительные ракеты.

«Чьи окопы ближе — наши или немецкие? — гадала Руфа. — Если бы знать, можно было бы крикнуть, позвать на помощь. Надо ползти и ни о чём не думать. Лейла тоже ползёт, может быть, где-то рядом. Какие-то странные мины, цилиндрической формы, никогда таких не видела. Только бы не подорваться. Сколько времени я ползу — час, два? Доберёмся до своих, нам дадут горячего чаю. Выпьем и ляжем спать. И больше ничего, ничего не надо…»

Путь ей преградила колючая проволока, она попробовала пролезть — не получилось, мешал комбинезон, снять его не было сил. «Полежу немного, отдохну, — решила она и закрыла глаза. — Потом что-нибудь придумаем».

Послышались голоса, Руфа приподнялась… Свои! Вскочила, крикнула:

— Товарищи!..

Ноги у неё подкосились. Бойцы осторожно перетащили девушку через проволоку, понесли.

— Я сама, пустите.

Один из солдат быстро снял сапоги, натянул их на ноги Руфы. Сильные руки с двух сторон подхватили её, повели дальше.

— Мой командир, лётчица, где она? — стуча зубами, спросила Руфа.

В ответ услышала:

— Не повезло ей. Подорвалась на минах…

Нервы, напряжённые до предела, не выдержали, она перестала воспринимать окружающее. Её доставили на командный пункт. Как во сне услышала:

— Только одна, товарищ генерал. Попала на полосу противотанковых мин. Вторая приземлилась на полкилометра севернее, там противопехотные мины. Слышали два взрыва. На рассвете доставим…

— Сестра, стакан спирта, — приказал генерал, глядя на сидящую перед ним полумёртвую девушку с большими, серыми глазами, уставленными в одну точку.

Руфа пригубила спирт, замотала головой.

— Пей, девчонка! — крикнул генерал. — Пей, тебе говорят!

Руфа выпила, из глаз хлынули слёзы. Медсестра дала ей снотворное, но оно не подействовало.

Остаток ночи она просидела не шелохнувшись, не отвечая на вопросы.

Утром солдаты принесли тело Лейлы, уложили на повозку, накрыли брезентом. У неё была оторвана нога, разворочен правый бок. В лице — ни кровинки.

Медсестра вывела Руфу из блиндажа. Она увидела голову Лейлы, склонённую на плечо, и оцепенела.

Я подъехала с девушками на автомашине и первое, что увидела, — бледное лицо Лейлы. Мы уже знали, что она подорвалась на минном поле. Искорка надежды, которая ещё тлела в душе, погасла. Девушки обнимали Руфу, расспрашивали, утешали, но она ни на что не реагировала.

Не буду рассказывать о своих переживаниях. Ни к чему.

Когда машина подъехала к общежитию, Руфа выскочила из кабины и побежала в комнату Лейлы, ощупала её постель — пустая. Видно, всё не верила…

Гроб установили в кирпичном сарае, который служил нам клубом. Похоронить Лейлу решили на советской территории, в городе Гродно, до которого от Далеке было 600 километров. Узнав об этом, Руфа ночью вышла из санчасти, направилась к сараю. Вторые сутки она не смыкала глаз, снотворные таблетки, уколы на неё не действовали. Девушка-часовой пропустила Руфу. С трудом переставляя ноги, она подошла к гробу, глянула на лицо Лейлы и рухнула на пол. Очнулась в санчасти. Утром, в тяжёлом шоковом состоянии, её отправили на санитарном самолёте в санаторий.

Гроб с телом Лейлы доставили в Гродно. Всю дорогу я сидела в машине у её изголовья.

Могила была вырыта в центре большого городского парка. В последний путь Лейлу провожали тысячи советских воинов и местных жителей. Звучали траурные мелодии. На склонённое полковое знамя, на лицо Лейлы медленно опускались снежинки. Как в карауле, застыли высокие, покрытые инеем деревья.

— Будто уснула, — услышала я чей-то шёпот и мысленно добавила: «После выполнения боевого задания».

Прозвучал прощальный воинский салют.

Мы вернулись в Далеке. Полётов не было, и я всю ночь перебирала письма и фотографии Лейлы. Вся её жизнь прошла перед глазами. Весёлая, круглолицая, пухленькая девочка — такой она была, когда мы познакомились. Стройная курсантка Батайской лётной шкалы… Её учителем был лётчик-инструктор Леонид Степанович Пляц, будущий муж Раи Ароновой. Много лет спустя, он вспоминал:

— Ольгу Санфирову я считал самой лучшей курсанткой в своей группе. Летала она легко, непринуждённо, как птица. В ней чувствовался природный дар к авиации.

Групповые снимки военных лет… На одном из них она сидит рядом с генералом, весело улыбается. Помню, я отругала её тогда — ни за что, ни про что.

Наша встреча в Ялте — лиц не видно, руки переплелись. Последняя фотография — Лейла в парадной форме, с четырьмя орденами на груди.

И вот её больше нет — это не укладывалось в голове. Не просто рана — какая-то брешь появилась в душе и осталась в ней на всю жизнь.

Валя в ту ночь не отходила от меня.

— Как обидно, — сокрушалась она, — погибнуть от своей мины. — Восточный ветер — как на зло. Надо было оставаться на месте. Не думала, что впереди минное поле. Всё же парашюты пригодились. Руфа спаслась…

Я сообщила Ахмету о гибели Лейлы, получила от него письмо.

«В глубине души я никогда не верил, что моя мечта сбудется, слишком она была прекрасна, — писал он. — Не верилось, что оба останемся живы, но считал, что погибну я, а не она… Сбил «раму» и в групповом бою два «Юнкерса», но легче на душе не стало. Не думал, что моя ненависть к врагам может хоть чуть-чуть увеличиться, вроде уже больше некуда. Оказалось, может. Буду бить их беспощадно, пока не очистим всё небо и землю от фашистских гадов. При первой возможности побываю на могиле Лейлы…»

На этом наша переписка прервалась, но после войны я получила от него весточку: он прислал телеграмму, поздравил с присвоением мне звания Героя Советского Союза.

Руфа вернулась в полк через месяц, от неё мы и узнали подробности той трагической ночи. Я предложила ей летать со мной, она отказалась:

— Я штурман эскадрильи, которой командовала Лейла. Буду исполнять свой долг до конца.

Она стала летать с Надей Поповой. Иногда, в небе и на земле, называла её Лейлой. Надя, конечно, не обижалась, только грустно покачивала головой.

Я спросила у Марины Чечневой, о чём они разговаривали с Лейлой в ту ночь на старте.

— Она спросила, как дела, довольна ли я новым штурманом. Я ответила, что довольна. В свою очередь поинтересовалась: отчего ты такая весёлая? Просто, говорит, хорошее настроение. Сколько мы с тобой на фронте? Больше двух лет, дожили чуть не до последнего, решительного боя, вот и радуюсь. Я глядела ей вслед и улыбалась, самой стало весело: в самом деле, война идёт к концу. И вот… Не могу забыть её радостной улыбки, светлого лица. Она верила в свою звезду, в своё счастье. Когда увидела её мёртвой, расплакалась — в первый раз за всю войну…

В городе Гродно есть улица Ольги Сапфировой. В парке вместе с ней, в общей могиле, покоятся советские воины, погибшие в боях за город. На высоком обелиске — более сорока фамилий, в одной из колонок строчка: Герой Советского Союза, гвардии капитан Санфирова О. А.» У могилы — два кипариса. Лейла была последней жертвой нашего полка войне. После её гибели потерь у нас не было.

Ночь девятьсот тридцатая

Неповторимая ночь… Полк сделал более трёхсот боевых вылетов с повышенной бомбовой нагрузкой. Так мы не работали ни до этой ночи, ни после за всю войну.

Днём 20-го декабря 1944 года мы построились перед командным пунктом, и Бершанская обратилась к нам с краткой речью:

— Сегодня вечером наземные войска на нашем участке фронта перейдут в наступление. Им предстоит форсировать реку Нарев и захватить плацдармы на правом берегу — прорубить во вражеской обороне ворота в Восточную Пруссию. Задача полка — всей своей мощью активно содействовать штурмовым отрядам. Будем работать с двух аэродромов. На основном полётами буду руководить я, на вспомогательном — мой заместитель гвардии майор Амосова. Никакой пощады врагу! Отомстим за наших дорогих подруг, погибших на польской земле, Макарову, Велик, Санфирову! Подготовку к боевым действиям начать немедленно.

И мы начали. Командиры эскадрилий посовещались, приняли решение: во-первых, совершить максимальное количество боевых вылетов, во-вторых, ещё увеличить нагрузку на каждый самолёт. Воевать так воевать.

Тут же провели несколько пробных вылетов, которые выявили две главные трудности: для самолёта с дополнительной нагрузкой требуется слишком большой разбег. Кроме того, высота полёта снижается до 600–800 метров, моторы не тянут.

Трудности казались непреодолимыми. Увеличить размеры аэродромов при всём желании мы не могли. Летящий на малой высоте «По-2» станет лёгкой добычей для вражеских зенитчиков, манёвренность снизится. В общем, неоправданный риск.

Девушки нашли выход, очень простой: брать меньше бензина. Обе трудности сразу отпали.

Наша эскадрилья осталась на основном аэродроме. Первой стартовала Марина Чечнева, мы с Валей — последними. Сверхмаксимальная ночь началась.

— Линия фронта, — доложила Валя. — Высота полторы тысячи метров.

Форсирование Нерева нашими войсками уже шло полным ходом. Я приглушила мотор, отжала ручку от себя, спросила:

— Видишь фонтаны воды? Немецкие батареи стираются. Ищи, будем давить.

На вражеском берегу полыхало два больших пожара, горели склады боеприпасов. САБы не понадобились.

— Видела три вспышки? По-моему, батарея, — заключила Валя. — Десять градусов вправо.

Я увильнула от луча прожектора и легла на боевой курс. Едва отцепились бомбы, Валя отвела душу:

— Получайте, гады! За Лейлу! Бьём вас вашими бомбами. Будьте прокляты!..

Взяли курс на аэродром, я спросила:

— Попала?

— Кажется, да. Рядом у них ложная батарея.

«Глазастый у меня штурман, — подумала я. — С ходу засекла две батареи», а вслух спросила:

— Почему решила, что ложная?

— Орудия замаскированы плохо и не стреляют!

— Хорошо, проверим.

— Конечно, — сказала она и с восторгом добавила: — До чего же приятно сбрасывать эти бомбы. Девочки говорят, их очень много, до конца войны хватит и ещё останутся. Сердце радуется.

«Не останутся, — подумала я. — Раскидаем. Впереди ещё вся Германия…»

Огромные запасы немецких авиабомб советские войска захватили в Белоруссии. Наши взрыватели к ним не подходили, но группа техников во главе с инженером полка Надей Стрелковой эту неувязочку устранили. То ли взрыватели приспособили к бомбам, то ли наоборот, но трофейные «сотки» пошли в дело. Слова «Бьём вас вашими бомбами» вооруженцы с наслаждением выводили мелом на стабилизаторах фашистских бомб, а штурманы не уставали их выкрикивать над вражескими позициями. Много труда было потрачено на крупповских заводах, чтобы изготовить эти тупорылые «чушки», начинённые смертью, и вот они падают на фашистские головы — истинное возмездие.

Пока я, не вылезая из кабины, докладывала командиру полка о выполнении задания, Валя успела сообщить Ракобольской координаты обнаруженных батарей, а девушки — вооружить наш «По-2» новыми бомбами. Бершанская кивнула головой и произнесла лишь одно слово:

— Повнимательнее…

После четырнадцатого вылета Надя Стрелкова завернула нас на стоянку:

— Как вы долетели? Сто пробоин, не меньше. На сегодня всё, отдыхайте.

Мы устроились на ящиках и стали наблюдать за работой аэродрома, погружённого в полумрак. Было уже семь утра.

Девушки-вооруженцы, несмотря на мороз, сняли шинели, работали в куртках. Разбитые на тройки, неотличимые одна от другой, они перебегали от самолёта к самолёту, работали как никогда слаженно, быстро, красиво.

Со старта то и дело доносились голоса:

— Бомбы!.. Бомбы!..

— Алло, вооруженцы!..

Девушки вроде и не спешили, но стокилограммовые бомбы в их руках казались игрушечными, можно было подумать, что они сделаны не из металла, а из дерева. Небо постепенно светлело, но экипажи не обращали на это внимания.

— Бомбы!.. Бомбы!..

Так и летали бы, но Бершанская дала отбой. Все экипажи собрались на основном аэродроме. Жуткое и прекрасное зрелище! Растрёпанные, чумазые, одни глаза да зубы, в продырявленных осколками и пулями комбинезонах, едва стоящие на ногах, девушки снова выстроились перед командным пунктом. В морозном воздухе отчётливо зазвучал голос Бершанской:

— За образцовое выполнение боевой задачи командование дивизии объявило нашему полку благодарность.

— Служим Советскому Союзу! — дружно откликнулся строй. Наверно, за Наревом было слышно.

— Произведено рекордное количество боевых вылетов — триста двадцать четыре! Экипажи командиров эскадрилий Чечневой, Никулиной, Поповой сделали по восемнадцать вылетов — такого в нашем полку ещё не бывало.

По предварительным данным, в результате боевых действий подавлено четыре артиллерийских батареи, одна миномётная, взорвано десять складов горючего и боеприпасов, пожарами охвачены все узлы обороны врага. Потерь и чрезвычайных происшествий в полку нет. Так держать, женская гвардия!..

Не помню, как я добралась до постели. Проснулась, что такое — наш двухэтажный дом падает… В ожидания взрыва закрыла глаза. Всё тихо. Сообразила — кружится голова, и уснула снова.

Ночь девятьсот сорок первая

Весь дом пахнет хвоей: самая большая ёлка установлена в столовой, четыре поменьше — в комнатах, у каждой эскадрильи — своя. Девушки наряжают их, забыв обо всём на свете, щебечут, как птички. Ещё одна ёлка-красавица, густая, высоченная, украшенная искрящимся инеем, стоит перед домом.

В столовой на стене — карта европейской части Советского Союза, над ней сверху вниз извилистая чёрно-красная линия. Родная земля освобождена полностью! Больше того, частично освобождены земли Польши и Чехословакии, наши войска — у карпатских перевалов, у границ Германии.

— Горе тебе, Вавилон, город крепкий! — воскликнула Валя, ткнув пальцем в Берлин. — Поглядеть бы сейчас на Гитлера, на всю его компанию. Зенки бегают, заячьи душонки в пятках, напились, наверно, вдрызг.

— Нашла где встречать Новый год! — рассмеялась я. — И не думай, не пущу.

— А что? Я бы гостинцы захватила — парочку гранат. С Новым годом! Бац! Бац!.. — глаза её вспыхнули. — Мамочка моя, как хорошо, что погода нелётная. Вчера — ни облачка, мороз трескучий, сегодня, как по заказу — хмарь непроглядная.

— Атлантика близко.

— Спасибо ей, голубушке, за новогодний подарочек. И кости ломит, и голова идёт кругом, хожу, как пьяная, хоть за стены цепляйся. Но это что, полетели бы, а если бы ранило кого-нибудь или того хуже… Ты знаешь, братишки придут.

— Неужели они тебя интересуют?

— В новогоднюю ночь без мужчин скучно. Натанцуюсь вволю. Жаль, конечно, что не со своим штурманом. Кстати, привет от него, письмо получила.

— Спасибо. А танцевать не советую: у тебя же голова кружится.

— Наплевать!

— Не пей много, — предупредила я.

— Только шампанское.

— И шампанского — чуть-чуть.

— Из-за того случая?

— Из-за того…

Однажды — даже вспоминать не хочется — перед ноябрьскими праздниками четыре девушки распили две бутылки шампанского. Ни разу в жизни не пробовали это вино. Слышали, что приятное, вроде газированной воды. Праздника дожидаться не стали. Нашли укромное местечко, выпили, закусили брюквой, которую выкопали тут же. Очень понравилось: настроение — лучше некуда. Из пистолетов произвели салют в честь своей нерушимой дружбы и пошли спать. Одна из девушек забыла поставить пистолет на предохранитель, и, когда стала раздеваться, грохнул выстрел. Пуля, к счастью, никого не задела. Конечно, перепугались. Пошли к Бершанской. Та выслушала их и отпустила с миром, даже не ругала. Девушки очень переживали. Не буду их называть — цвет, можно сказать, полка. Если бы пуля попала в кого-нибудь из них… Страшно подумать. Да, в алкогольном деле нам до мужчин далеко…

— Один бокал можно? — серьёзно спросила Валя.

— Можно.

Она немного посидела, удовлетворившись, видимо, что часть её новогодней программы принята, потом предложила:

— Надо поздравления написать девчонкам.

— Давай, — поддержала я.

— Ты что-нибудь придумала?

— Ещё нет.

— Давай вместе?

Мы уединились и начали сочинять…

— Предлагаю начать с комэска, — сказала Валя.

— Не возражаю.

— Итак, предводительнице ведьм Марине Чечневой в новом году… Во-первых, довести количество боевых вылетов до тысячи и встретить день Победы в поверженном Берлине. Во-вторых, выйти замуж за очень хорошего человека. В-третьих, стать матерью. В-четвёртых, написать трактат о ведьмах, пусть люди знают правду! В-пятых… Нет, продолжай ты.

Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, но пожелание высказала серьёзно:

— В-пятых, подняться в мирное небо выше всех… Не помню, что мы ещё насочиняли, но представьте, почти все наши пожелания сбылись. Я ещё вернусь к этому.

— Ты думай, Магуба-джан, пиши, а я займусь важным делом, составлю гороскоп для одной ведьмочки. Я написала новогодние пожелания для половины эскадрильи, а мой штурман, нахмурив брови, всё ещё мудрила над каким-то чертежом.

— Ты похожа на Кеплера, — сказала я.

— Лучшего комплимента не ожидала, — Валя, как цыганка, поиграла плечами. — Через тысячу лет потомки обнаружат мой манускрипт и ахнут. Может, написать его стихами? Нет, лучше прозой.

Я тогда ещё не знала, что великий законодатель неба занимался составлением гороскопов. Просто Валин чертёж напомнил школьные годы. А она увлечённо шептала:

— Расположение светил… Знак Сатурна… Седьмая сфера…

Не покладая рук, мы трудились чуть ли не до полуночи, никого не забыли. И Валиного штурмана тоже. Ему мы написали поздравление чисто наставительного характера — воевать ещё с лучшими показателями, быть неуязвимым и меньше поглядывать на девушек, а то заворожат, разобьют сердце — в общем погубят.

Наш новогодний «почтальон» вручила мне, как и всем другим, целую пачку новогодних посланий. Если бы пожелания моих подруг исполнились, я побила бы все рекорды, существующие в авиации, стала бы счастливейшей из жён, матерью-героиней и так далее. Больше всего рассмешил меня гороскоп, подписанный печатными буквами: «Кеплерина». В прозрачно-туманной форме небесные светила предсказывали, что я стану Героем Советского Союза! А говорят, что астрология — лженаука…

Мы веселились как никогда, но каждая из нас, я уверена, ни на мгновение не забывала, о погибших подругах. Они, как тени, кружились вокруг новогодних ёлок. Тридцать три ночных ведьмы, ушедших от нас и вечно юных, презирающих смерть.

Бершанская, Рачкевич, Рунт и я, четыре старухи, сидели в углу за кривоногим средневековым столиком, на котором стояли хрустальные бокалы с шампанским, и думали свои думы.

— Выйдем, — предложила Евдокия Давыдовна, разминая в. пальцах папиросу. — Поглядим, что за погода.

Было сыро, ветрено и мглисто — погода атлантическая. А тени уже опередили нас — кружились вокруг вековой ели, что стояли у дома.

«Опьянела. Пора на боковую, — подумала я. — Хочу жить, пить шампанское, танцевать. Вместе с живыми и мёртвыми».

В эту новогоднюю ночь спала я с перерывами, видела много интересных снов, но потом не смогла их вспомнить.

Ночь девятьсот шестьдесят четвёртая

На 20-е января 1945 года советское командование планировало начало крупного наступления против немецко-фашистских войск на широком фронте — от Балтики до Дуная. Но в связи с тем, что англо-американские войска оказались на грани катастрофы из-за неожиданного удара, нанесённого им гитлеровцами в Арденнах, Черчилль обратился за помощью к Советскому правительству, и наши войска, выполняя союзнический долг, перешли в наступление раньше — 12 января.

По гитлеровским войскам был нанесён удар небывалой силы, и уже 16 января Гитлер приказал прекратить наступление в Арденнах и перебросить две танковые армии на Восточный фронт.

Наступая в составе 2-го Белорусского фронта, которым командовал маршал Рокоссовский, мы пересекли границу Восточной Пруссии. Расположились в бывшей, школе фашистских разведчиц и диверсанток. Это учебное заведение на свои средства содержали отставные прусские генералы, жившие поблизости в своих поместьях.

В одной из комнат мы с удивлением обнаружили книги Маркса, Энгельса, Ленина на русском языке. Воспитанницы гитлерюгенда учились всерьёз.

Серафима Амосова осматривала богатое поместье, расположенное по соседству, подыскивая помещение для техников и вооруженцев. Вошла в дом и увидела на стене портрет генерала, а потом и его самого — в парадной форме он сидел за столом, положив голову на руки, видимо, задремал. На столе — графинчик, рюмка. Выхватив пистолет, Амосова скомандовала:

— Руки вверх!

Генерал поднял голову, и девушка оторопела — перед ней был один из работников батальона аэродромного обслуживания.

— Чи не признали? — спросил он, протирая глаза. — Вошёл, гляжу, на стуле генеральский китель. Дай, думаю, примерю, интересно, к лицу или не к лицу. Вроде ничего, но трошки маловат. Хлопнул с устатку рюмку, другую наливочки и вздремнул.

— Чудак, — дрожащим голосом сказала Амосова, — я же тебя чуть не застрелила.

— Виноват. Надо же, драпанул генерал, даже китель прихватить не успел…

Едва устроились, Валя предложила мне прогуляться, осмотреть поместье. Я глянула в окно — мела позёмка, враждебно хмурился лес… Выходить не хотелось.

— Глаза бы не глядели, — сказала я. — Меня интересует только аэродром. Ты иди, раз не сидится дома. А в лес не ходи, там волки. Позови кого-нибудь из девушек, пусть составят тебе компанию.

Я не сомневалась, что желающие найдутся, народ в полку любознательный.

Через час Валя возвратилась в слезах.

— Что с тобой? — испуганно спросила я.

— Сейчас разденусь, умоюсь, расскажу. Ты не волнуйся, ничего страшного со мной не случилось.

Пришлось набраться терпения.

— Ни за что не угадаешь, кого встретили, — начала Валя.

— Не томи!

— Наших девушек, которых угнали в сорок втором сюда, в рабство из Белоруссии, с Украины. Их приобрёл хозяин поместья, генерал. Девушек было десять. Одна повесилась в прошлом году, трое пытались убежать, их поймали и увезли неизвестно куда. Осталось шестеро. Старшей восемнадцать лет.

У хозяина было два сына, оба эсэсовцы, офицеры, любимчики Гиммлера. Один погиб под Ленинградом, другой в Крыму. Ну, генерал и особенно его супруга срывали зло на рабынях. Заставляли их работать по четырнадцать часов в сутки. Хозяйка чуть что пускала в ход кулаки. Но больше всего измывались над девушками воспитанницы здешней школы, будущие диверсантки. — Хватали, допрашивали: как зовут, откуда, где железнодорожная станция, дорога. Практиковались, в общем. Девушки обзывали их самыми последними словами и твердили одно: «Гитлер капут!» Фашистки, понятно, бесились, но рукам воли не давали, хозяин запретил.

Девушки заранее оборудовали в лесу подземное убежище. Два месяца трудились по ночам. Землю ссыпали в озеро. Запасли продукты, воду. И оружие было: двуствольное ружьё, которое они взяли в охотничьем домике, топоры, вилы. Дали клятву: не сдаваться, свобода или смерть. Когда фронт приблизился, спрятались. Земля содрогалась, в небе днём и ночью гудели самолёты. Девушек даже не искали, немцам было не до них. Вылезли они из убежища — в поместье ни души, фашисты всех увели с собой, кроме генерала и его жены. Эти почему-то остались, пели песни, видимо напились, а когда увидели в окно советские танки, прибежали на озеро и — в прорубь. Сначала он, потом она.

Мы всей компанией проводили девушек, они уехали на машине. Худые, кожа да кости, лица в морщинках, но такие счастливые — плачут, смеются. На дорогу мы дали им продукты, полный рюкзак. Когда машина тронулась, они запели:

Настанет день, я Родину увижу,

Там ждут меня родные и друзья.

Страна Германия, тебя я ненавижу,

Девчонку русскую — покорить нельзя…

Вечером, как обычно, мы отправились на аэродром. Наши передовые отряды ушли далеко вперёд, оторвались от основных сил. Необходимо было срочно доставить им боеприпасы. А видимости почти никакой, снег, ветер. Бершанская послала Наташу Меклин со штурманом Ниной Реуцкой на разведку. Девушки вместо бомб взяли восемь ящиков с патронами, по четыре на каждое крыло, и улетели.

— Возможно, там видимость лучше, — Бершанская указала рукой на северо-запад. — Подождём полчаса, если не вернутся, полетят и другие экипажи.

Я была уверена, что Наташа пробьётся к линии фронта, выполнит задание. Её любимая поговорка «Двум смертям не бывать!»

Через полчаса с грузом боеприпасов стартовала Нина Распопова. Вернулись Меклин и Реуцкая, доложили: задание выполнено, ящики сбрасывали с высоты 20 метров, ориентируясь по кострам. Приземлиться невозможно: овраги, деревья, а погода ухудшается.

Нина Распопова тоже выполнила задание, но другие экипажи вернулись с полпути: поднялась метель.

Делать нечего, сидим в кабинах, ждём милости от природы. Штурманы проверяют, как укреплены ящики, возятся с верёвками.

Незаметно я уснула и проспала до рассвета, открыла глаза — снегопад прекратился, но всё небо в тучах, туман.

— Гутен морген, — сказала Валя. — Я тоже поспала, сон видела. Иду по лесу, навстречу волки…

— Я же тебя предупреждала.

Досказать сон Валя не успела. Дежурная по аэродрому передала распоряжение: построиться перед КП. К нам обратилась Ирина Ракобольская:

— Боеприпасы необходимо доставить. Кто согласен лететь днём, прошу сделать шаг вперёд.

Просьбу начальника штаба мы, конечно, выполнили. Вспомнилось, как выручали десантников под Керчью. Правда, тогда летали только ночью.

Ожидая разрешения на вылет, Валя перебирает верёвки, как вожжи, лицо озабоченное. Волнуется — ящики с боеприпасами будет сбрасывать впервые.

— Ты знаешь, — сказал она, — у Реуцкой эта верёвочная система не сработала.

— Бывает. А как же…

— Она вылезла на крыло. Верёвки перепутались. Одной рукой держалась за расчалку, другой распутывала. Ногами столкнула ящики, перебралась на другое крыло. Наташа кружилась над кострами, разворачивалась без крена, блинчиком.

Я представила себе эту картину, поёжилась. Нина Реуцкая — высокая, сильная девушка. Распутать верёвки, столкнуть восемь тяжёлых ящиков… Моему штурману с таким делом, пожалуй, не справиться. Сдует ветром.

— Не вздумай вылезать, — на всякий случай предупредила я. — День всё-таки, в крайнем случае, сядем.

— Всё будет в порядке. Пять раз проверяла.

Я в этом, однако, не уверена. Верёвки могут обледенеть, примёрзнуть к перкалю, или ветер спутает их. Беспокоит и другое: чёткой линии фронта нет, немцы могли отрезать наши передовые части, видимость плохая… В общем, хлопот будет много. А когда их было мало? Прежде всего надо подбодрить штурмана. Боится, что по её вине не выполним задание.

— Ты сон рассказывала. Волки тебя не слопали?

— Нет, не успели, вовремя проснулась, — с улыбкой ответила Валя.

— К проруби подходила?

— А как же. Озеро глубокое, дна не видать, но что-то там, по-моему, было.

— Понято. Жаль, диверсантки туда не попрыгали…

Нам разрешили взлёт. Набирая высоту, я осмотрелась. Под крылом — озеро, наверное, то самое. Сомневаюсь, что хозяева поместья утопились в проруби. Скорее всего, это легенда. Удрали вместе со всеми. Бывшие невольницы увидели генеральский мундир, решили, что хозяин где-то поблизости. А он исчез. Одна из них сказала, как в воду канул. Фантазия заработала. Подошли к проруби, заглянули. Ну, и увидели то, что хотели увидеть. Но легенда мне по душе. И кто знает, может быть, в её основе подлинное событие.

Мы летели на малой высоте. Внизу — унылые, заснеженные поля, будто вымершие поместья, тёмные пятна лесов.

— Последний контрольный ориентир, — доложила Валя. — Перекрёсток дорог. Вижу дым! Сбрасываю…

Все восемь ящиков упали точно в треугольник, солдаты приветливо махали нам шапками, можно было ложиться на обратный курс, но Валя неожиданно крикнула:

— Немцы! Справа.

Мы быстро разобрались в обстановке: группы гитлеровцев, появляясь словно из-под земли, заходили в тыл нашему соединению.

— Что предпримем, штурман?

— Надо ударить из пулемёта.

— Согласна. Не спеши. Наберу высоту, развернусь. Расходуй весь боезапас.

Валя не успела сделать ни одного выстрела, ещё не прицелилась, а немцы, сломя голову, побежали обратно. Не думала, что «По-2» может вызвать такую панику. Даже не стреляют!

В просвете между тучами я увидела чёрные точки, сердце подсказало: «Илы»! Вот в чём, оказывается, дело.

Валя открыла огонь, немцы скатывались в овраг. Штурмовики медленно разворачивались.

— «Илы» летят, — сказала я. — Тебе на подмогу.

— А я думала, меня испугались. Чёрная смерть! Шварцих тод! Хенде хох, пока не поздно!

Конструктор Сергей Владимирович Ильюшин ещё до войны создал самолёт, предназначенный для непосредственной поддержки пехоты на поле боя. Немцы неспроста окрестили его чёрной смертью и летающим танком. Главная особенность штурмовика — обтекаемая броня. Медлительный, низколетящий самолёт был неуязвим для наземного оружия — снаряды и пули, попадая в него, рикошетировали. За рубежом таких машин не было.

— Всё! — крикнула Валя. — Поворачивай домой. Летят, миленькие. Со счёту сбилась. Ну, дадут сейчас жизни. В них что-то богатырское, правда? Как увижу, просто балдею от гордости. Между прочим, говорят, у Ильюшина есть личный «По-2», слышала?

— Кто говорит?

— Слухом земля полнится. Он катает на нём своих сотрудников и сотрудниц, чтобы чувствовали вкус неба. Потому все «Илы» — лучшие в мире. И Берлин первый раз бомбили в августе 1941 года «Илы», ты знаешь?

— Да, восьмого августа, «Ил-4», дальние бомбардировщики. Только я не знала, что наш «По-2» — вдохновитель Ильюшина и его товарищей.

— Теперь будешь знать! — рассмеялась Валя. — Мамочка моя, какие самолёты-красавцы появятся после войны, ты представляешь? Всё лучшее, что накопила за войну авиация, будет вложено в мирные воздушные корабли. Пассажиры в них танцевать смогут…

— Как ты стреляла? — повернула я разговор.

— Плохо. Немцы так рванули, что даже растерялась. Первые две очереди — мимо. Когда приноровилась, их уже нет. Только начала бить по оврагу, патроны кончились.

— Не огорчайся…

Дневные полёты стали для нас обычным делом. Мы уточняли линию фронта, отыскивали наши части, ушедшие вперёд, и снабжали их всем необходимым. Однажды в ненастную погоду мы получили задание доставить снаряды артиллеристам, причём предстояло совершать посадку в самых неблагоприятных условиях. Решили лететь без штурманов. Первой стартовала, заместитель командира эскадрильи Зоя Парфёнова. Шёл мокрый снег, земля почти не просматривалась. Прилетела в заданный район, с высоты ста метров разглядела танки, пехоту. И вдруг самолёт обстреляли. Зоя почувствовала острую боль в бедре и в то же мгновение увидела на танках кресты. Истекая кровью, она разыскала артиллеристов, приземлилась, сообщила им, где находится враг. Ей наскоро сделали перевязку. Вернувшись на аэродром, она доложила о выполнении задания и… пересела в санитарный самолёт.

Я тоже летала к артиллеристам без штурмана. Первый вылет прошёл благополучно. Приземлилась. Орудий не видно, но слышу — идёт бой. Пока выгружали снаряды, обошла площадку. Измерила шагами длину, ширину, пощупала землю руками, приглядела ориентиры. Думаю, второй раз приземляться будет проще. Но ошиблась. Подлетела — вся эта лощина накрыта плотным туманом. Вокруг тумана нет, а тут — как назло. Кружусь, думаю. Вернуться? У артиллеристов каждый снаряд на счету. Может быть, сейчас они отбивают танковую атаку. Орудия им оставить нельзя, будут сражаться до последнего. Снаряды, конечно, привезут, но вдруг будет поздно. Как бы на моём месте поступили другие — та же Парфёнова, Меклин, или Распопова, Себрова, Аронова, Чечнева… Лейла? Каждая из них попадала в подобные ситуации, даже в более сложные, и не однажды, но я не могла вспомнить случая, чтобы они спасовали. Значит…

Разобью самолёт, покалечусь, может быть, погибну, но спасу людей. Только бы снаряды не взорвались. А если взорвутся? Бессмысленная смерть. Кружиться, пока не кончится горючее, может быть, туман поредеет? Но снаряды нужны артиллеристам сейчас, иначе меня сюда не послали бы. Хорошо, что нет штурмана. Двум смертям не бывать. Проклятый туман.

Всё обошлось, приземлилась. Спасла кого-нибудь, не спасла, не знаю, но задание выполнила.

Валя в этот день со мной почти не разговаривала, как будто это я принимала решение лететь без штурмана.

Ночь девятьсот восемьдесят седьмая

Середина февраля 1945 года… Памятные ночи. Полк разместился в деревушке Слуп, утопающей в грязи. Внезапная оттепель стала для нас сущим бедствием! аэродром раскис, о полётах нечего было и думать.

— Пойду на разведку, — сказала Валя, натягивая кирзовые сапоги, — Тебя не приглашаю, знаю: бесполезно.

Я подошла к окну, побарабанила пальцами по стеклу. То ли снег, то ли дождь. Подумала: «Это надолго. А за Вислой идут бои». Написала длинное письмо маме, закончив его так:

«Аэродром не просохнет до мая. Как говорит мой штурман, умереть можно. Пришли цветных ниток, с полпуда, займусь вышиванием».

Написала, конечно, в шутку. Нитки у меня были, но какое вышивание, когда небо вдали полыхает огнём и вздрагивает земля. Войска уйдут на запад, а мы так а просидим в Слупе до конца войны, может быть, не успеем сделать ни одного боевого вылета. Мощные укрепления, наступающие войска и ни одного самолёта в небе, ни одного «По-2». Во всяком случае — это что-то неестественное, это лишние жертвы, лишние часы и минуты войны.

Вернулась Валя, весёлая, румяная, в чисто вымытых сапогах, села, не раздеваясь, на скамью, сказала укоризненно:

— Сидишь, как затворница, и ничего не знаешь.

«Ей хочется меня развеселить, — с грустью подумала я, — но это невозможно».

Я ошиблась, Валя меня развеселила.

— Докладываю в хронологическом порядке. Тут недалеко, в полукилометре, поместье. Двухэтажный домина. Заходим, видим накрытый стол: закуски всякие, графины и бутылки с вином, хрусталь, мягкие стулья, и — никого, тишина. Такое ощущение, что за столом сидят тени. Жуть.

— Озеро поблизости есть?

— Есть! — Валя рассмеялась. — На воде круги. И свежие следы на берегу.

— Типичный случай, — усмехнулась я.

— Да, пожалуй. Но сейчас ты ахнешь. Наш батальон строит танцплощадку! Скажи: ах.

— Ах! — я в самом деле оторопела. — Зачем?

— Как зачем? — Валя лукаво улыбнулась. — Танцевать будем. До упаду.

Я всё поняла, спросила радостно:

— Бершанская придумала?

— Кто же ещё. Суворов… чуть не сказала «в юбке». Будет площадка двести пятьдесят метров на тридцать. Заборы, сараи, изгороди — всё идёт в дело. Здорово?

Я быстренько оделась, и мы поспешили на аэродром. Строительство деревянного настила шло полным ходом. А мне ещё не верилось, что будем летать.

Не помню, какой экипаж взлетал первым, но как сейчас вижу: девушки дружно выкатывают «По-2» на влажный, грязный настил, вооруженцы несут на руках бомбы, техники с вёдрами в руках — обступили бензовоз, увязший в грязи…

Самолёт взлетел, как стрекоза, мы все облегчённо вздохнули. Вернулся он через час и благополучно, как пошутила Валя, припаркетился.

Бершанская невозмутимо выслушала рапорт.

— Штурман, это не сон? — спросила я.

— Нет, товарищ командир, скоро наша очередь…

И вот мы летим сквозь мокрый снег. Он залепил козырёк кабины, но я всё равно различаю впереди бледное зарево — это горит город Нойебург, расположенный на западном берегу Вислы. С севера и юга его штурмуют наши войска. А мы ударим с востока.

— Высота триста пятьдесят, — доложила Валя. — До цели десять минут.

Подниматься выше нет смысла, там тучи, будем бомбить с ходу, из-под нижней кромки.

Пересекли мрачную, чёрную Вислу. С трёх сторон к самолёту устремились голубые трассы — бьют крупнокалиберные пулемёты. Ничего не вижу, кроме этих голубых струй и приборов, ничего не слышу, но каждое попадание снаряда в тело «По-2» отдаётся в сердце. Хочется отвернуть в сторону, взмыть вверх, скрыться в спасительной тьме, но…. рано, рано, рано. Штурман ещё целится, как всегда, невыносимо долго. Если не выдержу, отверну, придётся всё начинать сначала, заходить на цель повторно. Так что самое лучшее — лететь прямо.

— Бросила!

Беру ручку на себя, и самолёт устремляется ввысь. В сырой, чёрной тьме мелькают голубые искры, словно идёт звёздный дождь, малокалиберные снаряды изредка пробивают фюзеляж, плоскости, но самое страшное позади.

— Можно снижаться, — сказала Валя. — Мы над Вислой, чуть влево.

В её голосе я уловила беспокойство — думает, как в такой буран будем садиться. Ничего, станцуем.

— Что вы ещё видели в поместье? Вино попробовали? — мне хочется развлечь штурмана, моя очередь.

— Нет, что ты, даже близко к столу не подошли. Видели коров. Недоенные, мычат. Так их жалко. Хозяева удрали прямо из-за стола, похоже, до последнего момента на что-то надеялись.

На посадку заходим при боковом ветре. Вспоминаю, руки холодеют… Всё обошлось. В эту ночь мы сделали шесть вылетов. А днём Нойебург был взят. Всего с деревянного настила в Слупе полк совершил более пятисот вылетов, и — ни одного ЧП. И в других местах делали настилы — пошире, подлиннее. Глядя на нас, и мужские полки стали строить «танцплощадки».

23-го февраля 1945 года, в день 27-й годовщины Красной Армии, был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза девяти лётчицам и штурманам нашего полка: Ирине Себровой, Наталье Меклин, Евгении Жигуленко, Екатерине Рябовой, Руфине Гашевой, Надежде Поповой, Татьяне Макаровой, Вере Велик и Ольге Санфировой. Последним троим — посмертно.

Мы поздравляли подруг, а они ещё не верили своему счастью. В наших рядах стало четырнадцать Героев Советского Союза. Обо всех я рассказывала и ещё расскажу. Пожалуй, мало внимания уделила командиру эскадрильи Наде Поповой, это моё упущение. Мы не были особенно близки с ней, всё-таки другая эскадрилья, но я всегда восхищалась этой милой, голубоглазой, скромной девушкой… Дочь паровозного машиниста, она родилась и выросла в Донбассе. В пятом классе писала сочинение на тему «Моя мечта» — о первой незабываемой встрече с самолётом, о твёрдом решении: «Буду летать!» За сочинение получила пятёрку и стала отличной лётчицей, настоящим асом. До войны окончила аэроклуб, но в лётную школу её не хотели принимать из-за возраста. Надя возмутилась и в тот же день написала два письма — Полине Осипенко и Марине Расковой. Они, видимо, почувствовали родственную душу, помогли ей. Окончив Херсонскую лётную школу, девушка стала работать лётчиком-инструктором в аэроклубе города Сталино. Успела подготовить одну группу, четырнадцать лётчиков. Почти все они сдали экзамены на «отлично». Началась война. Конечно, одной из первых Надя прилетела в Энгельс. Марина Раскова её не забыла.

Помню, как в одну из «слупских» ночей самолёт Поповой попал под сильный обстрел, с трудом вырвался из хищных лап нескольких прожекторов, но вместо, того, чтобы лететь на аэродром, развернулся и ринулся в атаку на зенитную установку, которая уже перенесла огонь на мой «По-2». Я сразу почувствовала: дело плохо, очередь прошила фюзеляж. С сожалением подумала: «У них же нет бомб». Про пулемёт почему-то забыла. А Надя, только что испытавшая на себе жестокий обстрел, видимо, испугалась, что этот снайпер нас собьёт. Прошла на бреющем над огневой точкой и длинной очередью заткнула пулемёту глотку.

Можете представить, как весело мы отметили двойной праздник.

Прошло несколько дней. Меня назначили дежурной по аэродрому. Валя полетела с новенький. Я, конечно, волновалась и не напрасно. Вижу, возвращается самолёт, по времени — они, и вдруг — красная ракета…

Обе вернулись ранеными: лётчица в руку, легко, а Валя в ногу, осколок раздробил голень. Утром я пришла к ней в санчасть, лежит бледная, тихая, увидела меня, улыбнулась, в глазах слёзы. А я уже настроилась на весёлый лад: осталась жива моя воспитанница, в конце концов это самое главное. Тем более, по словам полкового врача, дело обойдётся без ампутации. Будет хромать, ничего страшного. Да, кстати, нас обеих тоже наградили, я получила второй орден Красного Знамени, Валя — орден Отечественной войны третьей степени. Свою программу-минимум она выполнила.

— Смеяться надо, а не плакать, — сказала я. — Через полчаса подадут тебе воздушный корабль, полетишь в тыл, своих повидаешь — папу, маму.

— Как-то смутно на душе. Всю ночь не спала, перебирала в памяти наши с тобой боевые вылеты. Помню их наизусть, могу повторить каждое словечко, сказанное тобой. Это была настоящая жизнь! А теперь… Одна в тылу, без полка, без командира, день и ночь буду думать, как и что, умереть можно.

— Не горюй, — я провела рукой по её волосам, поправила подушку. — Война кончается, скоро все разлетимся кто куда. И снова соберёмся — на твоей свадьбе. Вот о чём тебе надо думать, милая моя.

— Ещё неизвестно, как Игорь…

Положив ладонь на её сухие, шершавые губы, я тихо сказала:

— Всё известно. Как нога, очень болит?

— Ничего, терпимо. У меня к тебе просьба: скажи Бершанской, что Таня, лётчица, не допустила ни одной ошибки, нам просто не повезло.

Валя вызывала у меня всё большее восхищение: даже тяжелораненая, она не забывала об обязанности доложить командиру, высказать своё мнение о подруге.

— Расскажи подробно, — попросила я. — Если можешь.

Она оживилась.

— Конечно, могу. Подошли мы к цели с южного направления. Высота облачности четыреста метров, но делать нечего, надо бомбить из-под кромки. Внизу, в ложбине, танки, штук десять, чуть левее зарево, — горит бензовоз, а справа высота, оттуда шпарят «эрликоны» и пулемёты. Вспышка, самолёт на дыбы — прямое попадание. Меня пронзила острая боль, показалось — оторвало ногу напрочь. У Тани на правом рукаве — дыра. Она не растерялась, выровняла самолёт. «Жива?» — спросила меня. Пока жива, отвечаю. Глянула в прицел, мамочка моя, отверстие в нижней плоскости перекрывает пламя. Крикнула: горим! Танечка говорит: «Вижу, не отвлекайся». Держит курс. Из оторванной ноги, как из трубы, хлещет кровь. Думаю, сброшу свои последние бомбочки и умру. Парашюты без пользы: до линии фронта почти сто километров. Жду момента. И вот в прицеле мелькнул танк: хоть гусеницу ему перерву, больше ничего в жизни теперь не надо. Чувствую, из раны последняя моя кровь вытекает. Бомбы отцепились, самолёт сделал рывок вверх, в ноге дикая боль, будто молния ударила. Последнее виденье: багряные кремлёвские башни, Мавзолей… Всё личное ушло. Умираю с чистой совестью. Представь, в это мгновенье я испытала чувство какого-то безмятежного счастья, улыбалась, несмотря на боль. Честное комсомольское! И согласилась бы сто раз подряд так умереть.

Взрывов я больше не слышала, значит, отключилась, когда бомбы были ещё в воздухе. И ты знаешь, Оля Жуковская говорит, что это меня спасло. Была бы в сознании, умерла через несколько минут. Как ты думаешь, отчего? От потери крови! Внушила себе, что нога оторвана и этим сама себя чуть не убила. Врачи ещё в позапрошлом веке провели такой опыт. Нескольким преступникам, приговорённым к повешению, предложили другой вид казни: им завяжут глаза, подвесят за руки и вскроют на ногах вены. Они согласились. Врачи слегка надрезали кожу, вены не тронули, стали на эти места лить тёплую воду, а на полу поставили тазы. Преступники слышат: кап-кап-кап… И все умерли так, словно у них в самом деле вскрыты вены. Вот и я чуть не окочурилась из-за своей мнительности. Ты это учти, на всякий случай.

— Учту. Если оторвёт ногу, буду думать: пустяк, царапина и дотяну до аэродрома.

— Правильно сделаешь. Воскресла я, как в сказке, от живой воды. Чувствую, ледяные струйки хлещут по лицу — дождь, правая коленка как в огне. И тут всё вспомнила. Открыла глаза, в передней кабине свет, на рукаве у Тани кровь. Пощупала ногу — цела! Значит, живы. Летим. Я как с того света вернулась. Таня спрашивает: «Куда тебя стукнуло?» В ногу, отвечаю, коленку раздробило. «Потерпи, — говорит, — снижаюсь, по моим расчётам, через две-три минуты увидим приводной прожектор». Неожиданно в голову полезли невесёлые мысли. Удивительно — перед смертью радовалась, а перед жизнью сдрейфила. Ненормальная, правда? Прощай, думаю 46-й гвардейский, ногу отрежут, свадьбы не будет, кому я такая нужна, из жалости не хочу и так далее. Хорошо мужичкам, подумаешь, нога, пристегнул протез, тросточку в руку, засвистел и пошёл. Стала сочинять письмо Игорю: прощай, мол, ищи другую невесту, вспоминай изредка свою фронтовую любовь, а лучше забудь навсегда, желаю счастья с красавицей-женой, адреса не указываю… Плачу, так горько, а сама ногу поглаживаю, думаю, если любит, разыщет, может быть, всё обойдётся. Ну, буду хромать, не такая уж большая беда, у французского короля фаворитка была хромоножка, читала «Десять лет спустя»? И король от неё без ума, и ещё парень один, Рауль, сын Атоса, умный, скромный, чистое золото, так что не всё потеряно. Ну, заболталась. Как приземлились, ты сама видела — впритирочку. В общем, объясни Бершанской…

— Доложу сегодня же на разборе полётов, не беспокойся. А ты не дури, напиши Игорю, укажи ему новый адрес. Пальцы шевелятся, значит, жилы на месте, а косточки срастутся.

— Подожду, что врачи скажут…

Моим новым штурманом стала Ася Пинчук, одна из новеньких, милая, расторопная девушка. На земле у нас близости не было, как говорится, не сошлись характерами, но в воздухе — никаких трений.

В ходе наступления, которое началось 12 января, наше командование осуществило две операции стратегического значения: Висло-Одерскую и Восточно-Прусскую. Дважды в день, утром и вечером, Евдокия Яковлевна Рачкевич рассказывала нам, как развиваются события.

17 января войска 1-го Белорусского фронта и 1-й армии Войска Польского освободили многострадальную Варшаву. Поляки ждали этого дня более пяти лет. А города по существу не было: немцы ещё осенью 1944 года превратили его в руины. В годы Второй мировой войны ни одна из столиц воюющих государств, включая Берлин, не была разрушена так, как Варшава.

Напомню вам, что самая ужасная, самая кровопролитная война в истории человечества началась на рассвете 1 августа 1939 года с вероломного нападения гитлеровской Германии на Польшу. Фашистское командование бросило в бой 57 дивизий — полтора миллиона солдат и офицеров, 2500 танков, 2000 самолётов. Польская армия оказалась не подготовленной к такому удару. Немцы быстро прорвали оборону и устремились в глубь страны, сжигая деревни и города, уничтожая население. Правительство Польши покинуло страну и обосновалось в Лондоне.

Когда наши войска, завершая операцию «Багратион», летом 1944 года вступили на территорию — Польши, в Варшаве по сигналу из Лондона, группа офицеров Армии Крайовой, подпольной бандитской организации, подняла восстание, к которому примкнули тысячи варшавян. Рассчитывая захватить в столице власть до прихода советских войск, бывшие правители Польши не согласовали сроков восстания с командованием 1-го Белорусского фронта, и это привело к страшной трагедии. Фашистское командование бросило против восставших крупные силы. Гитлер приказал стереть Варшаву с лица земли.

Советские войска и 1-я армия Войска Польского 14 сентября 1944 года освободили предместье Варшавы — Прагу, расположенную на правом берегу Вислы. Но преодолеть водную преграду с ходу не смогли.

Оказать помощь повстанцам сделали попытку англичане, но неудачно: грузы, предназначенные для варшавян, сброшенные с высоты 4500 метров с «летающих крепостей», попали в руки немцев.

Помощь восставшим оказали войска 1-го Белорусского фронта, которым и командовал маршал Рокоссовский. Наши бомбардировщики и штурмовики наносили удары по немецким позициям, артиллерия подавляла огневые точки противника, «По-2», сделавшие более 2500 вылетов, доставили повстанцам большое количество оружия, боеприпасов, продовольствия, медикаментов.

Я прочитаю вам отрывок из воспоминаний Рокоссовского:

«По своей глубине Белорусская операция не имеет себе равных. На правом крыле фронта она перевалила за шестьсот километров. Это расстояние пройдено в непрерывных боях. Войска правого крыла напрягали последние силы, чтобы выполнить задачу Ставки. Освобождение же Варшавы возможно было лишь в результате новой крупной наступательной операции, что и произошло впоследствии».

Жестоко подавив восстание, немцы приступили к планомерному уничтожению Варшавы. Выполняя изуверский приказ Гитлера, они взрывали всё подряд: жилые дома, дворцы, храмы, квартал за кварталом. Один из красивейших городов мира, в котором до войны проживало 1 300 000 человек, простоявший семь столетий, почти полностью был разрушен.

Осенней ночью я пролетала над чёрными, безмолвными руинами, в которых ещё змеился огонь, и мне казалось: жизнь здесь не возродится никогда. Тягостная, незабываемая картина.

Вернёмся к Висло-Одерской операции. Войска двух фронтов, 1-го Белорусского и 1-го Украинского, численностью более 2200000 человек, взламывали оборону противника, имея в своём распоряжении 35 тысяч орудий и миномётов, более двух тысяч «катюш», 6500 танков и самоходных артиллерийских установок, около 5000 самолётов. Выдержать их натиск гитлеровцам было не под силу: сотни тысяч тонн бомб, снарядов, мин обрушивались на их головы. Они несли огромные потери. Оставшиеся в живых солдаты и офицеры стремительно откатывались на запад. Гитлеровские генералы позднее признавали, что между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года происходило что-то невиданное за всю войну.

За 23 дня наступления столица нашей Родины 25 раз салютовала доблестным советским и польским войскам. Армии двух фронтов вышли к Одеру, в отдельных местах с ходу форсировали его и захватили плацдармы на левом берегу. Территория Польши была освобождена почти полностью. Новое польское правительство опубликовало заявление, в котором, в частности, говорилось: «Польский народ никогда не забудет, что он получил свободу и возможность восстановления своей независимой государственной жизни благодаря блестящим победам советского оружия и благодаря обильно пролитой крови героических советских бойцов».

Да, наши воины, выполняя благородный интернациональный долг, не щадили своей жизни. В боях за освобождение Польши сложили свои головы около 600000 советских солдат и офицеров.

Польский народ понёс огромные потери: гитлеровцы истребили шесть миллионов поляков — это почти третья часть взрослого населения страны.

Сразу после захвата Польши немцы создали на её территории целую сеть концентрационных лагерей, основным назначением которых — массовое уничтожение узников. Фабрики смерти работали бесперебойно.

Освенцим… Это слово стало символом бесчеловечности. В одном этом лагере фашисты истребили четыре миллиона человек, в том числе около миллиона детей.

По решению Сейма Польской Народной Республики территория Освенцима объявлена неприкосновенной — это памятник жертв фашизма, борьбы с ним советского, польского и других народов. Экскурсанты приезжают сюда со всех концов земли…

На воротах — непревзойдённая по цинизму надпись «Работа делает свободным». Внутри лагеря — двухэтажные постройки из красного кирпича, напоминающие казармы. В одном из помещений установлены государственные флаги 24 стран, представители которых были здесь замучены. Первый флаг — советский.

В огромных витринах — груды чёрных, русых, белокурых, прямых, волнистых и кудрявых волос, обувь, платья, распашонки и другое бельё для младенцев, протезы, костыли, очки, ленты для кос, куклы. Администрация лагеря не успела отправить это «добро» в Германию.

Крематорий — высокая труба, печи, длинные железные прутья, щипцы.

Рядом с крематорием — виселица, установленная уже после войны. На чёрной мраморной доске надпись:

«11 апреля 1947 года по приговору Верховного народного трибунала Польши казнён основатель и комендант лагеря в Освенциме, оберштурмбанфюрер СС Рудольф Хесс».

Человеческим пеплом эсэсовцы удобряли свои огороды. В Германии было налажено производство мыла из человечьего жира. До людоедства оставался один шаг, фашисты просто не успели его сделать. В случае завоевания мирового господства они стали бы строить не фабрики смерти, а фабрики-кухни.

Теперь вкратце о Восточно-Прусской операции, в которой участвовал и наш полк. Бои были очень тяжёлыми, советским воинам пришлось брать штурмом тысячи долговременных оборонительных сооружений. Не случайно именно здесь, в районе Растенбурга, располагалась ставка Гитлера, в которой он прожил почти безвыездно с октября 1942 года до ноября 1944 года.

Ставка размещалась в подземном бетонном бункере. Ежедневно в 13 часов Гитлер проводил совещания, на которых обсуждалось положение на фронтах. На одно из таких совещаний 20 июля 1944 года прибыл начальник штаба резервной армии полковник Штауффенберг — с бомбой в портфеле. К этому времени в Германии появилось немало людей, которые разочаровались в фюрере, что и привело к заговору против него.

Заговорщики, возглавляемые Штауффенбергом, рассчитывали после устранения Гитлера совершить антифашистский переворот и заключить мир на всех фронтах. В этот день в ставку должен был прибыть Муссолини, поэтому совещание началось на полчаса раньше, чем обычно. Кроме того, в последнюю минуту Гитлер решил провести его не в бункере, а в деревянном доме. Штауффенберг включил часовой механизм бомбы, поставил портфель под стол напротив Гитлера, и шепнув соседу, что должен выйти, переговорить с Берлином по телефону, удалился. До взрыва оставалось менее десяти минут. Один из генералов, рассматривая карту, задел ногой портфель и отодвинул его в сторону. Бомба взорвалась — четыре человека погибли, у Гитлера отнялась правая рука, он оглох. Цепочка случайностей спасла его, и он увидел в этом перст божий.

Заработало гестапо. Допросы заговорщиков, зверские пытки снимались на плёнку. Гитлер каждый вечер, не скрывая злорадства, смотрел со своей свитой эту жуткую кинохронику — через руки гестаповцев прошло около пяти тысяч человек.

В ноябре 1944 года Гитлер перебрался в другую резиденцию, расположенную в горах, но при виде снега, который напоминал о России, ему становилось дурно, и в январе 1945 года он поселился в бомбоубежище, расположенном под зданием имперской канцелярии в Берлине, где и прожил до дня самоубийства.

В результате двух наступательных операций, о которых я рассказала, уничтожено и разгромлено около ста немецких дивизий. Это был предпоследний удар по фашистской Германии. От одерских плацдармов до Берлина оставалось 60 километров.

В Восточной Пруссии завершил свой боевой путь авиационный полк «Нормандия — Неман», награждённый орденом Красного Знамени. Ордена получили двадцать четыре французских офицера, двое из них, Альберт Марсель и Пуан Роллан, стали Героями Советского Союза. На родину французские лётчики возвратились на боевых самолётах, которые были переданы в дар их полку.

Ночь тысяча первая

В праздничный день 8 марта 1945 года нам объявили: приедет командующий фронтом маршал Рокоссовский, вручит правительственные награды. До этого дня мы его ни разу не видели.

Полк базировался вблизи небольшого города Тухоля. Мы построились в зале городского театра. На стенах плакаты, лозунги, кресла из партера убраны, вместо них расставлены столы со всевозможными яствами, на полу — ковровые дорожки..

Прославленного полководца мы встретили не по уставу — бурными аплодисментами. Он немного смутился, что-то сказал Бершанской, наверно, сделал замечание. Она пожала плечами, что, мол, я могу поделать. Мы стали хлопать ещё сильнее, маршал улыбнулся и покачал головой.

Когда в зале наступила тишина, Бершанская отчеканила, как положено:

— Товарищ маршал, 46-й гвардейский Таманский Краснознамённый полк построен для вручения правительственных наград!

Первой к командующему подошла Ирина Себрова. Вручая ей Золотую Звезду и орден Ленина, он пошутил:

— Вся грудь в орденах, тебе уже некуда вешать награды!

Более семидесяти девушек получили ордена и медали из рук маршала. Но это было ещё не всё.

— Центральный Комитет ВЛКСМ, — объявил Рокоссовский, — награждает комсомольскую организацию полка Почётной Грамотой!

В зале снова грохнули аплодисменты. Мы к этому времени почти все стали коммунистами, но пришли-то в полк комсомольцами!

Грамоту приняла Саша Хорошилова, наш комсорг. За ней закрепилась какая-то необычайная популярность. При упоминании её фамилии все невольно улыбались. Будто свой особый настрой сразу появлялся в душе. Вот и на этот раз услышала я шёпот: «Вон идёт Хорошилова!» — и едва не рассмеялась.

Дело в том, что когда полк был сформирован и девушки перед отправкой в Энгельс собрались на вокзале, у одной из них на рюкзаке химическим карандашом было выведено: «Хорошилова». Надпись сделала, провожая Сашу в дальнюю дорогу, её институтская подруга. Девушки ещё не успели перезнакомиться, но хозяйку именного рюкзака запомнили все. В Энгельсе она часто слышала эту фразу: «Вон идёт Хорошилова!» и удивлялась — откуда такая популярность?

Маршал посмотрел на Сашу с удивлением — такая малютка, пришлось низко наклониться, чтобы пожать ей руку.

После вручения наград нас пригласили к столу. Рокоссовский произнёс тост:

— Я слышал легенду о вашем полку, когда ещё командовал 1-м Белорусским фронтом. Думал, это сказка. Теперь убедился — быль! Знаю, что вы не принимаете мужчин в свои ряды. Правильно делаете. У вас и без них дела идут хорошо. За девичий полк!

Нам говорили, что Рокоссовский распорядился так организовать торжество, чтобы «девушки запомнили этот праздник на всю жизнь». Мы и запомнили. И никогда не забудем его самого, обаятельного человека.

Ночь тысяча вторая

Мы получили задание бомбить Данцигскую бухту и направились к самолётам. Рая Аронова придержала меня за руку и, кивнув вслед убежавшей вперёд Асе Пинчук, спросила:

— Как твой штурманёнок?

— Она уже штурман, Раечка.

— Хорошо работает наша полковая академия. Ты довольна?

— Да, конечно…

Поднимаясь в кабину, ищу глазами Асю. Куда она подевалась? В сумерках девушки почти неотличимы одна от другой: в меховых комбинезонах и унтах они похожи на медвежат.

Мысленно лечу по маршруту — над Польским коридором к Балтийскому морю. По нашим расчётам войска 1-го Белорусского должны были наступать на Берлин, но мы не учли группу армий «Висла», около 40 немецких дивизий, которые могли ударить по северному флангу фронта. Наверно, гитлеровские генералы уже нарисовали на картах стрелы, направленные с севера на юг, в тыл наступающим советским войскам. Но маршал Жуков оказался умнее нас: отложив Берлинскую операцию, он повернул часть войск фронтом на север. 2-й Белорусский нанёс удар в северо-западном направлении, расчленив немецкую группировку на две части. Наши танковые соединения вот-вот выйдут к побережью и несколько гитлеровских армий в районе Данцига окажутся в котле. Немцы, скорее всего, попытаются спастись морем, возможно, эвакуация уже началась, но мы не допустим, чтобы отрезанные дивизии удрали из котла. Разгромив «Вислу», войска Жукова двинутся на Берлин с востока, а 46-й гвардейский ударит с севера, и Гитлеру крышка…

Я размечталась и не заметила, как Ася очутилась за моей спиной.

— Прихватила кое-какие инструменты, — сказала она. — Дорога дальняя, возможны приключения. Как думаешь, погода не испортится?

— Она уже попортилась! — рассмеялась я.

Дул порывистый ветер, высота облачности метров пятьсот, видимость плохая. Но по данным нашей воздушной разведки над целью небо чистое. Отбомбимся, выполним задание, это главное. Только бы не подвёл мотор, в отличие от моего штурмана он ветеран, которому давно пора на заслуженный отдых.

В голосе Аси я уловила тревогу.

— Опасаешься, не найдём аэродром?

— Где-нибудь сядем.

Подошла наша очередь, и мы взлетели. Мотор работает мягко, ровно, но на душе неспокойно. Летим под кромкой, время от времени пробиваем облака. Неуютное, плакучее небо. Ася крутит головой — она у неё, как у всех штурманов, поворачивается на 360 градусов — следит за воздухом, отмечает ориентиры.

— Линия фронта. До цели пять минут…

Впереди возникает частокол из мёртвенно-белых лучей — не меньше двадцати вражеских прожекторов.

— Над нами тяжёлые бомбардировщики, «Петляковы», — сообщила Ася.

Я посмотрела вверх: два самолёта схвачены прожекторами. Наш «По-2» немцы пока не видят.

В порту и в бухте полыхают пожары, полосы чёрного дыма упираются в горизонт, видимо, днём здесь поработали наши штурмовики. Вижу корабли, транспорты, баржи. Ложусь на боевой курс. Прожекторный луч ошпарил нас нестерпимо ярким светом, повёл, но обстрела почему-то нет. Ася прильнула к прицелу, в левой ладошке сжимает шарики бомбосбрасывателей… Где-то в стороне грохочут взрывы. Лёгкая жизнь кончилась — по самолёту бьют крупнокалиберные пулемёты.

— Бросила! — подаёт наконец голос Ася.

Непонятная, грубая сила швырнула самолёт в сторону, я не сразу сообразила, что это ветер.

— Вправо!

Разворачиваюсь и вижу, как в стороне, сверху вниз, проносится сноп огня.

— Сбили, гады, — глухим голосом говорит Ася.

Пылающие обломки тяжёлого бомбардировщика падают в бухту. Я с трудом выравниваю самолёт, шквальный ветер бросает в лицо колючие снежинки, нет ни земли, ни горизонта, летим в кромешной тьме.

— Светопреставление, — замечает Ася. — Как сердце чуяло. Старайся выдерживать курс девяносто градусов.

Веду самолёт прямо на восток, но ветер часто меняет направление, нас сносит неизвестно куда. Попали в сгущение снега. Мне даже показалось: самолёт повис в воздухе и начал вращаться вокруг оси… Наваждение. Почти час мы летели вслепую. Горючее на исходе.

— Где мы, штурман? — задаю я обычный вопрос, допуская, что в ответ услышу: «Не имею представления».

— Восточнее Вислы, над нашей территорией, точнее сказать не могу. — Ася помолчала: — Предполагаю, что нас тащит на юго-восток.

— Будем садиться, — сказала я. — Приготовь ракеты для подсветки.

— Готова, — с обидой в голосе доложила Ася, сама, мол, знаю, напоминать не обязательно.

С малой высоты удаётся различить тёмные пятна — это деревья. Лес! Я выбрала подходящую ложбинку и пошла на посадку. В свете ракеты — прямо по курсу дерево. Ручку на себя — ветки хлестнули по фюзеляжу.

Впереди, вроде, ровное поле, но вторая попытка приземлиться тоже оказалась неудачной — едва не налетели на кирпичную стену.

— Товарищ командир, по-моему, озеро. Возьми вправо. Видишь?..

Сели благополучно. Ася весело воскликнула:

— Ай-люли!

Переход от высочайшего напряжения к покою был слишком резким. Бегун на финише не может — сразу остановиться, замереть, ему просто необходимо двигаться. И мы, как угорелые, выскочили из кабин, обнялись, исполнили доисторический танец. Снова забрались в самолёт, намереваясь поспать, но мысли о судьбе других экипажей, как «мессеры», кружат в мозгу. Асе тоже не спится.

— Возможно, аэродром где-нибудь поблизости, — сказала она. — Девушки, которые вылетели раньше нас, конечно, дотянули. Кто-то на запасном, остальные, как мы…

«Успокаивает себя и меня, — подумала я, закрывая глаза. — В этих местах на каждом шагу — траншеи, противотанковые рвы, разбитые доты, и блиндажи, орудия, танки. И всё покрыто снегом. Выбрать подходящую площадку даже днём непросто. Нам повезло с озером».

— Магуба-джан, ты спишь?

— Нет.

— Шоколаду хочешь?

— Хочу, но нет сил пошевелиться. Погрызём утром.

— Я тоже устала до смерти. Тебе раньше приходилось попадать в такую круговерть, как сегодня?

— Пожалуй, нет. Что-то похожее было, когда летали над Керченским проливом.

— Я почему спросила — ты так лихо управляла самолётом, так уверенно маневрировала…

Ох, эти юные штурманы! Знала бы она — это ветер лихо управлял самолётом, а не я.

Через полчаса Ася снова подала голос:

— По-моему, аэродром к западу от нас. Помнишь дым над Данцигом? Ветер дул с северо-запада. Оттуда и ураган налетел. Значит, мы почти дома. Тут кругом озёра, я местность помню. Линейный ориентир — шоссейная дорога, прямая, как стрела. Взлетим, увидим.

На рассвете мы вылезли из кабин. Снегопад прекратился, ветер утих, но в небе никакого просвета, низкая облачность. Озеро, приютившее нас, окружал угрюмый чёрно-белый лес, искалеченный снарядами, бомбами, гранатами — ни одного целого дерева.

Протоптав дорожку, согрелись. Потом позавтракали плиткой шоколада.

— «По-2»! Миленький! — крикнула Ася. — Слышишь?

Знакомый отрадный рокот доносился из-за леса, но вскоре пропал, самолёта мы не увидели.

— Наверно, нас ищут, — предположила я.

Когда взлетели, я сделала круг, и Ася торжествующим голосом объявила:

— До аэродрома минут пять-шесть, курс двести шестьдесят.

Её расчёты, сделанные ночью, оказались почти точными. На последних каплях бензина мы дотянули до аэродрома и узнали, что не вернулись четыре экипажа.

Доложив о выполнении задания, о своих приключениях, выпили по чашке кофе и снова залезли в кабины. Я задремала. Сквозь сон слушала доклады штурмана: вернулся экипаж… второй… третий… Все они совершали вынужденную посадку — на дороге, на озере, в поле.

Один экипаж — Клавы Серебряковой и Тоси Павловой — пропал без вести.

Проходили дни, но мы не теряли надежды. Постели девушек не складывали, к их вещам не прикасались. И письма, что поступали на их имя, клали на подушки.

Прошло две недели. Я подолгу смотрела на мандолину, висевшую над кроватью Клавы Серебряковой, и мне мерещилась тихая, печальная музыка. Кто-то из девушек тоскливым голосом запел:

Жди меня и я вернусь.

Только очень жди.

Жди, когда навеют грусть

Жёлтые дожди…

Мне вспомнилось, как однажды в Белоруссии во время перелёта на новый аэродром самолёт Серебряковой обстреляли, и осколок снаряда повредил мандолину. Клава переживала: «Лучше бы меня ранило…»

На столике — шахматная доска с расставленными фигурами. Они тоже ждали.

Когда надежд не осталось, из штаба соседней армии пришла весть: Клава и Тося в госпитале. Полк ликовал, девушки обнимались, плакали, поздравляли друг друга. В тот же день Рая Аронова полетела навестить раненых. Вернулась на другой день, рассказала, что произошло.

Клава Серебрякова опытная лётчица, командир звена, начала воевать, как и я, на Кавказе, на её счету — 550 боевых вылетов. Над Данцигом, в тот памятный вылет, она была ранена. Когда горючего осталось в обрез, пошла на вынужденную посадку. В свете ракеты увидела ровную площадку, и… самолёт налетел на провода, которые в снежной буре не разглядеть.

Обе девушки потеряли сознание, их замело снегом. Когда Тося Павлова очнулась, было светло, рядом у разбитого самолёта копошились ребятишки. Она едва приподняла голову и тихо попросила:

— Дети, помогите.

Ребятишки перепугались, убежали. У Тоси была сломана рука. Превозмогая боль, она подползла к подруге, смахнула снег с её лица. Живая? Мёртвая?..

Дети привели взрослых, местных жителей. Кто они, немцы или поляки, Тося не разобрала. Они уложили девушек на одеяла и доставили в воинскую часть. Подруги пролежали без сознания под снегом двенадцать часов.

— Тосю Павлову скоро выпишут, — сообщила Рая Аронова, — а Серебрякова в очень тяжёлом состоянии.

Позднее Клаву навещали другие девушки, в том числе Хиваз Доспанова.

— Хирурги удивляются, — рассказала она. — Ни одного стона не слышали, только пот выступает на лбу. Приводят раненых, чтобы поглядели на неё. Ставят в пример. Тело неподвижное, в гипсе с головы до ног, а лице весёлое, глаза так и сияют. Я ей говорю: привезла тебе яблоки, ешь, в них много железа, кости будут крепкими, по себе знаю…

Что правда, то правда: Доспанова у нас лучший специалист по переломам.

Я тоже навестила Клаву однажды. Она была в подвешенном состоянии, встретила меня ослепительной улыбкой и в ответ на моё приветствие радостно объявила:

— У меня сегодня зашевелился мизинец…

Серебряковой сделали множество операций, не раз ломали неправильно сросшиеся кости рук и ног, удивляясь её воле, терпению, жизнерадостности. Всё вынесла. Выписавшись из госпиталя осенью 1946 года, заново научилась ходить. Окончила педагогический институт. Но и на этом не успокоилась — защитила диссертацию, вышла замуж, родила двух дочерей. Сейчас она живёт в Башкирии, преподаёт в школе историю. А её бывший штурман Тося Павлова живёт в Тамбове, тоже учительница, у неё трое детей.

За успешное выполнение боевого задания в сложных метеорологических условиях и за проявленные при этом мужество и отвагу Серебрякову и Павлову наградили орденами Красного Знамени.

В марте войска 1-го Белорусского фронта в своей полосе полностью очистили от противника побережье Балтийского моря. Наш фронт тоже выполнил поставленную задачу: 30 марта советские воины освободили Данциг, завершив разгром немецких войск в Восточной Померании.

До Берлина рукой подать, но мы понимали: к последнему, решительному бою надо подготовиться основательно. Фашисты, находясь на краю гибели, стремились любой ценой продлить своё существование, удержать свой последний плацдарм. Поэтому район между Одером, Нейсе и Берлином был основательно укреплён, приспособлен к длительной обороне. Здесь сосредоточено около миллиона солдат и офицеров, более 10 тысяч орудий и миномётов, полторы тысячи танков и штурмовых орудий, 3300 боевых самолётов. Берлин опоясан тремя оборонительными обводами, в самом городе более четырёхсот мощных железобетонных оборонительных сооружений, улицы перегорожены баррикадами. О захвате Берлина мечтали и наши союзники. В своих военных мемуарах Черчилль признаётся, что в марте 1945 года он считал «главной и подлинной целью англо-американских армий» взятие Берлина.

В освобождённых советскими войсками странах назревала революционная ситуация, это очень не нравилось Черчиллю и не только ему. В муках рождалась новая Европа.

Накануне решающего наступления наш полк был награждён орденом Суворова III степени. Мы в это время базировались на аэродроме Бухгольц, расположенном северо-западнее Берлина, и, естественно, рвались в бой.

Берлинская операция началась перед рассветом 16 апреля. В ней участвовало два с половиной миллиона советских воинов, путь к победе им прокладывали более 40 тысяч орудий и миномётов, 6300 танков и самоходных артиллерийских установок, 3255 «катюш», 7500 самолётов.

Наш полк в штурме Берлина не участвовал. Немножко обидно. В эти дни, вернее ночи, мы бомбили порт Свинемюнде.

25 апреля вся берлинская немецкая группировка оказалась в кольце наших войск. Ожесточённые бои не затухали ни днём, ни ночью. Гитлер и его приближённые всё ещё на что-то надеялись. 29 апреля фюрер узнал о бесславном конце Муссолини: итальянские партизаны схватили и расстреляли его, а труп повесили вниз головой для всеобщего обозрения. Возможно, это ускорило конец Гитлера. 30 апреля он отравился цианистым калием. В этот день бойцы Загитов, Лисименко и Минин первыми ворвались на крышу рейхстага и укрепили там Красное знамя корпуса, а поздно вечером разведчики Егоров и Кантария при поддержке автоматчиков водрузили над рейхстагом Знамя Победы. Это был 1410-й день Великой Отечественной войны.

Ночь тысяча шестьдесят вторая

В начале мая мы перелетели на аэродром, расположенный возле деревушки Брунн. Разместились в удобном двухэтажном доме. За окнами — большой парк, озеро. В течение трёх дней не получали никаких заданий. Берлин взят, других подходящих для нашего полка целей командование, видимо, не находило.

Вечером восьмого мая мы поужинали, спели Гимн и легли спать. Среди ночи услышали фанфарные крики дежурной по части — старшего техника эскадрильи Риммы Прудниковой:

— Победа! Подъём! Ура! Победа!..

Я вскочила, крепко обняла и расцеловала девушку.

Все выбежали в парк и начали палить из пистолетов, автоматов, винтовок, ракетниц. После каждого выстрела я шептала, глотая слёзы:

— За Лейлу… За Женю Рудневу… За Галю Докутович… За Таню Макарову… За Веру Велик…

Девушки кричали и прыгали, обнимались и плакали, пели. Ко мне подошла Рачкевич, спросила:

— Отстрелялась?

— Да, две обоймы израсходовала.

— А я десять ракет. Смотрю на девушек и вспоминаю, какими они были в сорок первом, когда принимали присягу. Такие юные, серьёзные. Это было седьмого ноября. До сих пор звучат в душе взволнованные голоса: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Красной Армии, торжественно клянусь не щадя сил и самой жизни сражаться до полной победы над врагом…»

Клятва исполнена. Повзрослели мои деточки. Вот Марина Чечнева. Что это за танец она исполняет?

— По-моему, вальс-чечётку.

— Потрясающе. Помню, в Энгельсе у неё что-то не ладилось, расстроилась. Раскова её подбодрила: «Верю, у тебя будет на груди два ордена». Маринка глаза вытаращила. И надо же — пять орденов.

Да, юные комсомолки превзошли все наши ожидания. В полку было вначале десять коммунистов, сейчас — сто восемьдесят!

Повзрослели и, на мой взгляд, стали ещё краше. Как-то Раскова объявила ночью очередную боевую тревогу — на одевание три минуты. Прошла вдоль строя, скомандовала, как обычно: «Разойтись!» Вижу; недовольна, спрашиваю, в чём дело. Она усмехнулась, говорит: «У некоторых сапоги на босу ногу, к тому же не на ту ногу, под шинелью у одной нет гимнастёрки, у другой брюк. Что делать, комиссар?» Кормим, говорю, неправильно, не ложкой надо, не вилкой, а с конца копья. Раскова улыбнулась, через несколько дней снова подняла полк ночью, но уже не отпустила досматривать сны, — а скомандовала: «На аэродром шагом марш!» Это в январскую ночь. Урок пошёл на пользу… Девушки налетели на нас, потащили танцевать. Опьянённые великой радостью, запахом цветущей сирени, мы угомонились только к утру. Завтрак проспали. Днём ходили по парку и не знали, куда себя девать. Майское солнышко, тишина, мир… Потом был праздничный обед. Столы расставили на лужайке. Надели сшитые по нашему заказу военные, с погонами, платья и туфли. Бершанская поднялась, провозгласила тост:

— За нашу Победу!

Мы выпили до дна — по полному стакану… Через несколько дней полк перевели в красивое курортное местечко Альт-Резе — на отдых. Однажды утром отправились на экскурсию в Берлин. Я прихватила с собой заранее приготовленную баночку с белой масляной краской. Помните, я рассказывала, Таня Макарова и Вера Велик просили меня: если они погибнут, написать их имена на здании рейхстага. Пришла пора выполнить священный завет подруг.

В пути сделали остановку, чтобы перекусить, разложили на салфетках бутерброды. Откуда ни возьмись — немецкие дети. Отдали им все свои припасы и двинулись дальше.

Город полуразрушен. На улицах трудятся немцы, взявшие в руки вместо оружия кирки и лопаты. Отсюда война выползла и сюда вернулась, как бумеранг.

Вот и рейхстаг — мрачное, некрасивое здание. Огромный каменный куб с четырьмя башнями по углам и колоссальным куполом, высотой 75 метров. На колоннах и стенах надписи. Свободное место наверху — не дотянуться, внизу — неинтересно, мы ведь лётчицы.

— Надо подняться на крышу, — предложила я.

У парадных дверей стояли часовые, мы прошли беспрепятственно. С трудом выбрались на крышу. От купола остался лишь скелет, все стёкла выбиты. Я подошла к большой женской статуе, в руку которой было вставлена красное знамя.

— Это богиня Победы, — уверенно заявил кто-то за моей спиной. — Ну и махина.

На постаменте этой статуи я и написала имена погибших девушек.

По решению западноберлинских властей здание рейхстага позднее отремонтировали, купол и башни были снесены, все надписи стёрты или заштукатурены. Но память заштукатурить нельзя.

24 мая исполнилось три года с того дня, как полк прибыл на фронт, мы решили торжественно отметить эту дату. Послали приглашение Константину Константиновичу Рокоссовскому, он бросил все дела и приехал с группой генералов. Увидел волейбольную площадку, предложил:

— Сыграем? Моя команда против вашей?

Мы с удовольствием согласились и обыграли генеральскую команду с разгромным счётом.

Осталось рассказать немногое.

Героями Советского Союза стали ещё девять лётчиц и штурманов полка: Марина Чечнева, Раиса Аронова, Нина Худякова, Зоя Парфёнова, Нина Ульяненко, Лариса Розанова, Полина Гельман и я.

Четвёртая часть лётного состава полка — Герои Советского Союза! Явление уникальное. В годы Великой Отечественной войны это высокое звание было присвоено 93 женщинам.

На счету Ирины Себровой 1008 боевых вылетов — это абсолютный мировой рекорд. Более тысячи поединков со смертью, и в каждом — победа.

Девятого октября мы провели последнее партийное собрание. Подвели итоги: сделали около 24 000 боевых вылетов, сброшено на головы врагов 3 000 000 килограммов бомб.

Единодушно приняли решение: ежегодно 2 мая и 8 ноября встречаться в Москве, в сквере у Большого театра. Я много раз была на этих встречах.

Как сложилась послевоенная жизнь моих однополчанок? Обо всех не расскажешь…

Гвардии подполковник Бершанская живёт в Москве, работает в Комитете советских женщин, у неё трое детей.

Гвардии подполковник Рачкевич ушла в запас, живёт в Москве. Мы по-прежнему зовём её мамой, теперь уже не за глаза, она смеётся:

— Я самая многодетная мамаша на свете!

Мария Ивановна Рунт окончила Академию общественных наук при ЦК КПСС, живёт в Куйбышеве, преподаёт в институте.

Марина Чечнева не рассталась с авиацией. После войны три года служила в Польше вместе с мужем, командиром эскадрильи штурмовиков, Героем Советского Союза Константином Давыдовым. В 1946 году у них родилась дочка. Сбылись наши пожелания.

Авиации Марина отдала восемнадцать лет своей жизни. Работала в родном Центральном аэроклубе имени Чкалова, участвовала в воздушных парадах, установила два мировых рекорда на спортивных самолётах, за высокое мастерство пилотажа получила свой седьмой орден. Написала несколько книг об однополчанках.

Хиваз Доспанова много лет работала первым секретарём Центрального Комитета комсомола Казахстана, награждена орденом Трудового Красного Знамени.

Саша Хорошилова — доктор экономических наук, профессор, мать троих детей.

Дуся Пасько, Катя Рябова, Аня Еленина, Ирина Ракобольская окончили Московский университет, Рая Аронова, Руфа Гашева, Наташа Меклин, Оля Яковлева, Лёля Голубева — Военный институт иностранных языков.

Катюша Рябова окончила университет с отличием, вышла замуж за дважды Героя Советского Союза Григория Сивкова. Он инженер-полковник, кандидат технических наук, она — доцент Полиграфического института, кандидат физико-математических наук. У них две дочки.

Майор Евгения Жигуленко окончила Военно-политическую академию имени Ленина, потом институт кинематографии, работает над сценарием фильма «В небе — ночные ведьмы».

Ирина Ракобольская — доцент кафедры космических лучей Московского университета, автор многих научных работ.

Наташа Меклин, теперь Кравцова, написала несколько документальных и художественных повестей, она член Союза писателей СССР. А всего мои однополчанки написали более десяти книг.

Валю, своего бывшего штурмана, после войны я не встречала. Её Игорь участвовал в войне с Японией, был тяжело ранен, она уехала к нему, поженились, живут на Дальнем Востоке в таёжном посёлке.

В годы войны нам не хватало книг, музыки, картинных галерей. Ну, конечно, после Победы стали отводить душу. Я читаю всё подряд, стихи и прозу. Не могу себе представить нашей военной литературы без книг, написанных женской рукой. Это книги, по-моему, ещё недостаточно оценены. Лучшие из них отличаются особой одухотворённостью, искренностью, непосредственностью. Ну кто из мужчин в военных мемуарах напишет такую фразу: «Уставы для меня — тёмный лес, хуже высшей математики»? Это высказывание Руфы Гашевой привела в своих воспоминаниях Рая Аронова. Кстати, муж Раи Ароновой — Леонид Пляц, а муж Руфы — его брат Михаил, оба лётчики.

Поэт-солдат никогда не напишет таких, например, строк:

Я только раз видала рукопашный. Раз — наяву. И тысячу — во сне. Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне.

Не смерть страшит поэтессу Юлию Друнину, а то, что люди теряют человеческий облик. По-моему, это четверостишие — одно из лучших поэтических произведений на военную тему. Подобных примеров я могла бы привести немало.

Сама я даже не пыталась браться за перо, знаю, что ничего путного не получится. И рассказчица я неважная, не то что Шахерезада. Но я счастлива, что мы добрались до вершины стога. Простите меня за неумелость. Счастья вам и успехов. Растите достойными гражданами своей великой Родины.

Эпилог

Магубу Сыртланову похоронили 4 октября 1971 года. За гробом шло много детей, которых она любила безмерно.

Отзвучали траурные мелодии, отгремел салют. Я смотрел на фотографию героини и мне казалось, что в её глазах какая-то тайна, что-то невысказанное, может быть, упрёк или просьба. Я не уходил, вспоминал наши встречи, думал… Взял горсть земли с могилы и через несколько дней прилетел на самолёте в город Гродно. Там была чудная золотая осень.

Улица Ольги Сапфировой… Уютная, тихая. Я прошёл её из конца в конец, повторяя про себя строчки:

Быть может, я угасну,

Как звёздочка в ночи.

Но будут литься с неба

Прощальные лучи…

Потом я отправился в городской парк, на кладбище. У братской могилы преклонил колено и высыпал казанскую землю возле плиты. Выполнил невысказанный завет Магубы Хусаиновны. Осмотрелся и увидел два стройных кипариса. Кто их посадил? Может быть, Ахмет? Приживутся ли здесь дети южного солнца?..

Прежде чем написать книгу по рассказам Сыртлановой, я встретился со многими её однополчанками, побывал в Белебее, Куйбышеве, Энгельсе, Краснодаре, Москве, Керчи, Ялте, Севастополе, Симферополе, Минске. Всё это помогло мне мысленно пройти и провести тебя, читатель, по боевому пути легендарного 46-го гвардейского Таманского Краснознамённого ордена Суворова авиационного женского полка ночных бомбардировщиков.

Добрая весть пришла недавно из Куйбышева: городской Совет народных депутатов принял постановление о сооружении памятника Герою Советского Союза Ольге Александрове Сапфировой.

Да, и живые шлют мёртвым прощальные лучи, если они этого заслуживают.

Примечания

1

ПАРМ — подвижная автомобильная ремонтная мастерская.

2

САБ — осветительные (светящиеся) авиабомбы.

Content

Шамиль Зиганшинович Ракипов
О чём грустят кипарисы
Роман
Книга вторая
Перевод с татарского Михаила Скороходова

Пролог

Ночь шестьсот восемьдесят седьмая

Ночь шестьсот восемьдесят девятая

Ночь шестьсот девяностая

Ночь шестьсот девяносто первая

Ночь шестьсот девяносто вторая

Ночь шестьсот девяносто третья

Ночь шестьсот девяносто пятая

Ночь шестьсот девяносто седьмая

Ночь шестьсот девяносто восьмая

Ночь семисотая

Ночь семьсот третья

Ночь семьсот четвёртая

Ночь семьсот шестая

Ночь семьсот седьмая

Ночь семьсот восьмая

Ночь семьсот девятая

Ночь семьсот десятая

Ночь семьсот одиннадцатая

Ночь семьсот сорок девятая

Ночь семьсот шестьдесят седьмая

Ночь семьсот восьмидесятая

Ночь семьсот восемьдесят первая

Ночь семьсот восемьдесят третья

Ночь восемьсот восьмая

Ночь восемьсот десятая

Ночь восемьсот четырнадцатая

Ночь восемьсот шестьдесят четвёртая

Ночь восемьсот восемьдесят третья

Ночь девятьсот четырнадцатая

Ночь девятьсот двадцать вторая

Ночь девятьсот тридцатая

Ночь девятьсот сорок первая

Ночь девятьсот шестьдесят четвёртая

Ночь девятьсот восемьдесят седьмая

Ночь тысяча первая

Ночь тысяча вторая

Ночь тысяча шестьдесят вторая

Эпилог

Примечания