Людмила СВЕШНИКОВА

ЗМЕЯ В НОРЕ

— Эй, Вилли, ты читал газеты за последние дни? Вилли, хватит жрать! Ты читал, спрашиваю, газеты?

Вилли появился из кухни, дожёвывая и вытирая масленые губы передником. Сегодня он тушил капусту с мясом. Готовить пищу входило в его обязанности: Карл Гроте испытывал отвращение к местной национальной кухне и ел только домашнюю стряпню.

— Слушаю, оберштурм… простите, господин Себастьян.

— Сколько можно втолковывать: выбрось из башки «обер» и «штурм»! И какого чёрта ты треплешься на немецком? Живём третий год среди этой швали, пора бы…

— Вы-то, господин Себастьян, кличете меня Вилли, а я, как приказали, теперь не Вилли, а этот… Хозе. Тьфу!

«Тупая скотина! — в который раз подумал Гроте, обмахивая полное, отсыревшее лицо газетным листом. — Проклятая богом страна! Даже в январе сыро и душно, а летом, если не дуют пассаты, москиты могут заживо съесть, только и прячешься за сетки, сквозь которые с раскалённой улицы не проникает движение воздуха. Хорошо бы почувствовать хоть лёгкий морозец с пронзительным запахом снега!» Впрочем, о морозе вспоминать не хотелось: Гроте испытал его на собственной шкуре там, в России.

— Я тебя спрашиваю, читал газеты?

— Вы же знаете, что я кое-как болтаю на здешнем птичьем языке, а с чтением не получается.

— Так вот, послушай и постарайся пошевелить мозгами:

— «…За одну «чёрную неделю» января во время коротких перелётов в хорошую погоду вдруг исчезли три самолёта с опытными пилотами и восемью пассажирами. Первой жертвой стал грузовой самолёт «Чейс-122», который исчез, совершая шестидесятимильный перелёт из Форт-Лодердейла на остров Биними. Этот двухмоторный самолёт был зафрахтован для съёмок фильма. Через два дня из международного аэропорта в Майами вылетели две супружеские пары, чтобы совершить прогулку на самолёте «Бонанза» до острова Флорида-Кис…» Так, так… — Гроте перевернул газетный лист и расслабленно откинулся на спинку плетёного кресла. — Ну, потом ещё один — «Пайпер-Апаш». Сигналов бедствия не было, следов никаких, понял? Исчезли. Растворились.

— Понял, — ухмыльнулся Вилли. — Этот Бермудский умеет убрать и не наследить.

— Так вот, Вилли, завтра ты пойдёшь и закажешь для прогулки небольшой самолётик — мы должны исчезнуть раз и навсегда.

— У меня нет охоты, господин Себастьян, попасть прямиком к дьяволу в утробу! Вы как хотите… Я же был-то всего капралом!

— Да ну?! Может, ты думаешь, что никто не подтвердит, как ты работал с «живым материалом» в Освенциме? Оставайся. А мне становится неуютно здесь и думается, что надёжнее перебраться в Латинскую Америку. Кстати, навестить там самого доктора Менгеле. Идут слухи: там он и другие наши. Остаёшься? Ну-ну, шагай на восток, здесь-то со временем всё равно нарядят в «браслеты», а там поползаешь на брюхе, авось больше двух десятков лет не присудят.

— Куда заказывать самолёт?

— На Бермуды. Не трусь, с них только и начинается треугольник — мы в него и носа не сунем.

Самолёт, взятый напрокат в частной португальской авиакомпании, поднялся в воздух в конце января 1967 года в ясную безветренную погоду. Через двадцать минут пилот сообщил диспетчеру аэродрома, что на борту всё в порядке и он следует намеченным курсом. Диспетчер стал было передавать приказ о немедленном возвращении самолёта, но связь внезапно оборвалась.

Дело было в том, что за две минуты до вылета неизвестный позвонил в полицию и сообщил, что самолётом частной авиакомпании улетает человек, числящийся в списках разыскиваемых военных преступников. Тот же неизвестный сообщил, где преступник проживал последнее время. Полиция опоздала, самолёт улетел, а обшарив оставленный дом, обнаружила документы на имя Карла Гроте, проводившего вместе с Йозефом Менгеле, прозванным в Освенциме Доктором Смерть, чудовищные опыты над гражданами оккупированных стран Европы. Доктор Смерть отправил в газовые камеры около двух тысяч человек.

Диспетчеры авиапорта Санта-Мария в течение суток безуспешно пытались наладить с самолётом связь — он бесследно исчез, как три предыдущих в этом месяце. Частная авиакомпания постаралась, чтобы сведения о самолёте, на котором бежал военный преступник, не попали в прессу.

Гроте удобно устроился в мягком кресле. При взлёте он ощутил перебои в сердце — возраст брал своё. В сорок пятом, когда только начались скитания по разным странам, под разными именами, ему шёл четвёртый десяток и бродячая жизнь не казалась трудной. Но с тех пор минуло почти двадцать два года, стала беспокоить печень и барахлить сердце. Он глянул на соседнее кресло — в нём привольно развалился Вилли. У этого ничего не болит, жрёт всё подряд, напивается любой дрянью до свинского состояния, хотя тоже разменял пятый десяток. Гроте никогда не связался бы с этим тупым скотом, но так уж получилось, что тот подвернулся в трудную минуту. Гроте очень нужно было отыскать Менгеле. В конце концов, он был его ассистентом, он помогал Доктору Смерть в его опытах. Гроте никогда не мучила совесть за последствия опытов, он был уверен, что со временем арийская раса завладеет планетой. О бывшем начальстве он узнавал из газет. Менгеле превратился в неуловимый призрак: то он открыто жил в Асунсьоне, то развлекался на морских курортах и всегда исчезал за несколько часов перед арестом. Неуловимость объяснялась просто: ни американская спецслужба, ни юстиция Западной Германии не были заинтересованы в его поимке. У Менгеле были средства — он сумел даже с Бормана содрать солидную сумму, сделав тому пластическую операцию в осаждённом Берлине. Если Гроте отыщет его в Латинской Америке, Менгеле будет обязан пригреть под своим крылышком.

Как хирург Гроте в душе презирал Доктора Смерть: обыкновенный гюнцбургский торгаш без взлёта фантазии. Будь власть его, Карла Гроте, он бы сумел поставить более тонкие опыты, показал бы своё мастерство!

Восходящее солнце окрасило лёгкие облака в розовый цвет, внизу, как сине-зелёный шёлк, расстилалось Карибское море.

— Красиво! — обернулся к своим пассажирам пилот. — Лять лет летаю этой трассой, а всё не нагляжусь… Погода прелесть! — Он включил автопилот и вытащил пачку сигарет. В это время заработал радиоприёмник: порт запрашивал борт самолёта.

Гроте легонько хлопнул Вилли по колену. Тот сразу подошёл к креслу пилота и вынул револьвер:

— Ничего, кроме «всё благополучно», понял?

— Поворачивай на юг, летим к Флориде, — приказал Гроте.

— У меня заданный план полёта! — Смуглое лицо пилота побледнело, он опасливо косился на громадного Вилли — тот упёр дуло в его спину.

Вдруг самолёт словно наткнулся на невидимую преграду. Сильно тряхнуло, кабину озарила вспышка мертвенного света, повторилась несколько раз, сменившись непроницаемой темнотой. Толчком Гроте выбросило из кресла на пол, невыносимая тяжесть навалилась на него, расплющивая грузное тело. Он ещё слышал, как пилот громко читал молитву, потом потерял сознание и не знал, как долго это продолжалось, а очнувшись, увидел: в кабине самолёта светло и Вилли стоит со своим револьвером около пилота. Гроте с трудом вполз на кресло и посмотрел в иллюминатор. Море внизу перекатывало высокие валы с белыми гребешками. На его поверхности тянулась гряда островов, похожих на охапки зелени, оброненные на воду. Набирающий силу ветер бил по бокам самолёта.

— Мы, кажется, вырвались! — сказал пилот. — А те трое не вырвались…

— Что это было? — спросил Гроте.

— Не знаю. И не знаю точных координат, все приборы вышли из строя. Нужно садиться, горючее на исходе.

— Куда оно у тебя девалось? — спросил Вилли.

— Понятия не имею. Баки были полны. Нужно садиться, иначе упадём в море.

— Садись, — согласился Гроте. — Пройди вдоль побережья и садись у воды. Выбирай безлюдное место.

— Начнётся прилив — машину унесёт! — возразил пилот. — Наверняка на любом островке есть посадочная площадка.

— Заткнись! — ткнул дулом в спину Вилли. — Все зубы выбью, если хоть слово!

Самолёт пошёл на посадку. Песчаный плоский берег был пустынен, серые стволы королевских пальм отгораживали остров от моря.

Самолёт пробежал по твёрдому влажному песку и зарылся в него носом, высоко задрав хвост.

— Взорвёмся, прыгайте! — крикнул пилот, вываливаясь из кабины.

Вилли помог Гроте. Самолёт не взорвался — баки были пусты.

— Унесёт машину! — жалобно сказал пилот. — Унесёт и потопит! Почему нельзя было сесть на посадочную…

Он топтался рядом с самолётом и с тревогой смотрел на море. Начинался прилив.

— Идите, куда вам надо, — сказал он. — Я же всё понял, останусь тут, может, кто поможет вытянуть машину.

Вилли вытащил из кармана куртки револьвер.

— Что я вам сделал! За что?! — закричал пилот. В два прыжка он достиг моря и бросился в воду, должно быть, надеясь спастись среди волн.

Вилли дал ему отплыть и спустил курок. Пилота словно подбросило, он показался по пояс из воды и рухнул под гребень набежавшей волны.

— У бедных рыбок будет чем пообедать, — сказал Вилли.

«Что-что, а это ничтожество отлично стреляет!» — подумал Гроте.

Они отошли за стволы пальм и подождали, пока прилив, выдернув самолёт из песка, покачивая, унёс его в море. Машина быстро набрала воды и затонула. Они пошли вдоль берега, всё время держась в жидкой тени деревьев, и набрели на лагуну, отгороженную от моря низким рифом. Зелёные волны перекатывались через него, разбиваясь о каменные зубцы и сверкая искрящимися на солнце брызгами. В лагуне стояли три рыбачьи лодки, но людей около не было.

— Хотелось бы знать, куда нас швырнуло! — сказал Гроте. — Хорошо, если в одну из колоний, а вдруг это цветная республика?! В таком случае запоминай: мы сбежали из Испании, антифашисты, понимаешь?

— Я бы эти вшивые республики!.. — Вилли похлопал себя по карману, оттянутому оружием.

Гроте порылся в портфеле и вытащил два паспорта, один отдал Вилли.

— Ты больше не Хозе. Ты Альваро Ренкоте, шофёр. Вот права. Жить будем отдельно — так безопаснее. Навещать меня изредка и в тёмное время. Надеюсь, скоро всё же переберёмся во Флориду.

Они сожгли старые паспорта в песчаной ямке, направились в сторону от побережья и скоро наткнулись на заасфальтированную дорогу. На придорожном столбике было написано на испанском и английском языках: «Республика Объединённых Островов».

— Ума не приложу, что это такое! — удивился Гроте. — Когда дикари успели объединиться — первый раз о таком узнаю!

В кювете валялась скомканная газета в масляных пятнах. Он поднял её, брезгливо держа двумя пальцами, просмотрел передовой лист, и лицо его побагровело.

— В чём дело? — спросил Вилли.

— Смотри!

На газетном листе стояла дата: 27 января 2000 года.

— Дьявольский треугольник, кажется, дал нам хорошего пинка под зад! — сказал Гроте.

— Ерунда какая-то! — не поверил Вилли. — Не бывает такого!

— Оказывается, бывает. Со вчерашнего дня прошло ровно тридцать три года! Если так, то Менгеле давно в аду, а деньги его кто-то прибрал к рукам…

— Интересно, можно ли найти в двухтысячном году приличный подвальчик с пивом, а заодно и пообедать — у меня брюхо подводит! — сказал Вилли.

Старый Рик сидел на складном стуле около своего дома, крытого пальмовыми листьями. К дому примыкал небольшой огород, за ним сразу начинались дикие заросли. Старику нравилось, что дом стоит на тихой улице, а за огородом начинаются заросли, в которых так весело поют птицы, хотя каждую весну приходится изрядно поработать мачете, чтобы остановить наступление на огород трав. Отсюда слышен шум моря, а сухие пальмовые листья шуршат под ветром, будто это тоже море.

С тех пор как Пуэрто-Рико вошёл в Республику Объединённых Островов, много людей переселились из хижин в высокие дома с крышами из шифера и железа. «Какая может быть в таких домах прохлада?» — думал старый Рик. Слава богу, пока строители не добрались до его тихой улицы, нет тут раздражающих ярких огней, редко проходят машины, так спокойно цветут гигантские магнолии и в тихие ночи светит большая луна. Тихим шагом Рик добирается за десять минут до моря — удобно быстро принести домой пойманную рыбу!

Внучка Рика, Карьята, тоже было получила квартиру от своей фабрики. Рик ходил смотреть квартиру. Оказалось, в неё не нужно подниматься по лестнице, а достаточно войти в кабину, похожую на телефонную будку, нажать на кнопку — и взлетишь прямо к небу. Карьята привезла Рика на самый верхний этаж высокого дома, и он всё там внимательно разглядел: пол, светлый, как тихая вода, большие окна и похожую на кусок льда ванну. Рик покрутил над ванной краны — из одного пошла холодная вода, из другого настоящий кипяток. Постоял Рик и на балконе. С него машины казались разноцветными жуками, а люди — крохотными карликами. Как тут узнаешь знакомого?

Рик сказал внучке: пусть она переезжает в красивую квартиру, а он останется доживать в доме с крышей из пальмовых листьев. Стены старого дома знают всю его жизнь, и бросать их — предательство. Он, старый Рик, знает, как быстро умирают дома, брошенные хозяевами, видно, не могут переносить одиночества.

Ох, как раскричалась Карьята! Подпёрла руками бока, забегала по красивой квартире, тряся пышной гривой жёстких волос — и ругала, ругала старого Рика. Пусть крыша его хижины обрушится, пусть вместе с гнилым домом его сожрут крысы! Пусть, пусть… Она пальцем не пошевельнёт, она сегодня же переберётся в новый дом!

Рик раскурил трубочку и сел у стены на корточки, пережидая, пока Карьята перестанет кричать и прыгать, как разъярённая кошка. Она и правда скоро устала и тоже села на корточки, глядясь в светлый пол, как в зеркало. И тогда Рик сказал ей, что крыша на его доме прочная и он думает давно завести молодого кота — старый совсем обленился и не ловит крыс.

Карьята расхохоталась и вдруг заявила, что ей плевать на эту квартиру. Она любит перед работой поплавать в море, а фасоль в их огороде вкуснее, чем покупная.

«Неугомонная кровь! — подумал тогда Рик. — То ругается, то хохочет — настоящая испанка, хотя на самом деле креолка, потому что прабабка была индианкой, молчаливой и сдержанной».

Сосед Рика, синьор Почако, тоже каждый вечер сидит у дома с любимым котом на коленях. Рик жалеет соседа: одинокий, старый человек! Вся родня погибла в фашистских застенках, один остался. У Рика же целый выводок двоюродных внуков и внучек. Когда приходят они поздравить с праздником, весь дворик приходится устилать циновками, хорошо что Карьята всегда наготовит кучу угощений. Весёлая, ловкая красавица Карьята! Рик знает: из-за него не пошла жить в новый высокий дом, целыми днями напевает, и кажется ему, что в доме поселилась звонкая птица. Внучка осталась на руках Рика совсем малышкой — зятя и дочь убили наёмники с континента во время борьбы за воссоединение островов в республику.

Одинокий синьор Почако и сегодня сидит со своим котом у дома.

— Старина, — спрашивает он Рика, — прогнали жуков со своего огорода? Говорят, изобрели такой яд, что сразу их потравит.

— Зачем яд? Обобрал руками и сжёг в печке. Как здоровье, уважаемый синьон Почако?

— Одышка замучила. Жарко сегодня.

— Пейте холодный сок апельсина.

— Благодарю за совет.

К дому Рика подошёл высокий парень:

— Здравствуйте, отец, как ваш здоровье?

— Думается мне, Лопе, ты пришёл не потому, что беспокоишься о моём здоровье, — хитро прищурился Рик и крикнул в дверь, завешенную москитной сеткой: — Карьята, эй, выходи!

Внучка, словно стояла в ожидании за сеткой, выскочила из дома — лучшее золотистое платье на ней, в волосах красный цветок.

— Вечер добрый, Лопе. Что ты делаешь на нашей улице?

— Проходил мимо и подумал, может, ты захочешь посмотреть новый фильм. У меня как раз есть лишний билет.

— Ну и притворщики! — пробормотал Рик.

— Спасибо, Лопе, — сказала Карьята. — Слышала: фильм интересный и собиралась сегодня сходить.

— Ох, Карьята, — вздохнул старик. — Хуже нет бродить по ночам, мало ли что случается в тёмное время!

— Синьор Рико, наша полиция умирает от безделья, а я тоже защита для Карьяты, — засмеялся Лопе. — Право, зря вы тревожитесь! Давно никакой опасности в городе нет, народ у нас мирный.

— Так-то оно так, но я всё помню прежние времена и думается, что зло может ужалить, как змея, затаившаяся в норе!

Карьята прижалась губами к щеке старика:

— Я скоро вернусь, спи спокойно.

И они ушли — оба такие стройные и красивые.

Рик поглядел вслед и сказал соседу Почако:

— Здоровых детей нарожают!

— Хорошая пара, — согласился тот. — Пойду прилягу, что-то поясницу ломит.

— Приложите горького перца — верное средство.

— Надо будет попробовать. Спокойной ночи. — И он ушёл в дом, неся на руках своего откормленного, широкомордого кота — кот был такой тяжёлый, что синьор Почако сгорбился.

Старый Рик ещё глянул в ту сторону, куда ушла Карьята со своим парнем, и тоже отправился спать. Перед сном он немного подумал о внучке, о том, что скоро будет весёлая свадьба и он будет сидеть по правую руку от Карьяты во главе стола.

Синьор Почако не лёг спать и не стал прикладывать горький перец к больной пояснице. Отодвинув на стене циновку, он отпер скрытую за ней дверь в маленькую заднюю комнату без окошек. Там стоял стол, обтянутый клеёнкой, в стекляном шкафчике сверкал хирургический инструмент и лежал обруч из лёгкого металла. Из того же шкафчика он достал тёмную бутылку с готическими буквами на этикетке и шёпотом сказал:

— Ты выпьешь сегодня, Карл Гроте, если первый опыт будет удачен!

Гроте тоже думал в этот поздний час о Карьяте: «Наглая дикарка. Место её в прежние времена на плантациях или в солдатском кабаке, а теперь, видишь ли, этой девке дают квартиру с удобствами, словно она важная персона. Все эти цветные недавно дохли с голода, понятия не имели о мыле…» Как давно он не имел возможности понежиться в ванне и едва ли будет иметь когда-нибудь. Он больше не войдёт в свою виллу под Дрезденом, где красивые и душистые клумбы с розами и так тенисты старые буки. Никогда!

Гроте надел на голову обруч из лёгкого металла, прошёл в переднюю комнату и, погасив свет, сел у открытого окна. Лицо его напряглось, губы подёргивались.

Не прошло и получаса, как на улице послышались крики и причитания женщин, к дому старого Рика подкатили две машины.

Гроте снял обруч, обтёр вспотевший лоб и, подойдя к зеркалу, чокнулся рюмкой со своим отображением:

— Прозит, Карл!

Как только Карьята с Лопе отошли дальше от дома, он взял девушку за руку:

— Погуляем на берегу. Соскучился по тебе, а на фильм пойдём завтра.

— Как же с билетами, Лопе?

— Пусть пропадают! Послушай, мы собирались пожениться в феврале, а сейчас уже апрель кончается, и ты, наверняка, ничего деду не сообщила! Засыхаю от тоски, если не вижу день. Когда же?! На всё готов для тебя!

— Для начала, — засмеялась Карьята, — нарви свежих цветов, мой совсем завял, — она вынула из волос красный цветок и положила на ладонь Лопе.

— Нарву с самой верхушки!

— О, дедушка говорит, что до верхушки нужно добираться целый час — мне будет скучно так долго ждать.

Гигантское тюльпановое дерево, под которым они стояли, светилось в темноте бледно-зелёными цветами. Лопе подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку, подтянулся на руках и взобрался на дерево. Он лез всё выше и выше, рвал и складывал за пазуху цветы, похожие на мелкие бледные розы. Карьята осталась далеко внизу, скрытая листвой, и вдруг Лопе услышал её испуганный голос:

— Почему ты такой странный? Что ты делаешь, Лопе! Мне больно…

Обдираясь о ветки, Лопе скатился вниз по стволу и спрыгнул на землю.

Раскинув руки, девушка лежала на спине. Из глубокой раны на шее струилась кровь, залитое ею платье почернело. Девушка была без сознания. Лопе поднял её на руки и побежал к дому старого Рика.

Соседи вызвали полицию и машину медицинской помощи. Осмотрев Карьяту, врач сказал, что помощь уже не требуется — она мертва. Острым предметом, скорее всего ножом с узким лезвием, перерезана сонная артерия.

Карьяту увезли в морг, а Лопе — в полицейское управление. Инспектор полиции сразу же допросил его, но парень был в шоке и только твердил:

— Зачем я полез на дерево?! Зачем я это сделал?! Не верю, что она мертва, неужели ничего нельзя сделать?

— Вы поссорились? — спросил инспектор.

— Нет, нет, мы собирались пожениться… Зачем я оставил её одну!

— Хорошо, — сказал инспектор. — Продолжим после заключения экспертов.

— Она разговаривала вроде со мной, а я был далеко наверху!

— Ты думаешь, убил кто-то похожий на тебя?

— О! — только стонал Лопе. — Зачем я оставил её одну!

После осмотра места преступления экспертиза установила: в тот поздний вечер под деревом находилось двое — Лопе и Карьята. Лопе арестовали: все улики были против него.

А через день рядом со своим домом был убит мальчик. Мать послала отнести кусок пирога бабушке, живущей напротив. Едва мальчик вышел за калитку, она услышала, что он что-то говорит бабушке, и решила, что та сама направляется к ним. Следом раздался короткий крик, мать выбежала на улицу и увидела сына, лежащего с перерезанным горлом.

Было установлено: бабушка в это время была в гостях у своей приятельницы.

Полицейские по ночам патрулировали улицы. Ходили обычно по двое, но один из них тоже был убит, возвращаясь среди ночи с дежурства. Он не успел даже вытащить из кобуры револьвер.

По городу ходили слухи один страшнее другого. Люди боялись с наступлением темноты выходить из домов. Кинотеатры и кафе пустовали, рабочие консервных фабрик отказывались работать в ночные смены. Полиция сбивалась с ног, но убийства продолжались. Преступник, не забирая у очередной жертвы ценных вещей и денег, скрывался, не оставляя следов.

Один из случаев породил новую версию: убийца, прежде чем напасть, гипнотизирует.

Поздним вечером молодая женщина вывела прогулять своего громадного добермана. Собака, обнюхивая кусты вдоль улицы, отстала, а перед женщиной вдруг возникли в темноте две сверкающие точки. Она потом говорила:

— Меня как сковало!

Потом она заметила силуэт старухи и узнала в нём недавно умершую мать. Идя с собакой в темноте, она как раз с грустью думала о ней. С рычанием подбежал доберман и сшиб хозяйку с ног. Она сильно ударилась о землю, но хорошо запомнила яростное рычание, потом лай собаки и какой-то нечеловеческий голос. У собаки было несколько глубоких ножевых ран, которые, конечно же, предназначались хозяйке.

Дом старого Рика опустел. Не звучали в нём весёлые песенки Карьяты, некому было ругать его, что не накинул в прохладную погоду пончо и пообедал одними печёными бананами.

И всё же Гроте завидовал соседу. Тот и после смерти внучки не остался одиноким. Почти каждый вечер возле его дома появлялся живой цветник — приходили подруги Карьяты. Многочисленные племянники и племянницы приносили старику корзины фруктов, свежие лепёшки и куски свинины, звали его жить в свои дома.

Гроте знал: умрёт старый креол — над ним искренне поплачут, будут заботливо убирать могилу цветами, корни его дали многочисленные побеги и прах смешается с родной землёй. Что осталось ему, Карлу Гроте? Забвение. Забвение и безысходность. Он тоже старик, родина далеко, а потомки, наверное, стыдливо скрывают своё родство с бывшим нацистским преступником. В Латинскую Америку нет смысла стремиться: эсэсовцы, когда-то удравшие туда, мертвы. Бермудский треугольник сыграл с ним жестокую шутку, и когда он покинет этот мир, на могильном камне не будет даже его настоящего имени. Он влачит жалкое существование среди цветных. Ишь как свободно разгуливают они по своему острову, как садятся за один стол с европейцами. Он ненавидит их! Ничего, они ещё попляшут! Уже боятся ходить по своим улицам в тёмное время, а скоро будут пугаться собственной тени.

Старый Рик теперь до рассвета сидел у дома с острым мачете на коленях, в случайном прохожем надеясь угадать убийцу.

Что сделала этому подлецу весёлая, добрая Карьята?! Как радовался старик, что прошли времена с непосильной работой и внучка живёт в свободном мире. Он вырастил её, заменив отца и мать, вся жизнь была в ней. Как тяжко теперь входить в дом, где всё ещё сохранился еле уловимый запах духов, а на стене под простынёй висят её нарядные платья.

Днём он уходил на побережье к любимому своему месту. Берег там был каменистый, и, слава богу, туристы на нём не останавливались. Каждый обломок скалы, каждый изгиб лагуны были знакомы с детства. С мальчишками он когда-то проводил здесь дни — море кормило их. После отлива среди водорослей и камней оставалась мелкая живность: крабы и креветки. Бывало, что на крючок попадалась крупная рыба, а иногда удавалось вытащить на берег черепаху. Младшие сестрёнки и братишки наедались досыта. Дальше по берегу, в утёсах, были гнезда крачек и чаек. Здесь Рик проводил ласковые тёплые вечера с будущей женой, здесь он тосковал, похоронив её. У этого берега, в лагуне, он учил маленькую Карьяту познавать море: плавать и доставать с неглубоких мест съедобных моллюсков.

Вот и сегодня Рик сидит у моря, потому что невыносимо быть в доме, где на стене висят платья Карьяты и пахнет её духами. Пенятся волны, разбиваясь о риф, близко суетятся чайки, не обращая на него внимания, будто от горя он превратился в камень.

Но что это извивается в пене прибоя? Что-то белое скользит, то показываясь из воды, то скрываясь. Дохлая морская змея? Нет, морские змеи чёрные и живут на большой глубине, а когда издыхают, идут на корм другим рыбам. Рик подошёл и, разглядывая, нагнулся над кромкой прибоя — длинный кусок нейлонового каната!

Он долго смотрел на канат, и в нём зародилась догадка. «Видно, судьба сжалилась надо мной, — подумал он, — сжалилась и подсказала решение!»

Наступила ночь, погасли огни в окнах домов, все двери были крепко заперты, а Рик тихонько вышел из дома в длинном чёрном плаще. За поясом острое мачете, а шею старика плотно обвивал нейлоновый канат, и казалось, он прямо и напряжённо держит голову.

Рик вернулся домой в час рассвета, повалился на циновку, пробормотав:

— Мы с тобой встретимся! — и крепко заснул.

Каждую ночь он стал бродить по городу, несколько раз патруль останавливал, а узнав, предлагал проводить до дому. Старик в ответ сердито говорил, что у него назначена важная встреча, и поспешно уходил от полицейских. Они решили: старик с горя помешался. Возвращаясь на рассвете, Рик спал до вечера, потом сидел у дома, встречая многочисленную родню, а ночью потихоньку исчезал.

Синьор Почако внимательно интересовался его здоровьем, спрашивал, где это он пропадает по целым дням, и Рик говорил, что рыбачит, но рыба не идёт, должно быть, от жары ушла в глубину. Ночные похождения были тайной Рика, он никого в них не посвящал.

Гроте испытывал разочарование и презрение к старому Рику: быстро же дикари забывают своих покойников! Сидит себе как ни в чём не бывало у дома, встречает родичей, гладит по головкам детей, улыбается, вроде помолодел даже, в раньше мутных глазах появился блеск — туземный идол из дерева?

Полиция начала сомневаться в причастности Лопе к убийству, но он ещё был в тюрьме. Следователи выдвигали разные версии, в том числе будто бы преступник с расстояния бросает нож. Около трупов никогда не удавалось найти нож и следы человека, словно убивал призрак.

Время ночных блужданий стало для Рика словно бы общением с Карьятой. Он вспоминал кусочек за кусочком короткую её жизнь, забавные случаи из детства, и она вставала перед его мысленным взором то крохотной девочкой в застиранном платьице, с испачканными кукурузной кашей щёчками, то красивой девушкой с ярким цветком в пышных волосах. Сморщенная кожа его лица помнила прикосновения нежных губ, а слух — звонкий голос и слова простых песенок. Карьята всю ночь была рядом и просила отыскать того, кто лишил её радости жить. Старый Рик поклялся, что не умрёт, пока не найдёт убийцу.

В эту ночь небо обвисло тяжёлыми тучами, предвещая ливень, стояла густая темень, и Рик брёл, словно в воде, не видя своих ног. Каждую минуту мог хлынуть дождь, и тогда от нагретой земли поднимется туман, в котором ничего не увидишь за два шага.

Рик думал о смерти. Он слышал её дыхание за спиной и просил повременить, пока не исполнит просьбу Карьяты. Он думал и о жизни и был благодарен ей за редкие дни счастья. Разве не был он счастлив в тот день, когда Карьята кричала в новой, гулкой квартире, желая, чтобы Рика вместе со старой хижиной сожрали крысы, а потом весело хохотала. Добрая Карьята! Из-за него она отказалась от жилья с белой ванной и светлым полом! Вспоминая, Рик улыбался — на ночных дорогах внучка словно была живой и была рядом, поэтому бессонные ночи не были для него в тягость.

Предвестниками ливня на лицо Рика упало несколько тяжёлых капель, и он ускорил шаги: не все тёмные улицы пройдены, а до рассвета далеко.

Он проходил неподалёку от своего дома, по безлюдной улице с давно погасшими окнами, и тут перед ним сверкнули два зелёных огонька, а следом он увидал Карьяту. Она шла навстречу знакомой лёгкой походкой, и темень таяла вокруг неё.

— Карьята, это ты?! — воскликнул он, но она вдруг сжалась в тёмный комок и упала Рику на грудь. Нож проскрежетал и соскользнул с каната, обвивающего его шею. Рик сжал тёмный комок в руках, и он забился, издавая хриплые вопли. Он всё давил и давил его, чувствуя нож, кромсающий руки и грудь, а потом закричал и, наверное, кричал громко, потому что, упав без сил на землю, услышал рядом голоса людей.

Лопе привезли из тюрьмы в кабинет к инспектору полиции.

— Извини нас, парень, — сказал инспектор, — но нельзя было не арестовать тебя — все улики сходились. Думалось, что ты из той шайки негодяев.

— Поймали убийцу? Кто он?

— И да и нет. Оружие убийства нашёл старина Рик. К сожалению, только оружие.

— Не понимаю!

— Ты долго пробыл в тюрьме и, я думаю, заслужил чтобы кое-что увидать, — сказал инспектор. — Идём!

Они прошли коридорами полицейского управления, и инспектор распахнул перед Лопе дверь, выкрашенную белой краской.

— Сюда нельзя посторонним! — загородил дорогу человек в халате и резиновых перчатках.

— Ему-то можно, — сказал инспектор. — Он безвинно арестован, а невеста погибла. Помните девушку с консервной фабрики, что была первой? Расскажите всё этому парню.

— Гляди! — сказал криминалист Лопе и сдёрнул кусок ткани с того, что лежало на столе.

На столе лежал большой тёмно-серый кот.

— Я где-то видел его раньше! — воскликнул Лопе. — Постойте, постойте, это кот синьора Почако, соседа Рика!

— Да, так сказал сам Рик, пока мог разговаривать.

— Причём здесь дохлый кот? — спросил Лопе.

— Смотри — и поймёшь! — Криминалист пинцетом раздвинул кошачью пасть.

Нижняя челюсть была беззубой. Из верхней торчала широкая острая кость.

— «Нож» кошка вонзала в сонную артерию. Человек получал болевой шок и быстро истекал кровью. «Нож» вживлён путём тонкой хирургической операции, нижние зубы удалены, наверное, чтобы не было впечатления укуса. Во всей дьявольской истории наука пока не разобралась. Ясно одно: убийца был отличным хирургом и умел гипнотизировать или внушать мысли на расстоянии.

— Почему кошка кусала всегда в шею? — спросил Лопе. — Она что, дрессированная?

— Нет, ею управляли. Вот что нашлось в черепной коробке. — Криминалист поднял пинцетом продолговатый кусочек металла, похожий на пулю.

— Значит, Почако?! — Лопе сжал кулаки. — Расправлюсь сам, выставляйте в охрану хоть тысячу полицейских!

— Успокойся, — положил инспектор руку на его плечо, — расправляться пока не с кем. Он исчез той же ночью вдвоём с одним таксистом — украли в гавани яхту.

— Как же так?!

— Должно быть, получил сигнал от своей киски. Обшаривается всё море с воздуха и на воде, но ничего. Как растворились, нет даже обломков. Едем в больницу, Рик хочет тебя видеть. Твердит: всё сделал, пришло его время. Эти старики так упрямы: задумают умирать, так обязательно умрут. Но какой всё же великолепный старик! Ухитрился сделать то, до чего не могла додуматься вся полиция. Несколько месяцев блуждал по ночам, замотав шею синтетическим канатом. Кошка не смогла перегрызть, и он задушил её.

Старый Рик умирал, и это было сразу видно по потерявшей смуглость коже, словно осыпанной теперь пеплом, по слипшимся серым губам, по отрешённому и неподвижному спокойствию.

— Отец! — припал лицом к его плечу Лопе. — Отец, ты понял — я не виноват!

Медленно, медленно поднялись веки умирающего, медленно выпросталась из-под одеяла забинтованная рука и коснулась головы Лопе.

— Я не верил в твою вину, Лопе… — прошелестел голос, — моё время настало…

— Ему нельзя много разговаривать, — сказала молоденькая медсестра, дежурившая у постели Рика. — Он потеряет последние силы!

— Прощай, Лопе, — сказал Рик, — прощай, и помни: будьте осторожными… Зло таится, как змея в норе…

— Уходите! — приказала медсестра.

Они вышли из палаты, и Лопе прислонился к стене, закрыв лицо руками.

— Держись, парень! — сказал инспектор. — Отвезу тебя домой, там успокоишься.

— Мне бы хотелось проехать мимо дома Рика, хотя это не по пути.

И они проехали мимо дома, покрытого пальмовыми листьями, мимо того дома, откуда так недавно навстречу Лопе выбегала нарядная Карьята.

— Ну вот и всё, — вздохнул Лопе. — Если старик выживет, я заберу его к себе.

— Врачи сомневаются, видно, упрямец решил умереть, отказывается от переливания крови, от лекарств. Впрочем, я понимаю его: не может жить без внучки. Про какую змею он говорил тебе? Верно, бредил?

— Нет, он не бредил, — сказал Лопе.

1990

Content

Людмила СВЕШНИКОВА
ЗМЕЯ В НОРЕ