Ирина Волчок

ЭЛИТА: ВЗГЛЯД СВЫСОКА

Глава 1

В кармане припадочно затрясся телефон. Настя только-только уснула, спала беспокойно, поскуливала во сне, хмурилась… Ее сейчас не следовало бы оставлять одну. Но Хозяйке говорить об этом бесполезно, Хозяйка вряд ли помнит, что у нее есть дочь. Это даже и хорошо, по крайней мере, ребенок огражден от влияния этой идиотки. Почти огражден. Во всяком случае, что касается Александры, то уж она-то делает все возможное, чтобы ребенок с матерью встречался как можно реже. Но время от времени в тараканьих мозгах Хозяйки что-то перемыкало, и тогда она вдруг решала, что пора заняться воспитанием дочери. Или — чаще — ее гардеробом. Или — реже — ее здоровьем. Тогда Хозяйка звонила Александре и приказывала привести Настю. Почти всегда звонила именно тогда, когда Настя спала, обедала, занималась уроками или болела. Среди ночи тоже звонила. Хозяйка не очень понимала разницу между ночью и днем. В самом начале Александра сдуру два раза выполняла Хозяйкины приказы. Потом — сдуру же — пыталась что-то объяснять. Потом научилась эти приказы аккуратно обходить. Или даже не очень аккуратно. Выбор метода зависел от того, что Хозяйка в тот момент предпочла: обкуриться, нанюхаться или нализаться какой-нибудь дряни. Из огромного количества всякой дряни, хранившейся в ее личном баре, Хозяйка предпочитала виски с кока-колой.

Александра вышла из детской, прикрыла дверь и вынула из кармана припадочный телефон.

— Александра, зайдите ко мне. Я в своем кабинете, — светским голосом сказала Хозяйка и отключилась.

Хозяйкин светский голос поразил Александру в первую же встречу. Он вообще почти всех поражал. После замужества Хозяйка стала брать уроки дикции. Или сценической речи? В общем, преподаватель из какой-то фирмы, специализирующейся на обучении тараканих, набежавших на запах денег и блеск бомонда откуда-нибудь из-под райцентра с поэтичным названием Заподлюкино, в свое время объяснил Хозяйке, что говорить «хто», «ды прям» и «шо такое» не следует. И матом ругаться в обществе не следует, особенно в обществе людей, от которых зависит бизнес мужа. Еще не следует слишком широко открывать рот, когда ешь, говоришь и смеешься. А то заметны железные зубы. Могут не понять. И тараторить взахлеб, брызгая слюной, тоже не следует.

Может быть, преподаватель объяснил и то, что делать следует, но вряд ли Хозяйка могла запомнить сразу такой объем информации. А то, что запоминала, применяла на практике не всегда. Но когда применяла — вот тогда и поражала всех своим светским голосом: говорила, сжав зубы, странно артикулируя одной нижней губой, в самых неожиданных местах фразы понижая и повышая голос, и при этом время от времени цыкала зубом. Правда, железные зубы она заменила фарфоровыми. Хотела заменить и остальные, но сначала все как-то некогда было, а потом решила, что и так ничего. А что немножко желтые и слегка кривые — так это почти незаметно, если рот не очень широко открывать. Главное — не болят пока, так что зачем без пользы деньги тратить?

Хозяйка не любила тратить деньги без пользы. Хозяин из-за каких-то пустяков время от времени блокировал ее счет, и ей приходилось страшно экономить буквально на всем, чтобы денег хватало на полезные траты. Даже был случай, когда она почти неделю не покупала себе ни одежды, ни обуви, ни украшений, потому что опять осталась на мели, с какой-то незначительной мелочью наличными. Мелочи едва хватало на самое необходимое — на кокаин и на визажиста. Хозяин целую неделю держал ее на голодном пайке. Хозяйка даже собралась уже желтый бриллиант своей Дашке продавать. Но обошлось. Хозяин ее вовремя простил.

Из-за двери кабинета доносились невнятные стуки и шорохи и внятный мат. Светским голосом. И запах из-под двери шел какой-то странный. Скорее всего — нализалась. А потом опрокинула несколько бутылок разной дряни из своего личного бара. А потом от расстройства распотрошила свой НЗ и еще и накурилась. После той страшной недели жесткой экономии у Хозяйки появилась привычка всегда держать в доме стратегические запасы травки. А может быть, воскресла старая привычка к запасам. Кухарка говорила, что в первые месяцы замужества Хозяйка сама закупала продукты — все больше консервы, макароны и крупу — и требовала, чтобы к зиме насолили огурцов, наквасили капусты и наварили варенья. Все это стояло в подвале два года, прокисло, зацвело и засахарилось, а потом Хозяйка приказала отдать запасы в детский дом.

Александра звонко постучала кольцом по бронзовой ручке двери и стала ждать. Она всегда ждала, когда ей разрешат войти. Хозяйка эту ее привычку ненавидела. Но это было по правилам — входить только после разрешения. Против правил Хозяйка ничего поделать не могла. Александра этим время от времени пользовалась. Любую Хозяйкину дурь, направленную на ребенка, можно было без особого труда дезактивировать заявлением «нет, это будет нарушением этикета». Больше всего в жизни Хозяйка боялась нарушить этикет. Все остальное нарушала не задумываясь. Вернее — даже не замечая.

Телефон в кармане опять затрясся в припадке служебного рвения. Александра неторопливо вынула его и какое-то время смотрела на экран: ХОЗЯЙКА 1. На экране этого телефона ничего другого никогда не появлялось. Служебный. У всех в доме были такие телефоны. По ним никто не имел права никуда звонить. По ним только отвечали. Хозяйке 1.

— Ксения Леонардовна, я здесь — суховато сказала Александра в трубку.

— Александра, вы можете войти, дверь отпёртая, — светским голосом ответила трубка.

Отбой. Мат за дверью. Все-таки, скорее всего, нализалась. Когда нанюхивается — поет или смеется. Впрочем, неизвестно, что хуже. Все хуже.

Александра толкнула дверь, переступила порог и остановилась, не решаясь ни дверь за собой прикрыть, ни еще хоть один шаг сделать. В комнате стояла плотная удушливая вонь. Похоже, Хозяйка вылила на ковер все запасы духов, дезодорантов, лосьонов и лака для волос. Запасы у нее были колоссальные. На столе, на диване и на полу валялось десятка три флаконов, флакончиков и флаконищ. Хозяйка предпочитала покупать пол-литровые бутылки дорогих духов. Ее Дашка как-то подсчитала, что большая бутылка обходится дешевле, чем двадцать маленьких. Почти на семь долларов. Количество товара одно, а цена разная. С тех пор Хозяйка экономила по семь долларов на каждом поллитре духов. На десяти литрах — почти полторы сотни. Хозяйка любила экономить. Наверное, сейчас она избавлялась от старых запасов, чтобы закупить новые десять литров. Еще почти полторы сотни сэкономить.

Хозяйка сидела на диване и сосредоточенно разглядывала обложку какого-то глянцевого журнала. Хмурилась. Глянула исподлобья, подвигала нижней губой, сказала светским голосом:

— Входите, входите. Я вас жду. Дверь закройте. И сядьте. Я не намерена все время голову задирать.

Не намерена… Новое слово в лексиконе. Наверное, в журнале вычитала. Все новые слова Хозяйка вычитывала в глянцевых журналах.

— Ксения Леонардовна, здесь чрезвычайно душно, — брезгливо заметила Александра. — Боюсь, при закрытой двери я не сумею дышать. Сначала следовало бы открыть окно.

Ее брезгливость, чопорность, холодную отстраненность и некоторую надменность Хозяйка очень ценила. Считала это признаком аристократизма. В глубине души побаивалась и иногда пробовала подражать. Для поддержания сложившегося имиджа Александра время от времени слегка надменничала или элегантно хамила. Аристократизм по определению исключал хамство, даже самое элегантное. Но Хозяйка об этом не догадывалась. Она считала, что если хамят — то имеют на это право. Сама хамила по праву Хозяйки 1. А за Александрой признавала это право по факту происхождения. Гостям рассказывала: «У меня одна княгиня работает. Такая стерва, настоящая аристократка».

— Ды прям, душно…

Хозяйка подергала пухленьким носом, слегка свернутым в сторону. Говорят, раньше нос был свернут в сторону гораздо больше. После пластической операции Хозяйка потребовала, чтобы нос подвинули еще ближе к середине, но хирурги объяснили ей, что в таком случае будет очень заметно, что рот тоже на боку. Рот передвинуть к середине лица никак невозможно, потому что вся нижняя челюсть ассиметрична. Можно, конечно, попробовать ее перекроить, но результат не гарантируется. Хозяйка не поверила, поехала в Швейцарию. Там ей сказали то же самое. От операции не отговаривали, но заломили такую сумму, что Хозяйка сказала светским голосом: «Совсем оборзели». Вернувшись домой, неделю обзванивала всех знакомых и с гордостью называла эту сумму, добавляя светским голосом: «Ну, что ж, недорого».

— Ды прям, душно, — сказала Хозяйка, дергая носом. — Но если хотите, можете открыть окно.

Александра стояла неподвижно и смотрела непонимающе. Хозяйка поджала губы, пошарила руками вокруг себя, нашла среди флаконов мобильник и стала долго и неуклюже искать нужный номер. Ногти мешали. Наконец нашла. Ответа ждала три секунды, но успела за это время шепотом сказать: «Падла, сука, шалашовка, уволю, шлюха, блин», — и, без паузы, громко:

— София, зайдите ко мне. Я в своем кабинете.

Почти сразу за спиной Александры тихо зашлепали резиновые подошвы, она, не оглядываясь, посторонилась, и в комнату заглянула Соня:

— Ксения Леонардовна, я пришла. Чего сделать надо?

— Стучаться надо! — рявкнула Хозяйка.

— Извините, — испуганно сказала Соня, вытаращила глаза и старательно постучала по косяку костяшками пальцев. — Дверь-то открытая, вот я и забыла…

— София, у вас склероз? — светским голосом осведомилась Хозяйка. Еще и светское лицо сделала. Тяжелое зрелище. — Откройте окно.

— Сию минутку!

Соня заспешила к окну, ловко переступая через валявшиеся на полу банки и флаконы, раздвинула тяжелые темно-зеленые шторы и оглянулась на Хозяйку. Та сидела, опять уткнувшись в глянцевый журнал, и на Соню не смотрела. Она не любила смотреть на молоденьких и хорошеньких девушек.

— Настежь открой, — негромко подсказала Александра холодным голосом и подмигнула Соне. — Обе створки. Пошире.

— Сию минутку! — Соня подмигнула Александре и распахнула окно. — Ксения Леонардовна, пустую посуду вынести? Из-под одеколона-то?

— Ничего не трогайте! — Хозяйка подняла кривоватый нос от журнала, щуря глаза от ломившегося в комнату солнца. — Одеколон! София, вы в своем уме?.. Можете быть свободны. Закройте за собой дверь.

— Сию минутку! — Соня, старательно обходя пустую посуду, пошла к выходу. Поравнявшись с Александрой, скроила смешную физиономию, вышла и закрыла дверь.

— Деревня, — сказала Хозяйка, с ненавистью глядя на дверь, и потерла пальцами виски. Лакированные волосы довольно громко скрипели под лакированными ногтями. — Лимита. Понаехало в столицу всякой шушеры…

Соня была коренной москвичкой, из профессорская семьи, все ее предки были коренными москвичами и профессорами — и папа, и мама, и оба дедушки, и одна бабушка, и даже кто-то из прадедов… Соня закончила мединститут и до декрета успела немножко поработать. А теперь писала кандидатскую, потому что с двухлетней Олей сидела бабушка, так что же время терять? У Хозяйки она работала ради денег. Даже простые горничные получали в этом доме раза в два больше, чем в любом другом. Все это Хозяйка знала, служба безопасности ее мужа тщательно проверяла всех, кто появлялся в доме.

Служба безопасности не знала темы Сониной диссертации, поэтому и Хозяйка ее не знала. А все остальное знала. Гостям рассказывала: «У меня профессорша одна работает. Такая криворукая, даже пыль как надо не сотрет».

— Ну, шо ж теперь, — сказала Хозяйка и цыкнула зубом. — Хто-то должен и горшки мыть… Александра, сядьте уже куда-нибудь. Хоть вон на то кресло. Я хотела с вами… посоветоваться.

Посоветоваться. Что-то новенькое. Хозяйка никогда ни с кем не советовалась, кроме своей Дашки.

Александра, отодвигая ногами с пути флаконы, прошла к креслу, вынула из него и поставила на стол еще три полупустых флакона, села, выпрямив спину и положив сцепленные руки на колени, и внимательно уставилась на Хозяйку. Нет, кажется, Хозяйка сегодня еще не успела нализаться. Возможно, даже и не курила. И не нюхала — это совершенно точно. Сегодня гостей пока не было, а в одиночестве Хозяйка никогда не нюхала. Она считала, что в одиночестве нюхают только наркоманы. А она не наркоманка, она просто за компанию… Вчера — то есть сегодня ночью — была хорошая компания, ее Дашка с двумя новыми модельками. Потому Хозяйка до сих пор и шмыгает кривоватым носом и щурится на солнечный свет.

— Александра, вы как душитесь?

— Я не пользуюсь духами, — сдержанно ответила Александра, шевельнула кистями рук и мельком глянула на часы. Без всякой демонстрации, практически незаметно.

Хозяйка заметила. Глубоко задумалась. Решала, что сделать — спросить светским голосом, куда Александра спешит, или продолжать советоваться. Решила продолжать. Цыкнула зубом, дернула носом, раздраженно полистала журнал:

— Сами не знают, чего пишут. Кто чего… В прошлый раз писали, что на себя брызгать нельзя, только мимо. А потом в облаке ходить. А перед этим писали, что надо на руки и за ушами… А теперь вот пишут, что надо в туфли брызгать. Кто хоть в этих журналах работает? Вообще информацию не проверяют. У нас бы за такую брехню живо премии лишили. Никаких профессионалов нигде не осталось.

Хозяйке в молодости довелось почти полгода поработать корреспондентом какой-то ведомственной многотиражки. Своим славным журналистским прошлым она очень гордилась.

Александра молча слегка склонила голову. Да, мол, согласна. Не осталось профессионалов.

А как они могли уцелеть? Остались только профессиональные убийцы, воры и шлюхи. Во всех остальных видах деятельности профессионализм не востребован.

— Вы посмотрите на эту рожу! Это модель?! — Хозяйка потрясла журналом и протянула его Александре.

Александра не шевельнулась. Хозяйка поднялась, подошла, отпихивая тапками пустую посуду из-под одеколона, бросила журнал на шахматный столик, стоящий рядом с креслом, и, обессиленная такой физической нагрузкой, тяжело свалилась в кресло, стоящее с другой стороны столика. Александра слегка повернула голову и без интереса взглянула на обложку журнала. Модель как модель. Не хуже других. Вернее — точно такая же, как все остальные модели. Стандартное личико, загримированное под куклу Барби. Пустенькие глазки, жиденькие волосики, ничего не выражающая улыбка. Лет шестнадцать, наверное. К двадцати — сопьется. Или снаркоманится.

— Надо делать журнал, — совсем уж светским голосом заявила Хозяйка. И лицо сделала совсем уж светское. Господи помилуй… — Надо делать свой журнал. Для настоящих… для настоящих… э-э… для настоящей элиты. Для нашего круга. Его будут делать профессионалы. Чтобы никакой лажи, только проверенная информация. И никаких неизвестных мочалок на обложке. Только самые известные! Только суперстар! Журнал будет дорогой. Самый дорогой из всех. Не каждому по карману. Никаких демократических цен. Недоступность — вот наш девиз… то есть слоган. В общем, чтобы всякое чмо не хватало. И тираж совсем маленький, тысячи три, только для самой верхушки. А прибыль — за счет рекламы. У нас будет самая дорогая реклама. Квадратный сантиметр — пятьсот долларов! Или даже тысяча… Надо потом обдумать как следует, это вопрос принципиальный. Как вам идея?

— Я в этом ничего не понимаю, — равнодушно сказала Александра.

— Зато я понимаю, — с законной гордостью ответила Хозяйка. — У меня есть опыт работы в средствах массовой информации. Редакторство я беру на себя. Но мне будут нужны подходящие кадры. Александра, я вам предлагаю должность консультанта в моем журнале.

Нет, все-таки накурилась, наверное.

— У меня другая профессия, — напомнила Александра. — И у меня уже есть работа.

— Ой, ну прям — профессия! — Хозяйка спохватилась, замолчала, подергала носом и примирительно сказала почти человеческим голосом: — Я и не говорю, чтоб работу бросать… Консультант — это так, как бы между делом. И деньги будут дополнительные… Много. Примерно столько же.

— Я не представляю, в какой области могу быть консультантом.

Александра опять мельком глянула на часы. Через полчаса Настя, наверное, проснется. Конечно, Нина Максимовна проследит, чтобы все было в порядке, но Нину Максимовну Настя не очень-то слушала. Даже когда здоровая была — и то начинала капризничать по любому поводу. А когда болела — вообще не подпускала няню близко и начинала плакать. Это было странно, потому что Нина Максимовна относилась к девочке хорошо. Даже очень хорошо, если сравнивать с двумя предыдущими нянями. Александра никак не могла понять, в чем тут дело. Надо бы наконец-то заняться этой загадкой вплотную. Может быть, никакой особой загадки и нет. Может быть, Насте не нравится запах новой няни. У Насти удивительная реакция на запахи, большинство из них действуют на нее неопосредованно — какие-то вызывают головную боль, какие-то улучшают настроение, какие-то раздражают, какие-то даже пугают…Александра не сразу это поняла, а когда все-таки поняла — тут же стала искать врачей, которые могли бы этот феномен объяснить. Оказалось, что это не такой уж и феномен. На многих людей запахи действуют так же. Просто с разной силой. Некоторые вообще не замечают разницы между «Кензо» и ацетоном, но, тем не менее, не различаемые ими запахи и на них действуют по-разному…

Может быть, это концентрированная смесь ароматов нескольких десятков разных духов на Хозяйку так подействовала? Или все-таки накурилась? Или цитирует что-то из своих любимых глянцевых журналов? Странные вещи говорит.

— Женщина должна быть независимой! — вдохновенно говорила Хозяйка. — Прежде всего — в финансовом смысле… плане… то есть не ждать, когда муж кость кинет, а самой зарабатывать, самой! Чтобы свои деньги были! И тратить их… как хочется! Безо всякого контроля, твою мать! Женщина должна быть свободной! А не чтобы каждый тут чеки проверял! Две тыщи — дорого! А кто говорил, чтобы на рынках не брала?! Блин! Да у моей Дашки ни одной тряпки дешевле двух тыщ! Потому что сама зарабатывает! Никому отчет не дает!

Хозяйка разволновалась, вылезла из кресла, принялась метаться по комнате, пиная грязными тапками с зачуханными помпонами попадающиеся на пути флаконы и машинально вытирая ладони о несколько уменьшившиеся после прошлой липосакции бока. Старая линялая футболка на боках стала уже заметно темнее… Ну, понятно — Хозяин опять задавал бестактные вопросы по поводу не подтвержденных чеками покупок. Хозяйку мучает призрак недели жесткой экономии.

— И вообще я соскучилась по настоящей работе, — заявила Хозяйка, села на диван, выпрямила спину, положила сцепленные замком руки на колени и пошевелила нижней губой. Успокоилась. — Я свое дело знаю. Я все-таки профессионалка. И людей я понимаю. Да, да, я понимаю людей. И умею выбирать именно тех, кто мне нужен! Ведь вы со мной согласны?

Александра опять молча слегка наклонила голову: согласна, мол. Почему бы и не быть согласной с очевидными вещами? Хозяйка действительно выбирала тех, кто был ей нужен. В мужья она выбрала Хозяина, в лучшие подруги — свою Дашку, в визажисты — Вову-дорогого, в горничные — профессорскую дочку, в бонны для дочери — княгиню. Якобы. Который час? Скоро проснется Настя.

Хозяйка опять заметила, как Александра глянула на часы. Беспокойно поерзала, дернула носом, цыкнула зубом. Видимым усилием задавила в себе раздражение, сказала светским голосом:

— Мой выбор не случаен. Кто лучше вас знает этикет и… и все остальное? Вы будете прекрасным консультантом, Александра, я совершенно уверена в этом. Подумайте над моим предложением, серьезно подумайте.

— Хорошо, я подумаю. Я не уверена в своих… возможностях в качестве консультанта, но в любом случае спасибо за предложение. Я расцениваю это как знак доверия.

Александра поднялась, опять слегка кивнула головой и направилась к двери, брезгливо обходя флаконы, как комья грязи. У самой двери услышала невнятное бормотанье за спиной, обернулась, подняла брови и сделала внимательное лицо.

— А почему это вы не душитесь… не пользуетесь духами? — спросила Хозяйка со странным выражением — с подозрением и надеждой одновременно. — Для вас это дорого… э-э… вы не можете себе позволить, да? Конечно, всякой дешевкой вы бы не стали… А такие — это пятьсот баксов… э-э… долларов. Тут еще почти половина осталась. Возьмите, чего там. Вам понравится. Такой гламурненький запах… Моя Дашка говорит, что это хит сезона. Все жены олигархов ими душатся… э-э… пользуются.

— К сожалению, я не могу принять ваш подарок, — бесстрастно сказала Александра. — Я действительно не могу позволить себе духи. Анастасия остро реагирует на посторонние запахи.

— Да? — удивилась Хозяйка. — А-а… Ну тогда конечно… А что она сейчас делает?

— Спит. — Александра посмотрела на часы уже демонстративно. — Через несколько минут должна проснуться.

— Чего это она так долго спит? — еще больше удивилась Хозяйка. — Ложится поздно?

Кажется, она всерьез думает, что ребенок может так поздно ложиться, что потом спит до половины четвертого. Безумие.

— Анастасия соблюдает режим, — совсем уж бесстрастно доложила Александра. — Вовремя ложится и вовремя встает. После обеда спит обычно полтора часа. Если болеет — несколько дольше.

Хозяйка покивала головой, подергала носом, пошевелила нижней губой и не очень уверенно спросила:

— Ну, как она сейчас?.. И вообще?..

Интересно, что она имела в виду? Может быть, просто забыла, как выглядит дочь, и теперь ждет, что ей тут словесный портрет начнут составлять?

— Спасибо, хорошо, — поблагодарила Александра. — Анастасия уже выздоравливает.

— Так она болела, что ли?! — Хозяйка всполошилась, вскочила с дивана, попятилась подальше от двери и даже руки к груди прижала. Вон как переживает, подумать только… Допятилась до письменного стола, наткнулась на него шедевром липосакции и испуганно сказала: — Так надо же врача вызвать!

— Врач был. Вчера и сегодня. Определил аллергию.

— Это заразно?

Вот в чем дело-то… Заразиться боится — вот и все ее переживания.

— Нет, — едва скрывая внезапно возникшее чувство сожаления, сказала Александра. — Аллергия на запах цветущего кактуса. Цветок пахнет гниющим мясом. Пришлось его срезать и сжечь.

Она пару секунд ждала реакции, потом отвернулась, взялась за ручку двери и только тогда услышала за спиной:

— Можете быть свободны, Александра.

Можете быть свободны! Ох, если бы она могла быть свободна… Когда-то давно, целую жизнь тому назад, она говорила почти те же слова матери: «Ты ведь можешь быть свободна! Просто уйди — и все!» Мать смотрела на нее спокойным взглядом и говорила спокойным голосом: «Вряд ли ты сейчас сумеешь меня понять, Александра. Было бы славно, если бы ты так никогда и не сумела меня понять. Бог даст, получишь диплом — и будет у тебя другая работа».

Диплом Александра получила, да толку-то от этого диплома… У нее оказалась та же работа, что была у мамы. И у бабушки. И у прабабушки. В разное время их называли по-разному — учительницей, няней, гувернанткой… Александру Хозяйка назвала бонной. Такое гламурненькое слово. Всегда можно небрежно упомянуть в обществе: «У меня бонна — княгиня. Четыре языка знает. И музыку, и рисует, и танцы, и хорошие манеры… Профессионалка».

Александра вовсе не была княгиней. Княгиней была ее прабабушка, Александра Павловна Комиссарова, первая из рода потомственных гувернанток детей новой элиты. Главным образом — партийной элиты. И военной. Иногда попадались какие-то литераторы или ученые, но они тоже были из новых. И фамилия у Александры Павловны была вовсе не Комиссарова, у княгини была какая-то нормальная княжеская фамилия, которую правнучка не знала. Внучка и дочка наверняка тоже не знали. Знали бы — не уцелели бы. Фамилию Комиссарова княгине дал ее первый хозяин, уголовник Федя Клейменый. Сначала он застрелил князя, мужа Александры Павловны, потом выбрал из княжеского добра то, что и самому пригодится, потом прихватил и девятнадцатилетнюю княгиню — эта уж точно пригодится, вон какая барынька, прямо картина писаная, даже и жалко такую красотулю сразу в расход, — а потом погрузил добычу на телеги, а княжескую усадьбу поджег. Потом уголовника Федю Клейменого назначили комиссаром, он вышел в большие люди, в «высшие эшелоны власти», стал бриться каждый день, хотя бы раз в неделю — мыться, привык проверять, застёгнуты ли штаны, даже читать научился… Присмотрел хорошую квартиру, пристрелил хозяина, старого врача, — наверняка буржуев лечил, контра, — поселился в этой квартире, пользуясь только кухней, а княгиню Александру Павловну поселил в кабинете с зарешеченным окном. Держал под замком. Убежать было невозможно. Из прежней квартиры — полуподвальной комнатки с застекленной щелью вместо окна под самым потолком — тоже невозможно было убежать. Уходя, комиссар закрывал комнату на замок. Оставлял ведро воды и пол буханки хлеба. На всякий случай, вдруг у него заседание какое-нибудь на пару суток или опять ответственная командировка с заданием «красный террор». Контры-то много еще осталось, разве за один день всех перестреляешь… Да если даже и за два дня не управится, так и ничего, не помрет княгиня с голоду. Красный пролетариат до революции всю жизнь под гнетом кровопийц страдал, так вот пусть теперь и княгиня пострадает. Будет знать, как угнетать народные рабоче-крестьянские массы. Александра Павловна всю свою девятнадцатилетнюю жизнь провела за границей, по-русски говорила с акцентом, вышла замуж в Париже, и перед самой февральской революцией молодой муж повез ее в Россию кружным путем, в обход всех фронтов, — позвал старый князь, собрался умирать, хотел попрощаться. Старого князя молодые в живых уже не застали, зато застали самое начало бунта — того самого, бессмысленного и беспощадного. Александра Павловна все удивлялась, почему полиция в конце концов не наведет порядок. Она ничего не понимала про народные рабоче-крестьянские массы, и типичного их представителя Федю Клейменого искренне считала буйнопомешанным, сбежавшим из сумасшедшего дома.

Однажды, оставшись в полуподвале одна, попробовала позвать кого-нибудь на помощь. Влезла на шаткие дощатые козлы, заменявшие стол, ручкой поварешки — ножи Федя ей не оставлял — с трудом отковыряла окаменевшую в щелях замазку, срывая ногти и в кровь обдирая руки, вынула узкую продолговатую раму, закрывающую узкое продолговатое окно — и чуть не потеряла сознание от холодного сырого воздуха, обрушившегося на нее внезапно и тяжело, как водопад. Воздух пах весной. В нем было много запахов, и довольно противных тоже, но в нем был кислород. Воздух пах жизнью, а княгиня в этом полуподвале уже забыла, как пахнет жизнь. Этот запах внушал надежду. Те, кто живет на свободе, в этом воздухе, в этом запахе, — они, конечно, все нормальные! Они обязательно помогут ей, спасут ее от буйнопомешанного комиссара, позовут полицию, взломают дверь, выведут ее из этой ямы на белый свет, на чистый воздух, на этот пахнущий жизнью воздух…

Княгиня отдышалась, пристроила вынутую раму на козлах, вытянулась изо всех сил к узкой щели окна и, цепляясь ободранными пальцами за щербатый край проема, отчаянно закричала:

— Помогите! На помощь! Кто-нибудь! Пожалуйста, господа, помогите мне!

Она долго кричала. Почти совсем охрипла и очень замерзла. С трудом слезла с козел, сняла с деревянных нар грязное колючее одеяло, завернулась в него, стараясь не дышать, — от одеяла несло вонью буйнопомешанного комиссара Феди Клейменого, — и опять полезла на козлы, уже не надеясь, что ее кто-нибудь услышит. Но хоть подышать немножко запахом жизни… Мимо окна по тротуару застучали шаги — твердые, уверенные, широкие шаги молодого, сильного мужчины. Может быть, военный? Военные всегда приходят на помощь тем, кто попал в беду.

— Помогите! — закричала она из последних сил, цепляясь окоченевшими пальцами за проем окна. — Умоляю вас! Сударь, помогите, пожалуйста! Я умираю…

Шаги смолкли, в проем окна посыпался какой-то мусор, на плечо ей шлепнулся ком сырого грязного снега, и молодой, веселый, слегка гнусавый голос — близко, наверное, говоривший к самому окну наклонился, — спросил:

— А шо ета, а? Баба или ишшо хто? Или кошонок мявчить? Ей, кошонок! Ты шо мявчишь? Свалилси? А вот не лазь в чужуя фатеру! Кысь — кысь — кысь… Ихде ты тама?

На княгиню посыпался еще какой-то мусор и комья сырого снега, а потом в проеме показалась рука — широкая мужская рука с растопыренными пальцами. Княгиня вцепилась в эту руку обеими своими руками и отчаянно заговорила, захрипела сорванным голосом, стараясь только не разрыдаться:

— Это я! Это не котенок, это я… Пожалуйста, спасите меня… я умираю! Меня держат взаперти… Ах, боже мой, я так давно не видела неба… Сударь, вы добрый человек, я это чувствую, вы готовы даже котенку помочь… Помогите же мне! Этот сумасшедший закрывает меня здесь на замок, иногда даже хлеба не оставляет, я голодаю, а ведь у меня будет ребенок! Боже мой, разве так можно с живыми людьми…

Она не сразу заметила, что рука исчезла, а она опять цепляется за выщербленный проем окна. И говорит, говорит, говорит что-то неизвестно кому… И неизвестно на каком языке. Вот только что, кажется, что-то сказала по-французски.

— Та-а-ак… — протянул голос за окном. — Значица вона шо… Эт-та же ж… Аха. Эт-та ты хто ж такая? Эт-та же ж ты шпиёнка немецкая, а?!

— Нет, нет, что вы! — испугалась княгиня. — Я русская! И предки у меня все русские! И муж русский… был. Но этот сумасшедший его убил… А меня здесь запер. Помогите мне! Я взываю к вашему великодушию… Надо сообщить в полицию… Вы благородный человек, сударь, я же чувствую…

— Хто блаародный? — Этот, за окном, почему-то рассердился. — Ах ты контра! Ах ты, контра недобитая! Ах ты, шмара немецкая! Полицию ей позвать!!! Я те покажу полицию!!!

На голову княгини опять посыпалась какая-то грязь, она невольно отшатнулась в сторону, отцепила сведенные судорогой пальцы от оконного проема и наклонилась, пытаясь стряхнуть с себя мокрую и холодную мерзость.

И это ее спасло.

Прямо над ее головой один за другим раздались два выстрела, оконная рама, лежавшая на козлах, подпрыгнула и с грохотом свалилась на пол, осколки стекла со звоном брызнули в разные стороны, а поварешка, как живая, шарахнулась в угол, под топчан.

Княгиня, согнувшись и закрыв голову руками, стояла на козлах, прижимаясь к стене и стараясь не шевелиться и даже не дышать.

Сверху опять что-то посыпалось.

— Ну шо, а? Хошь полицию? — злорадно спросил голос опять очень близко, прямо в оконный проем. — Эй, контра! Сдохла? Вот так! Аха. Я ваших, поди, уже сотню в расход пустил. Как ихде встрену — так и шлепну. Уй, беда — бомбы нет… Бомбу бы ей туды — и усё, именем революции! Аха.

Голос отдалился, что-то неразборчиво бормоча, похоже, тот, за окном, решал, что делать: потратить на контру еще пару пуль или идти уж по своим делам, дел-то много. В конце-концов решил идти, столкнул в проем окна еще несколько комьев грязного мокрого снега — и ушел твердыми, уверенными, широкими шагами, весело насвистывая «Яблочко».

Комиссар Федя Клейменый пришел через несколько минут.

— Эт-та шо, а? — грозно спросил он, разглядывая мутными глазками расщепленную пулей оконную раму с остатками стекла и простреленную поварешку. — Эт-та хто тута шмалял, ну?

— Не знаю, — равнодушно ответила княгиня, с трудом шевеля окоченевшими губами. — Я думаю, кто-то из ваших товарищей. Там, на улице. Не благородный человек, нет. Мизерабль.

— Аха… — Федя успокоился. — Тада шо ж… Тада собирайси.

В тот же день он перевез княгиню в квартиру, освобожденную именем революции от контры врача, и закрыл в кабинете с зарешеченным окном. Уходя, оставлял ведро воды и кусок хлеба. Ничего не изменилось. Нет, все-таки изменилось — в окне была форточка, ее можно было открыть и подышать воздухом, который пах жизнью.

А через две недели в квартире началась какая-то суета, грохот передвигаемой мебели, топот множества ног и гомон множества голосов. Кажется, и детские голоса там были. Может быть, буйнопомешанного комиссара все-таки поймали и вернули в сумасшедший дом? И сейчас в его квартиру вселились нормальные люди? Семейная пара с детьми… Надежда опять шевельнулась в душе. Но княгиня не звала на помощь. Уже боялась. Ночь не спала, все прислушивалась, что там делается, за дверью. Ничего не понятно было. Один раз кто-то прошаркал по коридору, кашляя и с подвыванием зевая. Один раз где-то в глубине квартиры заплакал ребенок. Под утро в ватерклозете сильно зашумела вода.

Утром в дверном замке, как всегда, заворочался ключ, вошел комиссар Федя. Принес кусок хлеба, два ломтика соленого сала, квашеной капусты в чеканной конфетнице черненого серебра. Поставил возле дивана пустое ведро:

— Вот тебе параша. Сёдни в тувалет не выведу. Моя приехала, с дитями. Сиди, не рыпайся. Голос подашь — шлепну.

Целый день княгиня сидела, не подавая голоса. За дверью кто-то тяжело ходил, все время кашляя и зевая, туда-сюда с топотом носились дети, смеялись, плакали, орали: «Мамка! Зинка щипаи-и-ить!» Потом кто-то стал толкать дверь, дергать, вертеть ручку. Потом ушел. Потом опять пришел, стал звенеть связкой ключей, совать каждый ключ в замочную скважину… Это не комиссар Федя, поняла княгиня. Комиссар Федя всегда носил ключ в кармане. Наверное, это его жена наткнулась на запертую дверь и теперь подбирает ключ к замку… Надо как следует приготовиться. Надо все как следует обдумать, и как только его жена откроет дверь — тут же и привести убедительные доводы в пользу своего освобождения…

Шестой ключ подошел. Дверь приоткрылась, в щель сунулось щекастое бабье лицо с поджатыми губами, мелким красненьким носиком и совсем мелкими глазами под широкими светлыми бровями. Глаза с подозрением метнулись туда-сюда, остановились на княгине, сжавшейся в углу дивана, и расширились.

— Эт-та вона… А?! — грозно сказала баба, распахнула дверь настежь и вдвинулась в кабинет, странно раскачиваясь на ходу и разводя руки в стороны. Очень большая баба. — Эт-та шо ж ты тута, а?! Ишь, заховалась, шалава… Убью-у-у-у!!!

Княгиня, преодолевая животный страх, с трудом поднялась, прижала палец к губам и торопливо заговорила, глядя то на страшную бабу, то на распахнутую дверь:

— Тише, я прошу вас, тише, не кричите…Вас ведь могут услышать! Это опасно… Вот, посмотрите, что у меня есть… Это дорогое кольцо, если его продать, то можно выручить много денег… Я вам отдам кольцо. Только выпустите меня отсюда… Я вас умоляю, ради Христа, выпустите меня!

Баба остановилась на полпути, замолчала с открытым ртом, уставилась княгине на живот и довольно мирно спросила:

— А ты шо тута? Делаешь-то? Запертая — эт-та зачем же ж?

— Я не знаю! — сдерживая слезы, с отчаянием сказала княгиня. — Я совсем ничего не понимаю! Вот, возьмите кольцо, я прошу вас… Смотрите, какой камень!

Баба взяла кольцо, повертела в толстых обветренных пальцах, зачем-то колупнула обломанным ногтем, потом бросила на пол и насмешливо загундосила, странно кривя губы и цыкая зубом:

— Ой — ой — ой! Много денех, аха! Таких-та каменьев и за окном — полна дороха! А золото заныкала, а? Куды золото заховала, а, барынька?

— У меня больше ничего нет, — устало сказала княгиня, села на диван и положила ладони на живот — болел. — У меня больше совсем ничего нет…

— Ну и пшла отсель, — равнодушно приказала баба. — Пшла, пшла… Ишь, расселася… Дармоедка. Иш-шо и провьянт ей носють. Эт-та куды же ж, думаю, он провьянт понес? А вона куды! Аха. Пшла отсель. Пока я добрая.

Не веря своему счастью, княгиня поднялась, торопливо закуталась в старое шерстяное одеяло, до сих пор воняющее сумасшедшим комиссаром, — у нее действительно ничего не было, ни шубки, ни даже хоть жакета какого-нибудь, — и шагнула к распахнутой двери, ожидающе глядя на бабу.

— Шо, и одёжи не имеешь? — с сомнением спросила баба.

— Нет… Но это не важно! Мне ничего не нужно, в самом деле ничего, я и так благодарна вам больше, чем могу выразить! Вы благород… Я хотела сказать: вы очень добрая женщина. Я буду Богу за вас молиться.

— Ах-ха, — насмешливо буркнула баба. — А Бога и нету. Ну, вот… Да. Эт-та… Ты свою цацку забери. Мне такое-т ни к чему. У меня настояшшего золота полный яшшик в комоде. Мой понанёс. И ишшо понанесеть. Так шо ты забери ету сткляшку свою камянную.

— Благодарю вас, — сказала княгиня, с трудом подняла с пола кольцо и вышла мимо бабы в распахнутую настежь дверь.

Еще несколько метров до входной двери — и спасена. Там, на воле, она сумеет спрятаться… где-нибудь. Может быть, она найдет монастырь, или какой-нибудь приют, или госпиталь, где ей помогут. Ей и ее ребенку. До спасения осталось совсем чуть-чуть, всего несколько метров до входной двери…

Входная дверь распахнулась ей навстречу, через порог шагнул комиссар Федя, остановился, щуря красные глаза и непонятно улыбаясь. Отвел полу тулупа, рассеянно потрогал кобуру. Княгиня стояла, равнодушно смотрела, думала: пусть лучше убьет. И ее, и ее ребенка.

И тут за ее спиной заорала баба:

— Ну шо?! А-а-а! Заховал бырыньку?! Ах-ха! Провьянт носишь! Контру кормишь! Можить, ты ишшо и конфекты ей носишь?! Об своих дитях не думаи-и-ишь! Об ейном ублюдке думаи-и-ишь!..

Комиссар Федя закрыл дверь, неторопливо расстегнул тулуп, сбросил его прямо на пол, неторопливо же достал наган, слегка повел дулом, насмешливо сказал вполголоса:

— Цыть, дура…А ты, ваш-сиясьтво, подь к себе. Подь, подь… А то ведь я тебя не зараз шлепну. Я сперва табе ручки прострелю. Опосля — ножки. А ужо опосля — пузо. И усё. Тады ты сама помрешь.

Баба за спиной опять что-то заорала, но княгиня не успела понять — что, потому что потеряла сознание.

Очнулась на диване в кабинете. На лбу лежало мокрое полотенце. Под головой — подушка. Раньше не было. И этой ночной сорочки раньше не было, она уже больше трех месяцев спала в том же, что и днем носила. Сорочка была грубая, огромная, неновая, но совсем чистая, никакого чужого запаха на себе не хранила, пахла свежим воздухом. Жизнью. И укрыта княгиня была не вонючим грязным одеялом, а чистым, толстым, стеганым, в белом льняном пододеяльнике с кружевными прошвами по углам. В животе толкнулся ребенок — тоже очнулся. Княгиня осторожно пошевелилась, убрала руки под одеяло, положила ладони на живот. Все хорошо. Саша, прости меня за то, что в страшную минуту я пожелала себе — и тебе — смерти.

— Тетенька, ты ужо проснулася?

Княгиня осторожно повернула голову. В большом кожаном кресле рядом с диваном сидела девочка. Забралась в кресло с ногами, свернулась калачиком. Обхватила острые колени руками, таращила настороженные светлые глаза.

— Я давно сплю? — спросила княгиня с некоторым трудом. Горло пересохло.

— Дык второй день ужо, — с готовностью ответила девочка и полезла из кресла. — Как мамка помёрла — с той поры и спишь. Дохтур велел, шоб не будили, а то выкинешь. Нас с Фроськой папка тута посадил, наказал за тобой смареть. Вон Фроська дрыхнеть. А я — не, я смарю. Нада папке сказать, шо ты проснулася.

— Подожди, — попросила княгиня. — Подожди, пожалуйста… Попозже скажешь… Я еще не совсем проснулась, наверное… Не понимаю ничего. Ты сказала, что мама умерла? Как же это вдруг? Почему?

— Дык папка стрельнул — она и помёрла, — сказала девочка и шмыгнула носом. — Жалко мамку. Она добрая была. Жрать давала сколь хошь. И зазря не лупила. Обешшалася в школу пустить… Ну… эт-та… Шо ж… Таперича ты нас учить бушь. Дохтур ховорить: эта хто жа такая? Прям как быдто анхел небеснай. А папка ховорить: учительша наша, девок моих учить будеть… Тетенька! Ты шо? Ты обратно спишь?.. Ты не спи, ты походь, я зараз папку покличу…

Хорошо бы правда уснуть, а проснуться только тогда, когда весь этот ужас кончится, думала княгиня, лежа с закрытыми глазами и слушая шум вокруг себя. Хорошо бы проснуться — и не услышать ни одного слова этой странной, карикатурной речи, которую она не очень хорошо понимает, и не увидеть ни одного странного, карикатурного лица, и не ощутить ни одного тошнотворного, грязного, мертвого запаха… Проснуться — и с облегчением понять, что это был просто ночной кошмар, в жизни ничего подобного быть не может, и ее Саша будет расти не в ночном кошмаре, а в нормальной жизни.

Дверь хлопнула. Потянуло вонью комиссара Феди. Кожа тужурки скрипнула о кожу кресла. Федя посопел, поцыкал зубом, весело сказал:

— Вона… Ишь, пужливая какая. Мамзелька халантерейная… Ты меня не боись. Я тя не шлепну. Девок моих бушь учить. Ах-ха. Шоб и читать, и музыку, и по-немецкому… Усё, шо полахается… у вас, у барыньков. Как следоваить учить бушь. Я саботажу не спушшу. Ежели вредительство замечу — так и усё, именем революции… А сына родишь — женюся. Вот те крест… то ись честное большависское. Как я таперя вдовый. Поняла?

— Поняла, — сухо ответила княгиня и открыла глаза.

Проснуться не удавалось. Кошмар не заканчивался. Сумасшедший комиссар сидел в кожаном кресле, смотрел мутными глазами, непонятно улыбался.

— Поняла, — повторил он и подергал носом. — Ну, шо ж… Лады. Меня тож обучать бушь. И шоб без хлупостев. Шоб не рыпалася ишшо куды. На усю жисть запомни: эт-та ты мою бабу порешила. Так шо сиди тихха. Тебя ужо ишшуть. Поняла?

Княгиня поняла главное: буйнопомешанного Федю Клеймёного никто не собирался ловить и возвращать в сумасшедший дом. Ее ребенок родится в этом кошмаре. Сумасшедший комиссар угрожал, что женится на ней, если родится сын… Княгиня прижимала ладони к животу и истово уговаривала ребенка: Саша, родись девочкой. Саша, если ты родишься дочкой, мы хотя бы этого ужаса избежим.

Две дочери комиссара Феди, двенадцатилетняя Лиза и девятилетняя Фрося, помогали княгине не сойти с ума. Девочки были здоровые, нормальные, только очень запущенные. Они совсем ничего не умели и совсем ничего не знали. Но учились с жадностью, смотрели княгине в рот, пробовали подражать… Забавные. Помогали по хозяйству. По хозяйству они многое умели, кухаркины дети. Показывали, как надо чистить картошку, топить печь, замачивать белье перед стиркой. Почти все делали сами: «Тебе нельзя, чижжало, а мы привыкшия». Они были тоже очень одиноки, эти дочери сумасшедшего комиссара.

Первого июля 1918 года княгиня Александра Павловна родила дочь Александру. Александру Александровну. Комиссару было все равно, какое отчество у девочки. На княгине жениться он раздумал. И вообще оставил в покое. У него теперь была какая-то стриженая барышня, которая ходила в кожаных галифе и тужурке, в высоких сапогах, в черном картузе, говорила басом, курила самокрутки и нюхала кокаин. Может быть, комиссар Федя собирался жениться на курящей барышне. Однажды даже в дом ее привел. Барышня брезгливо поморщилась при виде девочек в чистых нарядных платьицах, с белыми бантиками в аккуратно заплетенных косичках, сказала тягучим басом:

— Какое безу-у-умное мещанство… Рюшечки… ленточки… Фу, по-о-ошлость какая.

При виде княгине барышня хищно подобралась, бросила на пол самокрутку, растерла сапогом, наставила на Александру Павловну указательный палец с не очень чистым ногтем, быстро заговорила никаким не басом, а довольно визгливым нервным голосом:

— Что? Кто такая? Из бывших? Контра? Это как понимать? Что тут делает? Скрывается? От справедливого возмездия? Документы!

— Это тетенька! — с удивлением сказала Фрося. — Папа, это ведь тетенька, да? А я думала — дяденька!

— Цыть, — добродушно сказал комиссар Федя, непонятно улыбаясь. — Не балуй, отлуплю. Эт товарищ Липкина, ответственный работник. За литературу отвечает… Алексанна Пална, ты бы шла с девками… с дитями то ись. Уроки учить.

Княгиня обняла девочек за плечи, повела в кабинет, который был и ее жилищем, и комнатой для занятий. Деревянная колыбель маленькой Александры тоже там стояла. За спиной комиссар Федя негромко говорил товарищу Липкиной, ответственной за литературу:

— Шо ты кипеж подняла? Эт учительша. Девок моих обучает. Трудящий элемент. Все у ей есь. И документ, и все… И фомилие есь… Комисарова, во так. Алексанна Пална Комисарова. Ах-ха.

Через несколько дней у княгини действительно появились документы. По новым документам она числилась Александрой Павловной Комисаровой, вдовой, имеющей дочь Александру Александровну Комисарову. Происхождения обе они были рабоче-крестьянского. Комиссар Федя показал документы княгине, потом спрятал их в ящик стола, закрыл на ключ, ключ повесил на общую связку, которую всегда носил с собой, с непонятной улыбкой сказал:

— Вот так. Цени. И не рыпайся. Ты у меня навсегда вот где! — Комиссар Федя сжал синий костлявый кулак, потряс им перед носом княгини и хитро подмигнул мутным глазом: — И о девке своей помни. По-о-омни о девке-то… Поняла?

Комиссар Федя, несмотря на свое очевидное безумие, учился старательно и в последнее время начинал говорить гораздо грамотнее. За это его время от времени повышали в должности. Или в звании? Княгиня этими вопросами не интересовалась. Она интересовалась только детьми. Всеми детьми, не только своей маленькой Александрой. Дети ее радовали. Они очень быстро научились читать и писать, немножко играли на рояле, стоявшем в самой большой комнате огромной квартиры покойного доктора, неплохо рисовали — особенно Фрося, у нее настоящий талант обнаружился, — и с удовольствием — хоть и с невероятным акцентом — говорили по-французски, по-немецки и даже немножко по-английски. Маленькая Александра говорила на всех этих языках без акцента, и на итальянском тоже. Но маленькая Александра проводила с матерью круглые сутки, а Лиза и Фрося уже ходили в школу, откуда постоянно приносили всякие «да уж прям», «здрасти вам» и «дура чертова». Княгиня тратила массу душевных сил, чтобы каждый раз возвращать их в нормальный образ. Наверное, не зря столько сил тратила: когда в двадцать пятом году товарищи по партии за что-то шлепнули сумасшедшего комиссара Федю, а потом пришли к нему домой искать доказательства его вины, самый главный из тех, кто искал, долго с изумлением смотрел на дочерей комиссара, которые хорошо держались и хорошо говорили, долго изучал бумаги, давным-давно запертые комиссаром в ящике письменного стола, долго молчал, задумчиво дергая носом и гоняя смятую «козьей ножкой» папироску из угла в угол тонкогубого рта, а потом решил:

— Вы, гражданка Комисарова, будете работать у меня. Вы же учительница? Вот и правильно. У меня две маленькие дочки. Мне такая учительница для них нужна.

— А Елизавета и Ефросинья? — осторожно спросила княгиня. — Что будет с ними? И у меня есть дочь, ей семь лет.

— Семь лет — это что ж… с собой заберете, — решил самый главный. — А эти — взрослые уже. Пристроются куда-нибудь. Вон какие… выученные. Пусть сами в учительницы идут. Но не в Москве. В Москве их тут же вычистят. Из-за отца. А где-нибудь в деревне — пожалуйста. У нас дети за родителей не отвечают, все по справедливости.

Девятнадцатилетнюю Лизу отправили куда-то под Самару, учительницей в деревенский ликбез. Шестнадцатилетнюю Фросю взяли горничной в дом какого-то командарма из новых. Княгиня через несколько лет случайно узнала, что Фрося покончила с собой. О Лизе никому ничего не было известно.

Самый главный — тот, который командовал обыском в квартире комиссара Феди, — оказался каким-то крупным чином. Или чинов сейчас уже нет? Княгиня так и не научилась разбираться в структуре новой власти. Ей казалось, что и структуры как таковой не было. Был один сумасшедший дом, где командовали не врачи, а пациенты. В сумасшедший дом случайно попадали безвинные дети. Если их невозможно освободить из этого сумасшедшего дома, так ведь можно попробовать хотя бы сохранить их здоровыми. Вдруг когда-нибудь им удастся вырваться отсюда… Или все буйнопомешанные перестреляют наконец друг друга, и останутся только дети, которые не отвечают за родителей…

Второго хозяина княгини тоже расстреляли товарищи по партии, но гораздо позже, уже в тридцать седьмом. Свету и Галю, четырнадцатилетних двойняшек, увезли в разные колонии для малолетних. Жену хозяина тоже куда-то увезти хотели, но она успела сама умереть — говорили, что от сердца.

Александру Павловну забрал в свой дом тот, кто подписывал смертный приговор второму хозяину. Очень Большой Начальник. У Очень Большого Начальника тоже была дочь, которую следовало бы кой-чему научить. Очень Большого Начальника перевели в Ленинград, и княгиня обрадовалась: в Ленинграде, в институте инженеров железнодорожного транспорта, уже второй год училась ее дочь. Они будут видеться почаще.

— Мамочка, — сказала при первой же встрече Александра вторая Александре первой. — Я тебя безумно люблю. Я тобой горжусь. И восхищаюсь, правда! Но, пойми меня правильно, никак не могу найти ответа на главный вопрос: почему ты всю жизнь отдала этому… этому… этому неблагодарному делу?! Ведь совершенно очевидно: ничего нельзя исправить! Исчезают одни — приходят другие, еще хуже. Ты же в любой момент можешь освободиться! Просто уйди — и все!

— А дети? Дети-то ни в чем не виноваты, — спокойно ответила Александра Павловна. — Все это когда-нибудь изменится, я тебя уверяю. Уже многое меняется, и даже изменилось уже. Посмотри: почти все грамотны! Я не о верхушке, я обо всех… Даже специалисты появляются. Вот ты учишься у хороших преподавателей. И еще кто-то. Вы все нормальные, умные, образованные молодые люди. Неужели вы ничего не сумеете сделать? Обязательно все изменится, обязательно! И дети будут готовы к нормальной жизни.

— Ничего никогда не изменится, — упрямо сказала Александра вторая. — Государством управляют кухарки… и кухаркины дети.

— В этом нет их вины, — суховато заметила Александра Павловна. — Как нет и твоей заслуги в том, что твой отец — князь. Дети не отвечают за родителей. Это так?

— Не знаю, — уклончиво ответила Александра вторая. — Не должны отвечать, да. Но… Но я с ними не смогла бы вот так. Так, как ты.

— Возможно, не смогла бы, — согласилась Александра Павловна. — Но тебе это и не надо. У тебя будет другая профессия и совсем другая жизнь.

Княгиня Александра Павловна осталась в блокадном Ленинграде с восьмилетней дочкой своего третьего хозяина, Очень Большого Начальника, вдвоем в пустой холодной квартире, без запасов и без карточек. Карточки выдавали только на девочку, Александра Павловна нигде не числилась. Очень Большой Начальник был занят государственными делами где-то далеко, может быть, даже на фронте. Его жена еще до блокады уехала в Москву, навестить родителей, а вернуться уже не смогла. Александра вторая получила диплом в начале блокады и пошла работать в госпиталь. Перебралась в квартиру Очень Большого Начальника, к матери. Делила свой хлеб пополам с ней. Иногда приносила из госпиталя свой сестринский паек — пол-литровую банку пшенной баланды, в госпитале медперсонал слегка подкармливали. Кое-что из хозяйских вещей — две картины и серебряную посуду — сумела обменять у соседей по лестничной площадке на хорошие продукты, там даже банка тушенки была. Из нее варили суп целую неделю. Три раза удалось найти замерзших ворон — тоже надолго хватило…

Но княгиня Александра Павловна все равно умерла. И ее дочь умерла бы, наверное, и восьмилетняя Лида, если бы в Ленинград по каким-то государственным делам не прилетел прямо через линию фронта старый друг Очень Большого Начальника, тоже большой начальник. Старый друг пришел по знакомому адресу, принес жене друга гостинчики — а жены-то и не оказалось. В квартире, промерзшей до последнего уголка, оказались две непонятные фигуры, завернутые во все, что было в доме теплого: в платки поверх пальто, в шторы поверх платков, в ковровые покрывала поверх штор… Одна фигура слабо шевелилась, совала в «буржуйку» остатки домашней библиотеки. Вторая фигура, поменьше, сидела на табурете перед буржуйкой неподвижно, тихонько, без голоса, плакала.

Старый друг Очень Большого Начальника задал двум непонятным фигурам несколько вопросов, подумал, собрал все документы, которые нашел в квартире, потом снял со стен оставшиеся картины, вытряхнул в наволочку оставшееся столовое серебро, завернул в газетку шкатулку с оставшимся хозяйским золотом, а потом позвал шофера и сопровождающего, и те забрали и погрузили все добро в «эмку», ждущую во дворе. Заодно забрали и погрузили в «эмку» и две непонятные фигуры, завернутые во что попало. В хозяйстве все пригодится.

Через сутки друг Очень Большого Начальника вывез его восьмилетнюю дочь Лиду и ее няню Александру на своем самолете прямо через линию фронта в Москву. При ближайшем рассмотрении в Москве обнаружилось, что Александра — другая, не та, которая няня. Может быть, ее и отпустили бы, и даже с благодарностью за спасение дочери от голодной смерти. Но Лида так цеплялась за нечаянную няню, так настойчиво рассказывала, что умерла бы, если бы не дочь Александры Павловны, и все равно умрет, если она уйдет… В общем, у Александры отобрали документы, немножко подлечили в госпитале, чтобы хотя бы на ногах стоять могла, а потом поселили в московской квартире родителей Лидиной мамы. Лида вцепилась в нее, как в спасательный круг. Лида была слабенькая, как и сама Александра. К тому же, она помнила ее маму. Все время говорила о ней. Александра осталась с Лидой.

Дети за родителей не отвечают.

Глава 2

Настя еще капризничала, но уже совсем немножко. Температуры у нее не было, поспала она хорошо, носик и веки посветлели, никакого насморка, никаких слёз, никаких пятен на коже… Так просто капризничает, по инерции. Или из вредности: как же так, проснулась — а Александры рядом нет! Безобразие. Надо проявить неудовольствие, а то, чего доброго, у бонны в привычку войдет отсутствовать, когда бедный больной ребенок просыпается…

Ах, сколько артистизма! Отшлепать бы эту мартышку хитрую…

— Отшлепать бы вас, мисс, — мечтательно сказала Александра, склоняясь над кроваткой и глядя, как Настя надувает губы, отворачивается к стене, а сама косит из-под ресниц хитрым глазом. — Ох, как давно мне хочется отшлепать вас, Анастасия Владимировна!

За спиной осторожно кашлянула няня. Александра оглянулась:

— Да-да, можете идти.

— Да нет, что вы… Мне же еще Настю одеть нужно.

— Бог с вами, — весело удивилась Александра. — Настя прекрасно оденется сама. Не маленькая… Анастасия Владимировна, я правильно понимаю ситуацию?

— Натюрлих, — сказала Настя, перевернулась на спину и протянула лапы к Александре. Раздумала капризничать. — Ну где же ты была?! Давай я буду вставать скорее. А отшлепать — это как?

— Вот так. — Александра перевернула Настю на живот и побарабанила обеими ладонями по тугой круглой попке. — Ну, мисс, и какое у вас впечатление?

— Вандэфул. — Настя расплылась в блаженной улыбке и зажмурилась. — Еще разочек, если можно.

— Ну, если ты так просишь… — Александра шлепнула покрепче. — Я и еще могу, мне не жалко.

— Ой! — Настя брыкнула ногами и живо села в кроватке. — Мерси, достаточно… А почему от тебя духами пахнет?

— Потому, что я не успела переодеться, — с укором сказала Александра. — Я бы успела, если бы ты вела себя прилично, а не устраивала тут щенячий скулёж. Лишних две минуты спокойно подождать не можешь! Стыдно, мисс.

— Ай м сорри, — весело мурлыкнула Настя. Ну никаких признаков раскаяния! — Я не две минуты ждала, а много… то есть долго. Э лот ов тайм. Не надо переодеваться, духами и не пахнет почти… Совсем немножко. Но это ничего. Мне даже нравится. А какие это духи?

— Понятия не имею, — призналась Александра. — Просто я попала в комнату, где разлили много разных духов. Не знаю, какой запах осел на мне. Наверное, несколько. Ты потерпишь, пока все не выветрится? Или мне лучше все-таки переодеться?

— Сач э трайфл! — Настя уцепилась за Александру и прижалась мордашкой к ее животу. Оторвалась, заглянула ей снизу в глаза и успокаивающим тоном сказала: — Видишь? Хоть бы что. Не переодевайся, мне правда нравится… А в какой комнате духи разлили? А! Наверное, ты у мамы была! А зачем?

Ах, как неудачно получилось. Надо было все-таки переодеться, прежде чем к Насте заходить. Никогда не знаешь, какая мелочь может сработать детонатором. Настя уже недели две не вспоминала о матери. А тут запах духов — и нате вам… Объясняй теперь ребенку, зачем встречалась с Хозяйкой и почему самой Насте встречаться с матерью незачем.

— Да так, надо было по хозяйству кое-что решить, — равнодушно ответила Александра, поднимая Настю на ноги и стаскивая с нее батистовую ночную рубашку. — Ну что ты опять в рукавах путаешься? Хендэ хох…Вот так, зер гут. Тебя, наверное, пора уже под холодный душ сунуть, как ты полагаешь?

— О, ноу! — с отвращением сказала Настя. — Нот эт олл. Ихь бин кранк. И уже есть хочу. Можно шорты надеть? А душ — вечером, ладно?

— Хорошо, — согласилась Александра. — Но должна предупредить, модмуазель: вечером душ будет в два раза холоднее. А пока просто умойся холодной водой.

— Оффули, — буркнула Настя, но все-таки послушно потопала в ванную.

— Саша, — робко подала голос няня. — Это сколько ж языков Настя знает?

— Нисколько, — честно ответила Александра. — Разве это можно считать знанием? Она только по-русски довольно сносно говорит и практически все понимает. На остальных говорит неохотно… Правда, понимает тоже хорошо. Вот начнем читать — тогда и говорить будет посвободнее.

— Как же это — читать? — не поверила няня. — Маленькая еще… Да если еще по-иностранному… Такой маленькой учиться рано еще… А то никакого детства не будет.

— Детство в любом случае бывает у всех…

Скольким мамам, няням, родственникам, врачам и вообще посторонним людям, озабоченным отсутствием детства у ее воспитанниц, Александра объясняла, что детство в любом случае бывает у всех? Просто у всех оно разное. У Хозяйки детство прошло в каком-то райцентре, где в единственной средней школе каждый учитель преподавал несколько предметов. Хозяйка окончила свою среднюю школу с золотой медалью. Очень гордилась. Правда, даже золотая медаль не помогла ей поступить хоть в какой-нибудь институт. Какой-то диплом ей купил муж, не так давно, года два назад. Хозяйка потребовала диплом после того, как ее Дашка случайно упомянула о своем… У Хозяина детство прошло в семье известных кинодеятелей. Не режиссеров, не актеров, а именно кинодеятелей. Высокопоставленных чиновников, ответственных работников, отвечающих за кино. Потом — школа для детей ответственных работников, потом, конечно, МГИМО, как же иначе. Потом недолгая работа в Англии, потом — перестройка, потом — бизнес. Хозяин был сравнительно хорошо образован. Неплохо знал разговорный английский. Наверное, и в своем бизнесе что-то понимал. И коллекционировал редкие кактусы, чтоб ему…

— Нина Максимовна, ваши дети в каком возрасте заговорили?

Няня растерянно моргнула и неуверенно ответила:

— Ну, как все… Лялька пораньше, в год уже лопотала вовсю. Алеша попозже, года в полтора. Но мало говорил. Да он и сейчас молчун.

— А как вы их учили? — с интересом спросила Александра.

— Да что ж учить? — совсем растерялась няня. — Говорила с ними, вот и все. Они сами как-то научились.

— А на каком языке вы с ними говорили?

— Так на русском же…

— А в Англии мамы говорят со своими детьми на английском. Во Франции — на французском… В Китае — вообще на китайском, представляете? И все дети начинают уже в год говорить на родном языке. Даже на китайском.

— А… ну да, я понимаю, — неуверенно согласилась няня. — Ну так это же на родном… на одном… А Настя — сразу на нескольких. Трудно ведь. Маленькая еще.

— Со мной мама с самого рождения говорила на пяти языках, считая русский. Я не помню, как их учила. Просто заговорила в год… как все — на родном.

Александра раздумала объяснять очевидные вещи. Большинство людей почему-то не понимают именно совершенно очевидных вещей. Вот и няня тоже — сама кивает, вроде бы соглашаясь, а смотрит недоверчиво. И губы складывает осуждающе.

— Еще и музыка, — с осуждением пробормотала няня, согласно кивая головой. — Вон сколько всего сразу… А ведь маленькая совсем. Ну, давайте я хоть постельку заправлю, что ли.

— И постель Настя сама заправит! — Александра вдруг развеселилась. — Нина Максимовна, да не опекайте вы ее так… плотно. Настя — самостоятельный ребенок, все, что нужно, она умеет делать сама.

— А я тогда зачем? — испугалась няня. — А мне-то что делать?

— А вы — затем, чтобы при случае оградить девочку от возможных неприятностей, — помолчав, сказала Александра. — Об этом мы с вами вечером поговорим. Попозже, когда Настя ляжет… Будете сейчас с нами чай пить?

— Ой, нет, как можно… Это совсем не положено, что вы… Я к этому не привыкла…

— Хорошо, — согласилась Александра. — Потом привыкнете. Пока можете быть свободны. Я вас часов в восемь позову.

— А сейчас-то мне что делать? — Нина Максимовна, кажется, готова была заплакать.

— Да что хотите! — Александра почти рассердилась. — Отдохните. Почитайте. Вязать умеете? Повяжите. С домом познакомьтесь. Попросите кого-нибудь, чтобы показали.

— Да, я же тут не знаю ничего, — согласилась няня. — Правда надо бы оглядеться. Тогда я пойду?

Александра молча кивнула, и няня вышла из детской, осторожно прикрыв дверь. Но тут же снова резко распахнула ее, влетела в комнату как ошпаренная, со стуком захлопнула дверь за собой, вытаращила глаза и сдавленно зашептала:

— Хозяин идет! Сюда! Уже близко!

Вот ведь курица заполошная…

— Он что, с автоматом Калашникова идет? — поинтересовалась Александра.

— Как это? — растерялась няня. — Зачем с автоматом? Не-ет…

— Тогда почему вы так испугались?

— Ну так сюда же идет, — в совершенном отчаянии начала было няня.

Из ванной вышла Настя — веселая, растрепанная и совершенно мокрая.

— Облилась, — объяснила она, щелкая резинкой мокрых трусиков. — Очень сильно. Но нечаянно! Пароль д онёр. Там кран очень крепкий.

— Вот вам и дело, — подсказала няне Александра. — Найдите, пожалуйста, все сухое и помогите Насте переодеться.

— Спасибо, — с облегчением пробормотала Нина Максимовна и торопливо направилась к шкафу.

— Я сама! — капризным голосом заявила Настя.

Но тут в дверь постучали. Хозяин всегда ждал разрешения войти. Научился постепенно. Александра помедлила несколько секунд, потом слегка приоткрыла дверь и строго сказала:

— Прошу подождать пару минут. Анастасия не одета.

— Ладно, подожду, — согласился Хозяин, непонятно улыбаясь.

— Бонжур, папа! — крикнула Настя из-за спины няни. — Я сейчас!

— Хай, — отозвался Хозяин. — Давай быстрее, у меня времени мало.

Александра закрыла дверь и оглянулась. Настя напяливала футболку и что-то сердито бормотала, опять путаясь в рукавах. Няня, ссутулившись и вжав голову в плечи, суетливо пыталась помогать, но больше мешала.

— Не так! — раздраженно крикнула Настя и оттолкнула руку няни.

— Мисс, как вы себя ведете? — вполголоса возмутилась Александра. — Отец все слышит. И что он может подумать? Он может подумать, что это я тебя учу таким манерам.

— Я больше не буду, — неохотно буркнула Настя. Влезла, наконец, в свою футболку, помолчала, снизу вверх глядя няне в лицо, и вдруг осторожно погладила ее по руке: — Я правда больше не буду. Простите меня, пожалуйста.

— Деточка моя, — умилилась Нина Максимовна. — Солнышко мое золотое… Девочка моя хорошая… И ты меня прости, если я чего не так…

— Ну-ну, — суховато пресекла Александра это кудахтанье. — Вы все делаете так, Нина Максимовна, вам совершенно не за что просить прощения. А Насте — есть за что… Но она нечаянно нагрубила, наверное, еще не совсем выздоровела. Будем считать это… ошибкой. И простим Анастасию Владимировну, учитывая все обстоятельства. Мисс, застелите постель покрывалом. Нина Максимовна, можете помочь Насте.

Няня с Настей принялись в четыре руки застилать постель, шепотом переговариваясь и опасливо оглядываясь на Александру. Настя-то, ясное дело, комедию ломала. А Нина Максимовна, похоже, на самом деле Александру побаивалась. Ну-ну. Ничего, привыкнет постепенно. И с Настей наверняка подружится.

— Теперь можете позвать отца, — разрешила Александра, с удовольствием отметив, что Настя без напоминаний поддернула шорты, одернула футболку и пригладила волосы обеими ладошками. Правда, от этого волосы еще больше разлохматились, но что ж теперь…

— Кам ин, папа! — крикнула Настя и поскакала к двери.

Дверь распахнулась, через порог шагнул Хозяин, стараясь двигаться неторопливо, как всегда. Но было совершенно очевидно, что он едва сдерживает радостное нетерпение. Если бы не было свидетелей, он бы давно уже вломился в комнату, цепляясь за углы всех этих столиков и комодиков, которых до сих пор здесь еще много осталось, схватил бы Настю в охапку, стал бы подбрасывать ее к потолку и при этом кричать грозным голосом какие-нибудь глупости вроде «А это чьё такое пузо толстое?!» В самом начале, когда Александра только-только начинала работать с Настей, именно так все и было. Хозяин свою дочь любил. Приучать его вести себя правильно пришлось довольно долго.

Впрочем, он и сейчас не удержался, подхватил Настю на руки, крепко обнял и засмеялся. И Настя крепко обняла его, обхватила всеми руками и ногами, как мартышка — пальму. Вернее — как баобаб. И тоже засмеялась.

— Если «папа» — тогда «антрэ», — сказал Хозяин грозным голосом. — А если «кам ин» — тогда «дэдди». Ву компрэнэ?

Поймал внимательный взгляд Александры, с непонятной улыбкой объяснил:

— Я беру уроки французского… и немецкого. Бизнес требует.

— Уи, майн либер фатер, — радостно чирикнула Настя. — Ай андэстэнд. Же вуз зем…

Хозяин опять засмеялся, поставил Настю на ноги и с отчетливой вопросительной интонацией сказал своим вечно грозным голосом:

— Я вместе с вами пополдничаю…

— Я не возражаю, — равнодушно согласилась Александра. Увидела полуобморочное лицо няни и сочувственно подсказала: — Нина Максимовна, вы можете идти. У вас еще много дел. Пока мы без вас постараемся справиться.

— Спасибо, — испуганно бормотнула няня и боком выскользнула из детской, бесшумно притворив дверь.

Хозяин проводил ее задумчивым взглядом, потом так же задумчиво посмотрел на Александру, непонятно улыбнулся, непонятно сказал:

— Неопровержимым фактом является тот, опровергать который никому не приходит в голову.

Александра молча слегка подняла брови. Это что такое? Может быть, какая-нибудь модная шутка сезона? Странно было бы, если бы Хозяин шутил. У него не было чувства юмора.

— Цитата одна, — объяснил Хозяин, заметив ее поднятые брови. — Из детектива… Один опытный следователь так учит молодого. Там еще много таких перлов есть… Ну, ладно, пойдемте на веранду, я стол там велел… попросил накрыть.

Такие оговорки были уже редкими. А три года назад он вообще не знал слова «попросил». Только «велел», «приказал» или «распорядился».

Александра следила, как Настя ведет себя за столом, и время от времени невольно поглядывала на Хозяина. Тот вел себя… не хуже. Нормально он себя вел. Впрочем, ничего удивительного: все-таки не из райцентра, и учился не в ПТУ, и в Англии, надо думать, пообтесался… Придраться было не к чему. Но очень хотелось.

Хозяин оторвался от созерцания дочери, поставил чашку и быстро глянул на часы. Александра тут же придралась.

— Настя, мы задерживаем твоего папу, — озабоченно сказала она. — Ему пора на работу, но он не может уйти, пока ты сидишь за столом и пьешь свое какао двадцать… уже двадцать три минуты.

— Я уже давно выпила, — призналась Настя и вздохнула. — Я не хочу, чтобы папа уходил. Папа, а тебе обязательно на работу идти?

— Обязательно, — серьезно ответил Хозяин и тоже вздохнул. — Но не сейчас. Я с тобой немножко еще побуду… Попозже. А сейчас я хотел бы поговорить с Александрой.

— О чем? — заинтересовалась Настя.

Александра укоризненно качнула головой.

Хозяин непонятно улыбнулся и ответил:

— Нужно посоветоваться по некоторым… хозяйственным вопросам.

Подумать только… Хозяйке нужно было с Александрой посоветоваться, Хозяину тоже нужно с Александрой посоветоваться… Какой сегодня день интересный. Будем надеяться, что Хозяину не пришла в голову какая-нибудь гламурненькая идея.

— Настя, тебе придется какое-то время побыть с няней, — сказала Александра. — Будь добра, пригласи ее сюда, она в гостиной.

— У-у-у… — Настя обиженно насупилась.

— Не поняла, — холодно отреагировала Александра. — Что это значит? И на каком языке?

— У-у-уно моменто, — недовольно сказала Настя, но из-за стола встала по правилам и отправилась в дом выполнять приказ… то есть, конечно, исполнять просьбу Александры.

Хозяин проводил дочь задумчивым взглядом, непонятно поулыбался, спросил, понизив грозный голос:

— А вы с ней не слишком… строго? Даже меня в детстве так не муштровали.

— Пожалеешь розги — испортишь ребенка, — машинально пробормотала Александра, гадая, о чем бы Хозяину с ней советоваться.

— Что-о-о?! — вскинулся Хозяин. — Вы что, Настю… бьёте?!

Александра пару секунд смотрела на него непонимающе, потом поднялась, вытянулась струной, задрала подбородок и, заморозив голос до абсолютного нуля, свысока спросила:

— Владимир Сергеевич, это вы пошутили, я правильно поняла?

Как же, пошутил он… У него нет, не было и никогда не будет чувства юмора.

Хозяин тоже встал, с шумом отодвинув стул, посверлил ее недоверчивым взглядом, вслух подтвердил ее мысли:

— У меня нет чувства юмора. Особенно если дело касается Насти. Да сядьте вы… пожалуйста. Вон они идут. Настя и эта, новая. Навек испуганная.

Александра оглянулась — Настя вела за руку Нину Максимовну и что-то говорила ей с важным видом. Ну, ясно — уже пытается подчинить. Вот ведь характер… Но что за руку ведет — это хорошо. Наверняка подружатся… И Нина Максимовна тут же начнет баловать девочку изо всех сил. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

Настя и няня подошли. Настя сделала скромное лицо, сложила губы бантиком, опустила глазки, но из-под ресниц поглядывала на Александру ожидающе. Няня действительно выглядела испуганной, не знала, на кого смотреть, переводила взгляд с Александры на Хозяина, с Хозяина на Александру. Судя по всему, никак не могла решить, кого следует бояться больше.

— О, господи, — раздраженно бормотнул Хозяин себе под нос и отвернулся. — Беда…

— Нина Максимовна, — как можно ласковее сказала Александра. — Будьте так добры, последите за Настей, пока она гулять будет. Она будет гулять вот здесь, прямо перед верандой. И не будет убегать дальше беседки. И в кустах от вас прятаться не будет. Настя девочка умная, она понимает, что неправильным поведением может расстроить вас очень сильно. А меня — еще сильнее. Анастасия Владимировна, я правильно понимаю ситуацию?

— Ну, вообще-то, да… — Настя заметно погрустнела. — Я хотела…мы хотели посмотреть, как там новый дом строят… Ладно, потом посмотрим, да? Саша, тогда я мячик возьму, можно? Мы с тетей Ниной хоть в мячик поиграем, что ли…

— В мячик можно, — разрешила Александра. — При условии: Нина Максимовна бегать за улетевшим мячиком не имеет права. Вам все понятно, мисс?

— Конечно, — оживилась Настя. — Я сама буду бегать.

— Не дальше беседки и не по кустам, — напомнила Александра. — Ферштейн?

— Йес, — сказала Настя и вздохнула. — Что же тут непонятного… Тогда мы пойдем… То есть: мы можем идти?

Александра кивнула и какое-то время еще смотрела, как Настя — опять за руку — уводит няню с веранды в сад. И опять что-то важно говорит на ходу. Начала психическую атаку, судя по тому, как Нина Максимовна вжимает голову в плечи и украдкой испуганно оглядывается на веранду.

— А вы уверены, что Настя все понимает?

Александра с удивлением оглянулась. Хозяин сидел, вертел в пальцах пустую чашку, непонятно улыбался.

— Что вы имеете в виду?.. Настя понимает все, что я ей говорю. И то, что сама говорит. Или у вас есть какие-то основания для сомнений?

— Да нет, какие там основания… — Хозяин поставил чашку на блюдце, взял со стола чайную ложку и принялся вертеть в пальцах ее. — Просто я до сих пор удивляюсь… честно говоря, даже пугаюсь иногда. Да и многие пугаются, я ведь знаю. Все-таки Настя еще слишком маленькая, чтобы вот так… ну, например, вот так говорить. Я уж обо всем остальном молчу… Слишком маленькая! Нет, я согласен, бывают вундеркинды всякие, гении от рождения… Так они — от рождения, это тоже понятно… Александра, я ведь Настю объективно оцениваю… Не совсем объективно, конечно, отец все-таки. Но я же помню, какая она была! Даже близко не вундеркинд! И вдруг — вон что… Вас-то саму это не удивляет?

— Что именно должно меня удивлять? — сдерживая раздражение, поинтересовалась Александра. — Девочка абсолютно нормальна. В наше время это, конечно, явление не массовое, однако и не исключительный случай. Хорошие физические данные. Я бы не сказала, что умственные способности не намного выше средних, но все-таки, мне кажется, несколько выше… И практически здорова. Если не считать аллергию на некоторые запахи. Но я говорила с врачом, они уверяют, что это у многих бывает. В общем, обычный ребенок. Извините, но ничего удивительного я в Насте не вижу.

— Я этот кактус сжег, — вдруг сказал Хозяин. — Разрубил на куски и в костре сжег.

Александре стало смешно. И грустно тоже стало. Он так гордился этим кактусом.

— Какая жестокость, — печально удивилась она. — Мы ведь уже уничтожили цветок, который так нестерпимо… пах. Этого было вполне достаточно. Говорят, все так делают. Главное — вовремя заметить, когда он цвести соберется. А сам кактус пусть бы жил.

— Нет, ну его, пусть лучше не живет, — с нескрываемой злобой сказал Хозяин. Помолчал, посмотрел на Александру, оглянулся на дочь, которая скакала по газону за мячиком — сама как мячик, — и вдруг признался беспомощно: — Испугался сильно. Очень сильно испугался. Главное — сам же и виноват. Сам же и притащил в дом эту гадость.

— Никаких причин для тревоги нет… — Александра тоже оглянулась, понаблюдала за Настей и пожала плечами: — Вы же сами видите — все в порядке. Да и вообще ничего особенного не было. С детьми такое часто случается. Пустяк, не стоит обращать внимания. Все в пределах нормы. Вы об этом хотели со мной поговорить?

— И об этом тоже, — не сразу ответил Хозяин. Опять замолчал, старательно выпрямляя согнутую колесом серебряную ложку, до конца не выпрямил, бросил на стол, вынул из кармана зажигалку и стал вертеть ее в пальцах. Наверное, нервы. Раньше Александра этого в нем не замечала. Хозяин поднял глаза, непонятно улыбнулся, спросил: — Вы помните, какой была Настя три года назад?

— Три года назад Насте было два года, — с холодком ответила Александра. — И она была совершенно обычным ребенком.

Это можно было считать правдой. Во всех таких семьях дети были почти одинаковые. Раскормленные, неподвижные, с амимичными лицами, бессловесные — без слов сопящие, когда все нравилось, и без слов орущие, когда что-то было не так. Вокруг них обычно суетились по нескольку нянек, кормили, купали, одевали, раздевали, укладывали спать, прятали от сквозняков, от солнца, от дождя, от мороза, от жары, от комаров, от собак, от кошек, от жизни… Соперничали друг с другом — перед хозяевами, не перед детьми. Друг с другом почти не разговаривали. С ребенком вообще не разговаривали. В лучшем случае — сюсюкали умильно: «А исё лозетьку за мамотьку! А исё — за папотьку! Каська холосяя!» Мамы с детьми тоже не разговаривали — не до того было. Времени и так едва хватало на клубы, фитнес, кабаки, клиники пластической хирургии, чёс по бутикам, трёп по телефону и на другие важные и неотложные занятия для дам, которые вращаются в высшем обществе. Вращение требовало полной самоотдачи. При чем тут дети? У детей миллион нянек. И папы с детьми не разговаривали. У пап был бизнес, презентации, брифинги, разборки, сауны, новые проекты, старые долги, конкуренты, компаньоны и коллекционирование кактусов. При чем тут дети? Достаточно и того, что папа оплачивает миллион нянек. Обычно родители спохватывались ближе к школе. Поздно.

Три года назад Александра увидела абсолютно типичного двухлетнего ребенка. Типичного для большинства семей из этого круга. Сдобный пончик, малоподвижный, безрадостный и бессловесный.

— Настя и сейчас совершенно обычный ребенок, — сказала Александра. — Если вы ожидаете от нее каких-то особых достижений, покорения звездных вершин и тому подобного, то должна заранее предупредить: никаких предпосылок для этого нет. Особыми талантами Настя не обладает. К тому же — довольно ленива… Вернее, ничем не увлечена настолько, чтобы заниматься этим подолгу и углубленно. Обычный ребенок. Средний.

Хозяину ее слова не понравились, наверное. Нахмурился. Смотрит подозрительно. Не поверил. Помолчал, грозно кашлянул, не менее грозно сказал:

— Я Герману Львовичу до сих пор благодарен, что вас мне порекомендовал.

Александра промолчала. Герман Львович, ее прежний хозяин, три года назад поссорился с властями из-за какой-то ерунды, кажется, из-за пары миллионов долларов, ссора зашла так далеко, что Герману Львовичу и властям стало тесно в одной стране, а поскольку власти бросить страну на произвол судьбы не могли, то пришлось Герману Львовичу уезжать и бросать страну на произвол властей. Он и уехал, прихватив все свои и несколько чужих миллионов. Заодно и семью прихватил — свою и, по привычке, часть чужой: молодую жену какого-то актера. Александру тоже прихватить хотел, потому что его девятилетняя дочь Ника не хотела расставаться со своей учительницей. Но Александра поговорила с Никой — и та передумала, хоть и поплакала на прощанье. А Герман Львович особо во все это не вникал, сказал: «Как хотите, мне же хлопот меньше» — и пообещал порекомендовать ее серьезному господину. Вообще-то он порекомендовал ее четырем господам. Все они были один серьезней другого. Сидели и серьезно обсуждали, к кому Александра пойдет работать. Чтобы не ссориться, решили в карты сыграть: кто выиграл — тот выиграл. Судьба. Остальные гувернантку на работу не зовут.

Выиграл отец Насти.

Хозяин помолчал, поулыбался непонятно, неожиданно сказал:

— Вообще-то он многим вас рекомендовал. Мы… жребий тянули. Кому выпадет — тот и имеет право работу предлагать. А остальные не имеют. Мне выпало. А так бы все предлагали. У вас такая репутация.

С чего бы он так разоткровенничался? Ладно, откровенность за откровенность.

— Все и предлагали. Или не все, я не знаю. Трое. Двое — раньше вас.

— Вот как? — Хозяин заметно растерялся. Даже непонятно улыбаться перестал. Но тут же взял себя в руки: — Но предлагали меньшую сумму, да?

— Большую, — возразила Александра. Ах, как ему обидно это слышать, наверное. Они все не любят, когда кто-то из конкурентов готов заплатить больше. — Один намного больше предлагал. Почти в полтора раза.

— А тогда почему вы выбрали меня? — Хозяин смотрел уже не просто с подозрением, а с откровенным недоверием.

— Я выбрала не вас, — объяснила Александра. — Я выбрала Настю. У остальных были сыновья. Я не работаю с мальчиками.

— Уф-ф-ф, — вздохнул Хозяин с нескрываемым облегчением. — Повезло. Александра, я согласен платить вам больше.

Да что это с хозяевами сегодня? Хозяйка собирается платить ей за консультацию, Хозяин собирается платить ей за… Интересно, за что? Хозяин был широко известен редкостной жадностью. Даже собственную жену то и дело на голодный паек сажал.

— Я не просила прибавки, — с некоторым высокомерием заявила Александра. — Или вы имеете в виду какие-то дополнительные обязанности?

— Да нет, зачем… — Хозяин беспокойно шевельнулся, сунул в карман зажигалку и взял со стола вилку. Тоже серебро. Мягкая. Сейчас и ее испортит. — Но если вас позовут к другой девочке и предложат в полтора раза больше, вы же можете уйти…

Она не могла уйти, бросив работу на полпути. Вернее — в самом начале пути. Но Хозяину совсем не обязательно знать ее слабые стороны. Александра сделала понимающее лицо и заинтересованный голос:

— Ах, вот в чем дело! Вы получили информацию, что меня хотят переманить… нет, как это сейчас говорят? Перекупить. Вы именно об этом хотели со мной поговорить?

Хозяин бросил на стол вилку, глянул на часы и хмуро сказал:

— Нет. Я хотел поговорить с вами о Насте. Ей не стоит здесь жить… Хотя бы какое-то время. Лучше уж в городской квартире. Или за бугор… за границу куда-нибудь. Вы бы с ней согласились поехать?.. Черт, совсем времени не осталось…

— Владимир Сергеевич, такие вопросы не решаются на бегу, — строго заметила Александра. — Мы разговариваем почти час, и только в самом конце вы мимоходом говорите о главном. Уезжать с Настей! Вы бы не могли объяснить причины для такого неожиданного решения? Я в некотором недоумении.

— Не надо давить мне на психику, — очень тихо и очень зло сказал Хозяин. — Хватит уже. Все вы понимаете… Я и так не знаю, как говорить. Никому доверять нельзя… Все, не могу больше, опаздываю. Вечером приеду пораньше — и все-таки поговорим.

Хозяин тяжело поднялся, минуту стоял молча, глядя на нее сверху, непонятно улыбался… Нет, это не улыбка. Это у него судорога лицевых мускулов. Или зуб болит. Или он думает, что так нужно выражать чувство превосходства. Наверное, имиджмейкер поставил ему выражение лица, соответствующее представлению всей этой толпы о важности и исключительности, и теперь Хозяин поддерживает собственный имидж всеми силами. Силами всех своих лицевых мускулов. И лицевого нерва.

Александра понимала: она ему очень не нравится.

Он ей тоже очень не нравился. И тоже это понимал.

Видовая неприязнь. Ничего не поделаешь. Закон природы.

Но дочь он любит. Совсем как нормальный человек.

Ладно, пусть живет.

Хозяин отвернулся, перегнулся через перила веранды, грозным голосом громко позвал:

— Настя! Ком цу мир.

Настя сунула мячик в руки окаменевшей Нине Максимовне и понеслась на зов, раскинув объятия и высоко взбрыкивая ногами в стриженой траве. Сейчас шлепнется. Нина Максимовна вышла, наконец, из ступора, уронила мяч и побежала за Настей, что-то испуганно вскрикивая на ходу. И эта сейчас упадет. И все — на его глазах. А у него нет чувства юмора.

Александра уже хотела крикнуть, чтобы все немедленно остановились, но тут Хозяин неловко перевалился через перила веранды, тяжело спрыгнул на землю, едва удержавшись на ногах, и бросился навстречу дочери, протягивая руки. Успел поймать как раз тогда, когда Настя споткнулась. Кажется, нарочно споткнулась, мартышка хитрая. Именно для того, чтобы отец ее подхватил. Нина Максимовна тоже споткнулась и чуть не упала. Но все-таки удержалась на ногах — ее подхватывать никто не собирался. По инерции просеменила еще несколько шагов, затормозила почти рядом с Хозяином с Настей на руках, прижала руки к груди и багрово покраснела. Хозяин мельком глянул на нее. Она побледнела и полуобморочно завела глаза под лоб. Нет, это недопустимо. Надо наконец с ней серьезно поговорить.

Александра неторопливо спустилась по ступеням веранды и направилась к этой скульптурной группе.

— Саша! — восторженно сказала Настя. — Ты видела, как папа прыгнул? Прямо как человек-паук!

— Да, — подтвердила Александра. — Совершенно так же.

— Настя чуть не упала, — с некоторой неловкостью пробормотал Хозяин и поставил дочь на ноги.

— Она сделала это нарочно, — холодно объяснила Александра. — Притворилась, что сейчас упадет. Чтобы вы ее… спасли. Я права, Анастасия Владимировна?

— Я не притворилась! Я просто пошутила!

— Верю, — так же холодно ответила Александра. — Вы пошутили, мисс. В результате ваш отец чуть не сломал ногу, а Нина Максимовна чуть не получила разрыв сердца. Они оба очень за вас испугались, мисс. И оба не поняли шутки.

— Я больше не буду, — с готовностью пообещала Настя. — Саша, я… раскаиваюсь. Папа, прости меня. Тетя Нина, вы тоже меня простите.

— Девочка моя золотая… — с облегчением забормотала Нина Максимовна, постепенно возвращаясь к жизни.

— Простили? — обрадовалась Настя. — Ну, тогда пойдемте за мячиком.

Она покровительственно взяла няню за руку и повела от веранды. И опять что-то стала ей говорить. Зомбирует.

Хозяин проводил их внимательным взглядом, обернулся к Александре, непонятно улыбнулся, неожиданно спросил:

— Вы чего добиваетесь? Чтобы Настя не умела шутить? Чтобы у нее тоже не было чувства юмора?

— Я добиваюсь гарантии безопасности окружающих, — серьезно ответила Александра. — Если у автомобиля мощный мотор, у него должны быть надежные тормоза. А то могут пострадать пешеходы.

— А какое нам дело до пешеходов? — надменно поинтересовался Хозяин.

— Среди них могут оказаться и родственники, — заметила Александра. — Или вообще в стену можно въехать.

Хозяин растерянно моргнул, тревожно оглянулся на дочь, помрачнел, неприязненно помолчал, наконец сказал угрожающим тоном:

— Вы правы…Вечером поговорим. Мне пора.

Помахал рукой Насте и быстро зашагал в обход дома к машине, стоящей с другой стороны, у главного входа. У главного входа всегда стояла какая-нибудь машина, и в ней всегда сидел водитель. Ждал. Иногда две машины стояли, по водителю в каждой. Иногда — три. Третья — Хозяйкина, без водителя. Хозяйка любила водить сама. В среднем раз в три месяца попадала в аварии. Каждый раз машина — в металлолом. Сама ни разу заметно не пострадала. У пьяных и сумасшедших свой бог. Беда…

Настя привела за руку Нину Максимовну. У Насти вид был очень довольный, у няни — несколько растерянный.

— Анастасия Владимировна, не будете ли так любезны сообщить мне, на какое правонарушение вы подбивали Нину Максимовну? — поинтересовалась Александра.

— Да нет, что вы, — торопливо заговорила Нина Максимовна, поймала взгляд Александры, смешалась и замолчала.

— Ничего не нарушение, — убедительным тоном сказала Настя, честно тараща глаза. — Мы, наоборот, хотели тебя попросить! Чтобы вместе посмотреть, как там дом строят. А потом уже — музыка. Ладно? А то, если сначала музыка, уже поздно будет. Уже все уйдут, а тогда что там смотреть?

— Хорошо, — согласилась Александра. — Это действительно небольшое нарушение. Ладно, пойдем смотреть дом. На твоем месте я бы захватила альбом и карандаш. Ты помнишь, где все лежит?

— Я сейчас принесу, — встрепенулась Нина Максимовна.

— Ну, что вы, — важно сказала Настя. — Я сама. Я девочка самостоятельная… Вон альбом, в кресле лежит.

Она потопала на веранду, к плетеному креслу в углу, где всегда оставляла свои альбомы, карандаши и краски. Александра подозревала, что оставляла специально, в расчете на то, что кто-нибудь посмотрит ее рисунки и похвалит. Сама она никому, даже отцу, свои рисунки не показывала, на похвалу не напрашивалась. Характер.

— Хорошая девочка, — растроганно бормотнула Нина Максимовна. — Из такой семьи, а такая… не капризная. А вы с ней вон как строго. Зачем же так? Ведь очень хорошая девочка. Не избалованная.

— Не балую — вот и не избалована, — объяснила Александра. — И вы, Нина Максимовна, не вздумайте Настю баловать. Ну, мы вечером и об этом поговорим.

Ах, да, вечером же еще с Хозяином разговаривать придется… Наверное, разговор будет нелегким. Вон он сколько вокруг да около ходил, прежде чем решился сказать, что Насте в этом доме жить не следует. Открыл Америку. А раньше о чем думал? Скорее всего, и сейчас не сам додумался. Скорее всего, кто-нибудь донес что-нибудь совсем уж интересное. Чего такого он не мог знать о Хозяйке раньше, чтобы сейчас вдруг озаботиться ее возможным влиянием на дочь? Во всяком случае, ничем другим его озабоченности Александра объяснить не могла. Но отсылать Настю за границу? На редкость глупая идея. С ее внезапными аллергиями на самые, казалось бы, обычные запахи — и в непривычные условия! В другой климатический пояс, в другую флору и фауну, в другую воду, в другой воздух! И кухня там другая будет. Или он собирается отправить дочь не с одной Александрой, а вместе со всем штатом прислуги? Включая повара и охранников… Странно все это. Намного проще отправить куда-нибудь за границу жену. Тем более, что она давно просится. Согласилась бы поехать и без прислуги. И Насте в этом случае покидать дом не было бы никакой необходимости.

Покидать дом… Или дело вовсе не в том, что в этом доме, в опасной близости к дочери, живет Хозяйка? Может быть, возникла какая-то другая опасность? Извне. Из этого его бизнеса. От этих его братьев по элите. От каких-нибудь таких же хищных и ненасытных, как он. Или от какого-нибудь законотворца, с которым он вовремя не поделился. Или поделился, но мало… Может быть, он от грядущих неприятностей хочет спрятать Настю? Это каких же масштабов должны быть грядущие неприятности, чтобы сам Хозяин их опасался?

До самого вечера Александра все думала о масштабах возможных неприятностей и о связанных с ними переменах в судьбе Насти. Да нет, какой вариант ни возьми, ничего страшного девочке угрожать не должно. Киднепинг давно вышел из моды. Взрывать машины и сжигать дома людей такого калибра тоже вряд ли кому в голову придет. Сейчас принято людей такого калибра сажать в следственный изолятор на время, достаточное для того, чтобы разрушить их бизнес до основанья. А затем кто был ничем — тот станет всем. Какой-то виток спирали развития цивилизации замкнулся кольцом, и теперь все бежит по кругу — по второму кругу, по третьему кругу, по десятому кругу… Все по тому же кругу. Высший круг. Бегают по своему кругу, как тараканы внутри ловушки. Погибают от отравления продуктами собственной жизнедеятельности. Одни погибают — на запах падали приползают другие, тощие и голодные. С аппетитом жрут павших. Ничему не учатся. Из замкнутого круга выбираются немногие. На верхний виток спирали — вообще считанные единицы. Остальные выпадают на нижний виток. Остался жив — повезло. Детей жалко. Дети за родителей не отвечают.

Большая удача, что Хозяин более-менее вменяемый. Даже скорее более, чем менее, когда дело касается дочери. Дочь-то, наверное, он сумеет обезопасить. При любом раскладе для себя. Хозяин понимает, что Насте придется жить в мире, который он не в силах контролировать. Очень хорошо он все это понимает, судя хотя бы по тому, что не вмешивается в работу Александры. Несмотря на всю свою очевидную к ней неприязнь. Нет, Хозяин в этом вопросе не дурак. От него зла для дочери ждать не надо. Это все-таки не Бешеный Полковник.

Чтоб он в аду горел вечно.

Александра не верила ни в какой ад, ни в какой рай, ни в какие разборки после смерти — каждому воздастся по грехам его и так далее… Но каждый раз, вспоминая Бешеного Полковника, она с лютой ненавистью думала: чтоб он в аду горел. Вечно. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит. Вот это и будет высшей справедливостью.

В высшую справедливость она тоже не верила. Стреляли-то вовсе не в маму, а в ее хозяина. А убили маму. Мама тогда как раз гуляла во дворе с маленькой Лидой, внучкой той самой Лиды, которую бабушка спасала от голода в блокадном Ленинграде. Бабушка после войны так и осталась в семье Очень Большого Начальника. Хотя семьи как таковой уже и не было. Жена Очень Большого Начальника еще в сорок четвертом ушла к какому-то другому начальнику. Его в сорок шестом расстреляли, а жену сослали, она так и пропала. А Очень Большого Начальника расстреляли уже в сорок девятом. Он знал, что его расстреляют, и успел подготовиться: дочку отдал родителям бывшей жены, опекунство им оформил, фамилию сменил, перевез всех куда-то под Москву. И няню тоже. В общем, когда его расстреляли, дочку и родителей бывшей жены не нашли. Может быть, никто особо и не искал. Они все тихонько жили себе где-то под Москвой, радовались, что живы остались, растили двух девочек — дочку Очень Большого Начальника, земля ему пухом, и дочку няни, маленькую Сашу, Александру Александровну Комисарову. Александру третью. Старики подозревали, что Александра третья — сестра их родной внучки, но няню с ребенком из дому не гнали. Еще помнили, что няня их родную внучку от голодной смерти спасла. Да и в доме она очень полезна была. Старики тогда как-то сразу сильно сдали, болели без конца. Как бы они одни с ребенком?

А после пятьдесят третьего все повернулось, перевернулось, вывернулось, и Старик опять стал ответственным работником, а Старуха купила себе беличью шубу, вытащила из матраса кое-какие колечки и брошки и стала вращаться в высшем обществе. В обществе таких же старух, переживших черные дни и вынырнувших наверх без особых потерь. Если не считать особыми потерями потери родных и близких. Как правило, они и не считали. Немножко повращавшись в высшем обществе, Старуха нашла для внучки подходящую партию — сына одного из тех, кого не успели, но, по слухам, очень хотели расстрелять старые товарищи по партии. За это новые товарищи по партии признали его своим и приняли в свои ряды. В свой круг. Избранных.

Лида вышла замуж за сына этого избранного, который тоже обещал вскоре стать избранным. После МГИМО — заграница, все, как положено. Лида не хотела расставаться со своей няней, и когда молодой муж увидел дочь няни, которая в свои шесть лет болтала по-английски свободней, чем он после своего МГИМО, его и уговаривать не пришлось оставить няню в семье. Он очень надеялся на оттепель и связанные с ней заграничные перспективы. И не хотел краснеть за границей за жену и детей.

Ему и не пришлось краснеть. Жена с десятимесячной дочкой остались дома, грипп какой-то к обеим некстати привязался. Муж поехал один. Через полгода должен был приехать за семьей. Через полгода его аккуратно вынули из перспективной заграницы и привезли домой — совершенно спившегося. Папа пристроил куда-то в темный угол, чтобы и не на виду, и рядом с кормушкой. Каким-то ответственным работником. Не высшего эшелона, но все-таки. Тот же свой круг. Развод в этом кругу не приветствовался. Лида пыталась мужа лечить. Подпольно. Открыто лечить от алкоголизма в этом кругу тоже не полагалось. И уж тем более — вызывать милицию, если высокопоставленный муж устраивает дома погром. Почти два года такой пытки. Потом повезло: приказал водителю выйти из машины, сел за руль, через сто метров на полной скорости врезался в афишную тумбу. Хоронили в закрытом гробу. Водителя месяц держали в КПЗ — почему пустил начальника за руль? Не уберег. Начальник грозил пистолетом, и свидетели были. Свидетелей не искали — еще не хватало, чтобы в деле пистолет появился. У пострадавшего не могло быть пистолета. Тем более, что его вовремя изъяли из разбитой машины. Водителя, в конце концов, спас отец пострадавшего. Он понимал, что водитель не мог спорить с начальником. Он даже одобрял это, хоть и не вслух. Да и сынок надоел ему до последней степени. Уже папиной карьере стал мешать своими выходками. Водителя после освобождения даже опять позвали возить какого-то ответственного работника. Водитель отговорился подорванным здоровьем. Пошел водить автобус.

Вдова со своей дочкой Галей и ее няня со своей дочкой Сашей жили все вместе, очень хорошо жили. Лида любила Александру Александровну. Считала почти роднёй. И Сашу почти роднёй считала. К тому же лучше нянь для маленькой Гали найти было невозможно. Они обе были нянями — и Александра Александровна, и Саша. Саша была на семь лет старше Гали и очень помогала матери учить ребенка французскому, немецкому, английскому и итальянскому. И вдова Лида с ребенком иностранными языками занималась. И, конечно, Александра Александровна. В доме постоянно говорили на иностранных языках, так что по-русски Галя заговорила намного позже и не очень чисто. Лида этим даже гордилась. Что русский? Русскому и в школе выучат.

А потом умерла Старуха. Старику умереть не дали, положили в ЦКБ. Лида навещала дедушку. Как ни странно, его навещали еще и многие товарищи по партии, даже в свои восемьдесят он пользовался заметным влиянием. Там, в больнице, Лида и познакомилась с Директором. Директор был директором какого-то завода на Урале. Специально приехал навестить Старика, считал себя его учеником. Познакомился с Лидой, стал в доме бывать. Не очень часто, он в Москву с этого Урала все-таки не каждую неделю мог приезжать. Но Старик перед смертью успел замолвить словечко за своего ученика, и очень скоро того перевели в Москву, в какой-то главк. Или в министерство какое-то. В общем, приняли в свой круг.

Директор развелся со своей уральской женой, приехал на новое место работы и сделал Лиде предложение: во-первых — руки и сердца, во-вторых — отселить Галю с няней и с няниной дочкой в квартиру стариков. Он будет большим человеком, ответственным работником, ему в доме покой нужен. А тут такая толпа.

Планы Директора чуть не сорвались — товарищи по партии не одобрили его уральского развода, а Лида обиделась за «толпу». Но тут совершенно неожиданно Александра Александровна одобрила второе предложение Директора. Действительно, зачем всем тесниться в одной квартире? Галя и так прописана в квартире стариков, вот пусть и начинает обживать ее, привыкать к самостоятельности. А Александра Александровна и Саша ей помогут. К тому же, Галя еще недостаточно взрослая, чтобы вот так сразу понять замужество матери и смириться с присутствием в доме чужого человека.

На самом деле Александре Александровне просто очень не нравился этот чужой человек. Он был совсем чужой. Совершенно парвеню. Именно таким она представляла себе сумасшедшего комиссара Федю Клейменого по рассказам своей матери, княгини Александры Павловны.

Они переехали, Директор сказал товарищам по партии, что женится на внучке Старика, товарищи простили его за развод и оставили в своих рядах.

Лида жила непонятно. Навещая отселенную толпу, о себе ничего не рассказывала, одинаково жадно расспрашивала и о Гале, и о Саше, и о самой Александре Александровне. Приносила деньги и кое-что из распределителя. Очень огорчалась, что Александра Александровна подрабатывает уроками английского. Говорила, что чувствует себя виноватой из-за этого. Что хотела бы обеспечить и няню, и ее дочь так, чтобы они никогда ни в чем не нуждались. Вспоминала блокаду и Александру Павловну. Говорила, что скучает одна в четырех стенах. К себе в гости никогда не звала. Александра Александровна заранее придумывала предлоги для того, чтобы отказаться, если позовет. Но она так и не позвала.

Два раза за ней заезжал Директор, заходил в квартиру, ни с кем не здоровался, цепко оглядывался, пренебрежительно цыкал зубом, ни с кем не прощался, уводил жену. В первый раз, закрывая за ними дверь, Александра Александровна услышала, как Директор, неторопливо спускаясь по лестнице, говорил, не понижая хорошо поставленного начальственного голоса:

— Ты все-таки думай, с кем можешь общаться. С прислугой чай пить! О моем положении подумай. Я не допущу, чтобы ты меня позорила. Если с холуями вась-вась, так они вообще охамеют. Начнут воображать, что тоже люди…

— Замолчи! — шепотом крикнула Лида. — Как ты можешь говорить такие…

Александра Александровна больше ничего не услышала. Да ей и этого слышать не обязательно было. Она и раньше знала, что Директор — совершенный парвеню.

Пару раз Галю мать брала к себе на денек-другой. Оба раза Галя возвращалась хмурая и молчаливая. В третий раз ехать в гости к матери почти грубо отказалась. Мать не настаивала, уехала расстроенная. Александра Александровна качнула головой, посмотрела на Галю укоризненно.

— Я там не могу! — сорвалась Галя. — Там плохо! И этот… мизерабль пьяный! Ненавижу! Зачем мама за него вышла?!

Пришлось отпаивать Галю валерьянкой и проводить с ней воспитательную беседу. И не один раз.

Постепенно все как-то пришло к общему знаменателю, успокоилось, притерпелось. Два дома жили отдельными жизнями, которые все больше разнились. Эти разные жизни не связывала даже Лида, хоть и приходила часто, со временем, кажется, еще и чаще, чем прежде. Сидела подолгу, часами разговаривала с Александрой Александровной — все больше об их общем прошлом или о будущем Гали и Саши. Делала уроки с Галей. Гордилась Сашей, ставила ее Гале в пример: Саша в шестнадцать лет закончила школу и поступила в институт иностранных языков! И без всякого блата! И ты посмотри: ведь еще даже диплом не получила, а ее уже приглашают работать в несколько мест — и переводчиком, и преподавателем, и гидом! Перед ней все дороги открыты! А все почему? А все потому, что девочка умеет добиваться поставленной перед собой цели!

Вообще-то Саша поставленной перед собой цели не особо добивалась. Само все как-то удавалось, чего там добиваться. Да и цель она перед собой поставила вполне достижимую: получить специальность — и по этой специальности работать. Как все. В трудовом коллективе. Выходить утром из дому и идти на работу. Возвращаться вечером с работы домой. Трудовые будни — праздники для нас. Вступить в профсоюз. Встать в очередь на квартиру. Чтобы было куда возвращаться с работы. А то ведь ни у одной из Александр Комисаровых никогда не было своего жилья.

Саша получила диплом, прибежала домой, чтобы показать его маме, а потом собиралась рассказать ей о Митьке. О том, что они собрались пожениться, и о том, что она собралась родить ребенка, у которого будет отчество Дмитриевич. Или Дмитриевна. Александра Александровна ждала дочь у празднично накрытого стола. Лида и Галя уехали за подарком для Саши в какой-то распределитель и никак не возвращались. Две Александры Комисаровых ждали их, разговаривая на смеси пяти языков — для развлечения — о будущем Александры младшей. Радовались. Даже смеялись иногда, что с ними обеими случалось чрезвычайно редко.

Когда раздался звонок в дверь, обе пошли открывать, чтобы скорее порадовать новостями Лиду и Галю…

— Н-ну? — сказал Директор хорошо поставленным, но несколько охрипшим начальственным голосом и шагнул через порог, цепляясь за дверь мясистыми начальственными пальцами. — Н-ну, шо такое? А? Хде?

— Лида и Галя ушли, — сказала Александра Александровна по-русски и быстро добавила по-французски для дочери: — Немедленно позвони в милицию… нет, лучше в пожарную команду, они приедут быстрее. Скорее, Саша, он очень опасен. Я попробую его задержать.

— М-лчать! — рявкнул Директор, с грохотом захлопнул дверь и шатнулся вперед, протягивая к Александре Александровне мясистые пальцы. — Хто тебе Лида? А?! Ли-ди-я Ва… Васильна! Поняла? Ты-ы-ы… отброс! Ту… ту-не-ядка!..

Саша метнулась в кухню. К телефону. Палец не попадал в дырочки диска. Потом долго не отвечали. Наконец ответили.

— Скорее, — сказала Саша в трубку. — Пожалуйста, скорее!

— Адрес какой? — равнодушно спросила трубка.

Саша скороговоркой назвала адрес.

— Что вы там как из пулемета? — недовольно пробурчала трубка. — Мне ж записать надо. Повторите еще.

В прихожей вскрикнула мама. Саша уронила трубку и помчалась в прихожую. Там Директор запихивал ее маму в стенной шкаф. Запихнул, задвинул дверцу, повернул ключ в замке. Саша бросилась на него, как кошка на кабана. Кабан удивленно хрюкнул, стряхнул ее с загривка, повернулся и небрежно, без замаха, ткнул кулаком в солнечное сплетение. Саша упала на колени, потеряла дыхание, не видела ничего, на ощупь потянулась к ключу в двери, за которой билась и кричала мама.

— Ку-уда? — весело сказал Директор. — Т-ты…шалава… знай свое место… Я т-те покажу пардон-мерси… Я т-те дам спик инглиш… Твое м-место — на к-ленях… на карачках… вот так и живи.

Саша уже почти дотянулась до ключа, уже ощутила кончиками пальцев его спасительную прохладу…

— Не, ну ты тупая, — удивился Директор и ударил кулаком по ее протянутой к ключу руке. Рука повисла плетью. — Я те сказал: на карачках! Вып-лнять!

— Саша! — закричала мама. — Саша, беги!

Саша наконец сумела вдохнуть и стала подниматься, но тут Директор выругался и пнул ее ногой в грудь.

Очнулась она в столовой, на полу рядом с празднично накрытым столом. В разодранной одежде, избитая и изнасилованная. Директор сидел за столом, с чавканьем жрал что-то из общего блюда, запивал кагором из горлышка бутылки, цыкал зубом. Вытирал толстые начальственные пальцы о скатерть. Один раз промахнулся, вытер пальцы не о скатерть, а о подол рубахи, выбившейся из штанов и неровно висящей с одного бока. Выругался, попробовал заправить рубаху за ремень, сидя не получилось, тяжело полез из-за стола, повернулся, увидел Сашу. Цыкнул зубом, насмешливо сказал:

— Очухалась. То-то. При нашей бедности — такие нежности… Иди старуху свою подними. Разлеглась там поперек дороги. Ишь, театр мне тут устроили, цирлих-манирлих. Шевелись давай. Я и так уже на коллегию опаздываю.

Заправил рубаху в штаны, подтянул галстук, снял пиджак со спинки стула и стал его надевать. Совершенно спокойно.

Саша с трудом поднялась и, цепляясь за стены, побрела в прихожую, уговаривая себя, что ничего страшного с мамой не случилось. Ведь Директор совершенно спокоен. Если бы что-то было… не так, он не был бы так спокоен. Совершенно.

Мама лежала лицом вниз, вытянув вперед руки. Пальцы, разбитые в кровь, были до сих пор сжаты в кулаки. Похоже, когда Директор открыл дверь шкафа, она выпала из него — и так и лежала. Саша села на пол рядом с мамой, с трудом перевернула ее на спину. Мама была еще теплая. Недавно умерла.

— Водой, что ли, плесни, — раздраженно буркнул Директор за спиной. — В сторону ее оттащи. Ни проехать, ни пройти. Говорю же — опаздываю.

— Мама умерла, — сказала Саша, поднялась и побрела в столовую.

На столе не было ничего достаточно острого. Столовые ножи — все с закругленными концами. Но вилки тяжелые, с длинными зубцами… на этого кабана нужны вилы, а не столовые вилки. Но если попасть в шею — тоже хорошо.

Директор стоял над мамой, сунув руки в карманы, смотрел на мамины разбитые в кровь пальцы и задумчиво насвистывал «Постой, паровоз, не спешите, колёса». На шорох за спиной обернулся, окинул Сашу холодным взглядом, брезгливо поморщился:

— Хоть бы оделась… шалава. У нее мать померла, а она тут в таком виде шастает.

Заметил вилку у нее в руке, хищно улыбнулся, нараспев сказал:

— Во-о-он чего… Вооруженное нападе-е-ение! Вот это хорошо-о-о… Вот за это я тебе кости и перелома-а-аю. Самооборона, поняла?

Он уже почти совсем протрезвел. Конечно, он переломает ей кости. Кабан. Но она успеет хоть раз зацепить его тяжелой вилкой с длинными острыми зубцами. Лучше — если в шею. Или в морду. В глаза. Не получится — зубами грызть будет. Пусть потом хоть убьет.

Кажется, он понял, что она не боится. Задумался. Попятился к выходу. Задел ботинком мамины разбитые в кровь руки. Выругался сквозь зубы, машинально глянул вниз, на миг отведя взгляд от вилки в Сашиной руке. В этот миг Саша на него и бросилась. Сумела только шею оцарапать. Не опасно, но кровь выступила обильно, струйкой потекла за воротник. Кабан перехватил ее руку одной рукой, другой потрогал царапину на шее, посмотрел на окровавленные пальцы, с удовольствием предупредил:

— Щас я тебя убивать буду.

Наверное, убил бы. Наверняка. Но тут в дверном замке заскрипел ключ, дверь стала медленно открываться, и веселые голоса Лиды и Гали закричали с лестничной площадки:

— А вот и мы! Встречайте нас скорее! Мы эту коробку сами не втащим!

Директор замер, не выпуская Сашиной руки, вытаращил глаза и с детским удивлением спросил неизвестно кого:

— А эти-то чего приперлись?

Выдернув вилку из ее кулака, чуть не переломав ей пальцы, бросил на пол, распахнул дверь и сказал хорошо поставленным начальственным голосом:

— Где вас носит? Тут черт знает что происходит. Одна валяется на полу, другая носится в непотребном виде… Допилась до белой горячки. На людей с вилкой кидается. Лидия, я тебя предупреждал, что твое потворство всякому отребью добром не кончится. Ладно, разбирайтесь тут сами. Я спешу, у меня коллегия.

Лида и Галя закричали одновременно, кинулись к лежащей Александре Александровне, стали ее тормошить, искать пульс, спрашивать что-то, плакать…

— Он маму убил, — сказала Саша.

Они обе сразу замолчали, не вставая с колен, подняли на нее глаза. Увидели, в каком она состоянии, с ужасом оглянулись на Директора.

— Я же говорю — допилась. — Директор цыкнул зубом, пожал плечами и шагнул через порог. — В психушку надо отправить. Я распоряжусь, чтобы санитаров прислали. Все, мне пора. Вы бы милицию пока вызвали. Мало ли… буйная же.

И пошел спокойно. Совершенно спокойно. И ушел бы. И сидел бы совершенно спокойно на своей коллегии. Сменил бы в комнате отдыха за своим кабинетом окровавленную рубашку на чистую — и пошел бы на коллегию: «Здравствуйте, товарищи, задержался в пути — колесо прокололось. Ну, начнем, пожалуй». А после коллегии распорядился бы, чтобы за Сашей прислали санитаров из психушки. И жил бы дальше спокойно. А чего беспокоиться? Он, наверное, не раз так поступал. Или не совсем так, но как-нибудь похоже. И всегда спокойно уходил.

Но в этот раз ему помешали. Во дворе сипло взревела пожарная машина, и почти сразу по лестнице вверх затопали несколько человек — бегом, очень торопились. Лида выскочила на лестничную площадку, сквозь слезы отчаянно закричала:

— Товарищи! Задержите его! Это убийца!

Директор растерялся и допустил ошибку — попытался прорваться сквозь толпу пожарных. Его скрутили и приволокли назад в квартиру. Милицию вызвали. Он орал что-то начальственным голосом о вилке, которой его опасно ранила эта сумасшедшая. Требовал приобщить вилку к делу как вещдок. Галя взяла этот вещдок и на глазах трех милиционеров, двух врачей и какого-то задумчивого типа в штатском воткнула этот вещдок Директору в пузо. Директор заверещал.

— Это я его вилкой, — спокойно сказала Галя опешившим свидетелям преступления. — И в первый раз тоже я, а не Саша. У Саши сил не хватило бы… Вы же видели, как он ее избил. Жаль, что у меня тоже сил мало. Надо было спортом заниматься, а не языки учить… Ладно, я еще займусь.

Саша не знала, что дальше было, не запомнила. Она то впадала в беспамятство, то приходила в себя на какое-то время. Потом ее увезли в больницу. Долго лечили. Обнаружили, что беременна, предложили аборт. Она не согласилась — ребенок был Митькин.

Лида и Галя забрали ее после больницы к себе. Там она узнала, чем все закончилось. Дело совсем замять не удалось, слишком много свидетелей было, да еще собственная жена написала заявление в милицию. Директор, полежав в ЦКБ с двумя царапинами — на шее и на пузе, — вернулся на работу с видом мученика, пострадавшего за правое дело. Например, за борьбу с классовыми врагами. Товарищи по классовой борьбе все понимали, кроме одного: как можно было довести борьбу до такой огласки? Директора вывели из замкнутого круга и сослали опять на Урал, опять директором какого-то завода. Лида с ним развелась. Галя на прощанье еще раз воткнула в него вилку. И опять при свидетелях — чтобы не убил. Но опять не опасно, у Директора была и вправду кабанья шкура. В этот раз его в ЦКБ не положили, уехал на Урал поцарапанный.

А Митька пропал. В общежитии о нем никто ничего не знал. Саша написала его родителям в Ростов — те ответили, что тоже ничего не знают.

Через много лет Саша случайно узнала, что Митька умер в психушке, куда попал с диагнозом «вялотекущая шизофрения»: ходил по милициям и прокуратурам, пытался добиться наказания Директору. Конечно, сумасшедший.

Второго марта 1971 года Саша родила дочку Александру. Александру Александровну Комисарову. Александру четвертую.

Жила частными уроками. Лида помогала. Как-то сумела квартиру ей сделать. Маленькую, и далеко — на Большой Черкизовской. Но все-таки уже свое жилье. Потом работу нашла, переводчиком. Потом — гувернанткой в доме какого-то писателя. Маленькую Сашу, Александру четвертую, все время куда-то устраивала — то в детский сад, то в хорошую школу, то в пионерский лагерь… Потом, после школы, хотела в МГИМО устроить, но Александра четвертая не согласилась. Она хотела в институт иностранных языков. И сама поступила, без всяких проблем.

А мама пошла в гувернантки к дочке Гали. Галя очень просила. И муж у нее был никакой не ответственный работник, а бывший спортсмен. Бизнесом каким-то занимался. Очень успешно. Можно сказать, вошел в круг новой элиты. В девяносто третьем году товарищи по элите расстреляли его из автоматов прямо во дворе собственного дома. И няню его дочери расстреляли. Не специально, просто она кинулась закрывать собой маленькую Лиду, дочь Гали, внучку той Лиды, которую княгиня Александра Павловна и ее дочь Александра спасали от голодной смерти в блокадном Ленинграде.

— Это настоящий героизм, — сказал какой-то полковник, который вел дело об убийстве крупного бизнесмена. — Я ведь знаю историю вашей семьи, Александра. То есть историю… ну, всех ваших предков… И матери, и бабушки, и прабабушки… Нам все известно. Да сейчас вам нечего волноваться, сейчас такое происхождение уже ничем не грозит. Даже еще и завидовать будут. У меня дочка растет. Пойдете к ней в учительницы? Четыре иностранных языка! Она ж у меня королевой будет.

Александра тогда после института первый год работала в школе. Зарплата — никакая. А она собиралась замуж за Толика. У него зарплата тоже никакая была. Полковник предложил такие деньги, что за полгода работы у него можно было бы обеспечить нормальную жизнь и ей с Толиком, и будущему ребенку как раз на то время, пока она будет в декрете сидеть.

— Мне нужно поговорить с близким человеком, — сказала Александра полковнику.

— Хорошо, — согласился тот. — Я подожду. Вам недели хватит?

Александра не успела поговорить с близким человеком. Близкий человек ее опередил.

— Я встретил женщину моей мечты, — сказал Толик. — Саша, я не могу быть подлецом, я честно говорю: мы решили пожениться. Ты поможешь мне вещи собрать? Я должен уйти прямо сегодня. Видишь ли, свадьба у нас уже в субботу… А в воскресенье мы уезжаем в свадебное путешествие, в Италию… У нее в Италии свой дом, представляешь? Ах, Саша, я всю жизнь мечтал побывать в Италии!

Александра собрала скудное барахлишко Толика, с которым он полгода назад переехал в ее квартиру из общежития, пожелала ему счастья в личной жизни и помахала рукой на прощанье. На следующий день пошла и сделала аборт. У нее никогда не будет ребенка с отчеством Александрович. Или Александровна. На аборт ушли все деньги, которые она откладывала на свадьбу. Вообще все деньги ушли.

Через неделю Александра позвонила полковнику и сказала, что она принимает его предложение поработать гувернанткой его дочери. Полковник откровенно обрадовался, сказал, что жена тоже очень рада, что комната для Александры в его доме уже готова, но можно все переставить, перевесить, перестелить и переменить, если ей что-то не понравится, так что пусть она прямо сейчас и приезжает, с собой берет только самое необходимое, в доме все есть, а если понадобится что-то еще — так это не проблема, он лично проследит за тем, чтобы у Александры было все, что ей нужно… Так что куда машину за ней прислать?

На следующий день она приехала.

Глава 3

Настя уснула, и Александра увела Нину Максимовну в небольшой холл прямо напротив детской. Удобные кресла, чайный столик, в распахнутое окно из сада осторожно проникает вечерняя свежесть. А комары не проникают — окно затянуто густой нейлоновой сеткой. Сетку Александра время от времени мазала гвоздичным маслом. На запах гвоздичного масла у Насти аллергии не было, а у комаров — была. И мимо никто не шастал — ни в саду за окном, ни по коридору. Особенно в десять часов вечера. Хорошее место для откровенного разговора.

— Нина Максимовна, вам нравится Настя? — без особого интереса спросила Александра, обдумывая основные тезисы будущего разговора.

Сейчас Няня начнет восхищаться необыкновенным умом и многочисленными талантами ребенка и хвалить бонну за блестящие результаты обучения. Вот тогда и можно говорить о целях и задачах. И о роли няни в деле совершенствования достижений и побед.

— Ну, как бы это помягче выразиться, — неожиданно сказала Нина Максимовна. — Настя все-таки очень… странная. Нет, я не говорю, что она мне не нравится… Скорее — наоборот. Мне, если честно, вообще не все дети нравятся. Больные совсем не нравятся.

— Что вы имеете в виду? — удивилась Александра. — Если ребенок простудился — то он не вызывает симпатии? Или даже антипатию вызывает?.. Если у ребенка температура… Нина Максимовна, вас отталкивает Настина аллергия на некоторые запахи?

— Бог с вами, — даже обиделась няня. — Разве я об этом? Все дети болеют, большое дело… Я со своими вообще из бюллетеней не вылезала. Настина аллергия — совсем пустяки. Я не про эти болезни говорю, я про те, которые… не излечиваются. Которые… душевные. Вот таких больных я не люблю. Извините. Понимаю, что это нехорошо, но вот ничего с собой поделать не могу. Не нравятся мне такие больные. Даже если это дети.

— И что именно настораживает вас в Насте? — помолчав, спросила Александра. — Вы сказали, что она странная. Вам кажется, что она… больна?

— Ой, да ничего она не больная! — Нина Максимовна с досадой хлопнула себя по коленям. — Как-то я все не так говорю… Это я не про нее, я про тех, кто мне не нравится… для примера. Настя-то здоровая, это же видно. И умненькая такая, и веселая… И добрая. Хорошая девочка. А что странная… Это я потому сказала, что по-другому объяснить не могу. Настя уж очень… взрослая. Это вы к ней привыкли, а я прямо обалдела в первый раз. Ведь пять лет только, совсем еще козявка… должна быть. Знаете, что она мне сегодня говорила? Чтобы я вас не боялась, потому что вы в глубине души добрая. В глубине души! И что в принципе вас можно уговорить… В принципе! А?.. Что если проголосовать большинством голосов, то вы согласитесь с мнением большинства, если это мнение достаточно разумное. Большинство голосов! Достаточно разумные! Пять лет! Саша, вы сами разве не считаете это странным?

— Это она впечатление на вас пыталась произвести, — объяснила Александра. — С новыми людьми Настя всегда так начинает говорить. Психическая атака. Мартышка хитрая… Чирикает что-нибудь такое — и следит за реакцией. Заметит слабые места — и начинает использовать их в своих личных целях… Вы ей что-нибудь ответили?

— Да глупость какую-то… — Нина Максимовна смущенно поежилась и виновато хлопнула глазами. — Сказала, что история доказала, что большинством голосов принимались как раз самые неразумные решения. Это я от неожиданности…

— Замечательно, — похвалила Александра. — Вы очень правильно ответили. И как она отреагировала?

— Сказала, что тогда голосовать не будем, а будем искать консенсус. Консенсус!.. Саша, я при ней теряюсь, честное слово. Когда болела, хныкала, капризничала — ребенок как ребенок. Да и сегодня, пока бегала и прыгала, — тоже ничего. А как заговорит — так и все… Да еще на всех языках… Да еще слова такие… Я даже не знаю, как ей отвечать. Я даже иногда ее… боюсь.

— Мне показалось, что вы боитесь ее отца, — заметила Александра слегка насмешливо. Совсем слегка.

— Конечно, — без обиды согласилась Нина Максимовна. — Если дочь в пять лет такая, то отец-то у нее какой? Даже представить невозможно. Я ведь привыкла с обыкновенными людьми… Не скажу, что с глупыми, разные попадались, и умные тоже, и даже очень умные… Но обыкновенные. А тут просто… пришельцы какие-то. Как хоть с ними говорить? Хозяин смотрит, как на лягушку. Так и кажется: квакнешь что-нибудь — а он смеяться начнет. Или препарирует — и под микроскоп. Как вы-то его не боитесь? Не понимаю.

— Самый большой грех — это страх. — Александра внимательно приглядывалась к няне и думала, что ей можно рассказать. — Нина Максимовна, уверяю вас — Насте очень повезло с отцом. А нам очень повезло с хозяином. Владимир Сергеевич — человек умный. Никакой не пришелец, обычный человек. Слегка травмированный собственным величием. Потому и смотрит так. Это привычка, лично к вам никакого отношения не имеет. Стереотип поведения годами вырабатывался. Он даже с Настей грозным голосом говорит, вы разве не заметили? Но дочь он любит. Очень любит, очень. Конечно, многие своих детей любят, даже в этом кругу. Но как любят? По принципу «пусть у ребенка будет все». Очень немногие понимают, что такое «все». Думают, что это самые дорогие вещи, самая дорогая еда, самые дорогие курорты… Но это бы еще ничего, если ребенка хоть чему-нибудь учить. А учат главным образом вседозволенности. Чувству собственной исключительности. Большинство людей этого круга уверены, что всё — навсегда. Они навсегда, деньги навсегда, власть навсегда, возможности навсегда… Вседозволенность навсегда. В случае перемены статуса дети оказываются совершенно не приспособлены к реальной жизни. Некоторые просто погибают. Я не хочу, чтобы Настя когда-нибудь оказалась беспомощной мартышкой без царя в голове и без элементарных навыков самообслуживания. Я хочу хоть как-нибудь защитить ее заранее. Может быть, ей никогда не придется в поте лица зарабатывать на кусок хлеба… И даже скорее всего — не придется. Но жизнь — штука довольно подлая. У судьбы, как правило, больная фантазия и черный юмор. И если все-таки что-нибудь случится… такое… незапланированное — я хочу, чтобы девочка осталась здоровой. В том самом смысле, о котором вы говорили. Чтобы у нее не было депрессий по поводу недоступности бриллиантовых колье или еще каких-нибудь глупостей. Я хочу, чтобы она выросла сильной, образованной и… адекватной. Это ведь в любом случае пригодится. Если она навсегда останется в этом кругу — так, пожалуй, еще и больше пригодится… Может быть, делом каким-нибудь займется. Настоящим, полезным. И не свихнется от бессмысленности существования. Или от собственного всемогущества.

— Да как их от этого убережешь? — печально сказала Нина Максимовна. — Люди ведь все одинаковые. Что могут — то и делают. А если всё могут — то и делают всё. Что в голову взбредет.

— Да, — согласилась Александра. — И я про это. Я не хочу, чтобы Насте при ее будущем… всемогуществе взбрела в голову какая-нибудь пакость.

— То-то вы с ней так строго, — догадалась Нина Максимовна. — Ну, так это сейчас Настя вас слушает… А вырастет? Ведь всякие влияния будут. Да и сейчас рядом не только вы. И родители тоже. И другие люди. Ведь все как-то влияют, правда? От всех не убережешь. Особенно от родителей. Если родители захотят вмешаться — так как же с ними спорить? Родители имеют право на всё… Особенно такие. Не поспоришь.

— Нет, — резко сказала Александра. — Родители далеко не на всё право имеют. Особенно такие… Любые. Никто не имеет права на зло. На преступление.

Она замолчала, давя в себе вспышку бессильной ярости, встала, пересекла холл, заглянула в детскую — Настя спокойно спала, раскинув руки в стороны и столкнув простыню к ногам. Улыбалась во сне. Совсем выздоровела. Александра осторожно закрыла дверь, вернулась к своему креслу, села и буднично сказала настороженно следящей за ней Нине Максимовне:

— Первый ребенок, с которым я начинала работать, погиб. Девочка. Ее тоже звали Настей. Ее угробил родной отец.

Нина Максимовна схватилась за сердце, открыла рот и в ужасе уставилась на Александру.

— На первой работе я допустила много ошибок. О многом даже не подозревала… А ведь могла бы узнать. Необходимо было узнать. Заранее. Может быть, я сумела бы защитить девочку… как-нибудь.

Александра сжала зубы и перевела дыхание. Как бы она сумела защитить Настю от невменяемого урода? Нет, все равно сумела бы. Если бы знала…

— От отца? — неуверенно спросила Нина Максимовна. — Это как же это?.. Это же я и не представляю… Он ведь, наверное, тоже не простой человек был?

— Он был простой, как… полено, — зло сказала Александра. — Из этого полена сделали боевую дубину. Примитивную дубину. Сучковатую. И полено вообразило себя абсолютным оружием.

Она опять замолчала. Дышать было трудно. Каждый раз, когда она вспоминает все это, становится трудно дышать… Как она могла так долго не понимать совершенно очевидных вещей? Ну, ладно, не очень долго — два месяца… Нет, все-таки долго. Если бы поняла сразу — что-нибудь сделала бы.

Хотя понять что-нибудь сразу было сложно. Полковник любил дочь. И жена его свою дочь любила. Поздний ребенок, долгожданный, выстраданный, последний подарок судьбы. Драгоценный подарок. Умница, красавица, свет в окне, смысл жизни Настёна. Баловали страшно. Любое желание — сию минуту! Поднимали панику из-за каждого ее чиха. Соперничали друг с другом за внимание дочери. Подарки ей выбирали отдельно: этот — от папы, этот — от мамы, какой тебе больше нравится? Даже странно, что в такой обстановке девочка не стала домашним тираном. Когда Александра появилась в доме полковника, Настёне было четыре года, и она была самым обычным ребенком, славным карапузом, здоровым, энергичным, веселым и очень доброжелательным. Правда, говорила плохо. Няни у нее менялись каждый месяц, и все разговаривали с ребенком в стиле «масенький-холосенький». Ладно, это тоже дело поправимое, тем более, что родители, наконец, всерьез озаботились развитием дочери, так что мешать особо не будут.

Они особо и не мешали. Оба были полностью поглощены работой — каждый своей. Это потом уже Александра поняла, что бизнес у них общий. Полковник стал полковником совсем недавно, в прокуратуре работал вообще только три месяца. И сразу как-то правильно сориентировался. Включил старые связи, завел новые. Просчитал все возможности, которые давала новая должность. Новая должность и сама по себе давала массу возможностей. А что не давала — полковник брал сам. Много брал.

Жена его считалась владелицей охранного агентства. И заодно — генеральным директором. Руководил, конечно, полковник, но и у жены был ключ от сейфа. Время от времени она заезжала на работу и лезла в сейф — отщипнуть от общей кассы на текущие расходы. Расходы с каждым днем текли все стремительнее. Генеральная директриса брала все больше. Как потом выяснилось, очень много брала.

Дома муж с женой дружно подсчитывали взятое и немножко склочничали из-за потраченного. Жена допытывалась, зачем муж купил вторую квартиру и почему записал загородный дом на мать, а муж выражал недовольство по поводу покупки седьмой шубы, пятого килограмма рыжья и второй машины. Посклочничав, мирились на том, что все не лишнее, все пригодится, все, в конце концов, достанется Настёне, свету в окне и смыслу жизни. Ведь только ради нее и работаем, жилы рвем, минуты свободной не имеем… А если имеем свободную минуту — так тоже для нее, для доченьки любимой!

И мать, и отец правда каждую свободную минуту старались проводить с ребенком. Таскали Настёну по знакомым, хвастались: вон какая у нас наследница растет! Ух, завидной невестой будет! Видите браслетик на ручке? Это папа ей на день рождения подарил. Нет, не только что, в прошлом году, на трехлетие. Да, бриллиантики, а как же. Наша наследница мусор никогда носить не будет… А вот крестик мама подарила, уже на четырехлетие. Тут уже не бриллиантики, тут уже серьезные бриллианты. А как же. Ребенок растет. Не всю жизнь детские украшения носить будет. Пора приучать к взрослым вещам.

Взрослыми вещами считались еще магазины, рестораны, кафе и работа. По магазинам Настёну таскала мать, на работу — отец, в рестораны — вместе.

Через неделю Александру отпустили на выходные. Ей не нужны были выходные, она планировала массу занятий для Настёны на эти дни, но ее отпустили. Просто прогнали. Папа с мамой оба будут дома, оба давно мечтают провести с дочкой тихий семейный уик-энд, и гувернантке совершенно незачем присутствовать на чужом семейном уик-энде.

Александра провела в своей крошечной квартирке почти два скучных дня, от тоски сделала генеральную уборку, выбросила нечаянно найденный мусор — две пары носков бывшего жениха и брошюрку «Ты скоро станешь мамой», — и в воскресенье к вечеру поехала на работу, радостно ожидая встречи с Настёной.

Настёна ревела в три ручья, сидя на коленях у домработницы Оксаны Петровны. В глубине квартиры полковник и его жена орали друг на друга, время от времени роняя на пол что-то стеклянное. Нет, хрустальное. Ничего просто стеклянного в доме не держали, в приданое Настёне собирали хрусталь. И фарфор. Похоже, сейчас там разбирались именно с этой частью приданого.

— Каждый раз после кабака так, — хладнокровно объяснила Оксана Петровна шум в квартире. — Напьются оба — и понеслась душа в рай… Да ты не обращай внимания, они уже скоро мириться будут. Главное — им в тот момент Настю не показывать. А то начнут ее друг у друга из рук вырывать, опять разорутся: кого она больше любит, папу или маму… А девка и так не в себе, вон как трясется. Как пришли — так и плачет, не переставая. Они, поди, еще в кабаке лаяться начали, все никак остановиться не могут. Вот и она никак не остановится. Каждый раз одно и то же, как людям не надоест… Хорошо, что ты пораньше пришла, а то я прямо и не знала, что делать-то. Сегодня Настя что-то очень сильно плачет… Я уж с ней и так, и эдак… И качала, и песню пела, и водой поила… Все плачет и плачет. Опять ночь спать не будет.

Настёна и правда эту ночь почти не спала. Немножко задремлет — и тут же вскрикивает во сне, просыпается — и начинает плакать. Александра совсем измучилась, думала даже врача вызывать, но без ведома родителей не решилась. Родители спокойно дрыхли после шумного примирения за кухонным столом — едва ли не более шумного, чем ссора. Мирились с песнями, с хохотом, со звоном бокалов и с торжественным прощением друг другу утаенных друг от друга доходов или расходов.

Утром перед работой полковник приперся в детскую — с подвыванием зевая, топая подкованными башмаками, хлопая дверью… Увидел Александру, сидящую в кресле рядом с кроваткой Настёны, в полный голос удивился:

— Ты чё тут? Сидишь-то? С утра пораньше? А?

— Тише… — Александра прижала палец к губам, поднялась и попробовала вывести полковника из комнаты. — Тише, Настя только что уснула. Всю ночь почти не спала.

Полковник из комнаты выходить не захотел, небрежно отодвинул Александру с пути, шагнул к Настиной кроватке, низко наклонился, присмотрелся и, не понижая голоса, сказал:

— Наверное, заболела. Температура есть? Валька встанет — ты ей скажи. Мне уже на работу пора.

Настёна проснулась, увидела отца, вскрикнула и заплакала.

— Ты чего? — весело удивился полковник. — Не узнала? У-тю-тю-тю, ты ж моя масенькая… Это я, твой любимый папка!

Он вынул ребенка из кроватки, поднял вверх на вытянутых руках, потормошил и опять положил на постель. Недовольно сказал:

— Ну, сделай что-нибудь. Видишь — плачет. Значит — болит что-то.

— Она весь вечер вчера плакала, — тихо напомнила Александра. — И почти всю ночь.

— А! — догадался полковник. — Это она за меня переживает. У ти моя масенькая… Не бойся за папку, папка у тебя сильнее всех, папка у тебя самый сильный, твой папка любому рыло начистит, любого по стенке размажет, любого в землю закопает… Не бойся, Настёна, твоего папку никто не победит. Ладно, я пошел. Да успокой ты её! Вон чего делается, икать начала. Еще и правда заболеет…

Потормошил рыдающую дочь, пощекотал ей животик, почесал за ушком — и ушел. Александре едва удалось успокоить Настёну, битый час нося ее на руках и то рассказывая ей, что все будет хорошо, то расспрашивая, что такое нехорошее могло случиться, чтобы так сильно расстраиваться… Настёна постепенно успокоилась, опять стала засыпать, уже совсем сквозь сон вдруг пробормотала:

— Папа так длался… Везде кофь, кофь, кофь… А папа би-и-ил…

Александра ничего не поняла, но на всякий случай сказала:

— Это был сон. Такой страшный-страшный. Больше не приснится. Если сейчас поспишь — увидишь во сне что-нибудь очень хорошее.

Валентина проснулась к одиннадцати, тоже заглянула в детскую, но будить дочь не стала, послушно дала увести себя в гостиную, хмуро выслушала отчет Александры о прошедшей ночи и предложение вызвать врача, раздраженно отмахнулась:

— Да ну, само пройдет. Всегда проходит. Выспится как следует — и забудет. Это ты правильно ей сказала, что просто страшный сон. Мой-то козел не понимает ни хрена, думает, что ребенок гордиться таким папкой будет… Вчера опять разборку в кабаке устроил. Морды холуям расквасил. Типа нагрубили ему… Ни хрена ему не грубили. Нарочно бузу поднял, чтоб ментов вызвали. Ну, вызвали. И ментов, и охрану… А он им — свою ксиву в нос: а, съели? Те и спеклись. Извиняйте, ошибочка вышла… Разрешите идти… И как ему не надоест? Ну, крутой и крутой. Чего все время всем доказывать? Козел. И Настёне не нравится. Вчера вообще разоралась, как больная. Никак успокоить не могла. Так и не посидели по-людски, пришлось раньше времени домой возвращаться. И ведь сто раз говорила этому козлу: хочется кулаки почесать — пожалуйста, у тебя целый рабочий день есть. Обязательно надо вечер портить? Раз в неделю в кабак выбираешься — так и там настроение обязательно испортит. Козел.

— Он что, при Насте дрался? — не поверила Александра.

Сказала — и испугалась. Надо же было такое ляпнуть… Что о ней будут думать, если она способна допустить, что это может быть правдой? Нет-нет, она просто не так поняла Валентину, это от бессонной ночи у нее с головой что-то…

— Да прям уж, дрался! — Валентина громко, с подвыванием, зевнула и принялась растирать сытенький загривок. — Ой, что-то ломит и ломит, на массаж опять походить надо… Чего он там дрался, пару раз смазал по фэйсам — и сразу за удостоверением полез. У одного нос слабый оказался, кровищей все залил. И себя, и на скатерть попало, и даже на Настёну брызнуло. Платье совсем новое, первый раз на нее надела. Белое, с розочками. Зинка Котович из Парижа привезла. Когда моего козла назначили — она специально и привезла. Тогда многие всего волочь начали — и моему козлу, и мне, и Настёне… Боятся, суки. У всех рыло в пуху. Правильно боятся. Мой, хоть и козел, свое дело знает. Они и сейчас-то уже обдристались со страху, а когда он как следует развернется… Даже интересно, чем откупаться будут. От моего ерундой не откупятся. И я на что попало не соглашусь, не-е-ет… У меня ребенок растет, я о дочкином будущем должна думать. Она уж не будет нищенствовать. Она во как обеспечена будет… Ты со мной выпьешь?

Александра ничего не понимала. Ведь родители любят Настёну. Оба. Ведь они оба сколько раз говорили, что дочь для них — смысл жизни. Что ради нее одной они и живут. И оба они — не какие-то бомжи-алкаши, которые к своим детям относятся как… никак не относятся. Полковник — оплот закона и порядка. Жена его — из нормальной семьи. Из интеллигентной, как говорили раньше. И образование у нее какое-то подходящее. Кажется, институт культуры… Тогда как они могут не понимать?.. Не видеть… не бояться?! Или это сама Александра чего-то не понимает? Ничего не понимает. Наверное, все не так, как ей кажется. Наверное, она действительно просто не выспалась.

— Да ты не стесняйся, — по-своему поняла ее молчание Валентина. — Мне все эти социальные различия пофигу. Я очень демократичная. К тому же, мой козел говорит, что ты княгиня. Княгиня, да? Круто. Ну, так тем более. Конечно, со всякими чмошниками я бы не стала пить. А с тобой — нормально, с тобой не западло. Мы же практически на равных. Вермут будешь?

— Настю надо бы врачу показать, — устало сказала Александра. — Мне кажется, это довольно серьезно… Последствия стресса могут ведь и потом сказаться.

— Когда кажется — креститься надо, — раздраженно буркнула Валентина. — Подумаешь, стресс… В первый раз, что ли? Говорю же: выспится — и как новая. Я ее сегодня по магазинам повожу. Куплю чего-нибудь хорошенькое. Шопинг — лучшее лекарство от всяких стрессов. Мне тоже подлечиться надо, у меня тоже настроение хреновое. Что это такое: полдня вчера собиралась, а так и не посидели по-людски… Это что, не стресс? И ты с нами поедешь. Тебе тоже подлечиться не мешает, вон какая вареная. У тебя депрессия бывает? У меня когда депрессия, я сразу — по магазинам. Самое верное средство. Так ты вермут не будешь, нет?

— Нет. Скоро Настя проснется. Как можно пить, если надо общаться с ребенком?

Это Александра так намекала, что и Валентине не стоило бы пить, если она собирается общаться с ребенком. Валентина намека не поняла.

— Ответственный подход, — одобрила она. — Мой козел говорил, что и мать у тебя очень ответственная была. Чужого ребенка собой закрыла! М-да…Такой прислуги сейчас днем с огнем не найдешь. Ты учти: мы тебя очень ценим. Зарплата какая, а? У моего козла заместитель столько получает. Так что ты тоже цени. Мы тебе свою родную дочку доверили. У нас дороже нее — ничего… Мы для нее ничего не жалеем… Нет, я все-таки выпью немножко. Люблю вермут. И портвейн тоже люблю. Мой козел недавно по два ящика откуда-то приволок. Нормальное пойло, не паленое. Никакого вреда не будет.

Валентина открыла бар и принялась звенеть бутылками. Александра сказала: «Я к Насте», — и вышла из комнаты. Тревожно было. Успокаивала себя тем, что это, наверное, у них все-таки не правило. Все-таки за всю неделю ничего подобного она не замечала. Все-таки исключение. Наверное…

В тот день Настёна была немножко вялая, но больше не плакала. И не вспоминала ничего страшного. Александра всё боялась, что мать потащит ее по магазинам, но обошлось: позвонили из охранного агентства, что-то там у них с кассой непонятно было, и Валентина уехала на работу. Слегка пьяная. По телефону так и сказала: «Я слегка пьяная», — и за ней прислали машину. Александра до самого вечера занималась с Настёной — говорила с ней, читала сказки, немножко поиграла на пианино, немножко порисовала. Настёна смотрела и слушала с интересом, старательно повторяла новые слова, с удовольствием помурлыкала под музыку — у нее оказался хороший слух. К вечеру устала, рано захотела спать, быстро уснула. Александра тоже устала, и спать тоже страшно хотелось, но она решила дождаться хозяев.

— Ты лучше не жди, — посоветовала Оксана Петровна. — Они и заполночь могут явиться. Совсем времени не понимают. Ложись, пока в доме тихо… Что ж вторую ночь без сна? По первости все няньки так-то ждали. Совсем изматывались. Ну, потом и уходили, конечно. Кто ж выдержит?.. Ложись, ложись, хоть немножко поспишь, пока никого нет. Как придут — так, чего доброго, и разбудят.

Александра все-таки осталась сидеть в кресле рядом с Настиной кроваткой, иногда задремывала, сквозь неглубокий сон прислушиваясь, не хлопнет ли входная дверь. Дверь хлопнула в первом часу ночи. Полковник с женой пришли вместе, вроде бы трезвые. Особо не шумели, сразу пошли в свою комнату, там тоже особо не шумели. Александра уже решила, что можно ложиться, но тут хозяева пошли в кухню, принялись греметь посудой, грохать чайником, хлопать дверцами шкафов… Нет, надо все-таки поговорить. Если они трезвые.

Она еще немножко посидела рядом с Настёной, прислушиваясь к ее дыханию и с трудом борясь с горячим желанием немедленно лечь и уснуть. Немедленно! Еще сутки без сна — и можно увольняться. Потому что в таком состоянии с ребенком заниматься нельзя. В таком состоянии она как учитель не просто бесполезна, но даже и вредна. Вот об этом тоже следует поговорить с Настиными родителями. Они должны понять, они любят дочь.

В кухне полковник с женой сидели за столом напротив друг друга, ужинали, о чем-то серьезно разговаривали. Александру не заметили — она стояла за порогом, в темном коридоре, за густым бамбуковым занавесом, закрывающим дверной проем. Стояла и про себя репетировала то, что должна сказать. И с удивлением смотрела, как они ужинают.

Ужин правда был странный. Хозяева отламывали от батона с маком неровные куски, небрежно вминали в них толстые ломти сливочного масла, а сверху шмякали пару столовых ложек черной икры, черпая ее прямо из большой стеклянной банки, стоящей посреди стола. Ели с жадностью. Запивали из высокой черной бутылки, прямо из горлышка, передавая ее друг другу. Разговаривали напряженными голосами, но негромко.

Разговор тоже был странным. Как будто не муж с женой говорили, а два шпиона из вражеских разведок, которые только что разоблачили друг друга. Причем — не очень-то этому удивились. Просто сидят и деловито прикидывают, кто кого первый перевербует. У кого какие козыри. И что выгодней — противника перекупить или самому продаться. И слова были именно эти: козыри, перевербовать, перекупить…

— Ну, и какие у тебя козыри? — тихо и зло говорил полковник, внимательно глядя на жену холодными прищуренными глазами. — Нет, Валька, ты как была дурой, так дурой и помрешь. Чем они тебя вербовать будут? Патриотическим долгом? А все это, между прочим, наследует Настёна. Вот и думай. Да и без наследства я тебя перекупить могу. На раз. Ты думаешь, что все знаешь? Ты не все знаешь. Ты даже десятой части не знаешь. Поняла? Ну, хочешь десятую часть? А, Валька?

— Нет, — тоже тихо и зло ответила Валентина, отобрала у мужа бутылку, сделала несколько глотков из горлышка, отдала бутылку назад и вытерла руки о скатерть. — Я не хочу десятую часть. Десятую часть ты своей секретутке отдашь. А законной жене — половину. И дочери. Я не десятую часть знаю. Я много знаю. Я знаю, где документы на ту квартиру. Понял? И дом на мамочку записал. Пенсионерка домик купила. За полтора лимона, ага. На трудовые сбережения. Нет уж, дорогой, половина — и спи спокойно.

— Про документы — это ты зря, — искренне огорчился полковник. — Кто много знает — тот мало живет. В деле еще пять человек. Меня сдашь — они к тебе придут. Да и не сами придут, пацанов пришлют. А пацаны не такие вежливые, как я. Знаешь, что пацаны с тобой сделают? Знаешь, телик смотришь… Догадываешься. И с Настёной они то же самое сделают. А я вас уже не смогу отмазать. Поняла? Дура. Мне спокойней тебя прямо сейчас шлепнуть. Хоть за Настёну психовать не буду, к ней-то одной разбираться по-любому не придут. Без матери остаться, — конечно, хорошего мало… Но все-таки две бабки есть, вырастят. А если все пучком будет — так я потом на княгине женюсь. Ничего маманя для нашей дочурки, а, Валька? По-моему, очень ничего. Уж по крайней мере — не такая пьянь вонючая, как ты, дорогая.

— Ой, да кто ж это у нас такой трезвенник? — издевательски пропела Валентина. — Уж чья бы корова мычала… Как будто с трезвых глаз к секретутке поперся. Козел. Да мне-то что? Мне не жалко. Хоть женись на этой шлюхе. Да за тебя и шлюха не пойдет, кому ты нужен, козел. Ишь, разбежался — на княгине он женится! Зачем ей за плебея выходить? Аристократы нынче в моде, она кого-нибудь почище найдет… Сорок процентов — и свободен. И женись на ком хочешь. Настёна — мне, алименты — со всех видов дохода.

— А рожа не треснет? — злобно начал полковник. Замолчал, отхлебнул из горлышка бутылки, поцыкал зубом и неожиданно мирно добавил: — Сорок процентов минус касса. Ты чужое скрысятничала, дорогая. У тебя же еще партнеры есть, они такую подставу не поймут.

— Ой, а то я не знаю, что это за партнеры! — вскинулась Валентина. — Все эти партнеры — твои шестерки! Не поймут они! Объяснишь — поймут. Зарплату получать — так все понимали…

— Это да, — согласился полковник. — Это ты кругом права. На сто процентов… Но маленькая поганенькая тонкость: они-то в кассу не лазили. По документам весь долг на тебе висит.

— Подумаешь, долг, — буркнула Валентина. — Чего я там брала? Копейки. Жить-то на что-то надо было. Когда ты деньги домой нёс? Всё вкладывал, козел. Довкладывался… Я должна была как-то крутиться? Расходы на хозяйство и вообще… И так на всем экономила.

— Доэкономилась, — злорадно сказал полковник. — По бухгалтерии на тебе долгу почти сто тонн.

— Фигня, — равнодушно пробормотала Валентина. — Вычти из сорока процентов… Ладно, спать пойду. И так сегодня ни хрена не выспалась.

— Сто тысяч долларов, дорогая.

— Чего-о-о? — изумилась Валентина. — С какого это перепугу? Ты не борзей! Ты на меня свои заморочки не повесишь!

— Да это твои заморочки, — хладнокровно заметил полковник. — Сама же бумаги подписывала… Ну что, будем договариваться по понятиям? Вынь-ка еще пузырь, выпьем за взаимопонимание и взаимовыручку…

Александра вдруг сообразила, что стоит и подслушивает чужой разговор. Подслушивает! Какой стыд… Она потихоньку отступила от занавешенной бамбуком двери, пошла в детскую, но на полпути остановилась и нерешительно повернулась к кухне. Поговорить-то с ними все-таки надо. Хотя о чем с ними говорить после того, что она услышала? Лучше бы она ничего не слышала… Нет, это правильно, что услышала! Теперь, по крайней мере, она точно знает, что ребенка надо защищать! От обоих! Господи, как можно защищать ребенка от собственных родителей?

В детской она первым делом осторожно, чтобы не проснулась Настёна, подтащила два кресла к двери вплотную, поставила их друг напротив друга, улеглась, не раздеваясь, на эту импровизированную кровать и попыталась придумать способ защиты ребенка от родителей. Ничего не придумывалось. Наверное, потому, что было очень страшно. Она все время вспоминала, как убили ее маму, и думала, что ее саму убьют точно так же. Будут стрелять в отца Настёны и убьют всех, кто окажется поблизости. А стрелять обязательно будут, бандиты всегда стреляют друг в друга.

Так и уснула, измученная страхом.

Утром никто не приходил в детскую. Александра проснулась раньше Настёны, потихоньку оттащила кресла от двери, осторожно выглянула в коридор. Никого не видно, никого не слышно. Глубокая разведка принесла утешительные результаты: хозяев в квартире нет, в кухне одна Оксана Петровна, сидит, пьет чай. Все чисто, все убрано, все перемыто и не воняет вермутом. Портвейном тоже не воняет.

— Выспалась? — Оксана Петровна приветливо, хотя и немножко сонно, поулыбалась, похлопала глазами, позевала и с удовольствием отметила: — Хорошо день начался, да? Прихожу — а этих уже и нету. Умотали ни свет — ни заря. Записочку оставили: обедать не придут. Удачный день.

День и вправду получился удачный. Настёна была веселая, живая, любознательная. Все время что-то спрашивала, безбожно коверкая слова. Охотно повторяла новые, смеялась сама над собой, если не сразу получалось. Хорошо поела в обед, после обеда сразу уснула. И Александра поспала, взяв с Оксаны Петровны честное слово, что та сразу разбудит ее, если что… А если ничего — так через часок разбудит.

Через два часа Александру разбудили обе — и Оксана Петровна, и проснувшаяся только что Настёна. Очень веселились по поводу того, что она сердится, почему не разбудили раньше, как она просила. Повели ее пить чай и есть плюшки с маслом и с медом. Потом все вместе спели «Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу». Потом Оксана Петровна пошла готовить ужин, а Александра с Настёной пошли гулять на детскую площадку во дворе. Погуляли, пришли, стали рассказывать друг другу впечатления. Удачный день получился.

Вечер получился еще удачней. Александра нервничала, ожидая прихода хозяев. Она придумала: надо убедить родителей Настёны, что девочку необходимо отправить в детский санаторий. У нее, мол, нарушены сон, аппетит, осанка, координация… В общем, что-нибудь нарушено, по ходу разговора будет ясно, что им покажется наиболее убедительным. Есть сейчас хорошие детские санатории? Наверняка есть, для детей из этого социального слоя хорошие санатории были во все времена. А если не санаторий — так хоть больница. Отдельная палата — и чтобы никого не пускали, даже родителей. Особенно родителей…

Первой домой пришла Валентина, довольно поздно, в одиннадцатом, раздраженная, с трясущимися руками, но трезвая. Сунулась в детскую, молча постояла над спящей дочерью, пошла из комнаты, хмуро мотнув головой Александре: за мной… Пришли в гостиную, Валентина вынула из сумки пухлый конверт, бросила на стол, без предисловий объяснила:

— Завтра ты с Настёной уезжаешь. На две недели. Машина будет рано, часов в десять. Успеешь собраться?

— Конечно, — сказала Александра. — Какие Настины вещи следует взять? Я имею в виду: если другой климатический пояс, то надо учитывать погодные условия. Разницу температур и так далее.

— Какой там пояс, — хмуро буркнула Валентина. — Недалеко поедете, под Москву. На дачу одну закрытую… Ну, там что-то вроде санатория. В общем, не важно…Ничего особенного брать не надо, там все есть. Чего не окажется — закажешь. Привезут. Денег на всякий случай я тебе тут положила. Но не вздумай за что-нибудь платить, за все уже заплачено. Хоть в этом от моего козла какая-то польза… Ты почему не спрашиваешь, с чего это вдруг санаторий?

— Я еще вчера собиралась сказать, что Насте хорошо бы отдохнуть в санатории, — призналась Александра. — Воздухом подышать. В городе дышать нечем. В ее возрасте такая атмосфера просто опасна.

— В моем возрасте такая атмосфера тоже опасна… — Валентина привычно полезла в бар и зазвенела бутылками. — Ни хрена себе! Коньяк кончился… А, нет, не кончился, вот еще целая. Коньячку тяпнешь?

— Спасибо, я не могу, — холодно сказала Александра. — Я же все время с Настей.

— А, ну да, — согласилась Валентина. — Ты молодец, тебя не собьёшь. А я приму сорок капель. Устала как собака. На работе неприятности. Да еще этот козел бодягу замутил… Разводиться придется. Ты почему не спрашиваешь, с чего это вдруг разводиться?

— Развод — это личное дело, — осторожно сказала Александра. — Личными делами других людей интересоваться не следует.

Она очень старалась не показывать радости. Тогда ей почему-то казалось, что для Настёны все складывается удачно.

— Развод — это не личное дело, — наставительно сказала Валентина. — Развод — это финансовая операция. Ох, и напьюсь я сегодня… Не день был, а параша. Везде облом. Одна радость — козел мой уехал на четыре дня. Кого-то до электората повёз. Как же, не может электорат без них прожить. Без козлов этих. Ладно, иди. Не бойся, я к Настёне переться не буду. У меня соображение все-таки есть. Не то, что у этого козла… А припрусь — так ты меня не пускай. Ты сможешь, ты ответственная…

На следующий день бронированный джип увез Настёну с Александрой на закрытую дачу, которая была чем-то вроде санатория. Или чем-то вроде заповедника. Или чем-то вроде зоопарка.

Бронированный джип долго ехал по бетонке, прорезающей старый сосновый бор. Две машины сопровождения, которые весь путь от самого подъезда до шлагбаума у въезда на лесную дорогу не выключали мигалок, да еще время от времени взревывали злобными сиплыми голосами, теперь потухли, притихли, вели себя скромно. Бетонка привела к железным воротам в высокой кирпичной стене. За стеной, похоже, был тот же сосновый бор, слегка разбавленный липами и каштанами. Из домика рядом с воротами вышел крепенький дядька в непонятной черной форме, трогая кобуру на поясе, неторопливо подошел к джипу, долго и очень внимательно проверял документы у водителя, потом так же долго и внимательно читал бумаги, которые дал ему майор, сидящий рядом с водителем, потом невнимательно заглянул в салон, мазнул равнодушным взглядом по Настёне и Александре, отвернулся и сделал воротам какой-то знак. А, нет, не воротам, видеокамере. Ворота поползли в стороны, джип медленно въехал на территорию заповедника и опять остановился. Ворота за ним сомкнулись, машины сопровождения остались за забором. Откуда-то появился еще один крепенький дядька в униформе, стал помогать водителю выгружать из машины багаж, зачем-то понес сумки с вещами Настёны и Александры в домик у ворот.

— Рентген, — объяснил майор, заметив непонимающий взгляд Александры. — Проверяют, чтобы ничего опасного на территорию не попало. Оружие, взрывчатка… Машину тоже осмотрят. Тут серьёзно.

Тут правда было серьёзно. После всех рентгенов и осмотров Настёну и Александру в маленькой открытой машине отвезли в их дом, стоящий примерно в километре от железных ворот. По пути встретилось только одно строение — общая столовая. Майор объяснил: можно завтракать — обедать — ужинать здесь, можно заказывать к себе в дом. На огороженной территории находятся еще четырнадцать отдельных домов и общий корпус. В общем корпусе обычно селится молодежь или гости отдыхающих. Люди, конечно, тоже не случайные, но все равно туда лучше не ходить. Там… шумно. Зачем ребенку все это видеть? А в отдельном доме им никто не помешает. Наблюдение ведется круглые сутки. Охрана — круглые сутки. Прислуга — круглые сутки… При желании можно заказать постоянное дежурство в доме медсестры или просто няни. Персональная охрана уже заказана родителями ребенка.

Персональная охрана встретила их на веранде дома. Опять крепенький дядька в черной униформе. Улыбнулся, представился: «Алексеич», — и растворился в зарослях сирени, окружающих дом с трех сторон.

Внутри дома ждали две тетки лет по сорок. В белых халатах. Настёна насторожилась.

— Врачей боится? — предположила одна из теток. — Ладно, мы в желтых будем приходить. Или в зелененьких. У нас это предусмотрено.

Другая тетка тут же полезла в тумбочку, стоящую на веранде, вынула еще один белый халат, поманила Настёну:

— Иди-ка примерь… Ой, как тебе хорошо-о-о будет… Ой, как краси-и-иво…

Настёна отцепилась от руки Александры, потопала на зов, нерешительно оглянулась, и когда Александра кивнула, все-таки позволила хитрой тетке накинуть на себя халат, и даже покрутилась немножко, растопырив в стороны руки в свисающих до пят рукавах и наступая на расстилающиеся вокруг ног полы халата.

— Ну вот, теперь не будет бояться, — с удовлетворением сказала хитрая тетка.

— Вы психолог? — поинтересовалась Александра, совсем не ожидая, что ей ответят утвердительно.

— И психолог тоже, — весело ответила хитрая тетка. — Здесь у нас у всех по нескольку образований… Валерия Николаевна тоже психолог. И педиатр. И еще много всего. При необходимости можете обращаться в любое время. Мы обе закреплены за вашим коттеджем. Но сейчас мы здесь просто для того, чтобы вас встретить, разместить и ответить на вопросы, если они у вас появятся. Ну, пойдемте в дом, сейчас мы все тут покажем, поможем устроиться, вещи разложим, обед закажем… Наверное, вы уже проголодались, да? Настёна, ты ведь хочешь кушать?

Ишь ты, и домашнее имя ребенка заранее узнали. Вот до какой степени здесь все серьезно.

Александра почти совсем успокоилась и даже немножко развеселилась, но потом, когда две многофункциональные тетки все показали, все рассказали, позвонили, чтобы гостям принесли обед и собрались уходить, на всякий случай потихоньку спросила:

— А родителей сюда пускают?

Тетки понимающе переглянулись.

— Пускают, — с едва скрываемым сожалением сказала одна.

— Но продолжительное присутствие родителей в договоре не предусмотрено, — успокаивающе добавила другая. — Если они захотят остаться хотя бы на сутки — им придется брать путевку для себя. А у нас уже все коттеджи заняты. В общий корпус отец Настёны вряд ли согласится…

— А если сюда захотят? — затревожилась Александра.

— Не положено, — успокоили тетки. — Коттедж рассчитан только на двоих. Где лишних людей размещать? Негде.

На взгляд Александры, в коттедже можно было разместить роту солдат — две спальни, гостиная, кабинет, довольно большая кухня, ванная, а помимо — еще и душевая кабина. Кроме ванной и душевой — везде диваны. На веранде тоже диван стоял. В кухне было все необходимое оборудование и посуда. В холодильнике был стратегический запас продуктов и напитков. В шкафах в обеих спальнях были залежи постельного белья, разнокалиберных полотенец, махровых халатов и трикотажных пижам. В том числе — и Настёниного размера. Ух, как тут все серьёзно…

Они вдвоем прожили в этом замечательном доме две недели. И никто за две недели к ним не приехал. Раз пять звонила Оксана Петровна, два раза — Валентина. Оксана Петровна интересовалась, как кушает Настёна и умеет ли повар санатория делать правильные пирожки с картошкой и с жареным луком. Валентина в первый раз спросила, как себя Настёна чувствует. Ответ Александры до конца не выслушала, буркнула: «Попозже позвоню», — и повесила трубку. Второй раз позвонила на исходе второй недели их пребывания в санатории, долго распространялась о пользе свежего воздуха для растущего организма, пару раз без всякой связи со свежим воздухом вяло обругала своего козла. Похоже, опять была «слегка пьяная». В самом конце длинной, но малосодержательной речи вспомнила:

— Да, я же не сказала… Вы же там еще на две недели остаётесь. Ты ж говорила, что Настёне это полезно? Ну вот. Все уже оплачено. Завтра кто-нибудь бумаги в дирекцию повезёт, так, может, и я к вам на несколько минут заеду. Но у меня тут работы до хрена, я тут не баклуши бью. В общем, некогда мне. Так что если не заеду — ты не беспокойся. И Настёне скажи, чтобы не беспокоилась.

А никто и не думал беспокоиться. Если Александра и беспокоилась о чем-то — так это о том, не нагрянут ли родители Настёны ни с того — ни с сего, не осложнят ли им жизнь. А Настёна, похоже, и об этом не беспокоилась. Она ни разу не вспомнила ни о маме, ни о папе, ни о бабушках. Настёна жила, как Маугли, впервые оказавшийся в лесу. Принюхивалась к новым запахам, прислушивалась к новым звукам, присматривалась к новым существам… Как-то быстро начала говорить. Охотно знакомилась с отдыхающими из других коттеджей. Это были все больше немолодые супружеские пары, важные, как швейцар в «Метрополе». Из бывшей партийной элиты, но не те, которые в оппозицию идут или в окна сигают, а те, которые нечувствительно вливаются в новую элиту, добавляя ей градуса и определяя букет. Метропольско-швейцарская элита рассыпалась перед Настеной мелким бисером, а сквозь Александру смотрела оловянными глазами. Потом, наверное, кто-то пустил слух, что она из княжеского рода, и к ней стали подходить с ласковыми разговорами: мы с тобой одной крови, ты и я… Разговаривать с этой кровной родней Александре не хотелось, было у нее такое ощущение, что подходит поговорить все больше родня приснопамятного комиссара Феди Клеймёного. Конечно, они не виноваты, что прадеды у них не князья. Но и она не виновата, что кухаркины дети и в третьем поколении так и не научились ничему. Это при практически безграничных возможностях. Или потому и не научились? Зачем им было чему-то учиться, если возможности и так безграничны? Не хочу учиться, а хочу управлять государством… Тараканы.

Настёна вырастет совсем другой.

За месяц в этом закрытом санатории — заповеднике Настёна выросла, похудела, загорела, очень окрепла и научилась болтать, не замолкая, кажется, ни на одну секунду. Валентина сама приехала их забирать, при встрече удивилась, долго рассматривала дочь, осторожно задавала вопросы:

— Тебе тут холосо было? А, Настён? Тебе тут понлавилось?

— Хор-р-рошо! — уверенно отвечала Настёна. — Зер гут! Мама! Надо говорить: понр-р-равилось!

— Ни хрена себе, — задумчиво бормотала Валентина и со странной опаской косилась на Александру. — Это что ж такое, а? Это она уже все говорит, да? И на иностранных языках тоже? А что дальше-то будет?

— Настя пока далеко не все говорит, — честно призналась Александра. — И даже то, что говорит, не всегда понимает до конца. И какие там иностранные языки, что вы… Так, несколько слов. Но я надеюсь, что дальше все будет хорошо. У Насти очень тонкий музыкальный слух, очень цепкая память и выраженная способность к подражанию. Я уверена, что несколькими языками она овладеет без особого труда. К тому же, это ей очень нравится. Врожденный дар, да плюс желание развивать его, да плюс возможность это желание воплотить…

Так Александра метала бисер перед Валентиной все время, пока знакомый бронированный джип вез их домой. Знакомого майора в этот раз не было. И знакомых машин сопровождения с мигалками и сиплыми голосами не было. Наверное, Валентина заметила, что Александра этому обстоятельству удивилась. Злорадно ухмыльнулась, коротко объяснила:

— Окоротили моего понтярщика. Следят, чтобы не превышал… Ну и правильно. Народ голодает, а ему жемчуг мелок. Козел.

Как и в чем окоротили полковника, Александра не поняла. Да особо и не старалась понять. В квартире были тишина, покой, порядок. Валентина появлялась только к ночи — на работе неприятности, — напивалась и засыпала. Полковник вообще не появлялся — они с Валентиной, оказывается, уже развелись. Встречались иногда в охранном агентстве, имущество делили. Особо не собачились, делили по понятиям.

А через неделю после возвращения Настёны из санатория полковник по дочери соскучился. Заехал в субботу до обеда, сказал, что хочет повезти Настёну в парк. Ведь родной отец имеет право провести с ребенком хотя бы один день в месяц?

Настёна от отца отвыкла, наверное. На руки не шла, разговаривать не хотела, отворачивалась. Полковник расстроился.

— Придется тебе с нами ехать, — сказал он Александре. — При тебе она спокойная… Настёна, а если мы Сашу с собой возьмем, ты поедешь?

— Да, — согласилась Настёна. — С Сашей поеду. Она лучше всех.

Наверное, эти слова включили в голове полковника какую-то реакцию. Александра вовремя не поняла опасности. Заметила только, что полковник ни с того — ни с сего прямо в машине стал рассказывать дочери, какой он великий и могучий. Его все слушаются, потому что он самый главный начальник. Всех победит, всех по стенке размажет и в землю зароет. Настёна слушала без интереса, отцу вопросов не задавала. Задавала Александре: это дерево клен? Нет? А кто? Липа? А почему? Полковник хмурился и замолкал.

А потом все это и случилось. В парке было не слишком много народу. Даже мало народу было. Сквозь толпу проталкиваться не приходилось. Наверное, поэтому полковник так долго не мог найти виноватого.

Виноватый сам его нашел.

Тщедушный дядька лет пятидесяти устало шаркал навстречу, нёс обшарпанный полиэтиленовый пакет. Ручка оборвалась, пакет перекосило, из него на землю вывалилась буханка хлеба, и посыпались мелкие картофелины. Дядька ахнул, подхватил пакет двумя руками, спасая остальное содержимое, присел на корточки и принялся суетливо подбирать рассыпанное.

В этот момент с ним поравнялся полковник, ведущий Настёну за руку. Настёна шагнула к дядьке с пакетом, потянула отца, громко сказала:

— Уронил! Сейчас я помогу. Мы все соберем.

— Нет-нет, я сам! — всполошился дядька. — Не надо мне помогать!

Чего он так испугался? Может быть, думал, что кто-то хочет поживиться за его счет? А у него, наверное, и так этот хлеб и эта картошка были единственным пропитанием для всей семьи на целую неделю. В общем, с испугу он, не поднимаясь с корточек и не оглядываясь, поднял одну руку и выставил локоть, вроде бы защищаясь от возможного нападения. Или обозначая границы занятой территории: внимание, идут земляные работы. Что-то в этом роде. Никого он задевать не собирался. Но полковник решил, что собирался. Причем — собирался напасть. И даже уже почти напал. И не на кого-нибудь, а на его дочь!

Полковник что-то сказал водителю, который так и ходил за ними по аллеям парка, и тот побежал к выходу. Дядька уже почти собрал свою картошку в драный пакет, но полковник пнул пакет ногой, и картошка опять рассыпалась. Еще больше.

Дядька поднял голову, посмотрел непонимающе, растерянно спросил:

— Зачем вы так?.. Это же хлеб…

Он даже не рассердился. Он действительно ничего не понимал.

— Папа, зачем? — с той же растерянной интонацией спросила Настёна.

По аллее от выхода бежал водитель. Подбежал, молча кивнул, оглянулся. Александра тоже оглянулась — милиция.

— Давай-ка девочек в машину, — сказал полковник водителю. — Я через пару минут…

Он опять будет показывать свою крутизну, — поняла Александра. Махать кулаками, а потом — удостоверением. Что она могла сделать? По крайней мере, она могла увести ребенка от этой картины.

Александра подхватила Настёну на руки и быстро пошла к выходу из парка, туда, где на асфальтовом пятачке у киосков стояла служебная машина полковника. Прямо под знаком «парковка запрещена». Полковник всегда приказывал оставлять служебную машину именно там, где нельзя. Это кому-нибудь нельзя, а ему все можно.

В машине они ждали недолго, не больше пяти минут. Полковник явился, сел рядом с водителем, весело сказал:

— Поехали.

Александра решила: домой. Вздохнула с облегчением.

Но поехали не домой. Остановились возле какого-то отделения милиции. Полковник полез из машины, поторопил Настёну и Александру:

— Пойдемте скорее. Что вы там возитесь? Самое интересное пропустим. Идите сюда!

— Зачем? — тревожно спросила Александра.

Полковник не ответил. Вошел в здание первый, что-то буркнул вставшему из-за ободранного письменного стола у входа милиционеру, пошел по длинному коридору. Остановился перед одной из дверей, прислушался, оглянулся на Александру с Настёной на руках, кивком подозвал поближе, поставил прямо перед дверью и гордо, весело, с хищным азартом в глазах сказал:

— Вот так будет с каждым, кто тебя обидит. Папка у тебя самый главный. Что он скажет — то все и будут делать. Все! Смотри, Настён!

И распахнул дверь. И слегка подтолкнул ладонью Александру в спину: добро пожаловать. И сам нетерпеливо полез следом, сопя у нее над ухом.

В комнате два милиционера лениво пинали сапогами лежащего на полу человека. Того самого дядьку, который в парке рассыпал картошку из порванного пакета. Третий милиционер сидел за столом и кричал в телефонную трубку, что у него не сто человек, чтобы на всякую ерунду людей посылать. Все обернулись к открывшейся двери, увидели полковника, вытянулись.

— Приказание выполнено! — бодро доложил тот, кто орал по телефону, бросил трубку и вскочил. — Задержанный доставлен и…

Дядька на полу заворочался, поднял разбитое в кровь лицо, нашел заплывшими глазами Настёну, удивленно и растерянно спросил у нее, с трудом шевеля опухшими синими губами:

— Зачем?…

Он и сейчас даже не сердился. Он и сейчас просто ничего не понимал.

— Заглохни, падаль, — тихо и ласково сказал полковник, подскочил к лежащему и пнул его ногой в лицо. — Проси прощения у Настёны…

Настёна страшно закричала, задохнулась и обмякла в руках у Александры, став сразу в два раза тяжелее. Александра шарахнулась за дверь, изо всех сил прижимая к себе будто тряпичное, будто неживое тельце, наткнулась на кого-то в коридоре, в ужасе закричала этому кому-то:

— Врача! Скорее! Немедленно! «Скорую помощь»!

Этот кто-то посмотрел с неудовольствием, заглянул в комнату, где полковник все требовал, чтобы избитый дядька просил прощения, пожал плечами:

— Да ну, ерунда. А вы тут чего? Родня? Или вызванные?

— Это его дочь, — с отчаянием сказала Александра. — Дочь полковника… С ней что-то случилось. Страшное. Это ей врача.

— Бешеный Полковник ее отец? Тогда я сейчас ему скажу… Хотя вообще-то когда он занят делом — лучше под руку не соваться.

Полковника все-таки сумели оторвать от дела. Он вышел возбужденный, веселый, сверкая глазами, полыхая малиновым румянцем. Увидел Александру с Настёной на руках, оскалил зубы, — наверное, это он так улыбнулся, — сказал слегка плывущим голосом:

— Я свою дочь никому в обиду не дам… Любого по стенке размажу… У ти, моя масенькая… Не бойся никого…

— Настя без сознания, — громко, четко, раздельно сказала Александра, с ненавистью глядя в его расплывшиеся зрачки. — Она очень испугалась, когда вы начали избивать пожилого человека… Больного и слабого… Насте срочно нужна медицинская помощь. Немедленно вызовите «скорую».

— Сюда, что ли? — удивился полковник. — Ты сама поняла, что сказала?

Александра молчала, и он замолчал, постепенно отходя от своего хищного азарта. Помолчал, похлопал глазами, неуверенно спросил:

— А чего это она, а? Вроде все хорошо было, смеялась…

— Она не смеялась, а кричала, — уже совсем не скрывая ненависти, сказала Александра. — Она очень испугалась. Она без сознания. Вы в состоянии это понять? Вызовите «скорую»!

— Так надо водой побрызгать, — засуетился полковник. — Погоди, сейчас я водички принесу…

Он скрылся за дверью — за той же самой дверью, — и что-то заговорил там начальственным голосом. Александра скрипнула зубами и понесла Настёну на улицу. Водитель вышел из служебного «Мерседеса» полковника, распахнул заднюю дверцу, заметил, в каком состоянии Настёна, вопросительно поднял брови.

— Без сознания, — с отчаянием объяснила Александра. — В больницу срочно надо.

Водитель молча кивнул, помог устроить Настёну на заднем сиденье, полез на свое место. Из отделения милиции выскочил полковник, торопливо зашагал к машине, сел впереди, хлопнул дверцей, обернулся, хмуро спросил:

— Ну, как она?

— В больницу, — сквозь зубы ответила Александра.

— Домой, — приказал полковник водителю.

Поехали домой…

Валентина все-таки вызвала врачей. Каких-то своих, специальных, только для элиты — чтобы никто ничего, не выносить сор из избы и так далее. Александра была с врачами у Настёны. Валентина в соседней комнате орала на полковника:

— Тебе это зачем было надо?! Зачем?! Зачем?! Зачем?!

— Будет еще всякое чмо на мою доченьку своими лапами махать! — тоже орал полковник.

Александра слушала весь этот бред и тупо думала, что сегодня полковника весь день спрашивают: «Зачем?» И он ни разу никому не ответил. Наверное, сам не знал.

Настёну увезли в больницу. Александра поехала с ней. Настёну нельзя было оставлять одну. Мало ли что — вдруг Бешеный Полковник припрется навестить дочь. А рядом никого не будет. Валентина с дочерью все время находиться не могла, у Валентины была работа и связанные с ней неприятности. Она ждала, когда Настя совсем выздоровеет. Тогда они вместе займутся шопингом. Или съездят куда-нибудь. Или в гости сходят…

Настя совсем так никогда и не выздоровела. Александра до сих пор думала, что это она виновата в том, что не сумела спасти ребенка…

— Ну, нет, Саша, вы-то что сделать могли? — Нина Максимовна была потрясена рассказом, хотя Александра рассказала ей далеко не все. — С родителями-то все-таки не поспоришь… Тем более — с такими. Что вы могли сделать? Ничего.

— Убить бы могла, — сказала Александра. — Надо было вовремя этого выродка убить — и все.

Нина Максимовна махнула рукой, помолчала, повздыхала, повытирала глаза и осторожно спросила:

— А где он сейчас? Потом что было-то?

— Бешеный Полковник сдох… — Александра сама услышала в своем голосе злобное торжество и глубоко подышала, чтобы успокоиться. — Через день в какой-то газете фотография появилась, как он в парке бьет ногами того дядьку… Дядька каким-то профессором оказался. Плюс к тому — его секретарша донос на него написала. Но и до этого какое-то расследование затевали. В общем, за решетку он не попал, но в рядовые разжаловали. Это с такой-то высоты… Через год совсем спился, по пьянке свалился с лестницы, инвалидность дали. У своей матери жил. Почти не выходил, но все равно пил. В конце концов почки отказали. А Валентина пока живая… Пьет тоже страшно. Охранное агентство потеряла, компаньоны отобрали. Сначала пропивала то, что у мужа отсудила. Квартиры без конца меняла. Семь комнат — на четыре, четыре — на две. Доплаты пропивала. Последнюю квартиру уже не пропьёшь, там Настёна прописана. Бабушка, мать Валентины, все время с Настёной. Валентину к дочке не допускает. Валентина, говорят, уборщицей где-то работала. Уволили: пьёт. Бутылки собирает. Очень надеялась на смерть полковника: Настёна-то — наследница. Но никакого наследства не оказалось, он тоже все пропил. И пенсия у Настёны копеечная, на хлеб и воду. Какое там лечение… Хотя, говорят, если бы и деньги были, ей никакое лечение уже не может помочь. Инвалидность. Первая группа.

Нина Максимовна в последний раз шмыгнула носом, крепко вытерла глаза большим клетчатым платком, сунула его в карман халата, вздернула подбородок и решительно сказала:

— Всё, Саша, всё… Я поняла. Детей надо защищать, даже если родители такие… такие. То есть если опасность — тогда защищать. Если что — я самого хозяина к Насте не подпущу. Только через мой труп. Стеной встану. Правильно?

— Правильно, — согласилась Александра и невольно улыбнулась, представив, как маленькая Нина Максимовна встает стеной на пути Хозяина. Он же перешагнет, даже не заметив. — Только Владимир Сергеевич никогда не причинит вреда своей дочери. Никогда! Я ведь уже говорила: нам повезло с хозяином, а Насте повезло с отцом. Владимир Сергеевич очень хороший отец. Он Настю любит, и любит… правильно. Конечно, возможности избаловать дочь у него неограниченные. Я уверена, что ему очень хочется ее побаловать иногда. То есть, скорее всего, часто. Все нормальные родители любят баловать своих детей. Но Владимир Сергеевич — очень умный человек. Он понимает, что даже его возможностей может не хватить, чтобы защищать дочь всю жизнь. Он хочет, чтобы его дочь выросла самостоятельной. Умной и образованной. И с чувством юмора… М-да. К тому же — он не пьет. В том смысле, что у него нет зависимости от алкоголя. В общем, становиться стеной на его пути нет никакой необходимости. Надеюсь, что и не будет. Если я кому-то и доверила бы Настю, так именно отцу. Без всяких сомнений. Могла бы спокойно умереть, оставив Настю отцу.

— А матери? — неуверенно спросила Нина Максимовна. — Я ведь уже четвертый день здесь, а Настиной матери так и не видела. Даже на работу вы меня принимали. Хозяйка, наверное, занята сильно, да? Наверное, тоже бизнес какой-нибудь?

— Бизнес… Да, как раз сейчас она собирается начинать новый бизнес, — начала Александра.

— Добрый вечер, — сказал негромкий, но привычно грозный голос за окном. — Александра, я хотел бы с вами поговорить. Мне войти в дом или вы выйдете ко мне?

— Я через минуту выйду, — строго сказала Александра. — Нина Максимовна, ложитесь спать. Настя в полной безопасности. Ее отец дома.

Глава 4

— Я слышал, что вы обо мне говорили этой… няне, — заявил Хозяин, устраиваясь на скамейке напротив Александры.

— Да, я поняла, — суховато откликнулась она. Мало того, что подслушивал, так еще не постеснялся признаться!

— Я не подслушивал, — угадал ее мысли Хозяин. — Я случайно услышал. И… не жалею. Я не ожидал, что вы так хорошо обо мне думаете.

Александра промолчала. Ничего хорошего она о Хозяине не думала. Но не говорить же ему об этом сейчас…

— Особенно меня тронуло то, что вы готовы доверить мне мою дочь, — тоже помолчав, посопев и пощелкав зажигалкой, сказал Хозяин странным голосом. — Высокая доверие… Постараюсь оправдать…

Это он над ней так смеется, — поняла Александра. Шутки шутит. Ишь, ты… Не умеешь — не берись.

— Надеюсь, острой необходимости оправдывать мое высокое доверие никогда не возникнет, — ответила она. Вздохнула и философски добавила: — Хотя, конечно, все под богом ходим. Но учтите: я и оттуда следить буду. Если что не так — именем револю… то есть кара небесная — и всё.

— В каком смысле? — не понял Хозяин. — Что значит «оттуда следить»? А-а… Это в случае вашей смерти, что ли?

— Именно, — подтвердила Александра. — Именно в этом случае. Ни в каком другом случае я Настю никому не передоверю. Даже вам. Но вы на эту тему особо не задумывайтесь. Я умирать пока не собираюсь. Или у вас другие планы?

— С вами трудно разговаривать, — сердито буркнул Хозяин. Не грозно, а именно сердито. И даже, кажется, обиженно. — Вы все время забываете, что у меня нет чувства юмора.

— Я помню, — возразила Александра. — Я все время помню. Как можно забыть о таком феномене? К тому же, сегодня вы об этом уже напоминали.

— Тем более! — наставительно сказал Хозяин. — Я напоминаю — а вы забываете. Я опять напоминаю — а вы опять забываете. Как это называется?

— Склероз.

Александре не нравился его тон. Что-то уж очень он развеселился. Впрочем, его обычный грозный голос ей нравился не больше. Ей ничего в нем не нравилось. Особенно вот эта манера оттягивать важный разговор до будущего века. Ну, начнет он когда-нибудь говорить по существу? Александра подняла руку поближе к мелким вычурным фонарикам, которыми был усеян весь потолок беседки, и посмотрела на часы. Пятнадцать минут одиннадцатого. Примерно в это время начинает звонить Хозяйка.

Тут же в кармане халата припадочно затрясся телефон. Накаркала. Ни сна, ни отдыха измученной душе.

Александра вынула припадочный телефон и показала экранчик Хозяину. Он неопределенно хмыкнул, но кивнул.

— Александра, чем вы сейчас заняты? — спросила Хозяйка светским голосом. Невыносимо светским. — Мы здесь как раз собрались поговорить о нашем журнале. Ваше присутствие приветствовалось бы.

Приветствовалось бы! Неужели в гламурных журналах пишут что-нибудь такое? Беда…

— Владимир Сергеевич вызвал меня для серьезного разговора, — очень официально сказала Александра.

— Чего это он? — заметно испугалась Хозяйка. — Об чём это он?..

— Не знаю, — еще официальней ответила Александра. — Владимир Сергеевич только что собирался говорить. Но тут позвонили вы.

— Ладно, тогда потом…

Отбой.

Потом! Когда потом? Скорее всего — посреди ночи. Где-нибудь поближе к утру.

— Журнал какой-то… — неожиданно сказал Хозяин. — Надо же, дурь какая… Ладно, пусть. Я думаю, это даже хорошо. Пусть хоть чем-нибудь займется.

— Так вы в курсе планов Ксении Леонардовны? — удивилась Александра. На самом деле — не очень удивилась. Совсем не удивилась. Хозяин всегда был в курсе всего.

— Я всегда в курсе всего, — подтвердил ее мысли Хозяин. — Правда, иногда несколько…поздно. Александра, я вам хотел сказать, что передумал. Вам с Настей не надо никуда уезжать. Раз такое дело…раз уж жена захотела журнал — я ей офис сниму. Чтобы все солидно. И квартиру при офисе… Вы согласились быть у них консультантом?

— Нет. У меня же Настя.

— Хорошо. У вас Настя. Это очень хорошо… У вас странные духи. Я раньше не замечал. Как будто гвоздикой пахнут.

— Это не духи, — объяснила Александра. — Это средство от комаров. Действительно гвоздика. Гвоздичное масло.

— А у вас это масло с собой? — вдруг заинтересовался Хозяин. — Меня эти твари уже всего съели. Хотел закурить, чтобы хоть дымом отогнать. Но вам же не нравится, когда курят, вот я и не решаюсь…

— Лучше уж закурите, я потерплю, — недовольно сказала Александра. — Масла у меня совсем мало осталось. И еще наверняка Насте понадобится. На гвоздику у нее аллергии нет. А на комаров — есть.

Хозяин долго молчал, хмыкал, щелкал зажигалкой. Наконец задумчиво пробормотал:

— Я не помню, когда мне в чем-нибудь отказывали. А, нет, помню… Во втором классе. Школьный приятель заболел дизентерией. Его положили в больницу. Я хотел вместе с ним… Мне сказали: нет. Это было очень обидно. А больше ни одного случая не помню, чтобы говорили «нет».

— Наверное, у вас больше не было таких экзотических желаний, — предположила Александра.

— Таких экзотических больше не было, — согласился Хозяин. — Да и вообще никаких особо запоминающихся не было… Так вы мне свое масло не дадите, я правильно понял?

— Ладно, — неохотно сдалась Александра. — Комары — это правда невыносимо… Только чуть-чуть мажьте, и не кожу, а рубашку. Немножко — воротник, немножко — манжеты.

Она сняла с шеи цепочку с пристегнутой к ней ампулой и показала Хозяину, как вынимается пробка. Он старательно повозился, отколупнул пробку, посмотрел ампулу на свет, закрыл и отдал назад Александре. Недовольно сказал:

— Там правда мало. Две капли осталось. Надо было побольше покупать.

— Нам с Настей этого до конца лета хватит. Если, конечно, разумно экономить, — с намеком ответила Александра, опять вешая цепочку с ампулой на шею. — А побольше купить я не смогла по той причине, что больше не было. Я последний пузырек забрала. Потом все аптеки каждую неделю обзванивала. Ни в одну ни разу не поступало. Ну, это тоже ничего. Садовник обещал высадить гвоздики рядом с верандой и под окнами детской. Белые и розовые. Белые особенно сильно пахнут.

— А что ж до сих пор не высадил? — недовольно поинтересовался Хозяин. — Я завтра же распоряжусь, чтобы везде гвоздики посадили. И вокруг беседки тоже.

— Владимир Сергеевич, цветы не зацветут по вашему распоряжению, — скрывая раздражение, сказала Александра. — Это живая природа. У нее свои законы. Если эти законы нарушать — она погибает. Будущей весной гвоздики посадят везде, где только возможно.

— Погибает, но не сдается, — неизвестно к чему буркнул Хозяин. — Ладно, извините, что я вас так задержал. Давно спать пора. Вы и так мало отдыхаете… И знаете, что? Выключите вы этот дурацкий мобильник.

Дурацкий мобильник тут же затрясся у Александры в кармане. Не поминай черта к ночи.

— Ну что, вы уже освободились?

Хозяйка, похоже, нервничала. С чего бы это? Скорее всего, с того, что порошка ей сегодня не привезли. Два раза такое уже случалось. Первый раз она до того разнервничалась, что поссорилась со своей Дашкой и выгнала ее вместе с очередными модельками. Второй раз сама выскочила из дому, оставив гостей в своем кабинете, села в машину и уехала в ночь. Утром хорошо помятую машину приволокли к дому на буксире. В сопровождении двух гаишных машин с мигалками. За рулем Хозяйкиной помятой машины сидел грустный майор. Хозяйка мирно спала на заднем сиденье. Как раз после того случая Хозяин устроил жене неделю жесткой экономии. Фактически — геноцид.

— Нет, Ксения Леонардовна. Я еще слушаю Владимира Сергеевича…

Хозяин встал, шагнул к ней и отобрал мобильник. Просто вынул телефон из руки, даже не спросив разрешения. Даже не извинившись. Даже не обратив внимания на ее холодное удивление. Ну да, он никогда не слышал слова «нет». Почти никогда… Очень жаль, что тогда его не положили в больницу вместе с дизентерийным приятелем. Говорят, дизентерия чрезвычайно заразна.

— Добрый вечер, дорогая, — сказал Хозяин в трубку тихим, но очень грозным голосом. — Ты в кабинете? Сейчас я к тебе зайду.

И сунул телефон к себе в карман.

— Это мой телефон, — сухо заметила Александра. — Вернее — служебный. Я не имею права передавать его посторонним лицам.

Хозяин неожиданно засмеялся. Это было так странно, что она даже не сразу поверила собственным ушам. А когда наконец поверила — он уже перестал смеяться. Спросил привычно грозно:

— Это я посторонний?

— С точки зрения моего служебного телефона посторонними лицами являются все, кроме лица, за которым он закреплен в данный момент. То есть посторонние все, кроме меня.

Хозяин с интересом выслушал, подумал, вынул мобильник из кармана, внимательно оглядел его и протянул ей. Сказал опять грозно:

— Мне не приходило в голову, что ваш телефон имеет свою точку зрения. Спокойной ночи. Завтра вам доставят гвоздичное масло. Чтобы не приходилось экономить. Даже разумно…

Слегка дернул головой, обозначив почти пародийный поклон, вышел из беседки и тяжело зашагал к дому. Еле-еле ноги волок. Как будто вчера ему стукнуло девяносто лет. Или даже девяносто два. И при этом он весь день дрова рубил. Воду носил и землю пахал. Совсем запахался. Так обессилел, что того и гляди — рухнет посреди дороги, не дойдя до лежанки. Эта его походка Александре тоже не нравилась. Хозяин не рубил дрова и не пахал землю. И до девяносто лет ему еще жить да жить… Если, конечно, у братьев по элите не появятся другие планы. В общем, не с чего Хозяину было обессиливать. К тому же, она помнила, как он сегодня сиганул с двухметровой высоты навстречу Насте. Так что походка его — такая же брехня… пардон… такая же ложь, как и все остальное в нем. В них во всех. Фальшь.

И разговор сегодняшний ей не нравился. Он должен был быть другим. То есть, строго говоря, никакого разговора вообще не должно было быть. Даже если Хозяин собирался отправить дочь — и, естественно, бонну — из дому, он мог не объяснять причин… Точнее — он не мог объяснять причины собственных решений и поступков. Сроду никому ничего не объяснял. Принцип у него был такой. Это был единственный принцип, который он никогда не нарушал… И тем более — зачем бы ему было объяснять, что он передумал отправлять дочь из дому? И при этом — очень ясно давать понять, что это изменение решения напрямую связано с возможностью под благовидным предлогом удалить из дому мать Насти. С чего бы вдруг такая откровенность? Даже хуже — открытость. Никакой откровенности, тем более — открытости, за Хозяином ни разу замечено не было. В таких людях откровенности — открытости вообще не может быть по определению… Тогда что это было? Скорее всего — то же самое, что и всегда. Какая-нибудь сто двадцать восьмая часть стратегических планов и тактических маневров. Что-нибудь вроде вербовки союзников перед наступлением на главном направлении. Хотя и это странно. Зачем Хозяину вербовать в союзники Александру? Он и так знает ее отношение к матери Насти… Александра ни разу в жизни никому слова о Хозяйке не сказала, но при этом была совершенно уверена, что Хозяину о ее отношении к его жене все известно. И известно также, что гувернантка сводит на нет и так нечастые попытки матери пообщаться с дочерью. Что-что, а разведка в империи Хозяина работала действительно не за страх, а за совесть. Да нет, за какую там совесть… За страх, конечно. И за деньги. За большие деньги и за еще больший страх. Как почти все, кто работал на Хозяина. Но разведка работала лучше всех. Это надо же: только сегодня днем Хозяйка сказала о своем желании заняться «настоящим делом» — это сто сорок шестой гламурненький близнец настоящее дело, вы подумайте, — как уже к вечеру у Хозяина готов предварительный план финансирования этого проекта. По крайней мере, офис под эту дурь он готов снять, сам только что сказал. Правда, он это Александре сказал. Интересно, что будет говорить жене? И как она воспримет его планы?

Подслушивать нехорошо.

Александра вышла из беседки и медленно пошла к дому — не прямо к веранде, откуда можно было сразу попасть в коридор, в холл напротив детской и в комнату бонны, а в обход дома, по дорожке, широкой дугой обегающей задний двор, бассейн, розарий и выходящей как раз к гаражам между воротами и главным входом. Возле гаражей сейчас должны были стоять машины Хозяйкиных гостей. Скорее всего — машина ее Дашки и кого-нибудь из соседок. С кем она нынче здоровается? С двумя справа, кажется. Наверное, две справа тоже приглашены принять посильное участие в новом Хозяйкином проекте. Финансовое участие. Или интеллектуальное? Беда… Именно сейчас потенциальные компаньоны хватают свои пожитки и на цыпочках удирают через вторую веранду. Хозяйкины гости всегда удирали через вторую веранду на цыпочках, если Хозяин предупреждал, что собирается зайти. Если заходил без предупреждения — гости высыпались из главного входа с топотом и иногда даже со смехом. Нервным. Хозяйкины гости боялись Хозяина. Все — даже от рождения безбашенные, да еще и обдолбанные модельки, которые вообще ничего, кроме целлюлита, не боялись и бояться не могли по определению.

Ну, конечно, так и есть. Гости высыпали из дому через вторую веранду всем табуном. Нынче табун мелкий — пять человек. Надо думать, никаких посторонних, только мозговой центр будущего предприятия. Главная извилина этого мозгового центра, Хозяйка, гостей не провожала. Ее Дашка ориентировалась здесь совершенно свободно, могла найти дорогу с закрытыми глазами. Чаще всего именно с закрытыми и находила. Сейчас шла с открытыми, вела за собой остальных. Две полупрозрачные струи привычно семенили босиком, неся туфли в руках. Судя по всему, модельки не из новых, раньше здесь уже бывали, неоднократно отсюда удирали, пути отступления на заранее подготовленные позиции хорошо изучили. За ними гордо и независимо шагали нынешние подружки Хозяйки — две соседки справа, Александра правильно догадалась. Гордую и независимую походку обеих несколько портило то, что обе воровато оглядывались и почему-то слегка приседали на каждом шаге. А, вот почему: туфли они снимать не стали, чтобы не опускаться до уровня каких-то моделек, но каблуками стучать тоже не решались, шли на полусогнутых — мало того, что в «шпильках», так еще и на цыпочках. Похоже, гордая и независимая походка на полусогнутых была для них вполне привычна. Наверное, и этим двум справа уже приходилось отсюда удирать. Или не отсюда. Вот интересно, эти-то почему боятся Хозяина? У обоих мужья — фигуры примерно того же масштаба. Или веса? В общем — порядка. В том смысле, в котором порядок определяется количеством нулей после целого числа. У двух мужей справа после целого числа было страшное количество нулей. Вряд ли меньше, чем у Хозяина, потому что они дружили. Ну, как дружили… Пару раз в год ездили куда-нибудь вместе. Один раз — в Куршевель, второй — в сауну. Или в заповедник какой-нибудь, например, на страусов поохотиться. Значит — все-таки дружили. А жены разбегаются из дома мужниного друга посреди ночи на полусогнутых. Привычка. Они всю сознательную жизнь откуда-нибудь на полусогнутых разбегались…

— Гуляете перед сном, Александра Александровна?

А у этого привычка — подкрасться незаметно, взяться ниоткуда, как привидение, и прошептать прямо в ухо какую-нибудь глупость. Абсолютно банальную глупость. Но каждый раз ощущение такое, будто в сказанной банальной глупости по меньшей мере пять смыслов, один опасней другого. И каждый раз не знаешь, что отвечать. И каждый раз очень хочется нагрубить. Примерно так: «Гуляю перед сном, Александр Александрович».

Александра оглянулась на шепот — никого. Грубить было уже некому. Привидение исчезло так же незаметно, как и появилось. То есть не исчезло, наверняка ошивалось где-то поблизости, но функционировало в невидимом состоянии. И в неслышимом. У Хозяина почти вся охрана была такая. Только вся остальная охрана помалкивала, если ее не спрашивали, а это привидение обязательно шептало прямо в ухо банальную глупость. С пятью опасными смыслами. Да какого черта?.. Пардон. Да с чего это она решила, что в банальной глупости может быть опасный смысл? В банальной глупости вообще не может быть никакого смысла.

— Нет, — почти неслышным шепотом сердито сказала Александра привидению. — Я не гуляю. Я хотела подкрасться к окну кабинета и подслушать, о чем будут говорить хозяева. А тут гости толпами ходят. И вы бдите на посту.

Приведение тихонько фыркнуло и опять материализовалось где-то рядом — близко, Александре даже показалось, что она почувствовала тепло, идущее от большого тела. Чего, конечно, быть не могло. У привидений никакого тепла не бывает. У привидений бывает холод.

— Я с вас угораю, Александра Александровна, — раздался шепот прямо над ухом, с той стороны, откуда шло тепло, которого не могло быть. — Кто же вас подпустит к окну, за которым разговаривают хозяева? Какая вы наивная… В наше время это даже странно. Хотя да, вы же совсем другого воспитания, вы же из благородных, белая кость, голубая кровь, конечно, конечно… Вы имеете право искренне верить, что никто тут ни за кем не следит, никто никого не слушает, и вообще все гуляют сами по себе, как хотят, где хотят, с кем хотят… Ку-уда?! Давайте-ка мы немножко отступим в тень, Александра Александровна…

Александра и так была в тени. И выходить из тени не собиралась. Она собиралась повернуться и пойти по той же дорожке вокруг дома, и прийти к задней веранде, и войти в свою комнату, и лечь спать наконец-то. Раз уж глубокая разведка не принесла никаких видимых результатов. И никаких слышимых. Она собиралась просто повернуться и уйти, но привидение перехватило ее на полушаге, подняло в воздух и переставило за живую изгородь, отделяющую двор от сада. За живой изгородью была уже никакая не тень, а совершенная темень. Плотный сгусток черноты, внутри которого, кажется, даже привидение ориентировалось не без труда: оно что-то задело и зашипело сквозь зубы. Александра надеялась, что зашипело от боли. Хоть какое-то моральное удовлетворение.

— Что, и вы здесь ничего не видите? — прошептала она, растирая ноющие, как от удара, бока. Привидение перенесло ее через живую изгородь, обхватив ладонями за талию. Наверняка синяки останутся. — А я думала, что это ваша родная среда обитания.

— Иди сюда, — в самое ухо шепнуло привидение, безошибочно нашло ее руку, обхватило горячими пальцами и потянуло куда-то в сторону. — Здесь нормальная скамеечка есть, деревянная… Иди, иди. Еще два шага. Теперь стой. Повернись. Садись. Подвинься немножко, я тоже сяду…

— Так ты правда в такой темноте что-то видишь? — удивилась Александра, послушно выполняя руководящие указания привидения, шагая, поворачиваясь, садясь, немножко двигаясь на деревянной скамейке, будто с завязанными глазами. — Или у тебя прибор ночного видения? Я правильно его называю?..

— Не болтай глупости, — с пятью опасными смыслами шепнуло привидение. — Через пару минут и ты все видеть будешь. И слышать тоже. Ты ведь хотела послушать? Ну вот. Сиди тихо. Сейчас послушаешь.

— Ничего я не хотела, — сердито зашептала Александра. — Чего ты ко мне привязался? Я просто пошутила. А ты сразу руками хватаешь. Как я теперь отсюда на дорожку выберусь?

— Не ори, — с досадой сказало привидение. Его голос раздавался уже не просто над самым ухом, а будто вообще внутри ее головы. — Что ж вы все такие громкие? Пошутила она… Я же предупреждал, что со мной шутить не надо. У меня нет чувства юмора. Забыла? Ну вот, теперь будешь сидеть и слушать.

Александра вздохнула и промолчала. Сан Саныч действительно предупреждал, что у него нет чувства юмора. Наверное, Хозяин специально таких людей на службу берет. Чтобы не чувствовать собственной ущербности. Вот только откуда они все знают, что у них нет чувства юмора? Неужели сами догадались? Потому что совершенно невозможно представить сумасшедшего камикадзе, который осмелился бы им об этом сказать. С другой стороны, если сами догадались — то это тоже настораживает. Не может человек сам догадаться, что у него нет какого-то чувства. Именно потому, что его нет. А если догадывается, что нет, — это значит, что оно есть?

— Чего задумалась? — Сан Саныч, наверное, сел рядом. Никакого шевеления Александра не заметила, но справа ощутимо потянуло теплом. — Наверное, вычисляешь, откуда я знаю, что у меня нет чувства юмора?

— Да, — призналась Александра. — А правда, откуда ты знаешь, что его нет? Может, как раз есть, просто до сих пор не проявилось? Потому что подходящего случая не было.

— Это точно, — согласился Сан Саныч. — Не было случая. На нашей работе таких случаев не бывает. Любые бывают, а вот такого, чтобы чувство юмора проявилось, — нет, такого не было. Может, сейчас будет… Тихо, не дергайся. Слушай.

Александра все-таки дернулась от неожиданности, когда в ухо ей сунулось что-то маленькое, металлическое и холодное. Сан Саныч раздраженно зашипел, придержал ее голову одной ладонью, а другой прижал холодную железку к ее уху. Это было очень неудобно. По многим причинам. Во-первых, он хватал ее руками. Она разве давала ему повод? Во-вторых, он, кажется, всерьез поверил, что она хотела подслушать. Ну, даже если и хотела… Конечно, нехорошо. Но гораздо хуже то, что он в это всерьез поверил. И теперь буквально заставляет ее подслушивать. Ставит на одну доску с собой. Дает понять, что княгиней она может считаться где угодно, только не здесь, рядом с ним, на деревянной скамеечке за живой изгородью, в абсолютной темноте, которая никак не мешает ему видеть ее насквозь… Александра уже хотела оттолкнуть его руки, встать, сказать все, что она о нем думает, и гордо уйти. Но тут прохладная железка в ее ухе заговорила, и Александра осталась сидеть, замерла, и даже руки Сан Саныча отталкивать не стала — забыла.

— Добрый вечер, дорогая, — грозным голосом Хозяина сказала железка. Александре показалось, что очень громко сказала. Как будто Хозяин находился совсем рядом, буквально за спиной… — Ты уже распустила… э-э… редколлегию? Или у вас просто перерыв в заседании? У тебя найдется пара свободных минут? Я бы хотел с тобой поговорить. Но если ты занята, то, конечно, не смею настаивать. Когда тебе будет удобно — тогда и поговорим.

— Что, донесли уже? — Хозяйка старалась говорить независимым тоном, но было заметно, что она нервничает. — Интересно, кто ж это тебе стукнул? Неужели эта стерва?.. Ой! Ты что? Володь, отпусти! Больно же…

— Никогда не обзывай мою службу безопасности такими грубыми словами, — холодно посоветовал Хозяин. — Она у меня лучше всех. Я ею горжусь. Поняла?

— Да поняла, поняла… Отпусти, больно, что у тебя за шуточки всегда какие-то… Я вообще не про твою службу безопасности говорила.

— А про чью? — с подчеркнутым удивлением спросил Хозяин.

Над свободным ухом Александры тихонько фыркнул Сан Саныч. С чего бы это? У него же нет чувства юмора. Наверное, это он так негодует вместе с Хозяином по поводу грубых высказываний Хозяйки.

— Володь, я твоих шуток не понимаю, ты же знаешь, — обиженно сказала Хозяйка. — Что ты со мной как с дурочкой какой-то?.. Причем — всю жизнь. Ладно, донесли и донесли, мне плевать. Я тут не подлянку какую-нибудь замутила… Свой бизнес — чего плохого? Тем более что я в этом профессионалка.

— Никогда не говори, что ты профессионалка. Особенно при посторонних. Ведь кто-нибудь может и поверить. Понимаешь? — Хозяин тихо засмеялся. Второй раз за один вечер! Наверное, заболел. — Хотя я надеюсь, что в живых не осталось никого из тех, кто знал, что ты профессионалка. Но все равно, на всякий случай — не говори. Говори, что ты профессионал. В это уж точно никто не поверит, но звучит все-таки приличнее. Да, кстати, давай уточним: в каком виде деятельности ты профессионал, дорогая? На случай, если меня кто-нибудь спросит.

— Ты меня вообще за дуру держишь! — Хозяйка, похоже, готова была впасть в истерику. — Я журналистка! Я в газете работала! Между прочим, я своей карьерой ради тебя пожертвовала!

— А я поломал тебе жизнь, да? — насмешливо подсказал Хозяин. — Если бы не замужество, ты бы уже стала ведущим репортером в своей газете. Может быть, даже до зав отделом доросла бы. Получала бы четыреста баксов в месяц. Или даже пятьсот.

— Ничего, мне хватило бы! — злобно заорала Хозяйка. — Миллионы людей так живут! Зато ни от кого не зависят!.. Ой… Отпусти!

— Заткнись, — равнодушно сказал Хозяин. — Миллионы людей живут не так. Миллионы людей даже и не мечтают о пятиста долларах… Хватило бы ей! На что бы тебе хватило? На визажиста по вызову тебе хватило бы? На «мерседес» каждый квартал тебе хватило бы? На кокс тебе хватило бы?..

— Это неправда! — испуганно перебила Хозяйка. — Кто это тебе наболтал? Черт знает что!.. Я их всех поувольняю!..

— Кого? — зловеще поинтересовался Хозяин.

Пару минут Александра слушала тяжелое молчание, вздохи и всхлипыванья Хозяйки и щелканье зажигалки Хозяина.

— Как ты мне надоела, — наконец тихо и очень спокойно сказал Хозяин. — Как же ты мне надоела, профессионалка косорылая… Придется нам расстаться, дорогая.

— Как это? — испугалась Хозяйка. — Почему это? Володь, ты что?.. Володечка, ты пошутил, да?.. Володечка! Любименький!..

— Какие уж тут шутки, — брезгливо и как-то устало сказал Хозяин. — Теперь уж не до шуток…К тому же, я вообще не умею шутить, у меня нет чувства юмора, ты забыла? Вот интересно, почему все забывают главную особенность моего характера? Ну, ладно, не пугайся раньше времени. Живи пока, черт с тобой. Но будешь жить не здесь. Офис для твоей затеи уже нашли. И квартиру рядом. Завтра тебя туда отвезут.

— Как это — завтра? — растерялась Хозяйка. — Я же собраться не успею!

— А что именно ты хотела собрать?

Опять повисло тяжелое молчание, полная тишина, даже уже без всхлипов и без щелканья зажигалки. На этот раз молчание прервала Хозяйка:

— Я поняла. Ты меня выгоняешь из дому. Как собаку. На улицу. Без копейки, да?! В чем есть! Чтобы я под забором сдохла! О-о-о!

Это прозвучало очень драматично, но последнее «о-о-о!» испортило все впечатление. Перебор.

— Перебор, — подтвердил Хозяин мысли Александры. — Дорогая, давай не будем устраивать драмкружок, ладно? Ты ведь все поняла: я финансирую твою затею, помогаю с помещением, с оргвопросами, с охраной… Ну, рекламу кой-какую обеспечу. Типографию найду. Бухгалтера. Юриста. Что еще?..Там видно будет. И начинай свой бизнес. Профессионалка ты наша… Но за это — выполнение нескольких ма-а-аленьких условий. Во-первых, своим бизнесом ты будешь заниматься не здесь. Во-вторых, здесь ты вообще показываться не будешь. Ни ты, ни подружки эти твои… Ни под каким предлогом. В-третьих, ты не даешь никому никаких обещаний от моего имени. Не ссылаешься на мое мнение. Не упоминаешь о моих планах. Тебе все ясно? Первое нарушение любого условия — и ты сдыхаешь на улице под забором. Да, чуть не забыл… На телевидении светиться тебе тоже не надо. Особенно в таком… не совсем трезвом виде. И по кабакам с мальчиками по вызову шататься не надо.

— Ты чего, вообще, что ли? — возмутилась Хозяйка. — Когда это я с мальчиками шаталась?

— Например, позавчера, — с готовностью откликнулся Хозяин. — Глянь-ка… Какое качество, а?

— Да фигня все это, — не очень уверенно сказала Хозяйка. — Там же еще пять девушек… При чем тут я? Я этих мужиков вообще не знаю.

— Ты хочешь сказать, что их сняла твоя Дашка? — удивился Хозяин. — Оригинальная версия… Ты, наверное, забыла, что твоя Дашка — лесбиянка. А эти вешалки мужиков не покупают, эти вешалки сами продаются. А Света и Лена просто подошли поздороваться, они в «Грине» со своими постоянными были, вот здесь даже стол видно, а за столом — их постоянные… спонсоры. Ты ведь их знаешь, правда, дорогая? Ну, и кто из всех этих девушек приволок в «Грин» двух стриптизеров по рупь-двадцать?

— Ей-богу, не знаю, — совершенно искренне ответила Хозяйка. — Володечка, я сроду стриптизеров в кабаки не водила… да и вообще никуда. Слушай, а это не монтаж? Тебе кто эти фотки сделал? Я правда их не знаю. И даже не помню совсем… Позавчера! Какие стриптизеры?! У меня же вообще почти ничего не было, только наличными сотни три, что ли… В «Грине» Дашка расплачивалась, я же помню. Она же меня и домой подбросила. Или не она? Нет, по домам нас Лариса развезла, Дашкина знакомая… А мальчиков никаких не было, это я точно помню.

— Что ты можешь помнить, Ксан? — как-то очень печально заметил Хозяин. — Ты же каждый день… никакая. И каждую ночь. День и ночь — сутки прочь. Недели… Месяцы… Годы… Жизнь. Ксан, может, тебе полечиться? Ты же молодая еще. Жить бы да жить. Занялась бы чем-нибудь.

— Так я и занялась, — после довольно долгого молчания сказала Хозяйка напряженным, звенящим от слез голосом. — То есть займусь! У меня будет свое дело! И независимость! И деньги свои!.. И я не больная! От чего мне лечиться? Ты меня в психушку хочешь отправить?!

— Хочу, — спокойно признался Хозяин и вздохнул. — Конечно, хочу. Но не могу. Представляешь, как журналюшки всякие обрадуются? Представляешь, ты же из их стада… Ну, и зачем мне вопросы о сумасшедшей жене? Да я — ладно, мне это уже вряд ли сильно повредит. А Насте еще расти и расти…Ей сумасшедшая мать в биографии совершенно ни к чему. Так что будем лечить тебя домашними средствами. Двое из моей охраны будут всегда при тебе. Любого, кто притащит дурь, поломают. Ты уж своих… сотрудников предупреди, чтобы не рисковали. В квартире всегда будет медсестра. С ней ссориться не стоит, она самбистка. И дзюдоистка. И еще кто-то… В общем, раньше в каком-то спецподразделении служила. По борьбе с наркомафией. Вот она — профессионал, да. Говорят, однажды шестерых уродов голыми руками положила. Тебе будет помогать. И охранять заодно. Перекупать ее не надо, она наркоманов не очень уважает. Даже, можно сказать, совсем не уважает…

— Я не наркоманка! — сдавленно выкрикнула Хозяйка. — Они все врут! Сволочи… Это специально… Это чтобы ты меня бросил… Они сами за тебя замуж хотят!..

— Тоже оригинальная версия, — серьезно сказал Хозяин. — Очень оригинальная. Но вряд ли кто-нибудь из моей службы безопасности хочет за меня замуж. Насколько я знаю, они все традиционной ориентации. К тому же, почти все — женаты… Ладно, Ксан, пошутили — и хватит. Я сегодня устал, а завтра опять рано ехать… Мы ведь обо всем договорились, дорогая?

— О чем мы договорились? — Хозяйка опять начала хлюпать носом и вздыхать. — Мы ни о чем не договорились, ты сам все решил. И помогаешь только потому… только для того, чтобы я из дому убралась. Чтобы мы отдельно жили. Еще не известно, правда будешь помогать или так, сейчас только обещаешь. Чтобы я скорей уехала.

— Ксан, а зачем тебе этот журнал вообще понадобился? — помолчав, вдруг спросил Хозяин с интересом. — Ведь дурь же.

— Деньги зарабатывать, — огрызнулась Хозяйка. — Мне надоело копейки считать! И каждый раз отчитываться! И… и родителям помочь даже не могу! Отец звонил, говорит, матери лекарство выписали, очень дорогое, пять тысяч нужно… А у меня вообще ни одной нету! Паршивые триста баксов остались! Я отцу говорю: у меня нет таких денег! А он говорит: ну, ладно, на лекарство я у знакомых назанимаю, а на наши похороны ты деньги найдешь? Он мне не поверил, понимаешь?! Он мне просто не поверил, он думает, что раз ты миллионер — так и я миллионерша! Пять тысяч! Блин! Ты мне на целый месяц больше трех тысяч сроду не давал!..

— Ты в каком государстве живешь? — перебил жену Хозяин. — В России имеют хождение рубли, дорогая. Твой отец просил пять тысяч рублей. И не на что-нибудь, а на лекарство для твоей матери. Насколько я знаю, просил впервые… Кстати, а что у твоей матери? Давно она болеет?

— Откуда я знаю? Он трубку бросил… — Хозяйка помолчала и недовольно добавила: — Как это рублей?.. Им что, пять тысяч рублей негде взять? Чушь какая. Из-за такой ерунды он не позвонил бы.

— Твой отец позвонил именно из-за такой ерунды, — холодно сказал Хозяин. — Кстати, если тебе интересно, могу сообщить, что у твоей матери рак.

— Что у тебя за шутки?! — возмутилась Хозяйка. — Ты вообще думаешь, что говоришь?

— Ты редкая дрянь, дорогая… Хотя нет, не такая уж и редкая. И не такая уж дорогая. Ты дешевая дрянь… Я звонил Леонарду Семеновичу. Сначала он не хотел со мной говорить… Рассказывать ничего не хотел. У них все прекрасно, и они ни в чем не нуждаются, вы подумайте… Твои родители думают, что ты их бросила потому, что я так захотел. Они никогда ни за чем не обращались к тебе потому, что думали, что я буду недоволен. Не хотели ставить тебя в затруднительное положение… Никому не говорили, кто у них зять… Ты что им наплела обо мне? И почему мне о них черт знает что наговорила? Никто тебя из дому не выгонял, родители у тебя нормальные люди, любят тебя… Тьфу, черт… Кому я это говорю?

— Ты ничего не знаешь, — трагическим голосом сказала Хозяйка. — Ты даже не представляешь, как я с ними настрадалась! У них же никакой духовности! Какие-то мелкие, пошлые интересы: где покупать кефир, сколько картошки в этом году сажать, у кого взаймы просить, чтобы ботинки купить…

— Кому ботинки купить, тебе? — спросил Хозяин.

— Да какая разница?! — раздраженно рявкнула Хозяйка. Спохватилась и опять заговорила трагическим голосом: — Я у них ничего не просила! А когда просила — так всегда денег нет! Никогда ни на что денег не было! Оба работали, а денег ни на что не хватало! А питались с огорода!

— Ну да, полная бездуховность, — печально подтвердил Хозяин.

Опять повисло тяжелое молчание, и Александра вдруг подумала, что друг с другом они разговаривают совсем не так, как с посторонними. И даже не так, как при посторонних. Хозяйка ни разу не заговорила с мужем светским голосом, но и ни разу не только не выругалась, но даже не сказала ничего вроде «ды прям» или «шо хоть ты». И зубом ни разу не цыкнула. А Хозяин, хоть и грубил жене просто недопустимо, говорил при этом не привычным грозным голосом, а… разным. Чаще всего — печальным. И чем печальнее у него был голос, тем откровеннее боялась Хозяйка.

— А Настя даже не догадывается, что у нее есть еще одна бабушка и еще один дедушка, — совсем уж печальным голосом сказал Хозяин.

— Володечка, ты меня убьешь? — Хозяйка задохнулась, закашлялась и принялась мучительно икать, торопливо выговаривая слова в коротких паузах: — Володечка! Ик… Любименький! Ик… У нас ведь… ик!.. Ребен… ик!.. Как же… как же… как же она без матери-и-и… ик!..

Хозяйка зарыдала, не переставая икать, а Хозяин равнодушно посоветовал:

— Воды попей. Я сказал: воды! У тебя что, обычной воды нет?

— Не-е-ет! — рыдала Хозяйка. — Любименьки-и-ий! Не убивай меня-а-а-а!..

— Действительно, воды нет, — удивленно пробормотал Хозяин. — Ну, что ж теперь, придется обходиться подручными средствами.

Звякнуло стекло, забулькала жидкость — и тут же Хозяйка резко прекратила рыдать, опять задохнулась, закашляла и зачихала. Прокашлялась, продышалась и возмущенно просипела:

— Ты что, с ума сошел?! А если бы в глаза?

— Успокоилась? — спросил Хозяин. — Вот и хорошо. Иди к себе. Нет, бутылки брать не надо. И ключик от кабинета я заберу. И телефон свой отдай-ка мне на всякий случай… Телефон, быстро! Вот так, молодец. Ну, хватит, что ты так расстраиваешься… Радоваться надо. Офис у тебя уже есть, квартира есть, охрана есть, медицина есть… Да, кухарку завтра же найдут. Иди, иди, я дверь закрою. Спокойной ночи, дорогая, приятных сновидений. И не вздумай шататься по дому, а то мне придется тебя запереть. Что бы ты предпочла: чердак или подвал? Я думаю — подвал, зимой там все-таки теплее будет…

— Какой ты жестокий, — с ужасом прошептала Хозяйка. — Неужели ты правда на это способен? Лишить ребенка матери!..

— Какие глупости, — печально сказал Хозяин. — Нет, ну какие глупости ты говоришь, Ксан, подумай своей головой! Я никогда не допущу, чтобы Настя осталась без матери. Правда, в случае необходимости у нее может оказаться совсем другая мать. Но ведь и это не такая уж редкость в наше время. Ничего, дело житейское, привыкнет к новой матери. Вот хоть бы нянька ее, эта Александра, — чем не мать? К ней Насте и привыкать не надо, и так давно уже привыкла… Нет, серьезно, ничего кандидатура в матери нашей дочки, как ты считаешь, дорогая? Главное — совершенно трезвый образ жизни. Ну, и образование, конечно, тоже, и воспитание. Родословная. Из князей! Шутка ли? Согласись, Ксан, кандидатура подходящая.

— Володечка, не надо так шутить, — жалобно попросила Хозяйка.

— Я не шучу! — грозно рявкнул Хозяин. — Сколько раз всем вам повторять: я никогда не шучу! У меня нет чувства юмора!

Хозяйка тоже что-то заорала, но Александра уже не слушала. Она и так услышала больше, чем надо… Кому надо, зачем надо? Никому ни зачем не надо было слушать все это… Она просто думала, что сможет понять, что происходит, что затевает Хозяин, чем все это может грозить ей и Насте… Не надо было слушать! Примерно то же самое она уже слышала много лет назад! Примерно те же слова говорил ее первый хозяин своей жене, и тогда ей было так же страшно, как сейчас, и тогда она знала, что все это добром не кончится… И сейчас знает.

Александра оттолкнула руку Сан Саныча вместе с разговорчивой железкой. Это следовало сделать сразу, а не сидеть тут чуть ли не полчаса, не подслушивать чужие разговоры… И почему Сан Саныч практически заставил ее подслушивать? Может быть, по приказу Хозяина? Тогда что это должно означать? Ничего хорошего это означать не может. А если Сан Саныч проявил инициативу — значит, он нарушил все мыслимые правила, запреты, законы… Чем они там руководствуются, привидения из службы безопасности Хозяина? А если нарушил — то у него должна была быть серьезная причина. До такой степени серьезная, что Александре даже думать об этом не хотелось.

— Все поняла? — с пятью опасными смыслами спросило привидение прямо над ухом очень тихим шепотом.

— Ничего не поняла, — сердито зашептала Александра в ответ, оборачиваясь в ту сторону, откуда послышался шепот. Сан Саныч был прав — глаза уже привыкли к темноте, и она могла различить его силуэт на скамейке рядом с собой. Но больше все равно ничего не могла различить. Ну и хорошо: есть надежда, что он ее лица сейчас тоже не видит. — Что я могла понять?.. Или ты о качестве звучания спрашиваешь? Качество хорошее, каждое слово очень отчетливо слышно. Ну и что? Никакой полезной информации. Только и делают, что ссорятся. И так… грубо! Я очень сожалею, что услышала это. Такие ужасные ссоры между мужем и женой не должны слышать посторонние люди. Не знаю, как я теперь буду смотреть им в глаза. И Насте тоже… И тебе. Так все неудобно получилось… Ладно, пора идти спать. А то Хозяйка утром уезжает, вдруг захочет зайти…

Александра замолчала, сообразив, что она чуть не ляпнула, что намерена принять кой-какие меры, чтобы мать даже попрощаться с дочерью не могла. Но Сан Саныч и сам все понял.

— Да она к Насте не будет заходить, — нетерпеливо зашептал он. — Ей не до того будет… Саш, ты что, правда ничего не поняла?

— Нет, ну как… — Александра осторожно выбирала слова. — Поняла кое-что. Вот, например, поняла, что Хозяин не против того, чтобы жена свой журнал выпускала. Помогать будет. Деньги даст, да? Даже охрану выделит. И рекламу какую-то организует, я ведь правильно запомнила? Это очень серьезная помощь, очень… Слушай, а почему мы все время шепчем?

— А чтобы никто не услышал, что я тебе сейчас скажу… — Сан Саныч помолчал, отчетливо вздохнул и печально объявил: — Саш, ты будешь четвертой женой Хозяина.

Александра испугалась по-настоящему. Они все начинали говорить печальным голосом тогда, когда давали понять, что решение принято, планы утверждены, стратегия определена, брыкаться бессмысленно. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит. Интересно, Сан Саныч-то откуда узнал о приговоре еще до суда? И почему решил сообщить ей этот приговор заранее? Чтобы она сумела сбежать из-под стражи? Из-под такой стражи она все равно не сумеет сбежать. Или он так намекает, что готов ей помогать? Идти против воли Хозяина? Это что-то уж совсем невероятное. Так нормальные люди не рискуют. А ненормальных в службе безопасности Хозяина не держали. Все, логика кончилась. Ничего вычислить невозможно. Нет, но почему именно ей так не везет?

— Почему?

Александра почувствовала, что горло пересохло так, что больше ни одного слова она произнести не может. Даже шепотом. Да и что она собиралась произносить? Последнее слово приговоренного? Здесь такие глупости никто не слушал. И на риторические вопросы никто не отвечал.

Сан Саныч понял ее риторический вопрос по-своему. Поэтому ответил:

— Потому, что три жены у него уже было. С первой развелся, давно. От нее взрослый сын. Отношения не поддерживают. Материально обеспечены. Живут в Милане. Вторая жена погибла в автокатастрофе. Вместе с другом детства. Детей не было. Третья — нынешняя. Ну, что тебе еще не понятно?

— Нынешняя жива-здорова, — едва сумела сказать Александра.

— Ну, это ведь не навсегда, — насмешливо шепнул Сан Саныч. — Да и не так уж она здорова, правда? Все-таки очень часто позволяет себе… Особенно за рулем. Разве можно так рисковать?

— Типун тебе на язык, — зло сказала Александра уже никаким не шепотом, а довольно громко. — Типун вам на язык, господин подполковник. Чтоб ваш любимый пистолет заржавел. Чтоб вам трое суток без сортира в засаде сидеть. Какие вы все гады, холуи продажные…

Сан Саныч вдруг засмеялся. Тоже довольно громко. С явным одобрением отметил:

— Ну и лексика у вас, Александра Александровна… Сразу видны разностороннее образование и благородное происхождение.

И пока Александра боролась со жгучим желанием ответить по существу, Сан Саныч быстро обхватил ее за плечи железными руками, крепко прижал к себе и, касаясь твердыми губами ее уха, почти неслышно спросил:

— Так ты хочешь, чтобы наша Оксанка жива-здорова была? Ты не хочешь быть четвертой женой нашего олигарха? Я тебя правильно понял?

— Правильно, — опять невольно переходя на шепот, ответила Александра и трепыхнулась, пытаясь сбросить его руки. — Отпусти меня немедленно, гад…

— И холуй продажный, да? — Сан Саныч потрогал губами ее ухо и с пятью опасными смыслами прошептал: — Тогда я буду тебя защищать. Ничего, у меня получится… Но и ты будь поосторожнее… повнимательнее себя веди. Слова уже сказаны, так что в любой момент все может начаться. Поняла?

— Нет, — призналась Александра. — Что ты ко мне привязался? Зачем меня защищать? От кого? От чего? Что может начаться в любой момент? Нас с Настей все время твои люди охраняют. Ты нарочно меня пугаешь?

— Ты дурочка, ваше сиятельство, — заметно удивился Сан Саныч и опять потрогал губами ее ухо. — И уши у тебя холодные… У Оксанки кой-какие деньги есть… Да и камешки остались… Да и по подружкам насобирает в случае необходимости… Да и не слишком большие это деньги — няньку убрать. А холуи все продажные, это ты правильно заметила. Теперь вопрос в том, кто кого опередит. Я думаю — хозяин… Он никогда не опаздывает… Но все может быть. Оксанка ведь только с виду такая дурочка из переулочка… Не-е-ет, она не дурочка! Дура, конечно, редкая, но ведь ни одной ошибки до сих пор… Только вот ханку жрать начала… И с дурью связалась… Это прокол, это она не подумала. Да никто заранее не думает. А хозяин за дочку жизнь положит. Ему наркоманки рядом с Настей ни к чему. Так что уже скоро что-нибудь начнется. Я пока не знаю, что он затеял… И зачем тебя в разговор приплел. Это на самом деле опасно. Они друг друга стоят, муж и жена — одна сатана. У тебя загранпаспорт есть?.. Господи, да чего ты все время дергаешься?

— Мне неудобно так сидеть. И руки у вас очень твердые. И я больше не хочу слушать ваши глупости. И вообще уже поздно, я спать хочу. И Настя только что переболела, вдруг проснется, мало ли… И завтра пораньше встать надо бы… И…

— И трое суток в засаде без сортира, — насмешливо подсказал Сан Саныч. — Эх, ты, трусишка зайка серенький… Меня-то не надо бояться. Да пока, наверное, никого не надо бояться. Рано еще. Но меня ты не бойся никогда. Никогда! Я, конечно, тоже холуй продажный, но у меня есть кой-какие принципы… Ладно, Александра Александровна, все, можете быть свободны. Спокойной ночи.

Он вдруг погладил ее по спине ладонью каким-то неожиданно жалостливым, жалеющим жестом, отпустил, тут же поднялся, обхватил ее талию железными пальцами — и через секунду Александра стояла по ту сторону живой изгороди, на асфальтированной дорожке, и с раздражением растирала бока. Синяки будут обязательно. И что у человека за привычка — хватать руками без спроса? Нет, не у человека. У привидения. В темноте за кустами опять никого не видно и не слышно. А над самым ухом — насмешливый шепот:

— Спокойной ночи, Александра Александровна. Я же сказал: можете быть свободны. Если можете… Саш, да иди спать уже, не шатайся по территории без надобности. И не бойся. Я за тобой присматриваю.

Александра молча повернулась и пошла по дорожке к дому, тем же путем, каким пришла сюда полчаса назад. Легко сказать: «не бойся»! Уже то, что он за ней «присматривает», — вполне достаточное основание для хорошей паники. Да еще все то, что она только что услышала. Да еще все то, что она давным-давно узнала, давным-давно поняла обо всех этих хищных тараканах… Кто бы после этого не боялся? Надо правда загранпаспорт оформить, вот что. На всякий случай. А как же Настя? Боже мой, что будет с девочкой, если все пойдет по известному тараканьему сценарию?.. Нет, с этой Настей не может случиться того, что случилось с той, первой. У этой Насти вполне вменяемый отец, практически нормальный человек, если не считать его… всемогущества. Бедная Ксения Леонардовна… Хотя почему бедная? Кое-какие деньги, камешки и подружки у нее еще остались. Возможности, конечно, не очень большие, но вполне достаточные для того, чтобы убрать потенциальную соперницу, тем более что потенциальная соперница — простая няня. Ксения Леонардовна никогда не упускала ни одной возможности. И сейчас не упустит. Зачем Хозяин подставил Александру? Сейчас совершенно ясно: он ее подставил намеренно. Зачем?! Она же практически круглые сутки рядом с Настей, любая опасность автоматически будет угрожать не только Александре, но и девочке… Или Хозяин думает, что жену это обстоятельство остановит от решительных действий? Или специально провоцирует ее на решительные действия? Сила действия равна силе противодействия. Поскольку Настю — а заодно и Александру — круглые сутки охраняют самые высокопрофессиональные привидения из его службы безопасности, то можно ожидать, что сила противодействия сотрет в порошок силу любого действия. Вместе с действующим. Но вряд ли Хозяйка будет действовать сама. Да и в любом случае — боевые действия и противодействия в непосредственной близости от Насти? Хозяин на это никогда не пойдет. Наверное, это — вообще единственное, на что он не пойдет ни при каких обстоятельствах. Он очень любит дочь. Он очень правильно любит дочь. Так, что даже терпит высокомерие и откровенную неприязнь Александры. Потому что понимает: никого лучше неё для Насти не найти. Лучше вообще не бывает. Четвертая жена?.. Господи помилуй! Если Сан Саныч правильно догадался — а он всегда обо всем догадывался правильно, — то как, интересно, Хозяин собирается вести Александру под венец? В наручниках, с кляпом во рту и с мешком на голове? Или просто предварительно слегка оглушив ее кирпичом?.. Может быть, Сан Саныч так пошутил? У него же нет чувства юмора, вот он и не догадывается, что это не смешно. Вот и у Хозяина нет чувства юмора, вот и Хозяин не догадывается, что жене совсем не весело слушать его шутки насчет подходящих кандидатур на роль следующей матери Насти. Или это все-таки не шутки? И не случайно подвернувшийся аргумент, которым в ссоре можно побольнее уязвить самолюбие оппонента? Тогда опять выходит, что Хозяин намеренно делает из Александры мишень. Рядом с дочерью! Зачем?! Во всем этом не было никакой логики, вообще никакой, даже тараканьей…

— Александра Александровна! Прошу прощения, на секундочку…

Еще одно привидение. Притаилось в тени за верандой. Этому-то чего надо? Разговорчивым привидением был только Сан Саныч, остальные всегда молчали.

Тень за верандой шевельнулась, кусок тени отделился и бесшумно приблизился.

— Извините, один вопрос, — тихо сказал кусок тени с такой интонацией, будто и сам не понимает, что говорит. — Уточнить бы надо… э-э-э… Гвоздику-то в каких местах сажать? Только под окнами или по всему периметру?

Гвоздика какая-то… При чем тут гвоздика? Сумасшедший дом… Ах, да, она же сама сказала Хозяину, что гвоздика отпугивает комаров. Но ведь она сама сказала и о том, что сажать уже поздно, цветы по приказу не зацветут. Стало быть, Хозяин не поверил, что его приказ кто-то может не выполнить. Даже хотя бы сама природа. Беда.

— Это должен решать садовник, — сдерживая раздражение, ответила Александра. — Вот завтра придет — и пусть решает, где сажать. И когда.

— Нет, как же… — кусок тени беспокойно шевельнулся и виновато кашлянул. — Садовник-то только завтра придет. А Владимир Сергеевич распорядился, чтобы гвоздика рядом с домом к утру уже была. По возможности — белая… Если не только белая будет, а еще красная или розовая — это ничего, как вы думаете? А то ведь ее много надо, одной белой может столько не оказаться.

— Ничего, — обреченно согласилась Александра. С кем тут спорить и кому тут что объяснять? Владимир Сергеевич распорядился. — И красная ничего, и розовая ничего, и синяя ничего… Все бы ничего, но, боюсь, никакая не зацветет. Не сезон.

— Об этом вы не беспокойтесь, этот вопрос мы решим, — с явным облегчением откликнулся кусок тени. — Это хорошо, что любую можно, а то я боялся, что только белую нужно… Спасибо, что разрешили. Это намного легче будет. Спокойной ночи, Александра Александровна.

Кусок тени отступил и бесшумно влился в тень за верандой. Александра еще пару минут постояла, пытаясь представить, как эти привидения будут всю ночь сажать гвоздику вокруг дома и как они будут решать вопрос, когда гвоздика откажется выполнять распоряжение Хозяина и не зацветет. Хмыкнула, пожала плечами и пошла наконец в дом. Скоро двенадцать, а она тут бродит неизвестно зачем. То есть — известно, зачем она поперлась к открытому окну Хозяйкиного кабинета. За информацией. Получила? Получила — распишись. В своей глупости. И в своем бессилии. Что же делать-то, а?.. Ничего она сделать не сможет. Разве только закрыть собой Настю, когда дешевый наемник начнет стрелять. Дешевые наемники стреляют, прицеливаясь не слишком старательно. Дешевые наемники поливают автоматными очередями из окна угнанной машины. Дешевым наемникам все равно, сколько целей, кроме заказанной, будет поражено. А дорогие наемники Хозяйке не по карману. Пока не по карману. Ведь может и так оказаться, что ее гламурненькая идея будет приносить доход. Ладно, будем надеяться, что Хозяйка подождет этого светлого момента, а пока не будет тратить и так скудные средства на дешевых наемников. Конечно, от дорогого наемника Александру не спасут даже высокопрофессиональные привидения из службы безопасности Хозяина. Зато за Настю можно будет не опасаться… Надо бы перед сном зайти посмотреть на нее. Никакой необходимости в этом нет, но очень хочется, Настя уже вполне здоровенькая, наверное, спит, как сурок, да еще и хихикает во сне. Она часто хихикала во сне, когда была здоровенькая. Ей снились смешные сны, некоторые она даже запоминала, а потом с удовольствием рассказывала всем подряд. Александра подозревала, что Настя выдумывает как минимум половину. Потому что никто не видит таких юмористических снов с хорошо выстроенным сюжетом, с главными и второстепенными действующими лицами, с массой мелких деталей, безупречно вписанных в общий план, и даже с музыкальным сопровождением. Как это называется? Кажется, звуковой ряд. Настя, скорей всего, станет режиссером. Ишь ты, сны она видит. С прологом и эпилогом… Хотя что-то и видит, конечно, во сне-то часто хихикает.

И сейчас ей снится что-то смешное. Опять хихикает. Уже совсем выздоровела — дыхание спокойное, лоб прохладный, ручки теплые. А на мордашке такое выражение, как будто даже во сне разрабатывает стратегию и тактику охмурения всех, кто окажется поблизости. И ведь наверняка разработает и стратегию, и тактику, мартышка хитрая. В этом у нее великий талант, что бы там Александра ни говорила Хозяину о рядовых способностях Насти. Хорошо еще, что девочка очень доброжелательна, открыта и не слишком упряма. И совсем не эгоистична, совсем, даже нормального детского эгоизма в ней нет. Кажется, она ни разу в жизни не сказала: «Моё!» Конечно, у Насти вся жизнь впереди, и она, наверное, не раз еще скажет: «Моё!» Но пока не говорила. Правда, может быть, только потому, что, в отличие от большинства остальных детей, Насте совсем не обязательно заявлять права на собственность. Она просто жила со спокойным сознанием того, что и так все в курсе, что всё принадлежит ей. Не только вещи, нет, подумаешь, большое дело — дом, который строят для нее, яхта, которую назвали ее именем, бронированный джип, в котором ее возят по Москве… Не говоря уж о куче всяких одежек и игрушек. Ей принадлежали не только вещи, ей принадлежало все вокруг — земля, небо, трава, деревья, птицы, звери, зима, лето, дождь, ветер, солнце, луна… И все остальное. И, поскольку все вокруг принадлежало ей, за все вокруг она несла персональную ответственность. Александра едва ли не в первый же год работы с изумлением убедилась, что у ребенка абсолютно сложившееся самосознание хозяйки мира. Не владелицы, а именно хозяйки, которая имеет право и должна следить за порядком в этом мире. Беспорядок очень огорчал Настю. Беспорядка было много — то плохая погода, то овсянка на завтрак, то где-то упал самолет, то папин помощник сломал ногу, то землетрясение разрушило целый город, то очередная няня воняет арбузной коркой, то невозможной красоты цветок вызывает невозможную же аллергию… Однажды Настя поделилась с Александрой планами на будущее. На то будущее, в котором она, Настя, будет взрослой, сильной и всемогущей, как папа. Вот в том будущем она живо наведет порядок в мире. Она сделает так, чтобы в мире не было ни землетрясений, ни катастроф, ни болезней, ни овсянки, ни вонючих духов, ни плохой погоды. Александра выслушала и ответила, что, к сожалению, невозможно сделать так, чтобы в мире не было того, что тебе не нравится. На что Настя снисходительно заявила, что нет ничего невозможного. Нужно просто правильно взяться за дело. Ведь никто до сих пор по большому счету не занимался землетрясениями, катастрофами, болезнями и так далее. Взрослые — вообще странные люди. Большинство из них занимаются такими глупостями, что даже смешно. Даже стыдно за них. И даже удивительно: неужели они правда думают, что все эти глупости кому-нибудь нужны? Счастливым от этих глупостей все равно никто не стал. Тогда какой смысл их делать? Александра не могла ответить, какой смысл делать глупости. Тем более, что она не очень представляла себе, какие именно глупости Настя имеет в виду. Но на всякий случай согласилась с тем, что ничего невозможного нет. Главное — как следует подготовиться к тому моменту, когда Настя станет взрослой, сильной и всемогущей. Многому научиться следует. Поумнеть. А то ведь как может получиться? Вырастет — и начнет делать глупости, как все. Тогда Настя глубоко задумалась над возможным вариантом будущего. Долго думала, почти до вечера. Перед ужином, сразу после того, как впервые очень чистенько сыграла на пианино какой-то этюд, продолжила разговор о будущем так, будто он и не прерывался ни на минуту:

— Саша, знаешь, что? Я очень умная буду. И научусь… Ты меня учи, ладно? Я стараться буду. А когда вырасту — все сделаю, как надо. А ты мне советовать будешь, как надо, гут?

— Зер гут, — согласилась Александра. — Только ведь я тоже могу чего-нибудь не того насоветовать. Я ведь тоже ошибки допускаю. Как и все.

— Ну, не знаю, — важно сказала Настя. — Я этого что-то не заметила.

Александра не выдержала и засмеялась, и Настя засмеялась, хитро поглядывая на нее, и было совершенно очевидно, что все она понимает, прекрасно отдает себе отчет в том, что говорит, и именно такой реакции на свои слова ожидала…У Насти было прекрасное чувство юмора. Не детская бездумная веселость, а именно хорошо развитое, намеренно никогда не демонстрируемое, несколько неожиданное в маленьком ребенке чувство юмора.

В кого она такая? Не в папу с мамой, это уж точно. Может быть, в тех бабушку с дедушкой, о которых до сих пор ничего не знает? Интересно, какие они… хотя и не интересно вообще-то. Это они породили чудовище по имени Ксения Леонардовна… Да, но Ксения Леонардовна родила Настю. А разве Настя в чем-нибудь виновата? Она не отвечает за родителей…

Глава 5

Утром Александра проспала. Это случалось чрезвычайно редко, но все-таки случалось. Но чтобы в таких случаях ее будила Настя? Да никогда. Во-первых, для этого есть дежурная няня. Во-вторых, ребенку незачем видеть свою учительницу спящей, беззащитной и расхристанной. В-третьих, Александра вообще не любила, чтобы в ее комнату входили. Кто угодно, это все равно — хоть горничная с веником, хоть электромонтер с отверткой, хоть Хозяйка с инспекторской проверкой, хоть секьюрити с очередным профилактическим осмотром. И для Насти она исключений не делала. Конечно, если какая-нибудь нештатная ситуация — наводнение, например, землетрясение, пожар, приступ аллергии у Насти или еще что-нибудь в этом духе, — тогда ладно, в исключительных случаях можно допустить нарушение кое-каких правил. Но только в исключительных случаях! А в остальное время, извините, мой дом — моя крепость. И не играет никакой роли то, что это, строго говоря, не ее дом. На данном этапе, пока она вынуждена жить здесь безвылазно, у нее нет другого дома, в силу чего своим домом приходится считать эту комнату. Все равно, неприкосновенность жилища и право человека на уединение…

— Саша, ну, что же ты спишь? Просыпайся скорее! Тут такое делается! Вандэфул!

Настя теребила ее за руки, дергала за футболку и нетерпеливо приплясывала у кровати.

— Мисс, вы что себе позволяете? — с негодованием начала Александра, с трудом разлепляя глаза. — Вы как себя ведете, Анастасия Владимировна? В чужую комнату! Без разрешения! И к тому же — босиком… Что за манеры…

Александра сама чувствовала, что негодование получается каким-то вялым. Неубедительным каким-то. Это потому, что она не выспалась. А не выспалась она потому, что до полуночи в шпионов играла. А потом прикидывала, что же делать с полученной информацией. Или дезинформацией. Хорошо шпионам: передал информацию в центр — и живи дальше спокойно. Пусть у центра голова болит, где там что и пригодится ли вообще для чего-нибудь. А тут вертись как хочешь. Сам себе шпион, сам себе центр. С таким совмещением обязанностей сам Джеймс Бонд не справился бы. Сам Штирлиц заработал бы бессонницу. А сам Лёха Николаев вообще ушел бы во внеочередной запой.

— Сорри! — Настя все дергала, все теребила ее и прыгала, отчетливо шлепая босыми ногами по паркету. — Миль пардон! Я больше не буду! Саша! Ну скорее же просыпайся! Посмотри в окно! Тетя Нина! Помогите мне, я одна не могу Сашу поднять! Скорее! А то вдруг все волшебство пропадет, и она не успеет увидеть! А потом опять будет говорить, что я много выдумываю! Саша! Скорее в окно смотри!

Настя наконец оставила Александру в покое, потопала к окну, попыталась раздвинуть шторы — не получилось — и позвала на помощь Нину Максимовну:

— Тетя Нина! Хэлп ми, пли-и-из…

Нина Максимовна не поняла, растерянно и виновато глянула на Александру и поспешила за Настей, бормоча на ходу:

— Действительно, босиком, как же так… Ведь это неправильно… Босиком ведь не положено… Настенька, иди ко мне на ручки! А то ведь по голому полу — и босиком…

— Еще чего! — Настя, похоже, сильно удивилась. — Тетя Нина, я уже большая! А на руках только маленьких носят! Или больных! Лучше помогите вот это отодвинуть, а то не видно ничего…

Пока Настя и няня возились у окна, Александра поднялась, накинула халат, убрала подушки и простыни в шкаф и сложила диван. На эту парочку у окна внимания демонстративно не обращала. Сердилась. Нина Максимовна боялась и не знала, что делать. Настя забралась с ногами в кресло у окна, прилипла носом к стеклу и восторженно бормотала:

— Ничего себе… Майн гот… С ума сойти… О-бал-деть!..

— Мне хотелось бы знать, откуда вы нахватались подобных выражений, Анастасия Владимировна, — противным голосом заявила Александра. — И не могли бы вы объяснить мне их значение?

— Саша! — Настя отлепилась от окна, обернулась и несколько театральным жестом прижала кулачки к подбородку, в сладком ужасе тараща глаза. — Саша! Они настоящие! Они пахнут! У тебя форточка открыта — и запах прямо сюда идет!

Ну вот, не хватало только, чтобы появились еще какие-то «настоящие», которые пахнут так, что Настя сама переполошилась ни свет — ни заря, Нину Максимовну переполошила, да еще и к Александре в комнату пришлепала босиком. И в ночной рубашке. Будем надеяться, что запах этих «настоящих» не вызовет у Насти аллергии.

Александра подняла брови и поджала губы, демонстрируя свое крайнее недовольство, помедлила немножко, раздумывая, продолжать ли и дальше показывать характер, но Настя на самом деле была в таком смятении, что все равно никаких воспитательных приемов не заметила бы. Так что пришлось скрепя сердце идти к окну. Надо же узнать, что могло вызвать такое смятение. И не вызовет ли это заодно и аллергию.

А, нет, аллергию не вызовет. На запах гвоздики у Насти аллергии нет. Запах гвоздики ей даже нравится. К тому же и комаров отпугивает. А на комаров у них обеих аллергия — и у Насти, и у Александры. Вот интересно, когда эти привидения успели обсадить весь дом гвоздикой? Причем — цветущей гвоздикой. Широкая полоса цветущей гвоздики тянулась под окнами вдоль стены в обе стороны, уходя из поля зрения, ограниченного рамой окна. Интересно, каким способом гвозлику заставили цвести? Александра догадывалась, что у привидений много способов, чтобы заставить кого угодно делать что угодно. Но не до такой же степени… Настроение совсем испортилось.

— Это не волшебство. — Александра сняла Настю с кресла, поставила на пол и слегка подтолкнула к двери. — Это ночью посадили. Твой папа распоря… э-э-э… попросил посадить гвоздику рядом с домом, чтобы тебя не беспокоили комары. И это не повод, чтобы вы, мисс, бегали по дому в ночной рубашке и вламывались ко мне в комнату, когда я сплю. Марш к себе, умываться, одеваться и ждать меня. Мне тоже нужно умыться и одеться. Перед завтраком мы выйдем и рассмотрим цветы как следует, если тебе интересно.

— А, это ночью посадили! — Настя, похоже, разочаровалась. — Ну, ладно… Жалко, что не волшебство. Тогда мы пошли, да, тетя Нина? Саша, ты скорее одевайся… А почему ты в футболке спишь? Сама говорила, что настоящие леди должны спать в ночных рубашках. Я тоже в футболке хочу.

— Нина Максимовна, — строго сказала Александра, незаметно подмигнув няне. — Отведите эту хитрую мартышку в ее комнату за ухо. Или за шкирку. По пути пару раз стегните розгами. Умываться не помогайте. И одеваться. И постель застилать. Пусть хоть надорвется, но все сделает сама. Я приду и поставлю ее в угол. Коленями на горох. А потом уже решу, как наказывать.

Настя засмеялась, повернулась и, придерживая ночную рубашку как бальное платье, пошлепала из комнаты. Нина Максимовна прижала руку к сердцу, испуганно сказала: «О, господи», — и поспешила за ней. Александра недовольно посмотрела на закрывшуюся за ними дверь. На двери не было никакого запора — ни замка, ни щеколды, ни крючка какого-нибудь. В этом доме только две двери могли запираться на ключ — кабинет Хозяйки и кабинет Хозяина. Во все остальные помещения кто угодно мог войти когда угодно… То есть нет, не совсем так. В чужие комнаты никто не входил без разрешения, даже привидения из службы безопасности. По крайней мере — до сих пор. Но мог бы войти. Это сознавать было неуютно.

И вот это было неуютно сознавать — широкая полоса цветущих гвоздик, выросших за одну ночь. И даже за половину ночи. Александра не спала часов до двух, наверное. И никакого шевеления за окном в это время не было. А к семи утра — пожалуйста, распоряжение Владимира Сергеевича выполнено. Вот интересно, а если бы он распорядился посадить к утру под окнами аллею баобабов? Мало ли зачем. Ну, например, будем считать, что баобабы отпугивают муху це-це. А что, похоже, и баобабы посадили бы. Правда, на баобабы потратили бы на десяток миллионов больше. Подумаешь, десять миллионов! Даже при всей своей жадности такого пустяка он просто не заметил бы. Всемогущий. Беда.

Александра опять выглянула в окно, хмуро полюбовалась плотной цветочной полосой. Полоса была разноцветная: под окном — белая, кремовая, с редкими розовыми вкраплениями. Дальше вдоль стены — почти вся красная. Ближе к окну Настиной комнаты полоса опять розовела, под окном совсем белела, дальше опять была розовой и красной. Неужели гвоздику правда вокруг всего дома посадили? Тогда это ненамного дешевле баобабов… И где посреди ночи вообще достали такое количество цветов? Такое количество цветов и посреди дня достать негде. Тем более — гвоздика. Не сезон.

Александра не выдержала, распахнула окно и высунулась наружу, смутно надеясь, что гвоздику посадили только на участке от окна ее комнаты до окна комнаты Насти. Если бы это было так, она бы, наверное, хоть немного успокоилась. Но ничего успокаивающего за окном не было — разноцветная полоса тянулась в обе стороны до углов дома и, похоже, за углами было то же самое. В утреннем воздухе стоял густой пряный запах. У ближнего угла дома вдоль цветочной полосы осторожно шла незнакомая кошка и с видимым отвращением на морде косилась на гвоздичные заросли. У дальнего угла стояла Хозяйка и с очень похожим выражением оглядывалась по сторонам. Возможно, она просто была не очень уверена в том, что вчера гвоздика здесь не росла. А возможно, ее отвращение относилось к вынужденному подъему в такой безобразно ранний час. Ну да, она же сегодня покидает родные пенаты… А ведь следует с ней поговорить. Прямо сейчас, перехватить — и поговорить. Пока не поздно. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Александра, за полторы минуты успев умыться, причесаться и одеться, уже собиралась бежать перехватывать Хозяйку, когда в дверь тихо постучали. Кого это несет в такую рань? Соня придет убирать через час — полтора. Больше о визитах никто не предупреждал. Нет, все-таки без замка очень неуютно жить в этом доме. Лишь бы не Сан Саныч. От любого другого она отделается за десять секунд.

— Войдите.

Вошел совсем незнакомый парень, но было ясно, что он — тоже местное приведение. Парень внимательно глянул Александре в лицо, равнодушно сказал: «Доброе утро», — шагнул к столу и поставил на него довольно большую коробку из толстого упаковочного картона. Александра молча подняла брови.

— Гвоздичное масло, — буднично объяснил парень, поймав ее взгляд. — Владимир Сергеевич распорядился доставить вам сразу, как проснетесь. Я не опоздал?

— Нет, вы очень вовремя, — холодно сказала Александра, с трудом борясь с раздражением. — Благодарю. Можете быть свободны.

Парень наклонил голову, щелкнул каблуками и исчез. Почему-то почти все местные привидения время от времени щелкали каблуками. Даже если были обуты в кроссовки — все равно щелкали. Наверное, ритуал. Что-то вроде пароля: мол, я свой, не стреляй. Или тайный язык жестов. Например, выражение почтения. Уважения и обожания. Сумасшедший дом.

Она не без труда открыла коробку — крышка со всех сторон была приклеена скотчем, — заглянула в нее и искренне посочувствовала комарам. Такого количества гвоздичного масла хватит, чтобы полить всю Московскую область вдоль и поперек. И по диагонали. Большая коробка была туго забита маленькими коробочками с флаконами. Александра подцепила одну коробочку и едва выдернула из плотного слоя. Под верхним слоем коробочек был еще один… нет, два. В каждом слое — сто упаковок с гвоздичным маслом. У комаров нет никаких шансов на территории во много квадратных километров. И на много лет вперед. Хозяин просто издевается над ней. Ну, ладно. Как аукнется — так и откликнется. Но это потом. Сейчас надо бежать перехватывать Хозяйку.

Хозяйка все еще топталась на углу дома недалеко от главного входа, вертела головой, дергала носом, шевелила нижней губой, вытирала ладони о бока. На торопливо подходившую Александру посмотрела затравленным взглядом. Даже дернулась, собираясь отступить. Кажется, даже отвернуться хотела.

— Доброе утро, Ксения Леонардовна, — заговорила Александра с большей, чем обычно, чопорностью еще за несколько шагов. — Я могу обратиться к вам с вопросом?

— Ну, — неуверенно буркнула Хозяйка. Спохватилась, кашлянула, цыкнула зубом и добавила светским голосом: — Доброе утро, Александра! Я вас слушаю.

— Я собираюсь выходить замуж, — объявила Александра. — Мне хотелось бы знать, как это обстоятельство может отразиться на моей работе. Точнее — на вашем намерении и впредь предоставлять мне работу, выполняемую мною до настоящего момента.

— А? — Хозяйка, кажется, еще больше испугалась. Глаза у нее остекленели, и нижняя губа отвисла.

— Видите ли, — доверительно сказала Александра. — Вряд ли вы согласитесь на то, чтобы мой муж жил со мной в вашем доме. Да и для него это не удобно. У него свой бизнес, маленький, правда, но все равно рабочий день ненормированный. При таком режиме даже в своей квартире — и то вдвоем иногда просто невозможно устроиться так, чтобы не мешать друг другу. Но совсем отдельно друг от друга мужу с женой жить тоже смысла нет. Вы со мной согласны? Ну вот, вы меня понимаете. Следовательно, мне придется уходить домой хотя бы на выходные. На субботу и воскресенье… В конце концов, я ведь за все эти годы использовала выходные только четыре раза. Но если вас не устраивает предлагаемый мною график, я буду вынуждена уволиться. Безусловно, предварительно найдя себе замену. Я даже уже знаю кандидатуру. Правда, у девушки пока только два языка… Но она активно занимается третьим. Довольно успешно. Девушка совсем молодая, в ее возрасте еще можно начинать учить любой язык с нуля. Замена практически равноценная, понимаете?..

— Какая еще девушка! — всполошилась Хозяйка. Но тут же замолчала, задумалась, тараща на гвоздики слегка красненькие глазки, дергая слегка кривоватым носом и шевеля слегка отвисшей нижней губой. Наконец недоверчиво спросила: — Как это — замуж? За кого это? А Владимир Сергеевич знает, что вы замуж выходите?

— Я ему не сообщала… — Александра подняла брови и пожала плечами. — Вряд ли эта информация может его интересовать. Впрочем, его информаторы наверняка сообщили ему о моих планах. Не думаю, что это имеет какое-нибудь значение. Все равно этот вопрос решаете вы, не так ли?

Это было не так. Но Хозяйка наверняка думала по-другому.

— А… да, решаю, — согласилась Хозяйка все еще не очень уверенно, однако уже заметно успокаиваясь. — Ну, шо ж, замуж тоже надо. Тем более, возраст уже. Не в сорок же лет рожать?.. Ой, да, а это… как же… вы ж сразу и рожать будете, наверное? А как же тогда работа, а? Что ж это за работа, с пузом?

— Ребенка я пока не планирую… мы не планируем, — строго сказала Александра. — Это слишком серьезный шаг, чтобы решиться на него вот так сразу, не обдумав возможных трудностей и методов их преодоления. К тому же, у меня уже есть Настя.

— Действительно, — с готовностью поддержала Хозяйка это сомнительное заявление. — Вот это вы правильно! С одним ребенком забот незнамо сколько, а тут еще если второй… Нет, ну их, этих детей, что мы, деревня какая, чтобы по десять штук рожать? Надо будет — так потом успеется… Александра, я ваше решение одобряю. И насчет замужа, и насчет детей… В смысле — чтобы сразу не рожать… А увольняться зачем же? Увольняться не надо. Я ваше положение понимаю. Берите выходные, что ж теперь… Настя с няньками побудет, ничего такого. Работающая женщина должна все-таки и о семье думать. Я вот тоже… Приходится о работе думать… Вот так приходится, раз уж новый проект начала. Буквально надвое рваться. Уезжаю сегодня. Буду пока при офисе жить. Пока дело на ноги не поставлю. А то, правда, не разорваться же?.. Каждый день в Москву — на работу, с работы — домой… Полжизни в этих пробках пройдет. Вот мы с мужем и решили, что лучше пока там поживу. Вот как приходится.

— Сочувствую, — серьезно сказала Александра. — Но все-таки хорошо, что есть возможность жить рядом с работой. Немногим так везет.

— Ну, еще бы! — тут же перешла на светский тон Хозяйка. — О многих речь вообще не идет. Это могут позволить себе буквально единицы. Несколько человек из нашего круга… А когда вот это посадили? Я что-то не могу припомнить…

— Не знаю, — равнодушно ответила Александра. — Я не видела, как сажали. Уснула — вот и пропустила этот момент.

— Так это ночью! — обрадовалась Хозяйка. — Вчера вечером их и правда не было! А я голову ломаю… Зачем гвоздики-то сажать было? Жлобство какое-то… Лучше бы розы посадили. Или эти… э-э-э… орхидеи. Или еще что-нибудь. Аристократическое. Кто это решил? Гвоздики какие-то…

— Это Владимир Сергеевич распорядился, — так же равнодушно сказала Александра. — Запах гвоздики отпугивает кровососущих насекомых. У Насти аллергия на комаров. Вот он и решил принять дополнительные меры… Ксения Леонардовна, я могу быть свободна? Настя уже проснулась и ждет меня.

Она не собиралась спрашивать разрешения у Хозяйки. Она собиралась, как всегда, посмотреть на часы, сказать что-нибудь вроде «доброго пути», повернуться и уйти. Но в последний момент передумала. Хозяйка сегодня уезжает, и особого смысла стервозничать с ней нет. Есть смысл оставить у Хозяйки благоприятное впечатление вообще и ощущение отсутствия угрозы со стороны Александры в частности. Все-таки поспокойнее жить будет. Всем. Безопасность — вещь обоюдная.

— Да, идите, — важно разрешила Хозяйка. — Нет, погодите… А как его зовут? За которого вы замуж выходите?

— А? — Александра не ожидала такого вопроса, поэтому сказала первое, что пришло в голову: — А-а… Антон.

— Ничего, современно, — одобрила Хозяйка. — А фамилие у него какое?

Что можно ответить на «какое фамилие»? Что угодно.

— Чехов, — ответила Александра.

— Что-то знакомое, — задумчиво сказала Хозяйка. — Где-то я о нем слышала… Он, кажется, в рекламном бизнесе?

— В медицинском. У него частная практика.

Даже после этого Хозяйка глазом не моргнула. То есть наоборот — даже после этого Хозяйка все так же моргала глазами, дергала носом и машинально вытирала ладони о бока. Что ей частная практика Антона Павловича Чехова? У нее свои врачи.

— Не, не знаю, — вслух подтвердила Хозяйка мысли Александры. — У меня свои врачи… Ну, ладно, пойду собираться. Сейчас за мной уже приедут… В такую рань… А я всю ночь не спала… Никаких сил…

Она повернулась и медленно пошла к главному входу. Похоже, никаких сил у нее действительно не было — еле ноги волокла. Как будто ее бархатные розовые тапки с зачуханными помпонами весили минимум по три килограмма. Александре вдруг стало жалко эту тараканиху. Жила себе, горя не знала, кропала информации о перевыполнении плана погрузочно-разгрузочных работ, тратила смешные, но честно заработанные деньги на клеенчатые туфли и пластиковые браслеты, иногда вместе с подружками, такими же молодыми и голодными тараканихами, шлялась по дешевым кабакам в поисках очередного спонсора… Мечтала о счастливом будущем: чтобы муж — олигарх, туфли — хрустальные башмачки, браслеты — бриллианты в платине, подружки — соседки по Рублевке, кабаки — дорогие. Мечты сбылись. И теперь мечтать не о чем. Теперь остается только планировать: гламурненький журнал, уже серьезные, но честно заработанные деньги, которых все равно не хватит. И аварийного запаса травки в доме наверняка не осталось. Да если даже осталось — все равно приходится уезжать под надзор привидений из охраны и профессиональной дзюдоистки — самбистки — каратистки, которая совсем не уважает наркоманов. Разве об этом она мечтала, когда после титанических усилий наконец «нечаянно» познакомилась с этим боровом, и так долго терпела его, и так старательно делала вид, что не знает, кто он такой, и так сильно боялась, что он все-таки догадается, что она знает… Даже решилась на рискованный шаг — ребенка ему родила. Ведь не знала заранее, обрадуется он ребенку или прикажет утопить инициативную дуру в торфяном болоте. Повезло — обрадовался. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Теперь она может пить шампанское сколько захочет. Самое дорогое шампанское. Настоящее. Она же не знала, что это их настоящее шампанское — такая гадость… И бархатные тапки после бессонной ночи — как кандалы на ногах… И ладони все время потеют — вон, новые брюки уже грязные по бокам… И вокруг дома — жлобская гвоздика, а не аристократичные — как их там? — а, да, орхидеи. Или хотя бы уж чайные розы, что ли… И даже от этой жлобской гвоздики приходится уезжать, а эта стервозная княгиня остается здесь, в непосредственной близости от борова, который вчера, сволочь, шутки шутил по поводу подходящих кандидатур на роль матери для его дочери…

Александра с некоторым трудом убрала с лица выражение брезгливой жалости — вдруг Хозяйка оглянется.

Хозяйка оглянулась. Стояла, таращилась на Александру совершенно бессмысленно, дергала носом, шевелила нижней губой.

— Я желаю вам удачи, Ксения Леонардовна, — негромко сказала Александра. Искренне сказала. — Пусть ваш журнал окажется… востребованным. И прибыль принесет.

— Да, прибыль — это хорошо, — бездумно бормотнула Хозяйка. Постояла, пошевелила нижней губой, вдруг пнула тапкой ближайшие заросли цветов и ухмыльнулась с откровенным злорадством: — А эти-то… гвоздики-то эти… Они даже и не посажены. Прям так, в ящиках стоят. Везде халтура. Никакого профессионализма.

Повернулась и ушла в дом.

Александра еще минуту смотрела ей вслед, размышляя, скажет ли Хозяйка мужу о предполагаемом замужестве дочкиной бонны, и если все-таки скажет — чем это может обернуться. Надо надеяться, Хозяйка не запомнила как зовут жениха Александры. Не хотелось бы объяснять Хозяину, за какого такого Антона Павловича Чехова она замуж собралась. У Хозяина нет чувства юмора. Он поручит Сан Санычу проверить информацию, а у того тоже чувства юмора нет. Черт дернул ее за язык…

А гвоздики-то и в самом деле в ящиках стоят. Бесконечная шеренга ящиков, вплотную придвинутых друг к другу. И цветы в них — стеной, даже земли не видно. Наверняка скупили на корню весь урожай какой-нибудь теплицы. Какой-нибудь крутой фирмы, специализирующейся на выращивании именно гвоздик… Нет, все равно здесь слишком много. Здесь урожай нескольких теплиц и фирм. Всех, до которых можно за несколько часов доехать и вернуться назад. Или долететь?.. Все возможно. В этом доме возможно все. Владимир Сергеевич распорядился.

Но насчет отсутствия профессионализма Хозяйка не права. Это очень правильно, что цветы не стали пересаживать в грунт, а оставили в родных ящиках. Может быть, поцветут подольше. Вот вам и не сезон. Очень даже сезон, раз Владимир Сергеевич распорядился.

Ладно, пора идти к Насте, пора делать с ней зарядку, пора завтракать, пора начинать новый день — музыка, рисование, языки, танцы, этикет… Какая все это глупость. Наверняка Насте не пригодится почти ничего из того, чему Александра ее учит. Если только языки… Но их она и так выучила бы в какой-нибудь закрытой школе в Швейцарии. Почти все они отправляют детей в закрытые школы во всяких Швейцариях, Франциях и Англиях. Дети выучивают иностранные языки — а куда деваться? — и забывают русский. Нет, это она, конечно, чересчур… Родной язык не забывают, просто забывают, что он — родной. А ведь родной язык — это все, все, все… Родные люди, родной дом, родная страна. Родина.

Господи помилуй, сейчас она начнет сочинять лозунги. Родина вас не забудет. Родина ждет от вас подвига. Родина на вас надеется.

Родина, ау! Ты все еще чего-нибудь ждешь? На кого-нибудь надеешься? А насчет «не забудет» — это даже и спрашивать глупо. Забудет. Обязательно забудет. Всё, всех и навсегда. А потом по забывчивости будет снова и снова наступать на те же грабли…

Э-э, куда ее занесло. Это от недосыпу. И от общения с Хозяйкой с утра пораньше. И от ящиков с гвоздикой, опоясывающих огромный дом сплошным кольцом. И от центнера гвоздичного масла в коробке на столе в ее комнате. Не в ее комнате. В чужой комнате, в чужом доме, в чужой жизни, с чужим ребенком. Со своей судьбой. Своя судьба — все чужое. Даже фамилия у нее чужая. Княгиня! В трех поколениях — чужая кровь и одно отчество. От всего княжества — одно кольцо прабабушки Александры Павловны. То самое кольцо, которое не захотела брать любящая настоящее золото жена буйнопомешанного комиссара Феди, царство ей небесное. А ему — вечное проклятие… Нет, не надо. Проклинающие — помнят. Говорят, человек жив до тех пор, пока о нем хоть кто-нибудь помнит. Комиссару Феде — вечное забвение, и пусть он сдохнет наконец. Всем им — вечное забвение, и пусть все они…

Ну да, всё забудем — и пойдем в светлое будущее искать подходящие грабли.

Ладно, черт с ними… пардон, ну их всех, незачем об этом сейчас думать. Сейчас мы пойдем не грабли искать. Сейчас мы пойдем с Настей заниматься. Что, если вдуматься, одно и то же. Но ведь дети за родителей не отвечают.

Александра вздохнула и пошла заниматься с Настей. Заниматься с Настей было интересно… Нет, не так. Заниматься с Настей — это было правильно. Это было самое правильное занятие в мире. Самая нужная работа. Лучшая работа. У нее лучшая работа в мире, вот так. Настя вырастет не такой, как ее мать. Она уже и сейчас не такая. Она и родилась уже не такой. Даже странно, что у таких родителей получилась такая дочь. Вообще-то и не странно: говорят, по законам природы наследственные признаки передаются через поколение. Наверное, Настя пошла в дедушку с бабушкой. Не в тех, которые родители отца, а в тех, которых она никогда не видела. Природа — молодец, знает, что делает. Александре заочно нравились родители Хозяйки.

К вечеру родителей Хозяйки привезли в бронированном джипе. В сопровождении двух джипов с охраной. И Хозяин с ними приехал. Так странно — еще и шести не было. Чего это он повадился среди дня домой приезжать? И вчера, и сегодня. Только Настин режим нарушает… Хотя сегодня он правильно приехал, надо ведь, чтобы кто-то познакомил внучку с дедушкой и бабушкой. Наверное, старикам и так неловко.

Новые дедушка и бабушка Насти оказались никакими не стариками. Не слишком молодыми, конечно, судя по тому, что Хозяйке было где-то ближе к сорока. А больше об их возрасте судить было не по чему. Александра решила бы, что каждому из них нет и пятидесяти, если бы не знала возраста их родной дочери. Или, может быть, их неродной дочери? Хозяйка была совершенно не похожа ни на Леонарда Семеновича, ни на Надежду Ивановну.

— Настя, — строго сказал Хозяин. И явно без причины кашлянул. Смущение скрывал. Смущение! Что-то будет. — Настя… В общем, познакомься. Это твои дедушка и бабушка.

При этом смотрел почему-то на Александру.

— Бонжур, — довольно равнодушно бормотнула Настя. — Ай м глэд ту си ю…

И тоже оглянулась на Александру. Глаза у нее были растерянные и тревожные. Бедный ребенок. Неужели Хозяин не мог заранее предупредить? Александра успела бы хоть как-то подготовить девочку. По крайней мере, объяснила бы, что с новыми дедушкой и бабушкой совсем не обязательно вести себя так, как с родителями отца. Надежда Ивановна, кажется, сейчас заплачет. А Нина Максимовна уже заплакала. Прячется за полуоткрытой дверью, ведущей с веранды в гостиную, и вытирает глаза бумажной салфеткой. Вот, наверное, зачем у нее все карманы бумажными салфетками набиты.

— Анастасия Владимировна! — сказала Александра таким голосом и с таким выражением лица, как будто собиралась преподнести Насте целый мир, — еще один, вдобавок к тому, которым та уже владеет. Впрочем, она не только изображала, она и чувствовала то же самое. — Настя! Это правда твои дедушка и бабушка. Родные. Они очень давно мечтали тебя увидеть. Но… жили далеко. И никак не могли приехать, потому что… им это тяжело было. Вот папа и решил сам за ними съездить. Вот и привез. Чтобы ты их узнала, а они — тебя. Каждый человек должен знать своих родных. И любить их. И… говори по-русски, пожалуйста.

Надежда Ивановна все-таки заплакала. Хозяин торопливо отодвинул кресло от стола, помог Надежде Ивановне сесть — да не помог, а просто почти силой усадил, — вопросительно глянул на Леонарда Семеновича, а потом опять уставился на Александру. И Настя опять на нее уставилась. Да что это такое, в самом-то деле… Похоже, они оба, не сговариваясь, назначили ее главнокомандующим. Леонард Семенович, кажется, заметил это назначение, но не понятно, одобряет его или нет. Однако, судя по выжидательному взгляду, готов подчиниться любому приказу. С таким взглядом киношные партизаны, замученные на допросах до полного отвращения к жизни, ждут неминуемого расстрела. Александра с трудом подавила внезапный всплеск мутной смеси злости и жалости. Ах, вы, люди… глупые! Ах вы, бедные, бедные, несчастные вы люди… Как же так получилось?! Как же вы допустили такую страшную ошибку с этой вашей Ксенией?! Как же вам страшно не повезло с этой вашей Ксенией…

Хозяин застыл неживой глыбой возле стола и хмуро ждал приказа главнокомандующего. Настя стояла рядом с Александрой и тревожно ждала, когда та хотя бы намекнет ей, что следует делать. Нина Максимовна за полуоткрытой дверью вытаскивала из кармана новую бумажную салфетку и блаженно ждала хеппи-энда. Леонард Семенович гладил худыми пальцами плечо Надежды Ивановны и ждал неминуемого расстрела. Надежда Ивановна тихо плакала, закрыв лицо руками, и, кажется, ничего не ждала.

Александра ждала, когда внезапная и очень острая боль в сердце хоть немного пройдет. Дождалась, осторожно вдохнула и как можно спокойнее сказала:

— Я Настина няня. Александра. Можно Саша… Никак не могу понять, на кого Настя похожа больше — на дедушку или на бабушку. Мне кажется — на бабушку. Или все-таки на дедушку? Хотя какая разница — бабушка и дедушка так похожи друг на друга… Просто удивительно. Как ты считаешь, Настя, — я права?

Она наклонилась к Насте, слегка подтолкнула ее ладонью в спину и быстро прошептала на ухо:

— Бабушка плачет от радости, что увидела тебя. Но она боится, что не понравилась тебе. И дедушка боится. Что это вы стоите столбом, мисс? Быстренько включайтесь в процесс и разруливайте ситуацию.

Настя поежилась под ее рукой, вздохнула и возмущенно заявила:

— Саша! Ну что ты такое говоришь? Дедушка похож на Зорро, а бабушка — совсем как Снегурочка. Разве Зорро и Снегурочка одинаковые? Ни капельки не одинаковые. Но вообще-то я правда на обоих похожа, тут ты права. Действительно просто удивительно. Феномен.

Леонард Семенович сжал пальцами плечо жены и неуверенно улыбнулся — расстрел отменили. Надежда Ивановна замерла, затихла, потерла глаза ладонями и отняла руки от заплаканного лица. Хозяин шевельнулся, громко выдохнул и опять застыл неподвижной глыбой. Смотрел в пол. Нина Максимовна за дверью не то всхлипнула, не то засмеялась в новую бумажную салфетку. Настя отлепилась от Александры, решительно потопала к Надежде Ивановне, придавила локтями ее сложенные на коленях руки и, заглядывая в ее мокрые растерянные глаза, проникновенно сказала:

— Бабушка! Ты почему плакала? Потому, что я тебе не понравилась, да? Ты не расстраивайся. Это я пока маленькая — вот и некрасивая. А когда вырасту — буду как ты. Или как дедушка, это тоже неплохо было бы. Ты же слышала: Саша сказала, что я на вас обоих похожа. А Саша никогда не обманывает. Так что, может, я тебе потом понравлюсь. Ты подожди, ладно?.. У тебя какие духи? «Вандербильд», да?

Она оглянулась на Александру, на секунду сделала виноватое лицо, отвернулась и деловито полезла к бабушке на колени.

— Духи?.. Какие духи?.. У меня?.. — испуганно бормотала Надежда Ивановна и неловко поддерживала Настю трясущимися руками. — У меня не духи… То есть не эти… У меня «Красная Москва»…

— Это все равно… — Настя наконец устроилась на коленях у Надежды Ивановны, удовлетворенно вздохнула и принялась важно объяснять: — «Вандербильд» и «Красная Москва» пахнут одинаково. Американцы просто украли у наших формулу. Сами-то ничего придумать не могут.

Надежда Ивановна неуверенно засмеялась. И Леонард Семенович неуверенно засмеялся. Хозяин неопределенно хмыкнул. Нина Максимовна вытащила из кармана новую бумажную салфетку. Александра предупреждающе кашлянула. Настя оглянулась, опять на миг сделала виноватое лицо, повернулась к бабушке и со вздохом продолжила:

— Саша говорит, что воспитанные люди никого не обвиняют без… без-до-казательно. Но чего ж тут думать? Пахнут одинаково. Бабуль, я ведь права? Дед, а ты чего стоишь, как чужой? Мог бы тоже подержать меня на руках. Саша говорит, что такой большой девочке нельзя проситься на руки… Но раз уж случай такой исключительный — то ничего. Я так полагаю. Саша, я ведь правильно полагаю?

— Совершенно правильно, — согласилась Александра. — Хотя мне кажется, что вы, мисс, слегка злоупотребляете исключительностью случая. Дедушка с бабушкой устали с дороги. Им бы следовало отдохнуть перед ужином. А вам, Анастасия Владимировна, как хорошей хозяйке, следовало бы показать дедушке с бабушкой их комнаты и помочь как следует устроиться. И как бы невзначай выяснить, какие блюда дедушка с бабушкой предпочитают.

— Успеется, — легкомысленно отозвалась Настя. — Потом покажу. Потом выясню. Дед, а ты си-и-ильный…

Она уже сидела на руках у Леонарда Семеновича, обнимала его за шею и что-то шептала на ухо. Леонард Семенович стоял, закрыв глаза, крепко прижимал ее к груди и кивал головой. Вот ведь мартышка хитрая, уже и деда зомбирует… Надежда Ивановна сидела, запрокинув голову, не отрывая взгляда от внучки, и держала ее за ногу. Наверное, что-то почувствовала, беспокойно шевельнулась в кресле, оглянулась и, встретившись глазами с Александрой, отпустила Настину ногу, неловко уронила руку на колени и испуганно забормотала:

— Нет-нет, нам ничего не надо, мы и не устали совсем… Правда, Лёня? И не голодные, нам ничего не надо, спасибо большое… Нам бы с Настенькой еще немножко побыть… Если можно… Или мы что-то не так делаем?

— Что не так делаете? — не поняла Александра.

Надежда Ивановна смешалась.

— Ну, я не знаю, — почти шепотом сказала она и покосилась на хозяина. — Может, тут так нельзя… Может, правила какие-нибудь…

— Господи помилуй, какие правила? — изумилась Александра. — Как можно по правилам… любить?

— Спасибо вам… Саша, да? Саша, спасибо вам большое… — Надежда Ивановна смотрела на нее собачьими глазами. Сейчас опять плакать будет.

Ну, вот что на это можно ответить? Ничего на это ответить нельзя. Тем более, что опять длинно и остро кольнуло в сердце. Только этого сейчас не хватало. Нина Максимовна насквозь прорыдала уже пачку салфеток, Настины дед и бабка безнадежно плывут, Хозяин изображает гранитный памятник самому себе, так еще и Александра сейчас в обморок хлопнется. Она заметила, как Хозяин на нее смотрит, сжала зубы, отвернулась и отошла к перилам веранды, уцепилась за них на всякий случай — вдруг и правда свалится — и попыталась дышать помедленнее и поглубже. Получилось не сразу.

— Правда, давайте-ка устраиваться… — Гранитный памятник ожил и взял командование на себя. Наконец-то. — Нина Максимовна, ау! Не прячьтесь, я вас вижу… Идите сюда. Вот так. Будьте добры, предупредите Соню, что наши гости сейчас придут. Соня знает, что делать, но вы тоже помогите им… помогите Надежде Ивановне и Леонарду Семеновичу сориентироваться. Настя, ты ведь покажешь бабушке с дедушкой их комнаты? Оставь Александру в покое. Пять минут сможешь обойтись без нее? Вот и хорошо… Андрей! Где ты?… Андрей, вещи внесли? Скажи Клавдии Васильевне, что мы будем ужинать здесь. Никто не против ужина на веранде? Ужин через час. Или через полтора… в общем, как все будут готовы — так и за стол.

Надо же, Хозяин помнил имена всех, кто работает в доме. Она была уверена, что он даже не знает, что в доме вообще есть посторонние. Нет, о своей службе безопасности знал, конечно. И об Александре знал — все-таки няня его ненаглядной дочери. Но чтобы помнить имена горничных и кухарок? Это было неожиданно.

Александра отпустила перила и обернулась. Настя вела за руки бабушку с дедушкой в дом. Они шли как-то нерешительно и все время посматривали на Александру. Сейчас-то чего смотреть? Ее уже разжаловали в рядовые. Уже опять распоряжается Хозяин…

Хозяин тоже почему-то смотрел на нее. И взгляд у него был удерживающим. Но не таким, каким приказывают оставаться на месте, руки за голову, а таким, каким просят остаться, потому что очень нужно. И даже — пожалуйста. Поэтому Александра осталась. Кивнула головой Насте, ободряюще улыбнулась ее бабушке и дедушке и уставилась на Хозяина. Без выражения. Взгляд «без выражения» она отрабатывала перед зеркалом, долго отрабатывала, так что сейчас должно получиться. Хозяин оглянулся, убедился, что на веранде никого, кроме них, не осталось, и тоже уставился на Александру. И тоже без выражения. Неужели и он этот взгляд перед зеркалом отрабатывал? Или этот взгляд поставил ему имиджмейкер? Нет, скорее всего, это у него наследственное. Все они из поколения в поколение рождаются с таким взглядом. А уже потом имиджмейкеры ставят им взгляды грозные, радушные, добродушные, внимательные, понимающие, укоризненные, доверчивые, сердитые, радостные и так далее. Ненужное зачеркнуть. Все зачеркнуть, потому что ничего им не нужно. Им на все случаи жизни хватает тараканьего взгляда без выражения. Ну, иногда еще — непонятной улыбки. Да, примерно вот такой.

Непонятная улыбка исчезла с лица Хозяина, и он серьезно спросил:

— Александра, что вам нужно?

Ничего угрожающего в его голосе не было. Спросил именно серьезно. И терпеливо ждет ответа. Интересно, какого именно ответа он ждет? Что она попросит прибавку к жалованью? Лимузин с водителем? Белую яхту, мраморный дворец? Льдину с пингвином и корзину апельсинов?..

— Вам ведь наверняка что-нибудь нужно, — уверенно сказал хозяин. — Всем всегда что-нибудь нужно. А вам — что?

— Корвалол… Или валерьянка какая-нибудь… Или хоть валидол, что ли…

Он удивился. Очень сильно удивился, растерялся и, кажется, испугался. Но больше всего — удивился. Примерно так, как если бы услышал от, например, холодильника что-нибудь вроде: «не хлопай дверцей, мне больно».

— У вас что, сердце?

Хозяин с тем же выражением спросил бы у холодильника: «Ты что — живой?»

Зря она язык распустила. Чего доброго, и правда поверит, что она живая. Что у нее сердце. Что ей может быть больно. Что ей что-то может быть нужно, как и всем. Что она уязвима, как и все.

Теперь придется срочно реставрировать порушенный имидж холодильника.

— Что вы имеете в виду? — холодно осведомилась она. Не просто спросила, а именно осведомилась. Холодно. — Разумеется, у меня есть сердце. Как у всех… — Александра вспомнила подслушанный разговор, не удержалась и добавила: — Почти у всех.

— Так. И что с вашим сердцем?

Хозяин зачем-то полез во внутренний карман пиджака. Скорее всего — за бумажником. Сейчас вручит Александре выходное пособие и прикажет кому-нибудь из привидений отвезти ее в Москву, на Большую Черкизовскую. Зачем ему говорящие холодильники с больным сердцем рядом с Настей?

Наверное, во внутреннем кармане пиджака не оказалось ничего такого, что могло бы сойти за выходное пособие, потому что Хозяин принялся шарить по внешним карманам, а потом полез в карманы штанов. Нет, это он не бумажник ищет. Это он ищет пистолет. С его легендарной жадностью — и выходное пособие? Девять граммов в сердце — вот и все выходное пособие. Именем революции. Привычка на генном уровне. Безусловный рефлекс.

— Вот, нашел… — Хозяин держал на ладони упаковку каких-то таблеток, не очень уверенно протягивал ей. Ага, он передумал ее расстреливать. Он решил ее просто отравить. — Александра, возьмите, это хорошее средство. Легкое успокаивающее. Мне всегда помогает… Но если у вас действительно что-то с сердцем, тогда я не уверен… Тогда что-то другое нужно, наверное.

— С моим сердцем все в порядке, — надменно соврала Александра. — И вы это прекрасно знаете. При приеме на работу я отдала свою медицинскую карту и прошла медицинский осмотр. И с тех пор прохожу медицинский осмотр каждые три месяца. Чаще, чем Настя.

— Ну, не хотите — как хотите.

Хозяин выколупнул из упаковки пару таблеток, кинул их в рот, а упаковку спрятал в карман. Стоял, сунув руки в карманы, сосал свои таблетки, смотрел на Александру… оценивающе. На редкость гнусный взгляд. Хозяину следовало бы серьезнее отнестись к выбору имиджмейкера.

Александра демонстративно посмотрела на часы, вздохнула и спросила с подчеркнутым терпением:

— Я могу быть свободна? Насте пора переодеваться к ужину. И мне хотелось бы до ужина еще раз увидеться с Надеждой Ивановной и Леонардом Семеновичем. Если вы не против. Мне кажется, что они… немножко нервничают. Следует их успокоить.

— Александра… — Хозяин опять начал непонятно улыбаться. — Александра, Александра… Это вы немножко нервничаете. И я немножко нервничаю. А у них просто крышу снесло… Днем дочь увидели, впервые за столько лет. К вечеру — внучку. Вообще впервые. М-да… А Настя молодец. И вы молодец… Знаете, что я думаю? Я думаю, что специально переодеваться к ужину сегодня не надо. Ну его, этот этикет. У стариков всего-то вещей — один чемодан на двоих… Вряд ли там есть что-то такое, во что можно переодеться к ужину. Да и вообще все это такая… то есть я хочу сказать, что сегодня можно было бы как-нибудь попроще. По-домашнему. Александра, вы мне так и не сказали, что вы хотите. Кроме валерьянки, конечно… Хотите серьги в комплект к вашему кольцу? Только это подождать придется, черные бриллианты вряд ли быстро найдут. Но обязательно найдут. И серьги сделают в том же стиле.

Это что же должно означать?.. Первый этап осуществления плана «Четвертая жена»? Кажется, все-таки придется оформлять загранпаспорт. Срочно.

— Нет, не хочу, — равнодушно сказала Александра. — Я серьги не ношу. У меня уши не проколоты.

— Вы не хотите бриллианты?! — не поверил Хозяин. — Ну и ну. Это… это оригинально. Тогда я даже представить боюсь, что вы можете захотеть. И в моих ли силах выполнить ваше желание.

— Я не уверена, что выполнить его — в ваших силах, — согласилась она, даже не пытаясь скрывать неприязнь.

Хозяин хмыкнул и опять непонятно заулыбался. Всемогущий. Ишь ты. Вот сейчас и проверим.

— Я бы хотела, чтобы вы предупреждали о тех событиях, которые непосредственно касаются Насти. Хотя бы о таких, как… хотя бы о самых важных. Она, конечно, молодец, но все-таки еще слишком мала для… серьезных потрясений.

— Вы считаете, для нее это было потрясение? — Хозяин заметно помрачнел. — По-моему, она обрадовалась. Они ей понравились… Да я сразу увидел, что понравятся. Нормальные люди. Хорошие.

Последнее слово он произнес как-то не очень уверенно. Наверное, с непривычки. Вряд ли прежде хоть раз в жизни Хозяин говорил о ком-то, что этот кто-то хороший. Вряд ли он вообще понимал, что такое хороший человек. Вряд ли он понимал даже то, что такое нормальный человек.

— А если бы Настя не обрадовалась? — Александра чуть не сказала, что на самом деле Настя и не обрадовалась. На самом деле она сначала ничего не поняла и даже испугалась. — А если бы они ей не понравились? А если бы они не оказались… нормальными людьми? Да в любом случае это потрясение…

— Ну, хватит уже, — оборвал ее Хозяин грозным голосом. — Что вы тут меня воспитываете? Настю воспитывайте, это ваша работа!

— В договоре записано, что в мои обязанности входит обучение ребенка иностранным языкам, музыке, рисованию и правилам поведения. Насколько я понимаю, воспитание входит в обязанности родителей.

Они стояли и смотрели друг на друга ненавидяще. С четвертой женой Сан Саныч все-таки ошибся. Скорее, Хозяин действительно прикажет пристрелить Александру. А перед тем, как похоронить, снимет с ее пальца прабабушкино кольцо. Интересно, откуда он узнал, что это бриллиант? А Хозяйка не догадалась. Впрочем, Хозяйка выросла в той среде, где знали, что бриллианты могут быть и фальшивыми. Хозяин вряд ли об этом знал. Но и черный бриллиант такой величины вряд ли еще где-нибудь видел. Ни у одной олигаршьей жены в этой деревне не было ничего подобного. Нигде не было ничего подобного. Разве только в каком-нибудь хранилище шахских сокровищ. Но в шахскую сокровищницу, где могут храниться такие вещи, даже Хозяина не пустили бы. Так что не мог он видеть ничего подобного. Однако все равно догадался. Неудачно получилось. Плохо. Ну, да ничего хорошего она здесь никогда и не ожидала.

Хозяин отвел от Александра ненавидящий взгляд, теперь смотрел поверх ее головы вдаль, через газон, наверное, на беседку, окруженную кольцом цветущей по его распоряжению гвоздики. Смотрел с той же ненавистью — потому, что вокруг беседки гвоздика была только красная и розовая. Белой не хватило, несмотря на его распоряжение. Эта мысль несколько примиряла Александру с жизнью.

— Я… не успел, — вдруг хмуро сказал Хозяин. Просто через силу сказал. Переломил через колено собственный характер. Наступил на горло собственной песне. — Я не успел вас предупредить. То есть… Суеты много получилось. Сначала поезд опоздал, потом их покормить надо было, потом к дочери отвезти… Да нет, я бы предупредил, я уже позвонить вам хотел, но оказалось, что тот телефон, где ваш номер, дома остался. Можно было бы через охрану, но мы уже почти подъезжали… И при стариках говорить было как-то… В общем, я не знал, как при них говорить.

Он что — извиняется? Да нет, что это она выдумала… Он просто объясняет, что ни в чем не виноват. Почему-то посчитал нужным довести это до ее сведения. Да и то, что посчитал нужным, — уже чудо.

— Мир? — Хозяин опять смотрел на нее. Кажется, без особой ненависти. Протянул было руку, но понял, что его рука осталась незамеченной, и опять сунул ее в карман. Как-то устало сказал: — С вами трудно общаться. Вы всех ненавидите. Но любите Настю. Вот только не надо на меня так смотреть! Я точно знаю: Настю вы любите! А она — вас. Почему?

— Я хорошая гувернантка… То есть бонна.

Александра слегка пожала плечами и опустила глаза. Скромно опустила глаза. Побольше законной гордости на лице. Хорошее воспитание не позволяет законной гордости перерасти в беспочвенное самомнение. Вот так примерно. Надо надеяться, что на вопрос о причинах любви она ответила убедительно. А ненависть объяснять не обязательно. Ненависть не может считаться слабостью. По крайней мере — с его точки зрения. На ненависти он сыграть не сможет.

— Ладно, — рассеянно пробормотал Хозяин и опять вытащил из кармана упаковку таблеток. — Ладно, раз так — что ж теперь… Не удается мне с вами поговорить. Да, вы же хотели со стариками до ужина еще увидеться. А я вас задерживаю. Ладно, идите… Я скажу, чтобы здесь накрыли.

Александра молча кивнула и пошла в дом, ощущая затылком его взгляд. Наверное, так же ощущается лазерный прицел. Надо как-нибудь спросить у Сан Саныча, можно ли ощущать лазерный прицел. Хотя откуда ему знать? Он еще живой, так что вряд ли его ощущал. А у тех, кто ощущал, — уже вряд ли спросишь.

Она не выдержала, оглянулась. Лазерный прицел выражал озабоченность. Наверное, вспоминал, сколько осталось патронов.

— Владимир Сергеевич, вы к ужину тоже переодеваться не будете? — деловито спросила Александра.

Хозяин мельком глянул на свой офисный костюм, зачем-то подергал себя за галстук и вдруг засмеялся. Он что — каждый день теперь смеяться будет? Наверное, таким способом решил вырабатывать в себе чувство юмора. Точно — заболел.

— Спасибо, — сказал Хозяин, отсмеявшись. — Спасибо, что напомнили, Александра. Нет, мне все-таки придется переодеться. Во что-нибудь более демократичное, да? Чтобы лишний раз не смущать стариков.

Александра нейтрально пожала плечами, повернулась и вошла в дом, с тревогой чувствуя, что стены, похоже, не являются серьезной преградой для лазерного прицела. Впрочем, ни в одном из таких домов она никогда не чувствовала себя защищенной. Мания преследования. Да кто угодно стал бы параноиком под такими взглядами. И особенно — после таких слов, которые наговорил ей вчера Сан Саныч. Вот интересно, зачем Хозяин родителей жены в свой дом привез? А жену из дому выселил… Совсем никакой логики. И совершенно не понятно, как вести себя со стариками.

Старики! И ведь не стесняется называть так людей, которые вряд ли намного старше него. А если даже по годам и старше — то на лбу у них это не написано. А у Хозяина на лбу как раз написано все и про его годы, и про то, как он их прожил. У них у всех на лбу клеймо. Наверное, его хорошо видно в оптический прицел.

Что-то слишком часто она думает о прицелах. Надо бы и правда взять пару выходных и посидеть в своей квартире с хорошей книжкой, в тишине и покое, в старом халате и в разношенных тапочках. И в полном одиночестве. Сейчас уже можно спокойно оторваться от Насти на пару дней — Хозяйки в доме нет, зато есть бабушка и дедушка, нормальные люди. И даже хорошие. И все-таки — зачем же Хозяин привез их в свой дом?

— Ой, да что же вы стучитесь-то? — Надежда Ивановна страшно смущалась, несколько суетливо отступала от двери, неуверенно обозначала рукой приглашающий жест, оглядывалась в глубину комнаты. — Ой, тут и не закрыто… И мы вас все ждем… Проходите скорее… А Настя нам про вас всё рассказывает и рассказывает… Да так интересно…

За спиной Надежды Ивановны тут же возникли Нина Максимовна и Леонард Семенович с Настей на руках. Нина Максимовна выглядела слегка растерянной. У Леонарда Семеновича и у Насти выражение лиц было совершенно одинаковым — абсолютного блаженства. Они и правда чем-то похожи. Зорро, подумать только! Мартышка хитрая.

— О-о, Анастасия Владимировна, да вы вовсю эксплуатируете исключительность случая! — укоризненно сказала Александра, переступая порог. — Вы что, мисс, теперь вообще не будете слезать с дедушкиных рук? И даже то, что дедушка устал с дороги, не является для вас весомым аргументом в пользу хождения на собственных ногах?

— Является, — с готовностью откликнулась Настя и крепче обняла деда за шею. — Но на руках так здорово! Саша, еще немножко можно, а? Я потом все время сама ходить буду, пароль д’онёр!

Леонард Семенович блаженно улыбался. Нина Максимовна виновато хлопала глазами и не знала, что делать. Надежда Ивановна обожающе глянула на внучку, обернулась к Александре и с нескрываемой гордостью заявила:

— Вон как разговаривает, видите? Это она в деда такая способная. Дед у нас английский знает, да. Всю жизнь в школе проработал. Он и рисовать умеет. А в молодости даже стихи писал. Два раза в нашей газете печатали! Я обе газеты сохранила, если хотите, потом покажу… Дед много чему может Настю научить. То есть… не то, чтобы один… он вам помогать сможет. Или это нельзя? Не полагается, да?

Надежда Ивановна испугалась и замолчала, кажется, опять готовая заплакать. У-у, выходные, похоже, придется отложить.

— Ну почему нельзя? Почему не полагается? — успокаивающим тоном заговорила Александра, улыбаясь Надежде Ивановне и взглядом приказывая Насте немедленно слезть с дедушкиных рук. — Леонард Семенович будет учить Настю всему, чему захочет. Я буду благодарна за любую помощь. И вы, если захотите, будете Настю учить. Это всегда в жизни так происходит — все мы учим друг друга, все мы друг у друга учимся. В результате чего и вырастаем такими… какими вырастаем…

Нет, это не ревность. С какой стати? Она только гувернантка Насти. Бонна. Учительница, нянька, прислуга. В общем — чужой человек. А они — родные дедушка и бабушка.

Которые уже вырастили свою дочь, Ксению Леонардовну, мать Насти. И научили ее всему, чему смогли. Ну вот, они об этом вспомнили.

Леонард Семенович переменился в лице и осторожно поставил Настю на пол. Нина Максимовна тут же ухватила девочку за руку и повела из комнаты, довольно решительно преодолевая ее сопротивление. Молодец. Настя оглядывалась и очень убедительно изображала умоляющий взгляд. Мартышка хитрая. Надежда Ивановна стояла столбом с обморочным лицом и держалась за сердце. Тихая паника.

Леонард Семенович шагнул к жене, осторожно обнял за плечи, прижал ее голову к своей груди и ласково заговорил, не обращая внимания на Александру:

— Наденька, успокойся… все будет хорошо. И сейчас все хорошо, все правильно, все так и надо… Маленькая моя, не надо бояться. Мы ведь чужие здесь, нас ведь никто не знает — а вон как встретили! Это ведь очень хорошо, правда? И к Настеньке подпустили, и устроили, как родных… Вот подумай сама: если бы мы сами Настеньку растили, а тут вдруг приезжает кто-то… Неизвестно откуда… Здравствуйте, я ваша тётя! Мы бы разве кому-то Настеньку доверили? Не-е-ет, мы бы не доверили. А тут вон люди какие… Тут люди хорошие. И привезли, и приютили, и с Настенькой видеться разрешили. Мы же об этом и мечтать не могли. Ну, вспомни, что ты говорила… А теперь что? Теперь все вон как повернулось… Чего нам больше-то? Ну, перестань, ну, маленькая моя, ну, хватит…

Александра кашлянула — они оба оглянулись и молча уставились на нее. С тоской. С привычной, давней, тяжелой тоской. Безнадежной. Сейчас было видно, что они действительно старики.

— Что значит — как родных? — строго спросила Александра, с трудом перетерпев острый укол в сердце. — Что значит — видеться разрешили? Вы Насте именно родные, родные дедушка и бабушка. Куда еще роднее! И кто может запретить вам видеться с родной внучкой? Не понимаю, почему вы так расстроились. Или Настя вам не понравилась? Она как-то неправильно себя повела? Но она все-таки еще очень маленькая, и с такими… чрезвычайными событиями не сталкивалась. Для нее вообще любые новые люди — событие чрезвычайное. Поживете вместе, привыкнете друг к другу, узнаете друг друга… В конце концов, ведь именно затем Владимир Сергеевич вас сюда и пригласил, правда? Ну вот. Я думаю, вам здесь постепенно понравится. И Насте понравится, когда вы узнаете ее лучше. Вы её полюбите. Но на все нужно время…

Она замолчала, сообразив, что на самом деле ничего не знает о том, зачем Хозяин их сюда пригласил. И вообще пригласил ли. И о чем с ними говорил, пока целый день возил их туда-сюда… И с дочерью повидаться отвез. И дочь с ними тоже, наверное, о чем-то говорила. Надо же было как-то объяснить им ситуацию: дочь с охраной в городе, внучка с гувернанткой за городом, деда с бабкой везут к внучке, чтобы… Чтобы те занимались с внучкой, раз уж матери не до того? Все-таки родные люди, а не чужая нянька.

Нет, это не ревность, нет, нет, нет. Просто непонятно, чему они могут научить ребенка. В юности стихи писал! Два раза в газете напечатали! Газеты до сих пор хранятся! Беда.

Надежда Ивановна мягко отстранилась от мужа, шагнула к Александре, остановилась, не зная, куда деть руки, и неожиданно спокойно сказала:

— Какое время, бог с вами… У нас нет времени. У меня нет… Да это и ничего, мы Настеньку и так любим. Саша, спасибо вам. Владимир Сергеевич нам все рассказал. Да и сами мы Оксану видели. Мы не думали, что с ней так… Владимир Сергеевич говорит, что, может, вылечится. Конечно, нам тяжело. Мы все-таки родители. Столько лет одни… Понятное дело — у нее своя жизнь, отрезанный ломоть. Забыла и забыла, что ж теперь… Мы же не думали, что такая беда… Спасибо вам за Настю. Какая ж она умненькая, ай-я-яй! И хорошая такая…

— Мартышка хитрая, — подал голос Леонард Семенович. — Знаете, Саша, это она в бабушку. Наденька, ты помнишь, какая в детстве была? Такая же артистка. Только болтала поменьше. А эта еще и говорит, как заведенная. И все со смыслом, все в одну точку бьет! Ой, ну хитрая же мартышка…

— Лёнь, ты чего! — Надежда Ивановна смутилась и даже испугалась. — Саша, не слушайте его… Это он любя… Он и меня так иногда дразнит…

— Я Настю тоже называю хитрой мартышкой. Иногда… — Александра неожиданно почувствовала облегчение. Ни с того — ни с сего. Или с того, что Леонард Семенович разгадал Настю? Есть надежда, что все-таки сумеет противостоять зомбированию. Так что, может быть, старики и не прибавят лишних хлопот… — Настя действительно очень артистична. Это она еще не все свои таланты успела сегодня показать. Думаю, завтра уже начнет показывать.

— Завтра нам в больницу ехать. То есть мне в больницу… Может, и положат сразу. На операцию. Или уж как там получится.

Леонард Семенович тут же ухватился за плечо жены. Та положила свою руку на его пальцы, благодарно погладила. Правда нормальные люди. И даже хорошие. С дочкой им просто не повезло. Бывает. Настя пойдет в дедушку и бабушку. Ладно, пусть они учат внучку тому, что сами знают. Тем более, что вряд ли дед с бабкой знают больше, чем Настя.

— Больница — это несколько дней, — легко сказала Александра, совершенно не представляя, о чем говорит. — Вернетесь из больницы — и вот тогда она вас в покое не оставит, можете мне поверить… Ну, успеем еще наговориться досыта. Я ведь к вам зашла только для того, чтобы Настю отсюда прогнать. Чтобы вы хоть немножко отдохнуть смогли. Ужинать будем минут через сорок. Горничную прислать? Она вам поможет и с душевой кабиной разобраться, и покажет, где что лежит — полотенца, халаты, фен, тапки…

— Как это горничную? — Надежда Ивановна не поверила. — Нам — горничную?! Ой, не-е-ет, мы всю жизнь без прислуги прожили… Нет, нет, мы тут сами, не надо никого.

— Сами вы долго разбираться будете. Я, например, месяца два не могла запомнить, где что лежит и что как включается. Не беспокойтесь, Соня вам не помешает… Только здесь нас прислугой не называют. Соня — горничная, Клавдия Васильевна — кухарка, Геннадий Иванович — садовник, Нина Максимовна — няня, я — бонна…В общем, тоже няня и еще учительница.

— А Владимир Сергеевич сказал, что вы в доме — самая главная. Что вас все слушаются, даже начальник охраны.

— Владимир Сергеевич так пошутил…

Как же, пошутил он. При полном-то отсутствии чувства юмора. И зачем он Сан Саныча приплел? Не может быть, что для красного словца сболтнул. Уж что-что, а в болтливости Хозяина никто бы не обвинил. Надо предупредить Сан Саныча, что не только он стучит Хозяину на всех, но и на него самого кто-то стучит…

Впрочем, очень может быть, что для Сан Саныча это — никакая не новость. Еще вариант: может быть, Сан Саныч сам Хозяину на себя стучит. А что? За дополнительное вознаграждение, например. Абсолютно в русле тараканьей логики. А за отдельную премию стучит еще и на Александру.

А у нее — мания преследования. И еще, оказывается, больное сердце. Что гораздо неприятнее. Через месяц — очередной медосмотр. Манию преследования могут и не заметить. До сих пор ведь не замечали. А сердце обязательно заметят. И — прощай, Настя. Правда, тогда и Хозяин — прощай. Нет худа без добра.

— Саша, вам нехорошо? — вдруг осторожно спросила Надежда Ивановна. — Вы что-то бледненькая…

Вот только этого не хватало. Искренней заботы в полный голос. Ведь наверняка их сейчас слушают. А через десять минут донесут Хозяину, и тот погонит ее в больницу прямо завтра, не дожидаясь планового медосмотра.

— Да я всегда бледная, — с подчеркнутым сожалением ответила Александра. И даже вздохнула. — У другой и здоровья никакого, а сама — прямо роза бело-розовая. А я здоровая, как трактор, а лицо — бумага бумагой. И не загораю никогда. Даже обидно… Ладно, сейчас к Насте пойду, мы с ней нарядимся как-нибудь попраздничнее, а потом вместе за вами зайдем. Соня минут через пять к вам заглянет.

Она повернулась, взялась за ручку двери, и тут они оба позвали ее в один голос:

— Саша!

Александра оглянулась с ожиданием. Надежда Ивановна и Леонард Семенович стояли, держась за руки, и смотрели на нее. Тоже с ожиданием. Переглянулись, заулыбались, опять уставились на нее и сказали опять в один голос:

— Вы очень хорошая.

— Спасибо, — ответила Александра, с удивлением чувствуя, что она и в самом деле растрогана. — Вы мне тоже очень понравились. А уж про Настю и говорить нечего — она вообще в полном восторге.

Упомянутый восторг тут же затопил лица стариков… Да нет, все-таки не такие уж они старики. Просто правда устали с дороги. И вообще устали. Ничего, может быть, рядом с внучкой постепенно отдохнут.

…К ужину переоделись все. Настя была в длинном белом платье с жутким количеством оборочек, бантиков, ленточек, кружевных вставок и розочек, вышитых на свободных от всего этого местах. Вылитая принцесса. Для усиления эффекта на голове у нее сидела диадема с вполне убедительными камнями. Вообще-то костюм был карнавальным, но Александра подозревала, что стоит он столько, что не всякая настоящая принцесса могла бы себе его позволить. Платье к прошлому дню рождения заказывала Насте мать, а диадему подарил отец. Наверняка настоящие камни. Зачем? Детский карнавальный костюм. Вырастет — и больше ни разу в жизни не наденет. По крайней мере, Александра на это искренне надеялась. Она приложила столько усилий, чтобы развить в Насте строгий вкус и чувство меры. Диадема и чувство меры были удручающе несовместимы. Ладно, сегодня можно карнавальный костюм, сегодня событие, как сказала Настя.

Ну, раз уж сегодня событие — так и Александра надела карнавальный костюм. Это черное платье осталось у нее еще от работы в доме Германа Львовича. У родителей Ники была мания устраивать дочери праздники с размахом древних падишахов — многолюдные, многодневные, многомиллионные… Страшно утомительные. На этих праздниках Александра должна была присутствовать тоже в вечернем платье. Герман Львович сам купил это платье не то в Италии, не то во Франции, и сам же объяснял Александре, что это — авторская работа, и автора называл, и очень удивлялся, что она об этом кутюрье ничего не знает, и в конце концов назвал сумму, которую отдал за платье, раз уж имя автора не произвело на Александру впечатление. Сумма на Александру произвела впечатление, но очень неприятное. На эти деньги можно было бы купить хорошую мебель в ее квартиру, а на сдачу — какую-нибудь практичную и не слишком дорогую машину. Но гости Германа Львовича никогда бы не увидели ее мебель, а машина ей самой была не нужна. Так что пришлось носить авторское платье на падишахских праздниках, повышая престиж Германа Львовича в глазах его гостей: даже гувернантку вон как одевает! Правда, жемчуг, которым был густо расшит ворот платья, Александра все-таки отпорола. Не смогла побороть свое чувство меры. Жемчуг оказался натуральным, и Герман Львович его забрал и положил в сейф. Кажется, именно этот жемчуг он потом подарил той самой жене какого-то актера… О его щедрости писали в двух газетах и в одном журнале. Герман Львович и в самом деле не был слишком жадным. Во всяком случае, уезжая, он оставил Александре не только ежедневную униформу гувернантки, но и это карнавальное платье для падишахских праздников. А может быть, просто забыл о нем. Александра давно выбросила бы это дурацкое платье, если бы не знала, сколько оно стоит. Или стоило, пока было нелепо расшито жемчугом? Но и без жемчуга оно оставалось вполне карнавальным, так что сегодня можно надеть.

Надежда Ивановна надела длинную серую юбку и ослепительно белую блузку с воротником-стойкой, длинными рукавами на тугих манжетах почти до локтя и мелкими вертикальными защипами на груди, застроченными черной ниткой. Ворот скалывала крупная черная брошь — плоский камень в ажурной рамке черненого серебра. Все это было модно лет пятьдесят назад, поэтому сейчас выглядело чрезвычайно стильно и даже несколько вызывающе. Впечатление усиливала темно-русая коса, уложенная на голове короной. Царственной короной. Царской. Седина сверкала в короне, как полированные нити платины. Молодец Надежда Ивановна. Королева — мать.

Леонард Семенович был в белых чесучовых брюках — они тоже лет пятьдесят назад в моде были — и в более-менее современной белой рубашке. Загорелые руки и лицо — шоколадно-коричневые. Вылитый Зорро.

И вот такой карнавальной толпой в бело-серо-черной гамме они торжественно появились на веранде, где за накрытым столом их уже ждал Хозяин. В не очень новых голубых джинсах и в бежевой футболке с двумя прорехами на груди, художественно обметанными разноцветными нитками с торчащими концами. Александра не ожидала, что у Хозяина тоже может быть карнавальный костюм. Судя по минутному замешательству стариков, они этого тоже не ожидали. Хозяин заметил это замешательство, мельком оглядел всю бело-серо-черную карнавальную толпу, а на Александру посмотрел подольше. С выражением откровенной угрозы. Отодвигая для нее стул, наклонился и шепнул над ухом:

— Значит, попроще, да? Подемократичнее?

Она оглянулась, очень близко увидела его злые глаза, пожала плечами и равнодушно сказала:

— Я этого не говорила.

«Я» — подчеркнула интонацией.

Хозяин выпрямился, длинно выдохнул сквозь сжатые зубы и пошел усаживать Надежду Ивановну.

— Саша, чего ты не говорила? — заинтересовалась Настя, сидя на своем высоком стуле, как на троне. — Ты папе про меня что-то не говорила? Ну и правильно, чего там говорить, я себя хорошо вела… Почти все время. И деду совсем не тяжело меня на руках таскать… пардон, носить. Да, дедуль? Пап, ты заметил, какая у меня бьютифул бабушка? Когда я вырасту, я буду на нее похожа, ладно?.. Папа, у тебя майка очень красивая. Я тоже такую хочу. Саша, можно мне такую же майку?

— Можно. Только когда подрастешь, — ответила Александра, мстительно глянув на Хозяина. — Детям не следует носить слишком дорогие вещи. Смысла нет: пару раз наденешь, быстро вырастешь — и куда ее потом девать?

— Действительно, — согласилась Настя и поправила свою карнавальную диадему с безусловно настоящими камнями. — Я об этом не подумала. Это… расточительство. Или расточительность?

Хозяин засмеялся. Даже захохотал. Который раз за последние два дня? Похоже, у него это уже в привычку входит.

И Леонард Семенович засмеялся. Смех у него был негромкий, но гораздо более естественный, чем у Хозяина. Наверное, привычка более давняя. И практика богаче.

Надежда Ивановна смотрела на внучку с восторженным изумлением.

— Знаете, что? — вдруг решительно заявил Хозяин. — А давайте вина выпьем. У нас сегодня все-таки праздник. Надо отметить как полагается.

Александра удивилась. В этом доме не пили за столом. Тем более — в присутствии Насти. Хозяйка пила, закрывшись в своем кабинете. Еще и в кабаках каких-нибудь. И в гостях, конечно. А Хозяин, кажется, вообще не пил. За три года Александра ни разу не заметила, чтобы даже во время каких-нибудь приемов — не слишком частых, кстати, — Хозяин сделал хоть глоток вина. Не говоря уж о чем-нибудь покрепче. Была уверена, что он убежденный трезвенник или безнадежный язвенник. Или вообще баптист. Если не мусульманин. И вдруг — нате вам, «надо отметить». Как будто ей мало Бешеного Полковника.

— Александра, не хмурьтесь, мы будем пить не самогон, — насмешливо сказал Хозяин и оглянулся.

Из-за двери, ведущей в гостиную, появилось то приведение, которое утром приволокло в комнату Александры полтонны гвоздичного масла. Приведение бесшумно подошло, выслушало тихий приказ Хозяина, щелкнуло каблуками и бесшумно же исчезло за дверью. Нет, это приведение не из охраны. Это приведение просто на побегушках. А каблуками все равно щелкает. Несмотря на то, что у его кроссовок никаких каблуков вообще нет.

— Мы будем пить очень легкое вино. — Хозяин опять смотрел на нее. — И к тому же — по-эллински. Знаете, что это значит? Несколько капель вина в бокал воды — вот как пили эллины!

— Ну, и где они теперь? — сварливо поинтересовалась Александра.

Она сама слышала в своем голосе неприязнь. Нельзя так. Особенно — при Насте. А пить при Насте можно? Даже хоть бы и по-эллински… Ишь ты, какие образованные олигархи пошли. Эллинов поминают всуе… Хотя да, Хозяин же в олигархи не из уличной банды выбился, а из совсем другой. Скорее всего, олигархом его в свое время назначили. По рекомендации какого-нибудь папиного друга. Вернее — товарища по партии. Какой-нибудь из новых партий, тогда этих партий уже много было. Примерно столько же, сколько уличных банд. Это потом почти все партии и уличные банды слились в одну. Под названием «элита».

Весь ужин Александра промолчала, только иногда шепотом подсказывала Насте, какую вилку когда брать и что делать с испачканной салфеткой. А Хозяин чего-то развеселился, разговорился — даже, можно сказать, разболтался. И стариков разговорил. Сначала говорили о том, что если и пить, то только по-эллински. Но при этом даже по-эллински почти не пили. Так, сделали по глотку чуть подкрашенной вином воды. Александра и глотка не сделала. Вообще бокал в руки не взяла. Ребенок за столом. Потом заговорили о ребенке. Александра насторожилась. Думала, сейчас дед с бабкой начнут хвалить внучку, восторгаться, умиляться — в общем, изо всех сил сводить на нет результаты трехлетней работы гувернантки. Но и тут обошлось — говорили главным образом о том, в каком возрасте Насте следует идти в школу и в какую именно. В смысле — с каким уклоном: с языковым, живописным, музыкальным и так далее. Старики еще помнили те времена, когда школы «с уклоном» были очень престижны и не очень доступны для детей простых смертных. Хозяин про школы «с уклоном» давно забыл, он-то знал, что Настя будет учиться в какой-нибудь Англии или Швейцарии, но разговор о преимуществах и недостатках разных «уклонов» охотно поддерживал и даже расцвечивал примерами из жизни своих друзей. Как будто у него когда-нибудь были друзья. Насте разговоры о школе были глубоко безразличны, но она вежливо соглашалась учиться с любым предлагаемым «уклоном», а потом вдруг сама предложила отцу купить ей школу, где будут все «уклоны» сразу, а учительницей — Александра.

— Настя, ты у меня молодец, — одобрительно сказал Хозяин. — Очень хорошая идея. Так и сделаем.

Надежда Ивановна и Леонард Семенович переглянулись и одновременно засмеялись, будто услышали чрезвычайно остроумную шутку.

Александра помрачнела. Какие там шутки, Хозяин никогда не шутил. У него же не было чувства юмора. Чего доброго, действительно надумает претворить в жизнь эту хорошую идею. Беда.

Хозяин наконец решил, что пора отпустить всех на волю. Глянул на часы, извинился, сказал, что должен срочно позвонить и поднялся. Как только он скрылся в доме, Надежда Ивановна тут же осторожно поинтересовалась у Александры, можно ли убирать со стола и где посуду мыть. Александра вздохнула, сказала, что посуда подождет, и предложила всем послушать, как Настя играет этюды Черни. Этюды Черни старики восприняли как известие о вручении им Нобелевской премии, поэтому посуду оставили на произвол судьбы и пошли всей карнавальной толпой в музыкальную комнату. По пути Александра заглянула к Нине Максимовне и попросила ее передать кухарке, чтобы через часок в комнату гостей принесли горячий самовар, заварочный чайник, обычный черный чай и каких-нибудь пирожков, плюшек, ватрушек… Бутербродов каких-нибудь. Попроще. С колбасой, сыром, ветчиной. И чтобы нарезано было потолще… Из фруктов — яблоки и мандарины. Экзотики не надо.

Она заметила, что Надежда Ивановна и Леонард Семенович почти ничего не ели за ужином. Может быть, они не любили всяких креветок, омаров, кальмаров и прочих морских гадов. А может быть, просто не знали, как к ним подступиться. Хозяин не подумал об официантах — семейный ужин-то, все по-простому… И Клавдию Васильевну отослал. И не догадался хотя бы показать старикам, как можно расшелушить этих проклятых омаров. А сами старики экспериментировать с морскими гадами не стали. Съели только по ложке салата — и то, наверное, потому, что Александра, накладывая салат Насте, как бы машинально наполнила и их тарелки. Они вопросительно переглянулись, она заметила это и больше уже не пыталась исполнять обязанности хозяйки за столом.

Настя сегодня устала, к тому же ленты и кружева широких рукавов карнавального платья все время путались в этюдах Черни, так что музыкальный вечер быстро перешел в катание Насти на шее Леонарда Семеновича и в разговор Надежды Ивановны с Александрой.

— Разве мы могли думать? — тихо говорила Надежда Ивановна, поглядывая на Леонарда Семеновича с Настей на плечах. Леонард Семенович поглядывал на нее. — Все так неожиданно получилось. Вдруг Владимир Сергеевич позвонил. И сразу люди от него приехали: собирайтесь, уже и билеты заказаны, давайте паспорта, мы сами выкупим… Я едва соседку застала, ключи отдала — у нас цветы, их поливать надо… И о больнице уже договорился… Как-то у него все очень быстро. Буквально за два дня.

— Это еще не очень быстро… — Александра тоже поглядывала на Леонарда Семеновича и Настю. Разбалуют ей ребенка. — Два дня — это для Владимира Сергеевича целая вечность. Например, прошлой ночью по его велению вокруг всего дома гвоздика выросла.

— Вы его не любите, да, Саша? — помолчав, нерешительно спросила Надежда Ивановна.

— Нет, — спокойно ответила Александра. — Это не входит в мои обязанности.

— Ой, да я не об этом!.. — Надежда Ивановна смутилась и надолго замолчала. Наконец неловко сказала: — Мне бы сегодня успеть все приготовить. Для больницы-то. А я даже не знаю, что туда нужно брать.

— Ничего, кроме документов. Там у вас будет все необходимое. — Александра подумала и добавила: — А если вам чего-нибудь еще захочется, так мы с Настей вам привезем.

Надежда Ивановна опять надолго замолчала, сидела, разглаживая ладонями юбку на коленях, вздыхала, о чем-то напряженно думала. В конце концов надумала:

— Саша, а можно… я Насте кофточку свяжу? Ажурную… Я понимаю, у нее все… вон какое у нее все. Но мне так хочется!.. Если меня не будет — у нее хоть память какая-никакая останется.

— А почему вы спрашиваете разрешение у меня? — удивилась Александра. — Вы же Насте родная бабушка! Вяжите, что хотите. Тем более, что вкус у вас, я бы сказала, безупречный. И никогда не говорите, что вас не будет. Напрасно, что ли, Хозяин… Владимир Сергеевич вас сюда привез? Можете быть уверены: если за дело взялся Владимир Сергеевич — успех обеспечен. Вас обязательно вылечат. Даже если вы сами будете этому сопротивляться.

— Вот ведь как, а?.. — Надежда Ивановна слабо улыбнулась. — И не любите вы его, а как верите… Прямо как в господа бога. Странно даже.

— Да он практически такой же всемогущий, — почти всерьез сказала Александра. — Ладно, давайте-ка расходиться. Насте спать пора, да и вам отдохнуть надо… Анастасия Владимировна! Что-то вы, мисс, сегодня совсем разбаловались. Быстренько целуйте дедушку и бабушку, желайте им спокойной ночи — и в постель. То есть сначала под душ. Под холодный. Нина Максимовна проследит. И не вздумайте подбивать ее на какие-нибудь противоправные действия. Я все равно узнаю. И тогда точно выпорю.

На «выпорю» Настины дед с бабкой отреагировали совсем не так, как Хозяин. Леонард Семенович засмеялся, ставя Настю на пол, чмокнул ее в макушку и пообещал:

— А я добавлю.

Надежда Ивановна снисходительно улыбнулась и пробормотала:

— Можно подумать…

Нет, вполне нормальные люди. И даже хорошие. И как это у них могла вырасти такая Ксения?.. Ладно, потом разберемся.

Настя быстро клюнула деда и бабку в подставленные щеки, важно сделала реверанс по всем правилам французского двора времен какого-то Людовика — в кино видела, мартышка хитрая, — и вышла из комнаты, размахивая руками, как крыльями. В одной руке у нее была диадема, в другой — вышитые туфельки. Их тоже заказывали к прошлому дню рождения, и тогда они были великоваты. А сейчас, наверное, уже жмут, вот Настя и не выдержала, сняла. Вон как быстро растет… Хотя в этом возрасте четыре месяца — почти эпоха. Интересно, через какое время Настя ее забудет?..

— Надежда Ивановна, Леонард Семенович, я вас провожу, — сказала Александра официально. И неофициально добавила: — А то тут планировка такая… Черт ногу сломит. Пардон.

Глава 6

Жизнь в доме изменилась. Не было Хозяйки — вот почему. Теперь Александре не надо было днем и ночью Цербером караулить Настю. Свободно стало. Вольно. От Настиных деда с бабкой тоже изменения произошли. Правда, Надежда Ивановна пока лежала в больнице, но ее присутствие в доме как бы подразумевалось. Леонард Семенович ездил навещать жену каждый день, возвращался веселый, много смеялся по любому поводу, все время фальшиво напевал под нос «Мы кузнецы, и дух наш молод»… Подробно рассказывал, как Надежда Ивановна себя чувствует, как хорошо кушает, как быстро встала после операции, как скучает о внученьке… И какие врачебные ошибки бывают — побольше бы таких ошибок! Ведь что подозревали: рак, подумать страшно… А оказалась обыкновенная фиброаденома. Слово «фиброаденома» ему нравилось. «Фиброаденома» он произносил не с пренебрежением: мол, подумаешь, какой пустяк, — а с искренней благодарностью за то, что эта, по большому счету, конечно, тоже та еще гадость все-таки не оказалась раком. Леонард Семенович бывал дома только утром и вечером, так что днем Настин режим остался тем же. Да и утром дед с внучкой общались недолго, поболтают за завтраком, побегают вместе по стриженому газону за мячом — и Леонард Семенович уезжает в больницу. Зато уж вечером дед с внучкой давали себе волю… Точнее, волю им давала Александра. Им обоим было хорошо вместе, и деду, и внучке, — так почему бы и не дать им немножко воли? Тем более, что Леонард Семенович, похоже, не собирался гробить результаты ее трехлетней работы. Она очень внимательно следила за этой парочкой. За каждым словом, за каждым жестом, даже за каждым взглядом. За каждым выражением лица. Да нет, это не ревность, она ведь уже проанализировала ситуацию, и все поняла, и все для себя решила. И для Насти все решила. Если бы дед влиял на Настю как-нибудь неправильно, — Александра сумела бы ограничить их общение. Но пока дед влиял правильно. Ну, вот и пусть влияет.

Когда Надежда Ивановна уже встала после операции, Александра с Настей к ней в больницу тоже съездили. Надежда Ивановна обрадовалась до полуобморочного состояния. Но даже в этом состоянии сумела заметить, что Настя, тоже шумно радуясь и непрерывно болтая, все-таки осторожно принюхивается к больничным запахам. Запахи для Насти были не опасные, и Александра попыталась успокоить Надежду Ивановну. Но та все равно быстренько свернула разговор и выпроводила визитеров под предлогом недопустимости нарушения больничного режима. Перестраховка, конечно, но подход правильный. Как бабушка будет на Настю потом влиять — это потом и разберемся. Но уж что-что, а вредоносные факторы мимо нее не пройдут. Уж она-то никакому кактусу в радиусе километра цвести не позволит. Очень хорошо. И духи у нее — «Красная Москва». Еще лучше. «Красная Москва» Насте нравилась.

И еще жизнь в доме изменилась потому, что Хозяин стал появляться здесь чаще. Два раза даже к обеду приезжал. И оба раза Нина Максимовна категорически отказывалась от обеда и незаметно растворялась в недрах дома. В первый раз это обстоятельство все обошли молчанием. Во второй раз Настя с обидой спросила:

— А почему тетя Нина с нами сегодня опять не обедает?

— У Нины Максимовны, кажется, зуб разболелся, — ответила Александра. Увидела тревожный взгляд Насти — ее всегда очень тревожили чужие болезни — и успокаивающе добавила: — Совсем немножко. Скоро пройдет.

Хозяин внимательно посмотрел на Александру, на пустой стул, с сомнением поднял брови, но ничего не сказал. И к обеду больше ни разу не приезжал. Нина Максимовна опять стала обедать вместе с Настей и Александрой. Правда, чувствовала себя за столом все равно неуверенно. Особенно когда Клавдия Васильевна меняла ей блюда. Нина Максимовна виновато опускала глаза и вжимала голову в плечи. Клавдия Васильевна подчеркнуто почтительно суетилась вокруг нее, заботливо спрашивала, не положить ли еще того или этого, вынимала из кольца салфетку, пододвигала хлеб — в общем, развлекалась. Нина Максимовна молча качала головой и жалобно поглядывала на Александру. Ничего, привыкнет. Да и Клавдия Васильевна когда-нибудь перестанет ее дразнить. Тем более, что в любое другое время и в любом другом месте они уже сейчас сосуществуют вполне мирно, можно сказать — дружно, болтают, смеются, обмениваются какими-то растрепанными книжками и даже покрикивают друг на друга. Может быть, со временем Нина Максимовна и Хозяина за столом научится терпеть. По крайней мере, его появления вечерами она терпеть уже научилась. И с Настей научилась обращаться. Время от времени еще впадала в благоговейный ужас от ее речей, но зомбированию уже осознанно противостояла. В особо трудных случаях копировала Александру — слова, интонацию, выражение лица. Помогало. Теперь Александра могла со спокойной душой оставить ребенка с няней на все свободное от занятий время. Еще чуть-чуть — и она сможет оставить их на целый день. Возьмет выходной, закроется в своей квартире, заляжет на диван с книжкой в руках. Хотя там, наверное, придется сначала генеральную уборку делать. Сколько она не была дома? Полгода уже. Пыли наверняка — на палец… Вот вам и весь выходной — пыль выгребать. Ладно, к себе домой можно и не ездить. Она съездит в Монино. Тоже давно уже не была.

Это было очень приятно — думать, что она может оставить Настю на целый день, и при этом ни о чем не тревожиться. Сейчас она уже почти ни о чем не тревожилась. Хозяйка не давала о себе знать. И о ней никто не вспоминал. По крайней мере — не заговаривал. Тревожиться не о чем. Хорошо.

Вот только Сан Саныч немного тревожил. Похоже, отсутствие Хозяйки его не успокоило. Похоже, его решение «присматривать» за Александрой еще и окрепло после отъезда Хозяйки. Он наверняка что-то знал, но информацией не делился. И философскими мыслями о вечном не делился. А ведь раньше чуть ли не через день умело организовывал случайные встречи наедине. Не понятно — зачем. Чтобы поговорить о смысле жизни, наверное. А после отъезда Хозяйки организовал только одну встречу наедине. В тот день, когда Александра с Настей ездили в больницу проведать Надежду Ивановну. И встреча эта была по меньшей мере странная.

В тот день они вернулись домой минут за двадцать до обеда, Александра сразу отправила Настю с Ниной Максимовной умываться и переодеваться, а сама пошла к себе — тоже умыться и переодеться, надо было торопиться, стол на веранде уже накрывали. Вошла, на ходу расстегивая пуговицы на блузке, закрыла дверь, обернулась — и остолбенела. В кресле у окна сидел Сан Саныч, смотрел на нее, прижимал палец к губам. Александра застегнула пуговицы, сделала надменное лицо, подняла брови. Сан Саныч встал, неторопливо подошел, ткнулся губами ей в ухо и почти неслышно зашептал:

— В твоей комнате камера… Все будет писать… Когда выйду — включится. Никому не говори. И вообще здесь особо не болтай. Я жучков не нашел, но мало ли… Вечером иди к розарию. Там объясню…

И ушел. Ушел — стало быть, камера включилась. Как они ей надоели, Джеймсы Бонды хреновы. Пардон. Но ведь по-другому и не скажешь. По-другому подумаешь. Еще хуже. Александра вздохнула и отправилась переодеваться в ванную. Надо надеяться, что хоть там камеры нет.

Вечером, уложив Настю, попросив Нину Максимовну минут десять побыть рядом с девочкой — на всякий случай, вдруг проснется, — и, убедившись, что Хозяин с Леонардом Семеновичем о чем-то тихо разговаривают в библиотеке, так что никто за ней не попрется, Александра пошла к розарию, на ходу все больше раздражаясь от этих киношных шпионских игр. И в то же время ясно сознавая, что раздражение свое она культивирует намеренно — чтобы не бояться. Хозяин сказал жене чистую правду: его служба безопасности была лучше всех. Она в игры не играла, она дело делала. Так что если это не киношные шпионские игры — значит, все очень плохо.

Было еще совсем светло, но Сан Саныча она опять не сразу заметила. Как всегда, взялся ниоткуда, дернул за руку, заставляя вломиться прямо в кусты живой изгороди, почти бегом поволок к розовому лабиринту. Остановился у врытой в землю деревянной скамейки, повертел головой, оглядываясь по сторонам, сел на скамейку и похлопал ладонью рядом с собой. Ну и воспитание. Тоже мне, Джеймс бонд. Даже не Лёха Николаев.

— А вы не слишком в шпионов заигрались, господин подполковник? — Александра села подальше от Сан Саныча и отвернулась от него. Неудовольствие выражала.

— Не ори, — сказал невоспитанный господин подполковник. — Можно не шептаться, я здесь все проверил. Но все равно очень-то не ори. Мало ли… И если целоваться полезу — тоже не ори. У нас романтическое свидание, если ты не в курсе. Несмотря на то, что ты замуж за другого собралась. Кстати, зачем ты нашей Оксанке сказала, что замуж выходишь? Сама решила защищаться, да? Гражданская оборона? Мне не доверяешь?.. Вы, ваша светлость, наивны, как Наташа Ростова накануне первого бала. И так же раздражаете… Саш, неужели ты думаешь, что Оксана поверит, что кто-то может предпочесть заштатного врачишку нашему олигарху? Кстати, наш олигарх о твоем предстоящем замужестве еще ничего не знает. Навести справки о женихе приказа не было. Что это может означать? Ну ка, подумай.

— Это твоя работа, вот ты и думай, — огрызнулась Александра. — Мыслители… Он его знает, вот что это может означать.

— Откуда? — насторожился Сан Саныч.

— Из школьной программы! — Александре разговор с каждой минутой нравился все меньше. — Или из Большой Советской Энциклопедии… Ты зачем меня позвал? Мое замужество обсуждать? Предстоящее… Ой, как же мне здесь трудно, кто бы знал…

— Будет еще труднее, — бормотнул Сан Саныч, глядя на нее двумя лазерными прицелами и явно думая о чем-то другом. Напряженно думая. — Ага, из школьной программы… Так-так. Ну что ж, даже остроумно. Ладно, потом посмотрим. Зачем позвал… чтобы ответить на твои вопросы. У тебя ведь есть ко мне вопросы, правда?

— Нет, — отрезала Александра. — У меня давно нет никаких вопросов. Ни к кому.

— Ага, не веришь, — почему-то с удовольствием отметил Сан Саныч. — И это по большому счету правильно. Тогда я тебе без вопросов кое-что объясню. Камеру я у тебя поставил — это не за тобой следить. А за теми, кто к тебе ходит. В твое отсутствие. Понятно?

Александра хотела гордо промолчать, но не выдержала:

— Зачем? Ко мне никто не ходит. Только Соня через день пыль вытирает.

— Вчера в твое отсутствие в твою комнату заходил Тихоня. Вынес коробку, которую сам же принес в прошлую субботу, — почти торжественно сказал Сан Саныч.

— Ну и что? — удивилась Александра. — Это я попросила унести. Триста пузырей гвоздичного масла. Против комаров. На такое количество масла даже в брянских лесах комаров не хватит… а вы просто перестраховщик, господин подполковник. Профессиональное заболевание. Производственная травма.

— Ага, заболевание, — вроде бы согласился Сан Саныч. — А ты знаешь, кто такой Тихоня?

— Какая мне разница? — Александра уже устала от этого странного разговора. Не интересны ей такие разговоры. — Тихоня так Тихоня. Одно из твоих привидений. Все время при Хозяине. Привидение для особых поручений: отнести, принести, вина подать…

— А я его знаю, — помолчав, серьезно сказал Сан Саныч. — Я его очень хорошо знаю… Я сам же его Хозяину и нашел. Для особых поручений… Хозяин ему напрямую приказы отдает, даже я ничего не знаю. Тихоня уже два раза к Оксанке нашей на работу ездил, в этот офис ее новый… Я, конечно, Хозяину доложил. А он только головой кивнул. Это как понимать? У тебя есть варианты?

— Милые бранятся — только тешатся, — предложила свой вариант Александра.

— Тоже может быть, — с сомнением в голосе согласился Сан Саныч. — Чего только в жизни не бывает… Оксанка ему звонила. Просила разрешения приехать, когда мать из больницы вернется. Повидаться хочет, мать все-таки… Соскучилась наконец. Хозяин сказал, что разрешит, если Надежда Ивановна не будет против. Ее, наверное, в будущую среду выпишут. Разрешит, ясное дело. Мать-то против разве может быть? Куда деваться, дочь все-таки…

— Их дело, — как можно равнодушнее ответила Александра, давя в себе внезапную тревогу. — Конечно, мать и дочь. Имеют право. Давно повидаться пора.

— Пора, пора, — опять согласился Сан Саныч. И опять с сомнением в голосе. — Давно повидаться пора, уж лет десять как… Саш, ты, кажется, выходные хотела взять? Знаешь что, Саш, ты не жди Надежду Ивановну. Ты прямо сейчас выходные бери. Например, на четверг и пятницу. Нет, лучше на пятницу и субботу. Ничего тут без тебя не случится, я присмотрю. Да и вообще осмотрюсь немножко… В общем, уезжай ты отсюда на пару дней. Поняла?

— Нет, — призналась Александра. Тревога росла.

— Уезжай, — настойчиво повторил Сан Саныч. — Послушай хоть раз в жизни старого шпиона: уезжай! Ну, я тебя прошу. Просьбу-то мою выполнить можешь?

— А почему ты мне ничего не объясняешь? — возмутилась Александра. — Почему вы все такие таинственные? Я что — пешка? Куда двигают — туда и ходи?

— Тихо, тихо, — примирительно проворчал Сан Саныч, протянул руку и погладил ее по плечу. — Что я тебе объяснить должен? Я и сам еще не все понимаю… В общем, почти ничего не понимаю. А так никогда не бывает. Тревожно мне что-то… Ладно, иди.

От этого неожиданного признания Сан Саныча тревога Александры выросла до таких размеров, что, вернувшись к себе, она все никак не могла успокоиться, все ходила из угла в угол, все терла затылок ладонью, все прижимала руку к сердцу… Пока не вспомнила, что все ее метания старательно фиксирует камера. Что спокойствия тоже, конечно, не прибавляло. Александра вышла из дому и немножко побродила вдоль полосы все еще цветущих гвоздик. Некоторые цветы уже стали увядать. Она же предупреждала: не сезон! Вот так-то. Стало быть, и Хозяин не такой уж всемогущий. Эта мысль ее несколько успокоила. Что бы он там ни задумывал, а получается-то у него далеко не все…

Вернувшись к себе, Александра, все время помня о камере, разделась в темноте, пользуясь той же темнотой, показала камере язык — хотя, может быть, язык она показывала вовсе не камере, а ни в чем не повинному противоположному углу, — и легла спать, твердо решив, что завтра же поговорит с Хозяином насчет выходных. Не важно, зачем это нужно Сан Санычу. Ей самой хоть коротенький отдых нужен. В том числе — от того же Сан Саныча. А то с ума тут с ними сойдешь совсем.

Утром она вспомнила о камере поздно. Сначала встала, а потом вспомнила. Чертыхнулась про себя, с каменным лицом закуталась в простыню, и так, в простыне, пошла в ванную. С таким видом, как будто всегда так делает. И из ванной вышла в простыне. Взяла платье — и опять в ванную. Сумасшедший дом. Вышла, хлопнув дверью. И весь день старалась в свою комнату не заходить. Даже когда Настя спала после обеда, Александра не пошла к себе, чтобы почитать, как обычно. Вышла во двор, в жару, в густой гвоздичный запах. Гвоздичный запах ей перестал нравиться несколько дней назад… В общем, как только вокруг дома появилось это цветущее кольцо — так сразу и перестал. Она пошла вдоль цветущего кольца, с пониманием вспоминая незнакомую кошку, которая тем первым утром с такой брезгливостью принюхивалась к взявшимся ниоткуда зарослям. Шла и считала увядшие цветы. Сегодня их было еще больше. А через день увянут еще столько же. А дня через три — все.

Нет, даже это не успокаивало.

Ничто не успокаивает так, как созерцание чужой работы. Кто это сказал? Кто-то умный. Пойти, что ли, посмотреть, как строят дом для Насти? Это и в самом деле интересно. И строители интересные, и дом интересный. Уже отделочные работы начали. Шустрые какие. Умеют, если захотят. Вернее — если Хозяин захочет.

Мысль материальна. А это кто сказал? Наверное, тоже не дурак. Знал, о чем говорит. Не успела она подумать о Хозяине — он тут же и материализовался. А об этих двух привидениях она не думала. Они материализовались довеском к основной мысли.

Хозяин на ходу что-то сказал сопровождавшим его охранникам, те отстали, разошлись в стороны, отвернулись. Тактичные, что ли? Да ну, глупости какие. Просто, как и положено, контролируют окружающее пространство. Наблюдают, нет ли где внешнего врага. Александру как врага внутреннего не рассматривают.

— Добрый день, Александра, — еще за несколько шагов поздоровался Хозяин. Подошел, остановился перед ней, непонятно улыбнулся. — Бонжур. Гутен таг. Гуд афтэнун.

— Добрый день, Владимир Сергеевич, — равнодушно сказала Александра, при этом думая, что день нельзя считать добрым, если прямо посреди него в любом месте натыкаешься на Хозяина. Её личная народная примета.

— Вам нравится этот дом? — Хозяин даже не спрашивал. Он предлагал признаться.

— Ничего, — еще равнодушней ответила Александра. — Веранда на север. Это правильно. Хоть какая-то тень будет. А то все лето — как на сковороде…

— Вы бы такой дом хотели? — Хозяин все еще настаивал на чистосердечном признании.

— Нет, конечно, — чистосердечно призналась она.

— Ага, — непонятно улыбаясь, сказал Хозяин. — Я почему-то так и думал. Так вы вообще никогда ничего не хотите?

— Выходные… — Александра еще утром решила, что выходные попросит потом, после возвращения Надежды Ивановны из больницы. Но тут посмотрела на непонятную улыбку Хозяина, вспомнила слова Сан Саныча — и вдруг передумала. — Мне нужны выходные, Владимир Сергеевич. Два дня. Пятница и суббота.

Хозяин этого не ожидал. Хмуро задумался. Наверное, прикидывал, не слишком ли дорогой подарок она у него выпрашивает. Между прочим, в договоре записано…

— Нина Максимовна справится? — с сомнением спросил Хозяин.

— Конечно. Настя к ней уже привыкла. Да и Леонард Семенович поможет. У него хороший английский. И рисует неплохо. Настин режим практически не нарушится.

— Настя без вас скучать будет.

— Я без нее — тоже.

Хозяин долго молчал, сопел, сверлил ее неприязненным взглядом. Наконец сказал грозным голосом:

— Ладно. Два дня. Пятница и суббота. Вас отвезут. Скажите водителю, в какое время подавать машину.

Повернулся и, не попрощавшись, зашагал к новостройке. Два привидения, до этого медленно курсирующие по окружности, тут же по радиусам подтянулись к центру. Со стороны новостройки показались еще два привидения, тоже устремились к центру. Центру управления. Ритуальные танцы. Высокопрофессиональные танцоры, просто душу в танец вкладывают. И свято верят, что занимаются важным делом. Беда.

Александра отвернулась и пошла прочь от новостройки, затылком ощущая как минимум десять лазерных прицелов. А может быть, даже больше. В этом месте самая большая плотность привидений на один квадратный метр. Аномальная зона. Мечта уфологов. Бред сивой кобылы. Тысячи, тысячи, тысячи долларов — в трубу. В ритуальные танцы.

А кто-то безуспешно ищет пять тысяч рублей на «безумно дорогое» лекарство для близкого человека.

Ладно, это уже на тему «вставай, проклятьем заклейменный»… Она и сама получает тысячи долларов. И если присмотреться как следует — тоже за ритуальные танцы. Зачем олигаршьим детям иностранные языки, музыка, рисование и хорошие манеры? Они вырастают — и остаются в том же кругу, и бегают всю жизнь по кругу, ходят друг к другу в гости, ходят все вместе по кабакам, ходят оптом и в розницу по запредельно дорогим торговым точкам — и говорят на всех иностранных языках, которым их научили, о возможной стоимости нового колье Собчачки, о возможной стоимости нового любовника Аллы, о возможной стоимости новой фигуры этой выскочки Лариски… А заграничные братья по элите обмирают от восторга: надо же, в России наконец-то появились высокообразованные люди, на разных языках говорят! О возможной стоимости… Черт, в выходные надо зайти в поликлинику и сделать кардиограмму.

Но до выходных еще почти три дня, и за это время нужно успеть подготовить Настю к отсутствию бонны. Да и всех остальных нужно подготовить. А то, чего доброго, вернешься — а ребенок орет на няню, помыкает дедом, спит в футболке и режет картофель ножом…

Настя встретила известие о том, что Александра будет отсутствовать два дня, с грустью, но и с пониманием.

— Я помню, ты уже один раз уезжала, — со вздохом сказала она. — А со мной тетя Марина занималась. С ней было неинтересно. Я даже сначала плакала. Саша, ты не думай, я плакать не буду. Тогда я еще маленькая была, а теперь уже большая. И с тетей Ниной мы общий язык находим. И еще я с дедушкой заниматься буду, пароль д’онёр… И ты скоро вернешься. Ты же вернешься? А то я тогда боялась, что ты не вернешься.

Александра обрадовалась, что Настя помнит только один случай ее отсутствия. Два предыдущих она забыла, как страшный сон. Вообще-то страшным сном эти дни были для нянек, которые оставались с ней. Потом Александре долго, подробно и в лицах рассказывали, какие забастовки устраивала Настя по любому поводу, при этом выдвигая одно требование «Сашу хочу!» После первого же требования дочери Хозяин предложил Александре оплачивать все неиспользованные выходные в двойном размере. Он же не знал, что Александра и так не собиралась их использовать. Ей просто не нужно было так много свободных дней. По крайней мере — тогда. К тому же, и Хозяйка в доме жила. Какие там выходные… Так рисковать было просто опасно.

Леонард Семенович известие о предстоящих выходных Александры встретил с некоторой озабоченностью.

— Саша, вы уж меня проинструктируйте как следует, — попросил он. — Я ведь еще не очень понимаю, как можно, а как нельзя. Вдруг что-то не то сделаю? Настя ведь вон какая… необыкновенная. А я что? Еще ляпну что-нибудь не то… А вам потом чужие ошибки исправлять.

— Вы Насте не чужой. Вы Насте родной дед. — Сколько раз за последние дни она говорила старикам одно и то же? Просто досада берет. — И вы все делаете правильно… Только вот говорить Насте, что она необыкновенная, не надо. Да и думать так не надо. Настя обыкновенный ребенок. Только очень разговорчивый и… артистичный. Мартышка хитрая. Да вы и сами это прекрасно знаете.

— Да уж знаю, — согласился Леонард Семенович. — Но ведь она девочка хорошая, правда? Главное — не идти у нее на поводу. Правильно я задачу понимаю?

Правильное понимание Леонардом Семеновичем задачи Александру обрадовало. Хотя формулировка показалась несколько неожиданной: не идти на поводу у хорошей девочки… Ладно, с дедом все понятно, с этой стороны опасности можно не ожидать.

А Нина Максимовна при известии о том, что останется с Настей без Александры аж на два дня, чуть не хлопнулась в обморок. Это откуда же столько эмоций? В няне с двадцатилетним стажем! Которая каких только детей не повидала! И со всеми прекрасно справлялась! А иначе она никогда не попала бы в этот дом. Хозяин очень внимательно относился к подбору людей. Особенно тех, кто должен был быть рядом с дочерью.

Оказалось, что Нина Максимовна не с Настей одна боится остаться, а с Хозяином за столом сидеть.

— Без вас-то мне так и так придется вместе с Настей кушать, — горестно причитала она. — А вдруг и Хозяин приедет к обеду? Ведь уже два раза приезжал! И как мне тогда? Куда деваться-то? Настю ведь не оставишь! А еще он будет…

— Его не будет, — пообещала Александра, сдерживая раздражение. — В пятницу у него какие-то переговоры, а в субботу… тоже какие-то переговоры. Да и вообще, вам совершенно не обязательно есть вместе с Настей, если вы не хотите. Просто она не любит сидеть за столом одна.

Нина Максимовна помолчала, повздыхала, вытащила из кармана бумажную салфетку, повертела ее в руках, опять сунула в карман и решительно заявила:

— А хоть бы и приедет… Не съест же он меня, да? Я Настю все равно не оставлю. Что мне он? Все равно… Главное — что мы с Настей общий язык находим.

— Это она вам сказала? — догадалась Александра. — Про общий язык?

— Ну да, — призналась Нина Максимовна смущенно. — Такая умненькая девочка… Мартышка хитрая.

Ага, и с этой стороны особой опасности не ожидается. Да и вообще — почему она все время думает о какой-то опасности? Просто привыкла за три года. Три года, почти каждый день и почти каждую ночь, привыкла ограждать Настю от главной опасности — от родной матери… Все, опасности уже нет. Пора отвыкать от дурных привычек. И спокойно уезжать на выходные. Чего доброго, она так и отпуск когда-нибудь возьмет. И уедет вообще на целый месяц на какой-нибудь курорт. Хотя что там делать, на этом дурацком курорте? Лучше съездить посмотреть на бывшую княжескую усадьбу. Говорят, ее более-менее восстановили. Там сейчас не то музей какой-то, не то дом отдыха. Да хоть дом престарелых… Все-таки уже не обугленные стены.

Но отпуск — это когда-нибудь потом. Когда все… скажем, образуется. Когда не надо будет ждать опасности. А сейчас и два свободных дна — за глаза. За два дня она успеет сделать все, что хочет.

Для начала Александра захотела уехать в Москву не в пятницу утром, а в четверг вечером — поздно, когда Настя уже спала. Предупредила Нину Максимовну, попрощалась с Леонардом Семеновичем, проверила сумку — документы, ключи, деньги, кредитки — и направилась к воротам, за которыми ее ждал садовник Геннадий Иванович в своей разрисованной цветочками и листочками «девятке». Александра предполагала, что цветочки и листочки призваны замаскировать боевые шрамы престарелой машины, но двадцатитрехлетний Геннадий Иванович настаивал на том, что расписал машину из концептуальных соображений. Из концептуальных соображений, вы подумайте! Просто некоторые его однокурсники приезжали на занятия на «Ауди» и «Тойотах», а тут — «девятка» потрепанная. Вот и расписал концептуально. «Ауди» и «Тойоты» расписывать цветочками-листочками ни у кого рука не поднимется… Между прочим, Геннадий Иванович работал у Хозяина уже четвертый год, мог бы позволить себе хоть «Ауди», хоть «Тойоту»… Но не позволял. Содержал мать и младшую сестру. Мать была инвалидом, а младшая сестра — математическим гением. Почти все заработки Геннадия Ивановича уходили на сиделку для матери и на гимназию для сестры.

Александра торопилась — Геннадий Иванович уже давно ждал, специально задержался, чтобы ее подвезти. Но прямо возле ворот ее перехватил Тихоня. Привидение на побегушках. Нет, привидение для особых поручений. Которого, похоже, даже Сан Саныч опасался. Неслышно отделился от сумрака, как все они, заступил дорогу, внимательно глянул в лицо, негромко сказал:

— Добрый вечер, Александра Александровна. Я получил распоряжение отвезти вас домой.

— Добрый вечер… — Александра выжидательно замолчала, в свою очередь глядя ему в лицо так же внимательно. Не называть же его Тихоней.

— Меня зовут Андрей. Андрей Николаевич Зубов, — помолчав, представился тот. — Можно просто Андрей.

— Добрый вечер, Андрей Николаевич. Спасибо за предложение, но в этом нет никакой необходимости. Меня Гена довезет. Садовник. Он ждет в машине.

— А, клумба на колесах… — Тихоня сделал вид, что улыбнулся. — Яркая игрушка. Хорошо, как хотите. Но мне придется вас сопровождать на своей машине. Меры безопасности. Приказ есть приказ. Обязан выполнить.

Он говорил тихо и даже вроде бы смущенно. Ну просто вылитый Тихоня. Сан Саныч его опасался. Александра поняла, что тоже его опасается. Сильно.

— Ген, за нами поедут, — виновато предупредила она, сев в клумбу на колесах. — Не обращай внимания. Меры безопасности. Хозяин приказал.

— Сумасшедший дом, — флегматично заметил Геннадий Иванович, поглядывая в боковое зеркало. — Клоуны. Уроды. Маньяки. Все бы им кого-нибудь преследовать… Александра Александровна, вы, вообще-то, куда сейчас собирались? Домой? Или еще куда-нибудь? Хотите — оторвусь? На раз! Я прям на въезде пару переулочков знаю… Хренушки кто на хвосте удержится. Стряхну только так. А потом спокойненько доставлю в любой пункт назначения. Ну, пробуем? Кто не рискует — тот не пьет шампанского…

— Ой, нет, не надо! — Александра изобразила ужас. Геннадию Ивановичу это всегда нравилось. Он ощущал себя Шумахером. — Знаю, как ты рискуешь… Нет, Гена, ты уж поезжай себе потихонечку, а то у меня нервы и так вконец растрепаны. Тем более, что мне домой надо, а не куда-нибудь налево. Рисковать совершенно не из-за чего.

Геннадий Иванович самодовольно ухмыльнулся и слегка сбавил скорость. Его клумба на колесах неторопливо шлепала в правом ряду, гремя старыми костями и пропуская вперед всех желающих. Сзади с той же скоростью шлепал джип Тихони, тоже пропуская вперед всякий металлолом. Вот, наверное, кому обидно было…

— Во сейчас вертухай бесится, — озвучил Геннадий Иванович мысли Александры. — Я бы на его месте на таран пошел, ей-богу. А этот ничего. Крепкие нервы.

— Крепкие нервы, — согласилась Александра, не выдержала и оглянулась. — Как ты думаешь, Ген, откуда у них у всех такие нервы крепкие? Ведь такая жизнь… просто не жизнь, а не знаю, что такое. А им хоть бы что. Ничего с их нервами не делается.

— Ну как не делается? Обязательно что-нибудь делается, — авторитетно возразил Геннадий Иванович. — Законы природы не обойдешь. У них с нервами, может, еще и похуже чего-нибудь делается, чем с человеческими. Например, отмирают совсем… в результате невостребованности в процессе функционирования организма.

— Болтун, — с удовольствием сказала Александра. — Какой же ты болтун, Геннадий Иванович… Но у-у-умненький!

— В будущем году в аспирантуру пойду, — с гордостью похвастался Геннадий Иванович. Погрустнел и неохотно добавил: — Мне бы бабок немного подсобрать… Ленка в будущем году гимназию закончит. Ей тоже поступать надо будет. Может, на бесплатное поступит? Она все-таки гений у нас.

Александра согласно угукнула, но подумала совсем другое. Кому они сейчас нужны, гении? Кто вообще будет вникать — гений, не гений? На бесплатной основе будет учиться дебильный отпрыск не самых бедных родителей. Был бы не дебильный — отдали бы в Оксфорд. За Оксфорд и заплатить можно. А раз уж дебильный — так пусть и учится в отечественном ликбезе. С какой стати платить за такую ерунду? Нужное знакомство, нужный телефон, в крайнем случае — какую-нибудь мелочь нужному человеку… Дебильный отпрыск получит диплом и пойдет по папиным стопам — управлять наукой, производством, медициной, образованием… Или финансами. Они все очень любят управлять финансами.

До самого дома Александры в машине висело печальное молчание, ощутимое, как густой гвоздичный запах. Что это она вдруг о гвоздике вспомнила? Наверное, от плохого настроения.

— А гвоздика-то к завтраму вся сдохнет, — опять будто читая ее мысли, злорадно сказал Геннадий Иванович вместо прощания. — Парниковые цветочки. Изнеженные. А скоро осень. Я ж предупреждал! Так нет, обязательно надо дров наломать. В ящиках привезли! Уроды. Это ж какие бабки, мама дорогая… Александра Александровна! Глядите-ка, этот маньяк за нами прямо во двор приперся! Давайте-ка я вас до квартиры провожу, а?

— Ген, да ты что? — Александра даже развеселилась. — Этот маньяк — охрана! Забыл, что ли?

— А, ну да, — несколько смущенно согласился Геннадий Иванович. — Забыл. Все равно маньяк. В следующий раз обязательно оторвусь.

Александра вошла в подъезд и захлопнула за собой дверь с таким облегчением, будто и правда от маньяка спаслась. На свой третий этаж бежала по лестнице, не выдержав ожидания лифта, который сонно полз откуда-то из-под неба, с одиннадцатого этажа, наверное. На бегу выудила из сумки ключи, не сразу попала в замочную скважину, наконец, открыла, влетела в темное и какое-то чужое пространство квартиры, закрыла дверь, на ощупь нашаривая фиксатор замка и ручку засова, а потом уже стала хлопать по стене ладонью в поисках выключателя. Надо же, забыла, где в прихожей ее собственной квартиры расположен выключатель! Хотя если в собственной квартире бывать раз в полгода… Ага, вот он. Ух, какой яркий свет… Ух, какое пыльное зеркало… Ух, какие испуганные глаза глядят на нее из этого зеркала… И чего это вы так испугались, Александра Александровна? Привидения для особых поручений? Так он просто выполнял приказ Хозяина. Хозяин приказал ее охранять, а не… а не что-нибудь другое. Она выключила свет в прихожей, в темноте прошла в кухню и, осторожно отодвинув штору, выглянула в окно. Джип Тихони как раз выезжал со двора. Генкина клумба на колесах еще стояла на месте. Генка стоял рядом с машиной, курил. Жалко, что мама у него болеет. И было бы очень хорошо, если бы сестра в будущем году поступила на бесплатное отделение.

Александра отошла от окна, теперь уже в кухне долго искала выключатель, а потом пошла по квартире, включая свет везде. Квартира была — говорить не о чем, но всяких светильников, бра, ночников и настольных ламп в ней было великое множество. Вот Александра и включала их все. И только тогда, когда включать было уже нечего, — свет горел везде, даже в ванной, в туалете и в маленьком встроенном шкафу, — она заметила, что так и ходит по квартире с сумкой под мышкой, с ключами в руке, не переодевшись, даже не переобувшись… Вернулась в прихожую, стряхнула с ног туфли, бросила на столик сумку и ключи, машинально заглянула в зеркало. Добро пожаловать в клуб параноиков, Александра Александровна.

Потом она часа полтора лазила с мокрой тряпкой по всем углам, выискивая пыль. Пыли, как ни странно, было немного, с уборкой можно было бы и до утра подождать. Но ведь нужно было как-то оправдаться перед собой за эту иллюминацию. Не от паники, мол, а чтобы видно было… В процессе уборки лишние ночники, бра и настольные лампы постепенно выключились. Возвращалось забытое чувство дома. Покой. Защищенность. Свое место, свои вещи, своя посуда…

Только вот своей еды в своем холодильнике не было никакой. В жестяной коробке — немножко чая, пересохшего, как порох. В сахарнице — несколько окаменелых мармеладин. В открытом пакете — две галеты… Ну, это ладно, галетам положено быть сухими.

Каждый раз, собираясь домой, она забывает о том, что там нет Клавдии Васильевны с ее неизменным: «А вот у меня только что испеклось…» Варианты — «пожарилось», «сварилось», «согрелось», «остыло». В общем — сготовилось. Готово. Приготовлено для тех, кто сам себе не готовит. Живет на готовом. Александра тоже живет на готовом. И за многие годы до такой степени привыкла так жить, что, даже собираясь в свою заведомо пустую квартиру, тащит с собой эту привычку, а не какой-нибудь бутерброд, например. Завтра надо затовариться сразу на два дня. Что может понадобиться на два дня? В этом она тоже не очень ориентировалась. Отвыкла. Ничего, завтра начнет привыкать. А есть на ночь вообще вредно.

Чашка чая с усохшей до стеклянного звона мармеладкой — сейчас, еще такая же мармеладка и пару невесомых галет — на утро. Теперь обмазать гвоздичным маслом оконные рамы и открыть форточки. Теперь — под душ и… Вот тебе на! Горячей воды нет. От этого она тоже отвыкла. В тех домах, где она работала — жила! — последние тринадцать лет, никогда не было так, чтобы когда-нибудь чего-то не было. Холодный душ. Оффули, как сказала бы Настя. Зато полезно.

От окон несло приглушенным ночным шумом большого города. Тоже отвыкла. И привычным запахам гвоздичного масла. Там он ее раздражал в последние дни. А здесь — нет, здесь нравился. Хорошо, что она догадалась захватить с собой пузырек масла. Да и вообще все хорошо.

Ей приснился замечательный сон. Вся гвоздика вокруг дома завяла окончательно и бесповоротно, сухие стебли валялись в ящиках беспорядочно перепутанной грудой, а рядом с ящиками шла та пёстрая незнакомая кошка, пренебрежительно поглядывая на это сено, и время от времени чихала в его сторону. Проснувшись, Александра первым делом подумала, что незнакомая кошка — наверняка ничья. А по усадьбе повадилась гулять потому, что там собак нет. У всех соседей были сторожевые собаки. Хозяин собак не любил. Говорил: «Рабы». Интересно, как он к кошкам относится? Настя обрадовалась бы котенку…

Кажется, это называется «брать работу на дом». Не надо сейчас об этом думать. Надо думать о другом. Для начала — проверить, все ли в порядке в ее хозяйстве.

В хозяйстве все было в порядке. Телефон не отключили. Александра обзвонила коммунальные службы — деньги за квартплату, газ и электроэнергию переводятся исправно, задолженности нет. В почтовом ящике сломан замок. Но это пустяки, она все равно никогда не получала ничего, кроме бесплатных газет с рекламой не нужных ей товаров и услуг. На лестнице встретилась Раиса Алексеевна со второго этажа:

— Ах, Шурочка, здравствуйте, как я вас давно не видела! Вы прекрасно выглядите! Наверное, в отпуске были? А вас Инна искала. Знаете, которая наш подъезд моет… Говорит, вы ей за уборку должны. Звонила — звонила, а никто не открывает. Она завтра опять тут мыть будет, так уж вы, Шурочка, имейте в виду…

Нехорошо получилось. Бабушка Инна живет на копеечную пенсию и на копеечную плату за мытье подъездов. Прошлый раз Александра заплатила ей, кажется, за полгода вперед. Может быть, и должна за последний месяц. В этот раз надо отдать за год вперед, два старых полотенца, запасы стирального порошка и средство для мытья окон. Бабушка Инна всегда радуется таким вещам. А у Александры все это валяется в пустой квартире мертвым грузом…

И тряпки в шкафу — тоже мертвым грузом. Не так уж их много, но и те ведь не носит. Платья висят годами, выходят из моды. Правда, у нее сроду не было одежды, которая вообще когда-нибудь в моду входила. Почти все — в стиле униформы гувернантки. А это что такое? А это вообще мамины брюки. Наверное, она их носила лет тридцать назад. Да и не похоже, чтобы носила, совсем новые. Белый лен, очень хорошее качество. Сейчас такие опять в моду вошли. Надо же — как раз… Может быть, выйти в брюках? Никогда она в брюках не ходила, даже интересно. И футболочка подходящая есть, и даже действительно модная — она ее зимой купила, как раз в прошлые свои выходные, но забыла здесь. А босоножки старые, зато удобные, как домашние тапки.

Александра посмотрелась в зеркало, очень себе понравилась, пожалела, что нет какой-нибудь дурацкой летней шляпы, подумала и обмотала голову маминым крепдешиновым шарфом, как чалмой. Белые штаны, белая футболка, белая чалма… Черные очки. Совершенно неузнаваема. Лицо и руки казались очень смуглыми. А она всю жизнь считала, что очень белокожа. Правда, она никогда в жизни не носила ничего белого. Кажется, она вообще никогда в жизни не носила ничего, кроме карнавальных платьев гувернантки. И еще несколько раз надевала карнавальное платье для падишахских праздников тщеславного Германа Львовича.

В общем-то, и сейчас она чувствовала себя одетой в карнавальный костюм. Зато сейчас этот костюм ей нравился. Надо еще найти ту плетеную пляжную сумку, которую она чуть не выбросила в прошлом году. Не выбросила только потому, что сумка была мамина. Маминых вещей и так почти не осталось. Да Александры Комисаровы вообще особо вещами не обзаводились. В чужие дома вещи ведь не потащишь. А свой дом появился только у последней из Александр. Но привычка жить без лишних вещей перешла к ней, наверное, по наследству.

Зато у нее есть деньги. Много. И сейчас она их будет тратить. Зачем она зарабатывает такие деньги, если практически ни на что их не тратит? Вот, например, ей давно хотелось… Ей ведь чего-то хотелось? Чего-то красивого. Или очень нужного? Забыла.

Ай, ладно, потом вспомнит. Сейчас ей хочется есть. Так что сейчас она пойдет тратить деньги на пошлые пельмени, ветчину и картошку. И что-нибудь для салата. И что-нибудь из сладкого. Миндаль в шоколаде. И что-нибудь солененького. Грибы, огурчики и рыбку. И хорошего сыру. И шампиньонов, запеченных в сметане… Да, но их придется самой же и запекать. А потом все не съеденное опять выбрасывать перед тем, как уехать из дому на полгода. Проще позавтракать в соседней пиццерии, а пообедать… Ну, там видно будет.

На площадке второго этажа Александре опять встретилась Раиса Алексеевна. Не узнала. Посмотрела подозрительно, поджала губы. Александра прошла мимо, как незнакомка. Дыша духами и туманами. Ой, как интересно, оказывается. Надо купить духи. «Красную Москву». Насте они нравятся.

Внизу у входной двери топталась еще одна знакомая соседка. Неловко возилась с замком входной двери, пытаясь нажать на рычажок локтем. Больше нажимать было нечем: в одной руке она держала огромный клетчатый баул, в другой — годовалого сына.

— Привет, Алена, — подходя, сказала Александра. — Сто лет не виделись. Это у тебя Федька уже такой? Ну-ка, посторонись, я открою.

Алена оглянулась, ахнула, расплылась до ушей, вместо того, чтобы посторониться, сунула Александре Федьку и, освободившейся рукой открывая дверь, радостно зачирикала:

— Ой, Саш, привет! Тебя не узнать! Ты давно дома? Надолго? Ой, приходи к нам завтра, праздновать будем. Федьке завтра год! Представляешь? Чужих не будет, только мать с отцом придут. Ну, мой еще своих привезет… Ты приходи, а то правда сто лет не виделись! Даже поговорить не с кем, прямо тоска… Расскажешь хоть, что у тебя как. Что ж, правда, видимся раз в полгода! Соседи называется! У тебя хоть жизнь, ты в обществе, а я все время дома сижу… Если выхожу — так вон, в химчистку… Завтра свекровь припрется, а этот вредитель на покрывало какао пролил. А она мне это покрывало только в прошлом месяце подарила! Свекровь-то! Представляешь? Ну, вот и несу, чтобы завтра постелить. А то если не увидит — обязательно спросит! Хорошо, что химчистка рядом. В феврале открыли. Итальянская! Ты не была, нет? Пойдем, покажу! Тут два шага!

Алена шустро семенила рядом, часто перекладывая свой баул из руки в руку и безостановочно жестикулируя освободившейся рукой. Александра несла на руках Федьку, слушала Аленино чириканье, думала, что бы такое подарить мальчику завтра, и с любопытством посматривала по сторонам. Каждый раз, приезжая домой на выходные, она обнаруживала во дворе и вокруг дома массу изменений. При ней никогда ничего не делали. Не рыли канавы, не сажали деревья, не строили детскую площадку. Она приходила — и видела: появилась канава, выросли деревья, детская площадка расположилась прямо на пути от подъезда к троллейбусной остановке. На детской площадке всегда, летом и зимой, на крошечных лавочках, на качелях и даже на бортиках песочницы сидели взрослые дяденьки. Может быть, они сидели не всегда, а только в те дни, когда Александра приезжала домой. Но скорее всего — всегда. А иначе откуда на детской площадке такое количество продуктов их жизнедеятельности? Не считая пустых бутылок. Бутылки они забирали с собой.

— Опять кто-то пристроился, — сердито сказала Алена. — Совести у людей нет. А на вид — приличный человек… Спорим: свои чипсы сожрет, а пакет прямо под ноги бросит. И еще чего-нибудь бросит. Другого места им нет. Опять дворничиха лаяться будет. Проходной двор какой-то… Детям выйти некуда. Устроили тут бомжатник, алкаши проклятые… Не, ну ты посмотри!

Александра посмотрела. Парень, сидевший на низкой скамеечке под кустом сирени, не был похож ни на бомжа, ни на алкаша. Действительно, на вид — приличный человек. Наверное, ждет кого-то. Поглядывает в сторону дома, коротая время, неторопливо жует чипсы. Скорее всего, услышал ворчание Алены, потому что повернул голову в их сторону, внимательно посмотрел. Очень внимательно. Но без интереса. Так умели смотреть привидения из команды Сан Саныча.

— Мама! — громко сказал Федька и обнял Александру за шею.

Парень на скамейке равнодушно отвернулся и опять уставился в сторону дома. Теперь Александре казалось, что он смотрит на ее подъезд. И на ее окна тоже. И вообще она его где-то видела.

— Вот ведь мужики, — сердито ворчала Алена, перехватывая баул другой рукой, а освободившейся показывая сыну кулак. — Вот ведь изменщики… По-моему, это у них в крови. Ты смотри: без году неделя, а уже к чужим девушкам обниматься лезет. Родную мать готов забыть. Ты с ним осторожней, он сейчас лизаться начнет. Всю косметику сожрет.

При этом Алена даже не сделала попытки забрать ребенка у Александры. Это хорошо. Александре почему-то казалось, что парень на скамеечке смотрит им вслед. Ей вслед. Сквозь чалму из маминого шарфа ощущала лазерный прицел.

— Мама! — опять громко сказал Федька, ткнулся Александре в лицо и мигом обслюнявил щеку.

Ощущение лазерного прицела исчезло. Александра засмеялась.

— Ты не думай, он нас не путает, — уверила ее Алена. — Это он пока только два слова знает — «мама» и «уйди». Есть хочет: «мама». На горшок: «мама». Гулять просится: «мама»… В общем, как чего надо — так сразу: «Мама!» А все остальное — «уйди»… Ну, давай его мне, что ли… Ты ж по своим делам собралась, а мы тут тебя грузим. Федь, иди ко мне.

— Уйди, — тут же продемонстрировал Федька все свои знания и крепче вцепился в Александру.

— Изменщик, — обиделась Алена. — Я ж говорю — это у них в крови… Саш, у тебя платок есть? У меня тут где-то салфетка была… Сейчас найду… И косметичка где-то…

— Не надо, — отказалась Александра. — Я не накрашена. Да и вообще все это пустяки… Я тебя до химчистки провожу. Ты и так со своим покрывалом вон как замучилась, куда тебе еще Федьку…

— Во спасибо, — обрадовалась Алена. — Во нам повезло… Ты не думай, Саш, тут уже близко! Буквально за углом.

За углом — это хорошо. Александра никак не могла отделаться от мыслей о любителе чипсов на скамеечке.

Она даже вошла в эту химчистку за углом вслед за Аленой, и пока та спорила с приемщицей о том, можно ли считать заказ срочным, стояла с Федькой на руках у окна, осторожно выглядывала на улицу, внимательно рассматривала прохожих.

— Ну все, давай его мне, — весело сказала Алена, наконец отделавшись от своего баула. — Спасибо, Саш, здорово помогла, ты настоящий друг. Придешь завтра-то? Приходи! Я такого всякого наготовлю, что ахнешь. Сейчас еще кой-чего прикуплю — и домой… Федя, иди к маме…

— Уйди, — безмятежно отозвался Федька.

— Мне тоже в магазин надо… — Александре показалось, что мимо окна прошел парень, очень похожий на любителя чипсов… — Ален, да пусть Федька пока у меня, ладно? Ты и так все руки отмотала. И назад еще с ним пойдешь.

— Это да, — согласилась Алена. — Не хочет своими ногами. Лентяй. Это у них в крови. Как куда выходить — так прямо мука мученическая… Ты завтра приходи, я ждать буду. Крабовый салат любишь? Я крабовый делать буду. И помидоры фаршированные. И грибы с картошечкой…

И до самого магазина Алена увлеченно рассказывала, что она наготовит к завтрашнему дню рождения Федьки. Александра делала вид, что слушает, кивала, пару раз даже что-то спросила, а сама все вертела головой, будто очень интересуясь витринами. Нет, кажется, за ними не шел никто, похожий на любителя чипсов.

В магазине она отдала Федьку Алене, поднялась на второй этаж, в кафе, которое обнаружила еще в прошлые свои выходные, и долго сидела там над плоской керамической тарелкой с горой непонятного состава. Непонятная гора называлась «Салат «Греческий». Наверное, из-за трех черных маслин, водруженных на вершину горы. Больше ничего греческого в салате не было. Да и вообще есть расхотелось. Захотелось поплакать.

В кафе вошел мужик лет под сорок… Нет, не мужик. Господин. Сел за соседний стол, мельком глянул на Александру, отвернулся было, но тут же опять повернулся и уставился уже безотрывно. Сразу видно — не привидение. Из этих, из хозяев жизни. Чей-нибудь Хозяин. Но Александра все равно почувствовала виском лазерный прицел. Бросила полуразрушенную гору греческого салата, прихватила в бумажную салфетку ломоть яблочного пирога и, кусая его на ходу, пошла из кафе. Есть на ходу неприлично. Она никогда раньше не позволяла себе таких вольностей. Никто просто не поверил бы, что она может так себя вести…

Вот и хорошо. Это не она.

Покупки заняли не много времени. Себе она ничего не покупала, а что надо им — неизвестно, может быть, она совсем не нужное привезет. Гораздо дольше пришлось ждать такси. На стоянке табличка «Такси» была, а машин не было. От этого она тоже отвыкла. Привыкла, что если куда-то нужно съездить, — у ворот всегда ждет дежурная машина с дежурным привидением за рулем. Хотела уже тащиться с пакетами до метро, но тут на стоянку неторопливо влезла «девятка» с клетчатым маячком на крыше. Водитель лениво вылез, зевая, стал долго закрывать дверцу ключом, недовольно поглядывая на подходившую Александру.

— Я есть хочу, — хмуро сообщил он, не дожидаясь, когда она что-нибудь скажет. — С утра кручусь… Да и не завтракал толком…

— Я тоже, — так же хмуро ответила она.

— Ну, вот, тогда вы должны меня понять!

— А вы — меня.

В нем, кажется, проснулся интерес. Классовая солидарность голодных. И рабов.

— У меня настроение портится, когда я голодный, — доверительно признался водитель. Вопреки сказанному, настроение у него явно улучшилось.

— А у меня — характер, — в свою очередь так же доверительно призналась Александра.

— А вам куда вообще? — помолчав, нерешительно спросил он.

— Вообще мне… — Александра чуть не сказала «в Монино». — Вообще мне далеко. А сейчас — к трем вокзалам. И хорошо бы по пути банкомат встретить.

— Да на метро быстрее! — опять хмуро удивился водитель.

— У меня багаж! — Александра качнула в руках два пузатых пакета. — Как я с этим в метро толкаться буду?

Водитель глубоко задумался, глядя на ее пакеты. Неподалеку, рядом с магазином, остановился какой-то подозрительный джип. Из него никто не выходил. Совсем подозрительно.

— Два тарифа, — быстро сказала Александра, стараясь не смотреть на джип. — Только чтобы банкомат по пути… Два тарифа и пачка печенья. Ну?

— Ну! — Водитель заметно повеселел. — Ну, так бы сразу и говорили! Печенье — вперед. Предоплата. Вы куда сядете — вперед, назад? А банкомат — это мы сделаем, это тут недалеко…

Александра торопливо покидала свои пакеты на заднее сиденье, сама забралась туда же, захлопнула дверцу и уставилась на подозрительный джип сквозь тонированное стекло. Теперь можно было смотреть, за тонированным стеклом ее не видно. Хорошая вещь эти тонированные стекла. И почему это раньше они ей не нравились?.. К подозрительному джипу подошла толстая рыжая старуха в красном брючном костюме, передняя дверца распахнулась ей навстречу, и старуха тяжело полезла внутрь машины. Наконец влезла, дверца захлопнулась, джип лихо сорвался с места и через пять секунд исчез за углом. И не такая уж старуха толстая, и не такая уж рыжая… И вообще — не такая уж старуха. И красный костюм ей идет. Молодец: не боится носить такие костюмы в таком возрасте… впрочем, мы же уже решили, что не в таком уж она и возрасте…

Александра успокоилась, тут же забыла о подозрительном джипе и вспомнила о печенье для голодного таксиста. Полезла в пакеты, с трудом откопала пачку «Юбилейного», а попутно — упаковку тонко нарезанной копченой ветчины. И то, и другое протянула через спинку переднего сиденья, через плечо водителя, сунула почти ему под нос:

— Вон что у меня еще нашлось… Мясо, наверное, вам все-таки интересней, да? Только хлеба совсем нет.

— Ой, да ладно, — смущенно сказал водитель, но и упаковку с нарезкой, и печенье все-таки взял. — Я ведь не для того сказал…В общем, спасибо. Я правда жрать хочу… прямо невтерпеж. Вон банк, видите? Там банкоматы есть, я знаю. Вы не торопитесь, я подожду. Заодно и перекушу пока.

Александра и не торопилась. Неторопливо проверила оба своих счета, неторопливо сняла с рублевого сто тысяч, неторопливо подумала — и сняла с валютного три тысячи. Бумажек получилось много, и под несколько напряженными взглядами двух охранников она долго укладывала их в свою гувернантскую сумку, а потом совала в сумку пляжную, пеструю, плетеную. Вышла из банка, пошла к такси, почувствовала затылком лазерный прицел, не выдержала, оглянулась — оба охранника стояли в дверях, смотрели ей вслед. Эти уж точно не привидения из команды Сан Саныча. Александра помахала им рукой.

— Знакомы? — спросил водитель, торопливо дожевывая ветчину и вытирая руки пакетом из-под печенья.

— Совершенно незнакомы, — с удовольствием ответила Александра. — Абсолютно незнакомы. И это внушает некоторый оптимизм.

Водитель неопределенно хмыкнул и молчал до конца пути. Собираясь расплачиваться, Александра спросила:

— Двойной тариф — это сколько?

— Да ладно, это я так… пошутил. — Помялся, поулыбался смущенно и неловко добавил: — Вы все-таки меня от голодной смерти спасли… так что это… если что… если когда надо будет — я вас в любое время довезу. Телефон дать? Запишите. Позвоните — и я приеду.

Вообще-то ездить Александре было особо некуда. А если все-таки приходилось — то, как правило, на джипе с привидением за рулем. Но почему-то она все-таки записала номер сотового этого смешного таксиста, и имя его записала — Юлиан. Юлиан Афанасьевич. О чем родители думали? Беда.

А в электричке она уснула. Проснулась от того, что кто-то трогал ее за плечо. Открыла глаза, не сразу поняла, где она, не сразу поняла, чего эта тетка от нее хочет, не сразу поняла, о каком пакете она твердит…

— Упал, — тревожно говорила тетка и теребила Александру за плечо. — Дочка, слышь, что ли? Пакет, говорю, у тебя упал… А вдруг там чего прольется? Или еще как? А ты спишь… А если я подыму — так проснешься и ведь подумаешь чего… А? Вот я и думаю: лучше уж разбужу. А?

— Спасибо, — пробормотала Александра, с трудом выдираясь из жаркого, вязкого, непривычного дневного сна. — Пакет? А… Там ничего не прольется. Там только игрушка. Но все равно спасибо, что разбудили. Мне выходить скоро. А я что-то совсем расклеилась…

— Жарко, — поддержала разговор тетка, кажется, очень довольная, что ее не только не обругали за инициативу, но даже еще и похвалили. — Жарко и жарко… Вот ведь погода! А? А ведь осень скоро.

И оставшиеся десять минут до Монино инициативная тетка рассказывала Александре о том, что сделали с погодой проклятые демократы, депутаты, террористы, капиталисты и ее сосед Колька, который просто мент, но тоже алкаш. Вот раньше, при проклятых коммунистах, погода была куда лучше, хотя тогда их каждую осень гоняли на картошку, холодрыга была — не приведи господи, а они в сарае жили, спали прямо на земле, и девочки с их курса все попростужались страшно, а потом многие всю жизнь лечились, но все равно детей так и не родили, вот какая беда. Все от этой экологии. Вот раньше, при проклятом царизме, никакой экологии и в помине не было, так и люди по сто лет жили. Свекровь, например, девяносто четыре года прожила, замучила всех — не приведи господи, не старуха была, а сибирская язва, царствие ей небесное. А сосед Колька, алкаш, вторую квартиру купил, там ремонт такой, что весь дом дрожит, и пыль летит, и краской воняет, в подъезд войти нельзя, не то, что жить. Жара ведь — не приведи господи, спать совсем невозможно, а тут еще Колька со своим ремонтом… Вот раньше, при проклятом Сталине, этого Кольку живо забрали бы: а вот скажи, откуда у тебя деньги на вторую квартиру? Да и на первую. Первую тоже ремонтировал — пыль столбом… Вот от чего вся экология.

Александра слушала с интересом. Думала: через двадцать — тридцать лет опять будет какая-нибудь революция. Или переворот. Или перестройка. И кто-нибудь будет ругать проклятую новую власть, и говорить, что при проклятых демократах, депутатах, капиталистах и даже террористах было не в пример лучше, и пойдет национализировать квартиры соседа Кольки. Именем революции. Или именем перестройки. Нынешнюю элиту съедят, если она не успеет смыться за бугор сто сорок восьмой волной эмиграции. Новая элита будет образовываться из новых комиссаров. Или новых депутатов, какая разница… Прабабушкино кольцо достанется — в лучшем случае — следующей Александре…

Надо было все-таки зайти в тот новый диагностический центр, сделать кардиограмму.

— Чего, давление, наверное? — спросила тетка за прилавком, отсчитывая сдачу и с сочувствием поглядывая на Александру. — У меня нынче тоже вот голова прямо раскалывается… Больше ничего взять не желаете? У меня весь товар свежий, и холодильник — как зверь, по такой жаре разве ж можно без холодильника, как тут некоторые… Может, рыбки желаете? Кижуч совсем свежий.

Александра не желала кижуча. Она вообще не очень понимала, почему зашла на этот игрушечный рыночек. Наверное, потому, что он прямо на пути оказался… А, да, потому, что надо было купить печенья и ветчины. А может быть, и не надо. Может быть, они больше обрадовались бы кефиру. Или капусте.

— Сашенька, — с радостным изумлением сказала Зоя Михайловна, всхлипнула и уткнулась носом ей в ключицу. — Сашенька, девочка моя, как же мы соскучили-и-ись…

Настёна сидела в своей комнате на ковре посреди пола и сосредоточенно перекладывала разноцветные лоскутки из одной коробки в другую. Подняла голову, настороженно уставилась исподлобья.

— Здравствуй, Настя… — Александра с трудом проглотила комок в горле. — Ты меня не узнала? Это я, Саша… Я тебе подарок привезла. Извини, ко дню рождения не успела. Но ведь это ничего?

Настёна неуверенно заулыбалась, стала неловко подниматься, как поднимаются дети, недавно научившиеся ходить: встала сначала на четвереньки, потом медленно выпрямила ноги, потом оторвала ладони от пола и, наконец, поднялась во весь рост. Постояла, растопырив руки, качнулась и пошла к Александре, улыбаясь уже с доверчивой детской радостью. Сейчас будет испытание… Настёна подошла, обхватила Александру за шею тяжелыми горячими руками, ткнулась губами в лицо и, конечно, тут же обслюнявила ей щеку.

— Я тоже очень рада тебя видеть, — тихо сказала Александра, осторожно высвобождаясь из тяжелых горячих объятий и нечаянно вспоминая Нину Максимовну с ее «я не всех детей люблю». — Посмотри, что я тебе привезла… Нравится?

— Да, — невнятно пробормотала Настёна, глядя на Александру сияющими глазами и улыбаясь во весь рот. — Саша. Да…

Перевела взгляд на пакет, который Александра поставила на пол, заинтересовалась, опустилась перед ним на корточки, осторожно потрогала руками, заглянула, опять невнятно пробормотала:

— Мишка?..

— Мишка, — подтвердила Александра, машинально вытирая щеку концом маминого шарфа. — Мишка панда.

Настёна уже не слушала, увлеченно высвобождая большую плюшевую игрушку из пакета. Дело двигалось с трудом, но Настёна не нервничала, не торопилась, отворачивала пестрый целлофан по сантиметру, старательно разглаживала складки и заломы ладонями. Она всегда так себя вела, когда ей что-то нравилось. Предпочитала процесс результату.

— Она сегодня спокойная, — за спиной Александры сказала Зоя Михайловна. — Да и вообще в последнее время ничего… Пойдем, Сашенька, я тебе хоть покормлю чем-нибудь. А Настёна пусть тут. Ты не волнуйся, это теперь надолго, даст бог — часа на два… Поговорим спокойно.

Говорила Зоя Михайловна всегда об одном — как Настёна себя чувствует. По ее словам, Настёна чувствовала себя хорошо. Хорошо кушала, хорошо себя вела, хорошо спала, хорошо гуляла… Хорошо училась — недавно вот такое слово сказала, и еще вот такое, и ведь понимает, что говорит, и то, что ей говорят — тоже почти все понимает…

Слушать это было невозможно. Две недели назад Настёне исполнилось семнадцать.

— Не надо меня кормить, — как всегда, сказала Александра, входя за Зоей Михайловной в кухню. — Я опять только минут на пятнадцать… Совсем некогда, ничего не успеваю сделать… Вот, я тут вам немножко ерунды всякой принесла…

Она сунула пакет на угловой кухонный диванчик, села рядом и приготовилась слушать обычные отнекивания Зои Михайловны: «Ой, нет-нет, нам ничего не нужно», — и обычные рассказы о здоровье Настёны. Ну, что ж теперь. Это еще не самое страшное наказание за ее преступление.

— Спасибо, Сашенька, — рассеянно пробормотала Зоя Михайловна, тронула пальцами бок пакета, отвернулась к плите и взялась за чайник. — Спасибо, девочка… И как бы мы без тебя?.. Ну, ладно, я не буду, а то заплачу еще, а мне нельзя. У тебя времени мало, Сашенька, я понимаю, ты и так-то никогда не отдыхаешь, а еще и на нас свои выходные тратишь… Я уж тебя сильно задерживать не буду. Только мне с тобой посоветоваться нужно. Очень нужно, очень. Больше-то не с кем. А сама я не знаю, как быть.

— Конечно, Зоя Михайловна. Я сделаю все, что смогу.

Она постаралась сказать это как можно спокойней. Но вдруг стало страшно. Очень страшно, очень. Как будто вот прямо сейчас случится что-то неповторимое… Хотя ведь все давно случилось.

— Да я уж и не знаю, что тут можно сделать… — Зоя Михайловна поставила чайник на огонь, села на другой конец углового диванчика, положила руки на колени и принялась их внимательно разглядывать. — Теперь, Сашенька, никто ничего не может сделать… Валя-то умерла.

Какая Валя умерла? И почему Александра должна об этом знать? И о чем тут советоваться? Если кто-то умер — так, действительно, что тут можно сделать?

— Валентина. Дочка моя. Мать Настёны… — Зоя Михайловна подняла голову и теперь смотрела на Александру усталыми, но спокойными глазами. — Умерла Валя. Еще два месяца назад.

— Как это?..

Господи, какой идиотский вопрос… Как умирают люди? Как умирают все? Как все. И зачем ей знать, как умерла Валентина, дочь Зои Михайловны, мать Настёны? Она давно уже не думала о ней, как о живой. Никак не думала.

— Да здесь она умерла, в Монино, — спокойно объяснила Зоя Михайловна. — А то бы я и не узнала никогда… Машиной ее сбило. Говорят, сама кинулась под колеса. Под грузовик… Да нет, кинулась — это вряд ли. Пьяная опять была, вот и не глядела. Наверное, к нам приехала. Она иногда появлялась, денег просила. Редко, правда… Или, может, за ключами. Она ключи один раз теряла, в квартиру не могла попасть. А у меня всегда запасные хранятся. В общем, сюда приехала. И — вот… Если бы где еще — так я и не узнала бы… А то сама увидела. Так страшно было, Сашенька… Так мне было страшно… Никто ее не узнал. И я никому не сказала, что это дочка моя. Как неопознанную похоронили, наверное.

— Как это?.. Почему это?.. Ведь у нее же документы какие-нибудь… И следствие, наверное, было… И вы-то ее узнали! Вы точно ее узнали?.. Зоя Михайловна, я что-то совсем ничего не понимаю.

Она правда совсем ничего не понимала. А страх усиливался. Зоя Михайловна смотрела на нее спокойными глазами, медленно качала головой — не понятно, то ли слышала Александру, то ли думала свою думу. Посмотрела, подумала, наконец все так же спокойно заговорила:

— Я ведь о ней давно уж не думала… как о живой. Не могу я ей Настёну простить. Она во всем виновата. Сколько лет со зверем жила. Все больших денег хотела. И уж куда больше-то? Так все мало, все мало… А в саване карманов нет. А как пить стала — так и вовсе не человек. Не захотела я ее узнавать. Большой грех… Но вот не смогла простить. А следствие… Я не знаю. Не установили, наверное. К нам никто не приходил. И к ней никто не приходил, я нарочно в Москву ездила, в квартиру зашла… Свинарник. Ободрано все, и мебели никакой, и посуды никакой… Соседей повстречала, никто ничего не знает, ее вообще никто из соседей не знал. Дом-то приличный, а она… Вроде бы, нечасто у себя бывала. Ее даже и не видал никто. А документы ее здесь, у меня. Я еще когда забрала… Думала: сожжет еще, или потеряет, или вовсе продаст… Она уже два раза паспорт теряла, еле-еле восстановили. Последний паспорт получала — так это когда всем меняли. Я ее сама отвела, а потом и забрала сразу, у себя спрятала. И все остальные документы тоже — и на квартиру, и диплом, и все… Так вот, Сашенька, я и не знаю, что мне делать-то теперь. Там Настя прописана. Если что со мной — как Настя одна? Я бы ту квартиру продала, хоть деньги были бы, знаю женщину одну, она бы за Настей — как за родной… Но она тоже без денег. А я квартиру как продам? Ведь никто же не знает, что Валентина умерла. А раз живая — так и Настя наследство не получит. Не знаю я, что делать. Пойти признаться, что ли? Что это Валентина была… Что не стала я говорить… С ума совсем сошла… Не смогла простить… Грех какой страшный…

Александра слушала и думала, что никто никого никогда не может простить. Даже мать, даже родная мать не смогла! Что уж говорить о самой Александре… Она и себя-то не может простить. И какого совета ждет от нее Зоя Михайловна?

А, да, квартира. Наследство, да. Надо подумать.

— Надо подумать, — сказала Александра. — Признаваться или нет — это ваше дело, Зоя Михайловна. Тут я вам ничего советовать не могу. Но если речь идет только о квартире… Извините, я вас понимаю, я представляю, что вы пережили. Но раз вы заговорили о квартире, давайте пока не будем говорить о… ни о чем другом.

Она вытащила из маминой пляжной сумки свою гувернантскую, а из нее — ворох слегка помятых бумажек. Сложила их на столе двумя стопками, чтобы не разлетелись, обе прижала сверху: долларовую — ножом, рублевую — сахарницей.

— Ты что это, Сашенька? — испугалась Зоя Михайловна. — Ты зачем это?… Это… это… куда ж это всё? Мы и так на твои деньги живем… Если бы не ты… Но ведь тут — какие тысячи! Сашенька, это ты чего ж задумала? Ты… прощаться пришла?..

— Нет… — Александра подумала и уточнила: — Пока — нет. Зоя Михайловна, соберитесь. Слушайте очень внимательно. Вопросы — потом. У меня правда мало времени. Вы ведь просили совета? Насчет признаний я не знаю… Насчет квартиры — вот: этих денег должно хватить на косметический ремонт. Людей найдете? Вот и хорошо. Надо, чтобы сделали очень быстро. Замки в двери смените… И отдайте все документы мне.

— Какие документы? — не поняла Зоя Михайловна. Кажется, она вообще не понимала, что ей говорят.

— Документы Валентины, — твердо сказала Александра. — Все. И на квартиру тоже. Я вам ее подарю.

— Чего подаришь? Зачем? Нам ничего не надо… Мы и так на твои деньги…

— Зоя Михайловна! — Александра даже пальцем по столу постучала. — Давайте не отвлекаться от темы. Пока никто не знает, что Валентина умерла, — она жива. И поэтому может написать дарственную. Передать свою долю собственности вам. Понимаете? Давайте документы. Я все сделаю. Как будто я ваша дочка. Понимаете? А потом квартиру можно сдать. Какие-никакие деньги будут каждый месяц. Зоя Михайловна! Да что же это такое… Отреагируйте уж как-нибудь!

— Сашенька, — отреагировала Зоя Михайловна. — Доченька… Спасительница ты наша…

И наконец заплакала.

… До дому Александра добралась ближе к вечеру — электричка, метро, — половину жизни на дорогу уходит, невольно помечтаешь о Хозяйкином джипе с привидением за рулем. Да еще, выходя из метро, вспомнила, что себе никакой еды так и не купила. Пришлось по пути зайти в магазин. И банк был по пути. Зашла и в банк, взяла на всякий случай еще пятьдесят тысяч. Какой такой всякий случай она имеет в виду — этого Александра не могла бы объяснить даже себе. Да мало ли всяких случаев бывает… Вот, например, завтра у Федьки день рождения. Хорошо, что вспомнила. Вернулась в магазин, купила Федьке точно такого же мишку панду, какого отвезла нынче Настёне.

Подходя к дому, подумала, что надо бы надеть черные очки. Поставила пакеты на землю, полезла в пляжную плетеную сумку — под лучом еще яркого солнца прямо в глаза острыми искрами брызнул камень прабабушкиного кольца. Правильно напомнил, ей бы следовало раньше сообразить. Покрутила кольцо на пальце, хотела снять, но просто перевернула камнем в ладонь. Вот так. Обычный серый ободок, совершенно не бросается в глаза, глупая бижутерия престарелых библиотекарш и продвинутых пятиклассниц… На детской площадке опять взрослые мужики — четверо. То ли компания, то ли каждый сам по себе — не понять. Подхватила пакеты, подумала — и направилась к первому подъезду, где жила бабушка Инна.

— Я вас слушаю, — важно сказал домофон голосом бабушки Инны.

— Я из двести двенадцатой… Долг принесла.

— Ой, доченька! — заорал домофон чуть ли не на весь двор. — Входи, доченька!

Замок щелкнул и запиликал. Александра нырнула в дверь и, закрывая ее за собой, быстро глянула в сторону детской площадки. Трое мужиков снялись с якоря и гуськом потянулись в сторону троллейбусной остановки. Один остался. Сидел на низенькой детской скамейке, неторопливо сосал что-то их горлышка темной бутылки. Пиво? Тогда — вряд ли привидение.

— Доченька! — на пороге своей квартиры в проеме распахнутой двери уже нетерпеливо топталась бабушка Инна, улыбалась с такой радостью, будто и правда родная дочь к ней в гости идет. У бабушки Инны не было дочери. Бабушка Инна называла доченьками всех женщин моложе пятидесяти. Тех, кто старше пятидесяти, — подругами. — Ой, доченька, вот уж молодец, вот уж кстати! А то мне пора, и порошок покупать, и щетку, и перчатки новые! И мыло тоже! А денег-то и нету! А ты как раз и принесла! Молодец, доченька!

— Не надо порошок покупать, — сказала Александра, отдавая деньги. — У меня запасы не тратятся. Дома почти не бываю, не стираю ничего. А завтра опять уеду, надолго, наверное. Зачем мне порошок? Я хотела его вам принести, да забегалась сегодня. Теперь уж завтра, ладно?

— Доченька, да чего ж до завтра ждать? Ты сейчас ведь домой? Давай я с тобой пойду! Сразу и заберу все, что отдашь.

Вот это удачно получилось. Во дворе по пути от своего подъезда до подъезда Александры бабушка Инна раз пять назвала ее доченькой и ни разу — по имени. Имен она ничьих не помнила. Голос у нее был громкий, и тот, кто все еще сидел на скамеечке на детской площадке, должен был услышать. И подумать, что это идут мать и дочь, совсем не те люди, которые его интересуют…

Впрочем, может быть, его вообще никто не интересует. Мало ли их тут сидит, на детской площадке. И летом, и зимой. И круглые сутки. Совершенно случайные алкаши.

Нагрузив бабушку Инну коробками с порошком, бутылками с какой-то бытовой химией, парой старых, наверное, старше самой Александры, наволочек и кое-какими одежками, которые она все равно не носила и носить не будет, Александра закрыла за бабушкой Инной дверь, подошла к кухонному окну и, как вчера вечером, осторожно выглянула из-за занавески во двор. Мужик, который только что сосал пиво на детской площадке сейчас неторопливо уходил прочь. Нормальный алкаш. Или даже не алкаш. Может быть, кока-колу пил. Имеет право, вон какая жара. Сел, попил водички, передохнул, пошел своей дорогой. Симпатичный парень.

А на лавочке под сиреневым кустом уже устраивался следующий алкаш. Или не алкаш? Часовым полагается смена. Да чтоб же вам всем…

Тренькнул дверной звонок. Александра так вздрогнула, что в руке дернулся и оглушительно громыхнул о плиту чайник. Кто это может быть? Никто. К ней никто никогда не приходит. У нее нет друзей, приятелей, сослуживцев и даже, по большому счету, знакомых, которые могли бы прийти на огонек. Она никому не будет открывать. Ее нет дома.

Звонок тренькнул два раза. Ну да, как же это ее нет дома, если только что в ее квартире что-то грохотало так, что весь подъезд слышал…

Александра на цыпочках подошла к двери и с замиранием сердца осторожно посмотрела в глазок. Страшно было — просто до тошноты.

За дверью нетерпеливо пританцовывала Алена. Протянула руку вверх. Звонок затарахтел уже настырно, без пауз. Александра перевела дух и открыла дверь.

— Ну, наконец-то, — весело зачирикала Алена, бесцеремонно шагая через порог и тесня Александру большой картонной коробкой, — кажется, обувной. — Хорошо, что ты дома. Недавно пришла, да? Я тебе звонила — звонила… Не готовила еще? Ну и правильно, и не готовь. Я тебе вон чего принесла, смотри… К завтраму-то все равно все новое готовить, а это куда? Простоит день — и пропадет. Жалко. Чего ты как вареная? Бери в руки-то! А, у тебя чайник… Ну, скажи, куда поставить… Мне некогда, я побежала, там Федька один… в манеже, правда, но все равно… Найдет способ улизнуть. Это у них в крови.

Алена бодро протопала в кухню, громыхнула коробкой о стол почти так же, как Александра — чайником о плиту, и направилась опять к двери, не переставая говорить:

— Супчик грибной — в банке. И голубец тоже в банке. А салат прямо в миске, чего его туда-сюда перекладывать… Миску завтра принесешь. Ты ведь придешь, да? Приходи! Банки тоже принесешь, а то у меня уже мало осталось… Ну, до завтра, да?

— Спасибо, Алена, — растерянно сказала Александра, когда та уже была на лестничной площадке.

Алена остановилась, оглянулась и озабоченно спросила:

— А хлеб у тебя есть? Я про хлеб забыла! Принести?

Александра захохотала. До слез. Истеричка.

Алена терпеливо дождалась, когда она кончит смеяться, без обиды сказала:

— Во, мои все тоже ржут. Говорят: наготовишь на роту солдат, а потом соседей угощаешь… силовым приемом. Ну а что ж не угощать-то, если вкусно? Правильно я говорю?.. Да, хлеб-то принести?

— Нет, не надо, — с трудом ответила Александра, чувствуя, что сейчас опять будет смеяться. Или плакать. — Спасибо, Алена, не надо больше ничего…

— Хотя да, там же еще пирог есть, с мясом, — вспомнила Алена с явным облегчением. — Сойдет за хлеб. Кушай на здоровье. Побегу, а то Федька…

Она шустро потопала вверх по лестнице, Александра закрыла дверь и осталась стоять, задумчиво разглядывая чайник в своей руке. Зачем она с чайником ходит? А, ну да, вскипятить хотела. Хоть чайку для начала попить, целый день голодная, дотерпеть бы, пока что-нибудь приготовится… А оказалось, что ничего готовить не надо. Она опять живет на готовом. Планида.

Она съела все, что принесла Алена, с жадностью, но и с некоторыми угрызениями совести — из магазина-то пакет стоял еще даже не разобранный. Ветчина, сыр, банка красной икры, помидоры, огурцы, несколько больших темно-бордовых яблок, пачка сливочного масла, пачка пельменей — в общем, и без Алениного угощения с голоду не умерла бы. Да, надо же было хотя бы масло и пельмени в морозилку сразу сунуть. Да и все остальное разложить по местам.

Сытая, благодушная и несколько сонная, Александра выкладывала из магазинного пакета банки и свертки, устраивала в холодильнике, безотчетно радовалась: холодильник уже не пустой, вон сколько запасов, сразу видно — в доме живут…

Зазвонил телефон. Домашний. Ей никто никогда не звонил. Некому было. Наверное, это Алена беспокоится: как же Александра обошлась без хлеба?

— Александра Александровна, у вас там все в порядке?

Сан Саныч. Какого черта… пардон, почему даже в собственном доме и, между прочим, в собственный выходной он не может оставить ее в покое?! Или что-то случилось там, у них… с Настей?

— Что-то с Настей… — Александра даже не спросила, голос не слушался, и никакой вопросительной интонации не получилось.

— А что с Настей? — весело удивился Сан Саныч. — Ничего с Настей. С дедом играет… Саш, ты там… Эй, Саш! Я тебя напугал? Извини. Я просто так позвонил. О тебе беспокоюсь. Одна в четырех стенах… Голодная… Хотел на ужин пригласить. В ресторан. Как тебе идея?

— Господин подполковник, что вы себе позволяете? — рявкнула Александра, с трудом отходя от пережитого страха. — Это называется использованием служебного положения в личных целях! У меня выходной. И я желаю его провести так, как… я желаю!.. И вообще я только что поужинала. Нет, Сан Саныч, какой там ресторан… извини, не могу. Объелась. Сейчас спать залягу.

— А чем ты объелась? — вдруг с интересом спросил Сан Саныч. — Ты ж целый день взаперти сидишь. Или еще в прошлые выходные сухарей насушила для такого случая?

— Меня соседка накормила… грибной суп, голубец, пирог… И еще салат. Из огурцов и помидоров. Целая миска. Алена очень хорошо готовит… И еще две плюшки с изюмом… Домашние…

Александра старательно перечисляла все, что принесла Алена, а сама думала о другом. Что там Сан Саныч сказал странное? Он сказал: целый день взаперти… Очень уверенно сказал, как будто знал точно. Как будто ему доложили: объект наблюдения весь день из дому не выходил. Наблюдатели. Джеймсы Бонды. Хреновы. Лучшая служба безопасности, ага. Просто не узнали ее. Ушами прохлопали, профессионалы. Вот так и Настю могут прохлопать… Заложить их, что ли, Сан Санычу? Нет, потом. Сейчас надо это использовать в мирных целях.

— Я понял, — прервал Сан Саныч и ее неторопливый монолог, и ее суматошные мысли. — Ну, нет так нет… А завтра? Завтра ты чем питаться будешь? Может, завтра пообедаем вместе?

— А завтра я приглашена на день рождения к соседу, — с некоторым злорадством сказала Александра.

— И сколько лет ему исполняется? — с пятью опасными смыслами спросил Сан Саныч.

— Один год, — успокаивающим тоном ответила Александра. Пять опасных смыслов ее, как всегда, насторожили.

— Ну, ладно, — сдался наконец Сан Саныч. — По крайней мере, тебя там опять накормят… Когда ты возвращаться хотела? За тобой заехать? Когда карету подавать, ваше сиятельство?

— Никогда, — мстительно сказала Александра. — Меня послезавтра утром Генка привезет. Мы уже договорились. Пока, господин подполковник!

Она положила трубку и долго стояла неподвижно, пристально глядя в зеркало над тумбочкой и раздраженно думая, что вступление в клуб параноиков откладывается: ей не кажется, за ней правда следят. Нет, то, что она пока не свихнулась, — это неплохо. Раздражение вызывало то обстоятельство, что каждый ее шаг будет прослежен и доложен. А для того, чтобы передать долю Валентины Зое Михайловне, придется сделать много шагов… И все — по извилистому и скользкому пути. Одна она этот незнакомый путь не осилит. Значит, пришла пора обращаться к Золотой Рыбке. Вопрос на засыпку: захочет ли Золотая рыбка помогать, когда Александра под наблюдением?

Подарок Германа Львовича лежал в стакане для карандашей — там же, куда она положила его три года назад, совершенно уверенная, что он ей никогда не пригодится. Недорогой мобильник, симка зарегистрирована неизвестно на кого, в «Контактах» — ни единого телефонного номера. Позвонить с этого мобильника она имела право только по одному номеру, который должна была запомнить наизусть. Она запомнила. Чтобы телефон не отключили, она должна была регулярно подкармливать счет хотя бы какой-нибудь мелочью. Она подкармливала. Думала, что все это глупости, но делала так, как ей велели.

— Это за то, что ты с Никой так… в общем — так, — сказал Герман Львович, торжественно вручая ей телефон при прощании. — Ты сейчас не понимаешь, что я тебе дарю. Может, и не поймешь никогда. Вот если прижмет — тогда поймешь. Не злоупотребляй. Три просьбы — бесплатно. А потом уж как вы там с Золотой Рыбкой договоритесь. Поняла?

— Да, — без особого энтузиазма ответила Александра. Ей никогда не нравились игры в многозначительную таинственность. — Спасибо, Герман Львович.

— Не поняла, — огорчился тот. — Я никому таких подарков не делал. Я и сам не знаю, что тебе подарил. Может, свободу. А может — и жизнь. А может — и смерть врага. Теперь поняла?

Александра серьезно ответила, что теперь поняла, а сама подумала, что жизнь ей подарил вовсе не Герман Львович, свободы как таковой в мире вообще не существует, а врагов у нее нет. Бешеный Полковник уже сдох.

Так телефон и пролежал три года в пластмассовом стакане для карандашей. Батарейка, конечно, совсем села. Александра нашла зарядник, торопливо включила в сеть, с тревогой уставилась на экран… А, нет, все в порядке — идет зарядка. Вздохнула с облегчением, а потом уже подумала: ну и при чем тут телефон? Даже если бы он сдох насовсем, пара пустяков воткнуть его сим-карту в свой мобильник.

Но позвонила все-таки с этого, дареного.

— Здравствуйте, Александра Александровна, — почти сразу ответил веселый молодой голос. Почти мальчишеский. — Вы сейчас дома? К вам приехать? Или встретимся где-нибудь на нейтральной территории?

— Понятия не имею… То есть… В общем, я под наблюдением, кажется. В такой ситуации вы согласны мне помогать?

— Куда ж я денусь с подводной лодки? — опять весело сказал мальчишеский голос. — Тогда через два часа я у вас. Адрес прежний?

Два часа Александра сидела в кухне над давно остывшим чаем и думала, что сценаристов шпионских фильмов, боевиков и детективов надо без суда и следствия сажать пожизненно. Без права переписки. За распространение… В общем, за вот это все. За «искусство — в массы». За то, что учат массы черт знает чему, и эти массы совсем уже свихнулись, вообще разучились понимать, где кино, а где жизнь. Никакой жизни уже не осталось, одно сплошное кино…

Через два часа дареный телефон неожиданно заиграл, печально и торжественно: «Наша служба и опасна и трудна…» Номер не определился.

— Я пришел, — сказал веселый голос. — Я уже по лестнице иду. Открывайте дверь.

Александра даже в глазок не поглядела. Распахнула дверь, отступила, молча приглашающе повела рукой. Так же молча через порог шагнули оба — длинный тощий мальчишка в драной джинсе и синей бейсболке и большая овчарка. Без ошейника и без намордника. Собака сразу внимательно обнюхала Александру, заглянула в кухню и бесшумно пошла по коридору, через каждые пару шагов на миг замирая и подрагивая ушами. Человек закрыл дверь, обернулся, заметил настороженный взгляд Александры, как бы между прочим объяснил:

— Мне Грету не с кем оставить… Да она не помешает. Осмотрится немножко — и сядет в уголок.

И снял бейсболку. Вот тебе и мальчишка. Ему было, наверное, лет пятьдесят. Темный ежик волос с густой сединой с левой стороны головы, тёмное лицо с резкими вертикальными морщинами от крыльев носа до углов крупного рта, темные тяжелые веки, полуопущенные на совсем темные глаза… Очень черные брови, широкие, длинные, вразлет — до висков. Левая бровь — с заметной сединой. Мгновенно запоминающееся лицо. Разве у них могут быть такие лица? По законам жанра они должны быть серые и незаметные.

Александра смотрела на Золотую Рыбку, а тот смотрел мимо Александры, вслед собаке. Александра оглянулась. Собака возвращалась из путешествия по ее крошечной квартире, улыбаясь и легкомысленно мотая хвостом. Ага, это его личная служба безопасности.

— Как мне вас называть?

Герман Львович говорил, что его надо называть Золотой Рыбкой. Александре казалось это глупым.

— Да как хотите. Например, Андрей Андреевичем. По-моему, ничего, а? Мне идет… но это все такие условности… Позвольте, чуть в сторонку… Прошу прощения. Ага, вот так. Еще одна минута…

Он болтал что-то веселым мальчишеским голосом, а сам быстро и совершенно бесшумно обыскивал прихожую, потом — кухню, потом — комнату… Не просто осматривал, а именно обыскивал — трогал пальцами края зеркала, нижние поверхности столешниц, верхние наличники дверных проемов, перевернул и внимательно ощупал домашний телефон… А, нет, это он не пальцами трогает, это у него в руке какая-то шпионская штука. Как в кино. Микрофоны ищет.

— По крайней мере, вас не слушают, — подтвердил ее догадку Андрей Андреевич. — Хорошо. Чаю дадите? Жарко. Почти ночь, а все жарко… Я буду пить ваш чай, а вы будете формулировать свою просьбу. Неспеша.

Неспеша Александра сформулировала свою просьбу за три минуты. Даже чайник еще не успел вскипеть.

— И всего-то? — откровенно огорчился Андрей Андреевич. Голос у него был все равно веселым. — Нет, я чаю хочу. Ну, тогда расскажите заодно, кто и почему за вами следит.

Александра еще три минуты рассказывала о решении Сан Саныча «присматривать» за ней, о мужиках на скамейке на детской площадке и об уверенности Сан Саныча в том, что сегодня она из квартиры не выходила.

— Это они не следят, это они вас охраняют, — весело сказал Андрей Андреевич. — Наверное, ждут кого-то. Знакомого… А? Похоже, похоже… Ну, ладно. Как поступим: я завтра сюда нотариуса привезу или вы к нему сами хотите?

— А вообще без меня нельзя? — нерешительно спросила Александра.

Андрей Андреевич долго молча смотрел на нее непонятным взглядом, шевелил левой седой бровью, подрагивал левым углом крупного рта… Улыбается? Наконец удивленно — весело сказал:

— Княгиня. Чистой воды княгиня. Аристократка. Герман Львович меня предупреждал. Александра Александровна, разве можно быть такой доверчивой? Все документы — в чужие руки!

— Так это не мои документы, — тихо напомнила Александра. — Мои руки — тоже чужие. Мне же их отдали. При чем тут княгиня?

— Да потому и отдали, что княгиня, — возразил Андрей Андреевич, задумчиво разглядывая ее. Одним глотком допил чай, бесшумно опустил чашку на блюдце и деловито добавил: — Ну, давайте все, что там у вас. Куда потом дарственную? Вам или Зое Михайловне этой? И паспорт этот куда девать?

— Дарственную — Зое Михайловне… — Александра помолчала, вздохнула и неожиданно для себя решила: — А паспорт — мне.

— Ага, — без удивления согласился Андрей Андреевич. — Завтра часов с семнадцати будьте при телефоне. Мы с Гретой заглянем на минутку… Грета, нам пора. Спокойной ночи, Александра Александровна.

— Андрей Андреевич, минуточку… — Александра помнила, что Герман Львович говорил о трех бесплатных желаниях. Но ведь столько времени прошло. Что-то могло и измениться. — Андрей Андреевич, вы мне не сказали… Я не в курсе… сколько это будет стоить?

— Разве вас не предупредили? — Андрей Андреевич старательно натягивал бейсболку в прихожей перед зеркалом. Его отражение внимательно смотрело на Александру. — Вас предупредили. Три желания — бесплатно. Любые желания, даже такие дикие, как сегодняшнее… Кто вам эта Зоя Михайловна?

— Это бабушка моего первого ребенка. Девочка безнадежно больна. Это я виновата…

— Тьфу ты, — с досадой буркнул Андрей Андреевич и взялся за ручку двери. — Знаю я все. Ни в чем вы не виноваты. Вот ведь аристократия… Зло берет. Пойдем, Грета.

Глава 7

Надежду Ивановну выписали из больницы во вторник утром. Забирать ее поехали целой толпой — Леонард Семенович, и Хозяин, и Настя с Александрой — в бронированном джипе, и еще два джипа с привидениями, и зачем-то — Сан Саныч, отдельно, на своей машине, сам за рулем. Так и перлись караваном сначала по шоссе, потом по улицам, все время в левом ряду, иногда помигивая фарами: уступите, мол, дорогу, будьте так добры. Александра заметила: их каравану дорогу уступали все. Даже такие же страхолюдные джипы. Беда.

Надежду Ивановну одели во все новое. Она было всполошилась: «Зачем?!» — но Настя, мартышка хитрая, важно заявила:

— Так положено. Бабуль, ты разве не знаешь? Тебя вылечили, поэтому у нас праздник. На праздник надо надевать все новое. Смотри, какое платье! Я сама выбирала. Тебе нравится? А сумку папа выбирал. Тебе нравится? А вот это, на цепочке, — дедуля выбирал. Тебе нравится? А это называется па-лан-тин, его Саша выбирала. Тебе нравится?

Строго говоря, вообще все, кроме тонкой серебряной цепочки с каким-то знаком зодиака, которую действительно купил Леонард Семенович, выбирала одна Александра. И даже не слишком-то и выбирала. Просто в воскресенье Хозяин, после обеда опять заявивший, что им нужно поговорить, битых полчаса говорил ни о чем, ходил вокруг да около, непонятно улыбался и почти довел Александру до нервного срыва, прежде чем смог внятно объяснить, чего он от нее, собственно, хочет. Он хотел, чтобы Александра выбрала для его тещи подобающую одежду. Для тещи! Это было неожиданно. Подобающую! Это — ожидаемо. Хозяин всегда внимательно следил за тем, что подобает и что не подобает его положению. Похоже, он решил, что такая теща его положению подобает. А ее одежда — нет.

В воскресенье же Александру отвезли в какой-то сумасшедший бутик, где было пять продавцов и ни одного покупателя. Все пять продавцов, пять практически одинаковых девочек с разными именами на бейджиках, кинулись на Александру, как стая пираний на свежего утопленника. Александра равнодушно переждала выражения восторга по поводу ее появления, заявления об эксклюзивности всех тряпок, которые здесь висят, грубые комплименты ее фигуре, а потом так же равнодушно сказала:

— Пятьдесят второй размер, шестьдесят два года, волосы темно-русые, кожа светлая, глаза светло-карие. Безупречный вкус. Что-нибудь бежевое. Серое. Белое, черное. Ерунды не предлагать. Ничего концептуального. Стиль — «консерватор» или «царская семья».

И села в кресло рядом со стеклянным столиком. Интересно, как они выкрутятся? Эти стили она придумала только что. Не назло, просто от плохого настроения.

Девочки растерянно переглянулись. Одна незаметно скрылась за кулисами. Другая вопросительно поглядывала на привидение, которое застыло рядом с креслом Александры. Наконец самая сообразительная из оставшихся озабоченно сказала:

— Хм, царская семья… на такой размер трудновато… Хотя, конечно, можно попробовать собрать из разных коллекций.

Александра одобрительно посмотрела на сообразительную девочку. Неужели понимает, о чем идет речь? Если правда соберет то, что нужно, — она купит что-нибудь и себе. Ерунду какую-нибудь, просто в качестве поощрения сообразительности.

Как ни странно, но довольно быстро нашли, собрали и приволокли вполне подходящие вещи. Примерять и демонстрировать пятьдесят второй размер было некому, так что платья, юбки, брюки, костюмы и блузки Александре показывали, неся их перед ней на пластмассовых плечиках. Александра, рассеянно вертя в руках чашку с кофе, без размышлений, без пристального разглядывания и без троганья тряпок руками быстро показала: это, это и это. И белый палантин из шелкового трикотажа. И белье того же размера ко всему. В тон, в стиль, в цвет. Нет, выбирать некогда. На ваш вкус. Я довольна вашим вкусом… подойдите поближе… да, я довольна вашим вкусом, Женя. Заверните все для транспортировки в ограниченном объеме. Всего хорошего. Возможно, я сюда еще зайду.

Александра поставила чашку с так и не тронутым кофе на стеклянный столик, кивнула привидению и пошла к выходу. В зеркале увидела, как девочки дернулись было за ней, но кредитка в руке привидения их загипнотизировала. Бандерлоги все-таки. Даже развлекаться как-то неинтересно. А никому не известные стили «консерватор» и «царская семья», надо полагать, скоро войдут в моду. Примерно так вот и входят в моду всякие дурацкие стили, о которых еще вчера никто не слышал. Мода — это просто массовый психоз. Беда.

А то платье, которое привезли Надежде Ивановне в больницу, из всей кучи купленного в сумасшедшем бутике действительно выбрала Настя. Со всей остальной кучей Надежде Ивановне предстояло встретиться дома. Вот где паники-то будет…

Вообще весь этот день был сплошной цепью мелких паник, практически без пауз сменяющих друг друга. Расписание Настиных занятий — конечно, под откос. Уже третий раз на протяжении одной недели. Завтра будет четвертый раз. Завтра приедет Хозяйка, повидаться с матерью, ненадолго. Так Хозяин сказал. Непонятно улыбаясь.

— Ксения Леонардовна завтра ненадолго приедет повидаться с Надеждой Ивановной, — предупредил он Александру уже на ходу, собираясь после обеда уезжать по своим олигаршьим делам. — Я в это время дома буду, так что… В общем, я просто так вас предупредил. Вы же настаивали, чтобы я предупреждал обо всем, что касается Насти? Ну вот, я предупреждаю. Хотя это Насти не очень касается — я правильно выражаю ваше мнение?

— Свое мнение я привыкла выражать сама, — холодно ответила Александра. Настроение было паскудным… пардон, плохим.

— Александра, у вас невыносимый характер, — грозным голосом сказал Хозяин и коротко засмеялся. — Вас нужно срочно выдать замуж.

И ушел. Уехал. Делом заниматься. Важным делом, необходимым обществу, делом, приносящим радость и пользу каждому гражданину нашей необъятной родины, — добывать из воздуха следующий миллион. Или два миллиона. Или не из воздуха, а из карманов граждан нашей необъятной родины. Или три миллиона, и из карманов граждан всех стран, которые подвернутся под руку. Сделает до вечера пару-тройку миллионов, вернется домой поближе к ночи и опять заявит, что ему с ней нужно поговорить. А у нее и так уже характер невыносимый.

Ладно, спасибо еще, что сказал о предстоящем визите Хозяйки. Хотя Сан Саныч еще на прошлой неделе Александру предупреждал. Надо бы как-нибудь подготовиться.

После обеда, когда Настя уснула, заметно утомленная жарой и непривычным обилием впечатлений, Александра наконец добралась до своей комнаты, включила кондиционер и устроилась в кресле с книжкой, которую ей сунула Зоя Михайловна: «В электричке время убьёшь». Александра убила время в электричке, и еще полночи — после ухода Золотой Рыбки с выдуманным именем Андрей Андреевич. И взяла книжку с собой сюда. Зачем? Она не хочет ее перечитывать, она не будет ее перечитывать, книжка вредная, от нее болит сердце и переутомляются слезные железы. Это от зависти. Главная героиня, тоже гувернантка, чего только не натерпелась в жизни… Но у ее воспитанницы нет матери! А отец девочки — нормальный человек, никакой не олигарх, так, мелкий бизнесмен какой-то. И мать у этого бизнесмена — нормальная тетка, открытая и душевная. И друзья — нормальные люди, хоть и сумасшедшие немножко. Обыкновенные живые люди. Все. Никто не говорит светским голосом, никто не нюхает кокаин, никто не делает два-три миллиона после обеда, никто не разбивает по пьянке по мерседесу каждый квартал. Нормальные люди. Автор совершенно ненормальный… Авторша эта — где она видела столько нормальных людей? Все врет, все, все она врет, наверное, прожила всю жизнь в розовых очках, в бархатной шкатулке, в блаженном незнании гнусных реалий жизни — этих комиссаров Федь, этих братков по элите, которые убили маму, этих Бешеных Полковников, этих гламурных тараканих, недотравленных виски и наркотой… Нет, не знает автор жизни. Выдумывает какие-то сказки о хороших людях. Страшно вредная глупость.

Александра посидела, позлилась, с тоской подумала о завтрашнем приезде Хозяйки — и открыла книжку. Все-таки очень хочется к нормальным людям. Хотя бы почитать о них, если уж к ним — никак…

В дверь постучали. Александра сунула вредную книжку на подоконник, выключила кондиционер и сказала:

— Войдите.

Дверь стала открываться медленно, мелкими толчками, будто стоявший за ней размышлял, действительно ли разрешили войти или ему послышалось. Это кто ж тут такой робкий? Разве только та незнакомая пестрая кошка решила освоить не только участок, но и дом? А, нет, не кошка. Надежда Ивановна. Неймется человеку. Отдыхала бы после обеда… Тем более — только-только из больницы… Тем более — в такую жару… Тем более — в таком возрасте…

— Саша, я вам помешала? — виновато заговорила Надежда Ивановна, стоя в дверях. — Это я решила, что обязательно надо вам показать, ну и кинулась, не подумавши. А ведь вам тоже хоть чуточку отдохнуть нужно. Вы меня извините, Саша, я лучше потом как-нибудь…

Ну, вот вам нормальный, хороший человек Надежда Ивановна. Вы же скучали по обществу нормальных людей, Александра Александровна? Если вы не идете к этому обществу, то это общество идет к вам.

— Проходите, Надежда Ивановна, — как можно приветливее сказала Александра, поднимаясь и подавляя невольный вздох. — Проходите, проходите. Я абсолютно ничем не занята. И буду рада вам помочь, если смогу.

Надежда Ивановна вошла, осторожно прикрыла за собой дверь и застыла на месте, неуверенно оглядываясь и, кажется, даже ёжась. Ой, да что ж это они все такие… навек испуганные, как сказал бы Хозяин?.. Ничего, привыкнет постепенно. Даже Нина Максимовна постепенно привыкла.

— Для вас здесь не слишком холодно? — Александра подошла к Надежде Ивановне, взяла ее под локоть и повела к креслу. А то сто лет уговаривать придется. — Это я кондиционер включила… Вот сюда, в это кресло… Удобно? Ну, вот и хорошо. Сок будете? Правда, у меня только апельсиновый и томатный. Еще минеральная вода есть. Вам чего налить?

— Ничего не надо, спасибо, я совсем ничего не хочу… — Надежда Ивановна наконец устроилась в кресле, положила сумку на колени и принялась что-то торопливо из нее доставать. — Я на одну минуточку, только чтобы показать… А то засомневалась чего-то…

Вытащила из сумки кружевное вязание, положила на стол, стала старательно расправлять, приподнялась — сумка свалилась на пол. Подняла ее, сунула в кресло себе за спину, ожидающе уставилась на Александру:

— Это я для Настеньки… Как вы думаете, Саша, это… пригодится? Я еще в больнице начала, тут немножко совсем, но ведь рисунок уже виден, правда? Вы мне только честно скажите, Саша: можно будет это Насте надевать? Или зря я все?..

— Это великолепно, — честно сказала Александра. — Надежда Ивановна, да вы настоящий мастер! И вкус у вас безупречный, я это сразу заметила. И ведь вы можете научить Настю делать что-нибудь такое же!

— Да я не только такое умею, — обрадовалась Надежда Ивановна. — Я и шью хорошо, и вышиваю, и из кожи умею всякие пустяки, и украшения тоже… Ой, заговорилась я. Там Лёня ждет, беспокоиться будет. Спасибо вам, Саша. Успокоили вы меня.

Она свернула свое вязание, поднялась и пошла к двери. Остановилась, оглянулась и виновато сказала:

— А завтра Оксана приедет. На минутку. Приедет — и уедет. Занятая.

— Ну, не в последний же раз, — возразила Александра успокаивающим тоном. — Освободится немножко — почаще приезжать будет. Сто раз еще увидитесь.

— Ну, да, наверное, — с сомнением согласилась Надежда Ивановна. — Спасибо вам, Саша. И за Настю тоже.

Она вышла, а Александра еще долго сидела неподвижно, вспоминая, как три дня назад Зоя Михайловна сказала ей почти то же самое:

— Сашенька, спасибо тебе большое… И за Настёну спасибо. Если бы не ты…

Сердце болело. В свои законные выходные она успела сделать все, кроме необходимого: зайти в тот диагностический центр — рядом же, практически рядом с домом! — и узнать, наконец, какого черта… пардон, с какой стати повадилось болеть ее молодое и тренированное сердце. А вот, наверное, с такой стати, что она сидит часами неподвижно с разными вредными книжками. Надо пойти погулять по саду. Лучше бы — побегать, но по такой жаре не хочется. Ничего, пешком ходить тоже полезно.

Александра встала, пошла к двери — и тут заметила сумку, которую Надежда Ивановна забыла в кресле. Отнести, что ли? Ладно, потом. Вынула сумку из кресла, повертела в руках. Биркин. Хозяин сам купил. Суперконсервативный стиль. Запредельные цены. Надо надеяться, что Надежда Ивановна не догадывается, сколько стоит этот мешок под ее рукоделье. Александра положила сумку на стол, на самое видное место — может быть. Надежда Ивановна вспомнит и зайдет забрать, — и пошла гулять в сад.

Поздно вечером, уложив Настю, а потом еще долго просидев с Леонардом Семеновичем и Надеждой Ивановной на веранде за чаем и за разговорами ни о чем, Александра вернулась в свою комнату, увидела на столе сумку и слегка позлорадствовала: знал бы Хозяин, что о его многотысячном подарке просто забыли… Но вообще-то надо утром отнести подарок забывчивой Надежде Ивановне.

Но утром Александра тоже об этом забыла. День начинался суетой, какими-то передвижениями привидений из охраны по всему дому, неожиданным заявлением Насти, что холодный душ ей надоел, растерянностью Нины Максимовны — почти такой же, как в первые дни… Да еще старики заметно нервничали, за завтраком почти ничего не ели, сидели молча, держались под столом за руки, рассеянно улыбались Насте, на Александру поглядывали беспокойными глазами. Ожидающими.

Все сегодня смотрят на нее ожидающе. Даже Хозяин. Уехал рано, еще до завтрака. Встретил Александру, когда она выходила из своей комнаты — неужели специально поджидал? — и сказал, что скоро вернется. И посмотрел ожидающе.

Чего они все от нее ждут? Да нет, не от нее. Все они просто ждут приезда Хозяйки. Нервничают. И смотрят на Александру потому, что ищут поддержки в ее непоколебимом хладнокровии. И не знают, что она так и не успела зайти в тот диагностический центр.

Хозяйка приехала до обеда. Плохо. Если бы после обеда — Настя бы уже спала. А сейчас встречи избежать вряд ли удастся. Настя не отходит от дедушки и бабушки, а Хозяйка и приехала затем, чтобы повидаться с родителями. Соскучилась.

Во что Александра категорически отказывалась верить.

С появлением Хозяйки в доме сразу стало нервно. И даже тесно. С Хозяйкой приехала какая-то девица. Странная — в шортах, в топике и в тяжелых высоких ботинках на шнуровке. Все — черное. И очень короткие черные волосы, почти такой же ёжик, как у привидений из охраны. Спросила что-то у Сан Саныча, внимательно выслушала, кивнула, незаметно растворилась в доме. Александра ни разу после этого ее нигде не встретила, но присутствие ощущала постоянно. И присутствие Тихони постоянно ощущала. И еще каких-то привидений, которых было больше, чем обычно. Не видела ни одного, но твердо знала: сегодня их больше. В доме просто тесно.

В гостиной Хозяйка развлекала родителей светской беседой. Томно жаловалась на безумную занятость. Страшное количество работы, просто страшное! Когда начинаешь новый проект — это всегда так бывает. Тем более, если проект такой крупный. Несколько отечественных бизнесменов набиваются в партнеры. И один банк готов быть инвестором. Все это так напрягает… Зачем распыляться? Уже идут переговоры с иностранными инвесторами. Это гораздо перспективней, гораздо… Да и среди иностранных мы еще повыбираем. В наш круг не всех можно допустить.

Хозяйка молола всю эту чушь светским голосом, в светской позе сидя в большом замшевом кресле, и было совершенно непонятно, перед кем она тут выступает. На родителей почти не смотрела. Ни на кого почти не смотрела. Бегала слегка косенькими глазками по сторонам. Все чаще оглядывалась на Александру, которая ни на шаг не отходила от Насти. В Хозяйкином взгляде — кажется, то же ожидание. Эта-то чего от нее ждет? Похоже, начала нервничать. Сильно. Сейчас в туалет побежит.

Хозяйка вскочила, со смешком сказала, что сейчас вернется, торопливо вышла за дверь. Ее ухода будто никто не заметил. Настя все так же увлеченно рисовала цветными карандашами коллективный портрет папы, дедушки и бабушки. Дедушка и бабушка все так же увлеченно следили за ее действиями, иногда переглядываясь и улыбаясь друг другу. Хозяин все так же неподвижно стоял возле окна, смотрел то на стариков, то на дочь, то на Александру. С ожиданием. Александра все так же сидела за спиной Насти, делая вид, что наблюдает за построением перспективы. Затылок просто горел от лазерного прицела. От двадцати лазерных прицелов. От всех лазерных прицелов, изготовленных специально для этого круга…

Через пару минут вернулась Хозяйка, опять шлепнулась в кресло, скинула туфли, подтянула ноги под себя, уже вполне нормальным голосом пожаловалась, что натерла мозоли: фирма называется… Вообще-то она привыкла дома в тапках ходить. Ладно, попозже переобуется. Мама, папа, как здесь, ничего? Привыкли уже? Вот и хорошо. Да, а как мама после операции-то? Нормально? Ну и слава богу… Да, так насчет иностранных инвесторов! Среди них тоже придется выбирать. Очень внимательно…

Ее никто не слушал. Даже никто не притворялся, что слушает. Старики в течение дочкиного монолога все больше скучнели. Им было неловко за нее. Но и только. Они уже не нервничали так, как утром. Просто печалились. И одновременно — заметно успокаивались.

А Настя, похоже, вообще никаких особых чувств не испытывала. При встрече:

— Мама? Бонжур. Ты зачем приехала?

— Тебя повидать. Бабушку и дедушку. Как ты живешь здесь без мамочки, девочка моя маленькая?

— Вери гуд, мерси. Только я уже большая. У тебя опять очень много духов. Ты их никогда не смываешь?

— Шо хоть ты лепишь?! Ваще, што ли?! — Злобный взгляд на Александру, отвешенная нижняя губа. — Это хто тебя учит грубить матери?!

— Никто не учит. А как я тебе грублю… нагрубила? Не понимаю. Все равно, миль пардон. Сорри. Прости меня, я нечаянно.

— Ну, ка-а-анеш-ш-шно…

Еще один злобный взгляд на Александру.

И все, больше Хозяйка на дочь особого внимания не обращала. Впрочем, Настя на мать тоже не обращала внимания. Не демонстративно, нет. Просто не думала о ней. Отвыкла. Никаких чувств. Это вина Александры. Или заслуга? Да нет, разве так можно — дочь не любит родную мать… Но ведь и мать не любит родную дочь. Это вина матери. А то, что дочь при этом не страдает — это заслуга Александры. Жить по такой логике все-таки гораздо легче…

Ближе к обеду все, кажется, успокоились. Заговорили друг с другом, стали рассматривать Настины рисунки, старики спрашивали Александру, где она сама училась рисовать, Хозяин спрашивал стариков, где они сегодня хотят обедать — в столовой или на веранде. Нина Максимовна, отважно войдя в гостиную, полную хозяев всех рангов, спросила, обязательно ли за обедом ее присутствие… Смотрела при этом на Александру. Ожидающе.

— Обязательно, — строго ответила Александра.

— Ну уж… — Хозяйка дернула кривоватым носом и пошевелила нижней губой. — С какой стати?.. Это уж вообще…

— Обязательно, — грозно сказал хозяин. — Обязательно, Нина Максимовна. И впредь чтобы не увиливали.

— Слушаюсь! — Нина Максимовна гордо задрала голову и искоса глянула на Александру: как, мол, я умею, а? Никого не боюсь.

Хозяйка злобно потаращилась в окно, пошевелила нижней губой и неожиданно смирно сказала:

— Хорошо бы на веранде, а? Свежий воздух, и вообще… И самовар можно было бы поставить. Тот, настоящий. Да, Володь? Я уже так по всему этому соскучилась…

Во всю эту лирику Александра тоже не верила категорически. Судя по всему — никто не верил. Однако на веранду все согласились. Сегодня было совсем не жарко. И свежий воздух не сравнить с кондиционером.

— Пойду скажу, что на веранде, — совсем осмелела Нина Максимовна. — Через десять минут, да?

И, опять гордо покосившись на Александру, вышла из комнаты.

— А я пойду тапочки все-таки найду. А то вообще уже сил никаких… — Хозяйка со вздохом поднялась и тоже вышла, оставив туфли под креслом.

…За столом Александра села справа от Насти. Нину Максимовну посадила слева. Остальные рассаживались как придется. Стол был большой, и стульев лишних было много. Никто их не убирал, просто задвинули лишние до спинок под стол, чтобы не мешали. Между Хозяином и Александрой оказалось три пустых стула. И по обе стороны от стариков — по пустому стулу. Александра ждала, какое место выберет Хозяйка.

— Господи, руки-то я не вымыла, — сокрушенно сказала Хозяйка. — Ой, простите, простите, простите… Две минуты, ладно? Нет, даже одну! Александра, можно мне в вашей ванной руки сполоснуть? Она ближе всех. А то и так всех задерживаю. Ой, как нехорошо получилось.

— Конечно, — ровно ответила Александра. — Свежие полотенца в левом шкафчике.

Все-таки Хозяйка что-то задумала. Пусть. Камера все зафиксирует для истории. Надо потом попросить Соню, чтобы полила ванну инсектицидом. Есть такой специальный яд против тараканов, все время рекламу крутят: бэнг — и наповал.

Хозяйка вернулась действительно через минуту, отодвинула стул рядом с Александрой, села, весело поблагодарила:

— Спасибо, Александра. А то бы я еще неизвестно сколько по всему дому ходила, правда? И так уже всех задержала…

Задумала она что-то, задумала, задумала. Никакие руки она не мыла. Как были они у нее напудренные — так напудренными и остались.

Александра отвела взгляд от напудренных рук хозяйки — и встретилась глазами с Хозяином. Ага, он тоже знает, что жена что-то задумала. Подготовился. Будем надеяться, что хорошо подготовился. Не зря же веранда со всех сторон занавешена бамбуком. За этим занавесом ни один лазерный прицел не отыщет намеченной цели. У двери, ведущей в гостиную, — привидение по имени Тихоня. На ступенях веранды — та девица, что приехала вместе с Хозяйкой. Наверное, та самая медсестра из спецподразделения, которая совсем не любит наркоманов. Профессионал. А за спиной высокого Настиного стула — еще одно привидение. Огромное, как слон. Не профессионал. Все время отодвигается от Насти за спину Александры. Поставили тебя ребенка закрывать — вот и стой смирно, закрывай ребенка… Александра два раза даже пихнула этого идиота кулаком в колено — иди, мол, на место. Идиот не понял, наклонился к ней, подставил ухо.

— Не отходите от Насти, — злобно прошипела она в это слоновье ухо.

Слоноподобное привидение выпрямилось, качнулось в сторону Насти, но через минуту опять застыло за спиной Александры. Только несколько дальше. Кулаком не достать. Александра возмущенно уставилась на Хозяина: он-то почему не наведет порядок? Он-то куда смотрит?

Хозяин смотрел на нее. Улыбался. Чувство юмора прорезалось? Как-то не вовремя. И не на тему.

Хозяйка тоже поглядывала на нее. Хмурилась.

И что все это должно означать?

Слоноподобное привидение поставлено закрывать не Настю, а Александру, вот что. Очень остроумный способ лечения параноиков.

Есть совсем расхотелось.

Справедливости ради надо было бы признать, что обед проходил более-менее сносно. И вообще все проходило более-менее сносно. Какой-то общий разговор возник. Так, о пустяках. Но все равно. Даже Хозяйка что-то говорила. Более-менее сносное. Не о своем новом проекте, а тоже о пустяках. И о здоровье. Почему-то ее интересовало здоровье Насти, хотя логичнее было бы интересоваться здоровьем Надежды Ивановны. Нет, к Насте прицепилась:

— Настенька, ты как себя чувствуешь? У тебя головка не кружится? А насморка нет? А спишь хорошо? Что-то у тебя глазки какие-то странные… Володь, посмотри, какие у Насти глазки! Прямо как пьяные!

— Настя абсолютно здорова.

Александру душила лютая злоба. Глазки как пьяные… В зеркало посмотрись.

— Александра, а с вами все в порядке? — переключилась на нее Хозяйка. — Вы такая бледненькая… И не ели ничего. Аппетита нет? И давно это с вами?

— Давно, — с каменным лицом сказала Александра. — Уже почти час.

Хозяин засмеялся. Весело ему… Настя тоже засмеялась. Ладно, ей можно. Старики печально переглянулись. Им опять было неловко. Нина Максимовна громко вздохнула. Хозяйка наконец заткнулась. И все опять постепенно вернулось в русло вроде бы рутинного семейного обеда, ничем не примечательного и никому не интересного. В общем, справедливости ради надо было бы признать, что можно было ожидать худшего.

Надо было бы признать, но Александра не признавала. Ни ради какой справедливости. Она сидела и ждала. Знала, что дождется.

Дождалась.

За спиной возникло какое-то движение, плеча кто-то легко коснулся. Она оглянулась. Привидение по имени Тихоня склонился к ее уху, глядя почему-то на Хозяина, шепнул:

— Сан Саныч. Срочно.

Александра тоже посмотрела на Хозяина. Он кивнул, как будто знал, о чем идет речь.

— Прошу прощения, мне необходимо на минуту вас оставить, — сказала Александра, поднимаясь из-за стола.

На Нину Максимовну просто посмотрела с особенной серьезностью. Слоноподобному привидению, двинувшемуся за ней, приказала злобным шепотом:

— Не отходить от ребенка! Ни на шаг!

Привидение дернулось от ее злобы, оглянулось на Хозяина, бестолково затопталось на середине пути между столом и дверью, за которой скрылась Александра. Если что — она попросит Сан Саныча пристрелить этого слона. Или сама пристрелит.

Сан Саныч стоял в холле прямо за дверью, держал в руках сумочку Надежды Ивановны. Так об этой сумке никто и не вспомнил до сих пор.

— Твоя? — напряженно спросил Сан Саныч.

— Надежды Ивановны, — так же напряженно ответила Александра. — Вчера у меня забыла. Подарок Хозяина. Что случилось?

— Не твоя, — не отвечая на вопрос, задумчиво бормотнул Сан Саныч. — Это хорошо. Подарок Хозяина теще. Это еще лучше…

— Быстро говори, что случилось! — Александра неожиданно для себя вцепилась в воротник рубашки Сан Саныча и довольно сильно тряхнула его. — Быстро! Ну?!

— Не волнуйся, все под контролем… — Сан Саныч перехватил обе ее руки одной своей и легко оторвал их от своей рубашки. — Ну, ты зверь, ваше сиятельство… или светлость? Забыл. Волнуюсь. Эй, тихо ты! Объясняю. Оксанка наша зашла в твою комнату, увидела на столе сумку и сунула в нее вот это. Знаешь, что это такое?

Александра смотрела на пузырек, на треть заполненный белым порошком, и ничего не понимала. Она знала, что это такое. Вернее — догадывалась… Нет, все-таки точно знала, если это в сумку сунула Хозяйка. Зачем? Чтобы потом заложить Александру Хозяину? А под каким предлогом? Мол, случайно залезла в чужую сумку и обнаружила там очень знакомую вещь? Это уже даже не просто тараканья логика. Это уже логика совершенно деградировавшего таракана.

Нет, должен быть повод… вызвать подозрение, обвинить, обыскать комнату… доказать. Что доказать? Что она — наркоманка? Бред.

— Бред, — беспомощно сказала Александра. — Ничего не понимаю. В чем она хотела меня обвинить? В наркомании? Я Настю столько лет от нее закрывала…

Она замолчала, с ужасом глядя на Сан Саныча. Он глядел на нее почти с таким же ужасом. Не мог поверить. Хозяйка — все-таки родная мать…

Некогда его убеждать. Не осталось времени. Александра вдруг как-то сразу поняла: времени не осталось ни на что. Она повернулась и бросилась на веранду раньше, чем там раздался испуганный крик Нины Максимовны.

Не успела. Она опять не успела. Никто ничего не успел сделать. Целая толпа профессионалов — лучшая служба безопасности, и Тихоня для особых поручений, и странная девица из спецподразделения, и громоздкий слон — живой щит, и незнамо сколько привидений, от которых сегодня тесно в доме, и даже легендарный Сан Саныч, — целая толпа профессионалов не успела ничего сделать. А эта профессионалка успела. Александра пока не знала, что успела сделать Хозяйка. Она даже толком не видела, что там Хозяйка делает, склонившись над Настей. И разбираться не стала. Хозяйка трогала Настю руками — этого было достаточно. А все эти хреновы профессионалы хлопали ушами и не шевелились. Вообще никто не шевелился. Стоп-кадр. Только Нина Максимовна быстро и испуганно говорила: «Нет, нет, нельзя, нельзя», — и пыталась что-то отобрать у Хозяйки. Хозяйка грубо оттолкнула Нину Максимовну, та отшатнулась, ударилась о край стола и вскрикнула. И вот только тогда все в стоп-кадре начали медленно, как под водой, шевелиться: поднимали руки, поворачивали головы, разевали рты…

Александра, по пути чуть не сбив этого неповоротливого идиота, этого слона в бронежилете, бросилась к Насте, подхватила ее под мышки и резко выдернула из-за стола, сорвала с этого проклятого высокого стула, даже не думая, что может причинить боль… Настя, взлетая в руках Александры вверх, взбрыкнула ножками — и задела Хозяйку по протянутой к ней руке. В руке была зажата половина бумажной салфетки. Другая половина той же салфетки была в руке Нины Максимовны. С Настей на руках Александра шарахнулась назад, в дом, куда-нибудь — подальше от этой тараканихи. Опять натолкнулась на слона, задохнулась от ярости, шагнула к стене, не выпуская Настю из рук, обессилено села, привалилась к стене спиной, заглянула Насте в лицо…

— Саша, — сказала Настя, чихнула и удивленно заулыбалась. — У меня голова кружится. Кру-у-ужится…

И закрыла глаза.

— Врача, — хрипло зашептала Александра. Голос пропал. — Врача, скорее… Врача, ради бога…

Что-то большое застило свет. Слон. Живой щит. Не защитил. Александра подняла голову, встретила его напряженный взгляд, тем же хриплым шепотом пообещала:

— Я тебя убью. Кому говорили — не отходи!.. Если что — я тебя убью, козел.

— Что случилось? — растерянно спросил он и оглянулся на Хозяина.

Хозяин только-только начал подниматься из-за стола. Как под водой. И тишина была — как под водой.

— Она сумасшедшая! — вдруг радостно заорала Хозяйка. — Она же чокнутая! Ну, все видели, ну?! Ага! Отдал моего ребенка сумасшедшей! Да?! Да?! Да она под кайфом! Нанюхалась, стерва! А! Я поняла! Она и Настю приучила! Вот почему у нее глаза как пьяные! Моего ребенка наркотой травит!

Хозяйка захлебнулась своим криком, надсадно закашлялась, сплюнула на пол и неожиданно спокойно сказала:

— Володь, ты ее комнату обыщи. Наверняка что-нибудь есть, наверняка… Убить суку мало.

Все молча оглянулись на нее. Хозяин вышел, наконец, из-за стола, тяжело зашагал к Александре, не отрывая от нее взгляда. Нина Максимовна поднялась, шагнула ему наперерез, протянула руку, тихо сказала:

— Она хотела Насте нос вытереть. Я всю не сумела отобрать, только кусок оторвала. Смотрите, оттуда какая-то пыль летит. Белая.

— Надежда Ивановна, это ваша сумка? Вы ее вчера в комнате Александры забыли. — Голос Сан Саныча.

— Моя, — не сразу ответила Надежда Ивановна. — Да, забыла… Спасибо… Что случилось, скажите мне… Я ничего не понимаю.

— Это ее сумка! — опять истошно заорала Хозяйка. — Этой стервы сумка! Откуда у матери такая?!

— Это я ее Надежде Ивановне подарил, Ксан, — негромко сказал Хозяин. Совсем негромко. И очень печально. — Я сам подарил, Ксан. Твоей матери. Вот такие дела.

Взял из рук Сан Саныча что-то — а, да, пузырек с белым порошком, — что-то коротко спросил, что-то короткое выслушал, кивнул и оглянулся на Тихоню. Тихоня тоже кивнул, подошел к Хозяйке сзади и взял ее за локти. Хозяйка дернулась и завизжала. И пошла впереди Тихони к двери в гостиную, странно пританцовывая. А, нет, не пошла. Это Тихоня почти нес ее перед собой на вытянутых руках, а она пыталась упираться в пол ногами. Розовые тапки с зачуханными помпонами свалились по дороге. Надежда Ивановна сидела неподвижно с белым лицом и черными страшными глазами. Леонард Семенович стоял у нее за спиной, закрывая ей уши большими худыми руками. Пальцы у него тряслись. Бедные старики. Им тоже нужно врача… Но сначала — Насте.

— Врача, скорее! — Александра не слышала своего голоса. Наверное, и никто не слышал. Неужели сами не понимают?! — Врача, скорее, кто-нибудь… «Скорую» вызовите… Козлы, чтоб вы сдохли, врача, скорее…

Настя пошевелилась в ее руках, судорожно зевнула, не открывая глаз, нараспев невнятно пробормотала:

— Са-а-аша… О-о-ф-ф-фули… Как тебе не стыдно…

И захихикала, пуская слюни.

Над Александрой кто-то склонился, протянул к Насте руки, сказал густым басом:

— «Скорую» уже вызвали. Давайте девочку. Ее в дом надо. Положить на диван. Ирина посмотрит. Она знает, что делать.

Слон. Еще руки протягивает. Козел. Сука. Его надо убить.

Александра обхватила Настю покрепче, закрывая ее собой, задрала ногу и изо всех сил пнула этого козла по его слоновьей ноге. Жаль, что она не носит шпильки. Козел даже не поморщился. Убрал руки, выпрямился, отступил на шаг… Теперь его не достать.

Рядом с ней сел на пол Сан Саныч. Наклонился, пытаясь заглянуть в лицо Насте, прижался к Александре горячим каменным плечом. Она закрыла Настю и от него тоже. Изо всех сил пихнула его локтем в бок. Хрипло сказала:

— Это ты меня из-за стола вызвал. Это ты виноват. Это ты меня от Насти оторвал. Козел.

— Да, — согласился Сан Саныч, вздохнул и отодвинулся от нее. — Я виноват. Но кто ж мог подумать?.. Родная мать… Так же не бывает.

— Уйди… — Александра чувствовала, что опять впадает в истерику. — Уйди, убью… Кто мог подумать… Не можешь думать — застрелись. И вон того застрели. Слона своего. Козла сучьего.

Сан Саныч куда-то делся, рядом оказался Хозяин. Хотел забрать у нее Настю. Хозяину она Настю тоже не отдала. Хозяин тоже куда-то делся. Рядом оказалась странная девица. Вся в черном. Шорты, топик и высокие ботинки. Медсестра из спецподразделения. Профессионал. Прохлопала ушами. Сука.

— Спокойно, — сказала девица, легко отвела руку Александры, заглянула Насте в лицо. Тронула пальцами шею… — Спокойно. Саша, не мешайте мне… Так, хорошо. Слава богу, ничего страшного. У Насти нет астмы? Нет у Насти астмы… Замечательно. Поверьте мне, правда ничего страшного. Легкое наркотическое опьянение. Сейчас врачи приедут, они вам подтвердят. Там дозы не было. Так, миллиграмм какой-нибудь. И то половину эта женщина отняла… Как ее? Да, Нина Максимовна. Смелая женщина. Львица просто. И такая интуиция, такая реакция! Прямо из рук выхватила. Половину, не меньше. А что осталось — это ерунда, поверьте мне. Просто Настя маленькая еще, вот и… нет-нет, ничего страшного. Давайте мы ее куда-нибудь положим. Чтобы ей удобнее было. Вам помочь подняться?.. Какие у вас ноги красивые.

Александра напряженно следила за руками странной девицы, за выражением ее лица, за интонацией ее голоса. Слова, которые произносились этим голосом, были не так уж и важны. Главное — сам голос. Спокойный, даже слегка равнодушный. Похоже, не врет — ничего страшного. О ногах сказала с выражением легкой зависти. При этом посмотрела на свои и подавила вздох. Кто бы говорил о каких-то ногах, если бы было что-то… если бы не было ничего страшного? Нет, наверное, не врет.

Александра машинально одернула юбку, позволила странной девице — как ее зовут? Да, Ирина… — помочь ей подняться, но Настю в руки и этой Ирине не отдала. Подумаешь, медсестра. Пусть врачи приедут.

Врачи появились буквально через несколько минут. Реаниматоры. Реаниматоры?.. Александра опять онемела от ужаса, но четверо молодых веселых мужиков в светло-зеленых штанах и балахонах с некоторым раздражением и с язвительными шуточками рассказали: они тут уже полчаса толкутся совершенно не по делу. Вон там, в том конце, муж с женой подрались по пьянке. В процессе муж разбил какую-то любимую вазу жены. Китайскую. Старье жуткое. Черт знает, какой век до нашей эры. В общем, скорее всего — каменный век. Черт знает, какая династия. Кажется, Мин. Или Мун? Скорее всего — Адам. Жена хлопнулась в обморок. Муж вызвал реанимацию. Ехали, как на инфаркт. А эта коллекционерша просто симулянтка. Ложный вызов. Хотели возвращаться, а тут опять вызов. И прямо, можно сказать, от соседей. Так, и что тут у нас? Девочка. Пять лет. Ага. Угу. Так-так-так… Понятно, понятно… Как вас зовут? Ирина? Наверное, мы коллеги? Коллега, а где эта… мать?

— Уехала, — спокойно сказала Ирина. — Вам отец Насти все расскажет. Что с ребенком-то? Поподробнее, пожалуйста. Саша мне не верит. Сами ей скажите.

— А что с ребенком? Ничего особенного. Бывает. Выспится — и как новая… Похоже, опять ложный вызов. Вот ведь денек. А кто-то в это время действительно нуждается в помощи.

В дверь без стука сунулась Соня, испуганно пискнула придушенным голосом:

— Надежда Ивановна!

— Бабушка, — объяснила Александра. — Только что из больницы. После операции. Ей сейчас очень плохо.

Два врача тут же торопливо выскочили, в коридоре о чем-то громко заговорили с Соней. Двое оставшихся негромко объясняли Ирине, что делать, если будет вот так или вот так. Но скорее всего — не будет ни так, ни эдак, так что и делать ничего не придется. Госпитализация не обязательна. Действительно ничего страшного. А вот с отцом девочки следует поговорить о её… матери.

В комнату вошел хозяин. Остановился у двери с каменным лицом, оглядел всех по очереди тяжелым взглядом. Не сразу спросил:

— Что?..

— Госпитализация не обязательна, — ответил один из врачей.

— Саша, а меня тошнит, — вдруг невнятно сказала Настя. Почему-то — весело сказала.

Врачи быстро переглянулись.

— Но можно, конечно, положить ребенка на пару дней. Обследовать на всякий случай.

Александра опять запаниковала. Что было дальше — это она потом помнила обрывками и не очень отчетливо. Очень отчетливо запомнила только то, что Насте собирались сделать какой-то укол, а она потребовала, чтобы этот укол сделали сначала ей. Мало ли что… Она хотела лично убедиться, что эта дрянь не причинит Насте вреда. Ее ругали и над ней смеялись, говорили, что уж если кого и госпитализировать — так это именно ее, причем в смирительной рубашке. Но укол все-таки сделали. Потом укол зачем-то сделали и Хозяину тоже. Потом вернулись те двое и сказали, что и Надежде Ивановне сделали укол. Ей правда плохо. Давление. Но тоже ничего страшного. Просто за ней придется присматривать некоторое время. Пошептались с Ириной, оставили ей какие-то ампулы. Принесли носилки, стали укладывать на них Настю.

— Я с Настей поеду, — сказала Александра и вцепилась в носилки мертвой хваткой.

Ей сказали, что это невозможно, и с трудом отцепили от носилок. Хозяин сказал, что они поедут следом.

Потом Александра запомнила, как сидела в машине на заднем сиденье и все время наклонялась влево, потому что плечи сидящего перед ней привидения мешали ей видеть машину реаниматоров. Рядом с Александрой сидел Хозяин, тоже смотрел вперед. Иногда наклонялся вправо, потому что машину реаниматоров ему мешали видеть плечи водителя. Тогда они касались плечами, и Александра раздраженно отстранялась. Он тоже отстранялся. Наверняка — тоже раздраженно. Все молчали. Реанимобиль вдруг включил сирену. Александра вздрогнула, зачем-то попыталась вскочить, стукнулась головой. Хозяин ухватил ее за руку, быстро сказал:

— Ничего, ничего… Это просто кто-то дорогу не уступил. Они скорость не увеличили. Видите? Ничего не случилось, ничего, ничего…

Они и правда не увеличили скорость, даже немножко сбавили, объезжая толпу милицейских машин и «Скорую помощь» справа на обочине. Метрах в десяти от дороги пожарные поливали пеной уже едва дымящиеся останки сгоревшей машины.

В кармане у Хозяина живым голосом громко вздохнул мобильник. Хозяин пять секунд слушал, потом сказал:

— Да, я видел.

Сунул мобильник в карман, оглянулся на сгоревшую машину. Александра тоже оглянулась. Почему-то подумала, что Хозяин говорил об этой машине. С какой бы стати?.. Не додумала, тут же забыла.

Потом еще запомнила, как в больнице Настю уносили. Не на носилках. Уносил на руках один из тех светло-зеленых реаниматоров. Настя выглядывала из-за его плеча, махала ладошкой и пела:

— Ар-р-риведерчи, Саша!..

— Оревуар, майн либер леди, — бормотала Александра, и тоже махала рукой, и очень старательно улыбалась. — Гуд бай, кляйн манки, мон амур…

— Да прекратите вы плакать, — грозно сказал Хозяин у нее над ухом. — Все нормально будет. Мне врачи сказали, что все! будет! нормально! Вы меня слышите? Два-три дня последят, анализы сделают, витаминами покормят — и все. И домой. Ну, мы-то домой поедем когда-нибудь?

— Почему меня с ней не пустили? — Александра не слушала. Чего там слушать. Сам ничего не знает. — Почему меня не пустили с Настей в палату? Туда, в бокс… в бокс, да? Этого козла пустили! Охранять! Кого они когда-нибудь охранили?! Профессионалы! Хреновы! Козлы! Позорные!

— Княгиня, вы ругаетесь, как пьяный сантехник, — заметил Хозяин. — Никогда бы не подумал. Пойдемте уж.

— Я не пью, — устало сказала Александра. — И ругаюсь как трезвый сантехник.

Хозяин что-то пробормотал — кажется, тоже из репертуара сантехников, — прихватил Александру за локоть и повел к машине.

А обратный путь Александра не запомнила. Наверное, проспала. Помнила, как входила в свою комнату, ложилась на кровать прямо в одежде, а потом опять ничего не помнила.

Вечером, уже довольно поздно, проснулась от какого-то шороха. В полутьме не сразу разглядела, кто там шарит на шкафу. Включила настольную лампу. Со стула мягко спрыгнул Сан Саныч, оглянулся, объяснил:

— Аппаратуру убрал. Больше незачем.

— А раньше зачем было? — агрессивно спросила она. — Что, помогла твоя аппаратура Насте?

— Она тебе помогла, — так же агрессивно ответил Сан Саныч. — Все записала. А то доказывала бы потом, что не верблюд. И не доказала бы.

— Потому что вы все козлы, — сказала Александра. — Профессионалы хреновы. Убить вас всех мало.

— Александра Александровна, вы ругаетесь, как пьяный сапожник, — оскорблено вскинулся Сан Саныч.

Александра задумалась. Кто-то недавно говорил ей что-то похожее. Вспомнила:

— Я ругаюсь, как сантехник. Трезвый сантехник. Я же не пью. Господин подполковник, как вы думаете, не напиться ли мне нынче? Буду ругаться как пьяный сантехник. Насти все равно не будет два дня. Или даже три… Напьюсь, пожалуй. Страшно мне, Саш.

— Да ладно тебе… — Сан Саныч подошел, подал руку, помог сесть. — С Настей все в порядке, Хозяин последний раз полчаса назад в больницу звонил. Действительно все в порядке. Даже Надежда Ивановна уже не боится. Но ты бы с ней поговорила все-таки. Хозяина сейчас нет, часа через два приедет… Старики там в собственном соку варятся.

— Я не смогу с ними говорить. Я их дочь ненавижу, — призналась Александра.

— Они свою дочь тоже ненавидят… Ты с ними не о дочери поговори. Ты с ними о жизни… Разрешите идти, ваша светлость?

— Иди к черту.

— Слушаюсь! — Сан Саныч щелкнул каблуками и вышел из комнаты.

Похоже, жизнь возвращалась в нормальное русло. Интересно: хоть один нормальный человек мог бы посчитать это русло нормальным? Леонард Семенович и Надежда Ивановна — нормальные люди. Вот кому сейчас тяжело-то…

Александра поднялась, по привычке отправилась было переодеваться в ванную, но вспомнила, что камеры уже нет, задернула шторы и стала переодеваться в комнате. Замка в двери тоже нет, но к этому она за три года привыкла. И к камере бы привыкла за три года. Научилась бы жить, как инфузория туфелька под микроскопом. Нормальная жизнь, вы подумайте. А что — нормальная питательная среда, нормальная температура, нормальное освещение… Что еще нужно для нормальной жизни? Девяносто девять процентов населения согласились бы жить в таких условиях. И даже сочли бы за счастье. Беда.

Старики сидели на веранде, ждали ее. Сан Саныч сказал, что она скоро выйдет, вот они и ждали. Правда совсем старики. Слабенькие. О таких говорят: совсем плохие. Совсем плохие хорошие люди.

Потянулись к ней, как к родной… Тьфу ты, не как к родной дочери, конечно. Она же видела — к родной дочери они совсем не тянулись. А к Александре потянулись. С робкой радостью и с ожиданием в глазах. Наверное, теперь все будут смотреть на нее с ожиданием. Ну да, после сегодняшней истерики от нее можно ждать чего угодно.

— Как вы, Саша? — робко спросила Надежда Ивановна. — Оклемались маленько? Нина Максимовна говорит, вы совсем не кушали. Во дворе самовар поставили, настоящий. Вы ведь попьете с нами чайку, да?

Со стариками Александра просидела на веранде час. Слушала, как они говорят. Они говорили тусклыми, смертельно усталыми голосами. Но спокойными. Один раз Надежда Ивановна взялась пальцами за виски, тут же откуда-то из тени появилась Ирина, торопливо подошла. Надежда Ивановна покачала головой. Ирина исчезла. Вот кто к Надежде Ивановне приставлен. Вот как Хозяин о теще заботится. О жене, надо понимать, заботиться перестал.

— Владимир Сергеевич беспокоится, что я… что у меня… о моем здоровье беспокоится, — сказала Надежда Ивановна, заметив, как Александра проводила Ирину взглядом. — Такую хорошую сестричку нашел… Ирочка такая умница. Говорит, ничего со мной страшного, после операции такое бывает. Говорит, скоро пройдет. Главное — не волноваться. Как же тут не волноваться?.. Слава богу, что хоть с Настенькой все обошлось. Владимир Сергеевич говорит, что через пару дней ее уже отпустят. Все вместе поедем за ней, да, Саша?

Да, вместе поедем, конечно, все… Кроме Хозяйки, надо надеяться. Надо надеяться, что уж теперь-то Хозяин не подпустит к Насте жену никогда. Пусть ребенок лучше не знает никакой матери, чем — такую. Тоже плохо, вообще все плохо, но по крайней мере у Насти есть нормальные дедушка и бабушка. И даже хорошие.

— Владимир Сергеевич нам предложил остаться, — помолчав и повздыхав, сказала Надежда Ивановна. — Здесь, у него. Чтобы всегда с Настей… Господи, разве ж мы могли надеяться… Такое счастье… Саша, вы же не будете против, правда?

— Вы — родные дедушка и бабушка! — почти крикнула Александра. — Вы — ее семья! Как вы можете спрашивать разрешения у посторонних? Я — чужая! Я просто Настина бонна… тьфу, черт… Я гувернантка. Няня. Наемная рабочая сила. Вы хоть это понимаете?

Надежда Ивановна недоверчиво качнула головой. Леонард Семенович кашлянул и смущенно заговорил:

— Саша, мы же все понимаем. Какая же вы чужая? Вы так говорите, а сами… Мы же видим, что не чужая. Вы как родная мать и есть… Нет, что это я… Вы лучше матери, вот как… Правильно сказать не могу. Мы ведь Оксану давно… похоронили. Не забыли, а как бы… потеряли, да. И смирились. Нет у нас дочери — ну, нет, что ж теперь поделаешь. Даже уже и не обижались. Даже уже и не оплакиваем давно. Даже когда еще не знали ничего толком — и то чуяли, что нет ее. Я знаете, как телефон ее узнал? Позвонил на прежнюю работу, в газетку ту. Мне какая-то девушка номер мобильного дала. Позвонил по нему — а это массажистка. Оксана свой телефон ей когда-то отдала. А массажистка уже мне новый номер сказала. Оксана ответила. И даже не удивилась. Как будто я каждый день ей звоню, надоел незнамо как. Совсем чужая… А Наденька говорит: зачем ты? Она теперь в таком кругу. Мы ей чужие. И правда — совсем мы друг другу чужие, даже уже и душа за нее не болит. А за вас душа болит. И за Настеньку. А вы говорите, что наемная сила…

Все помолчали, глядя в разные стороны. Да и что еще было говорить? И устали все, и всё уже сказано… Нет, еще не всё. Еще у Надежды Ивановны было, что сказать:

— Я думаю, Владимир Сергеевич с Оксаной разведется теперь. Ведь Настю ей не оставят, правда? Ведь Настю ему оставят?

— Не знаю, — ответила Александра. — Понятия не имею, что теперь он делать будет. Может быть, все-таки попытается Ксению Леонардовну вылечить.

— Вряд ли это возможно, — тихо возразила Надежда Ивановна. — Да в любом случае… В любом случае Оксана к Насте никогда больше не подойдет. Пообещайте мне это, Саша.

— Никогда, — пообещала Александра. — По крайней мере, я сделаю для этого все, что от меня зависит.

Оказалось, что ничего не придется для этого делать. Все уже сделала судьба. Или не судьба? Или кто-то другой сделал все, чтобы Александре не пришлось ничего делать?

— Она сама виновата, — говорил Сан Саныч убедительным голосом и смотрел на Александру честными глазами. — Саш, я отвечаю: сама она виновата! Если что — я бы знал. Я отвечаю. Да ты вспомни — она же сто раз машины била! Всегда под кайфом! Когда-то это должно же было кончиться. Ну, вот и… Саш, сама она навернулась! Ты мне веришь?

Александра ему не верила.

— Где она кокаин достала? За ней ведь Ирина эта следила. Профессионал хренов.

— В доме где-то был спрятан, — виновато ответил Сан Саныч. — Скорее всего — в туалете. Или в тапках ее. Не зря же переобуваться бегала.

— И ты козел. Почему ее Хозяин отпустил в таком состоянии? И без Ирины.

— Да ничего он ее не отпускал. Села да поехала. Плевать ему на нее было, он за Настю боялся. А Ирина Насте нужна была. Сама она, Саш, поверь мне.

Не верила она ему. Брешет, как всегда, кагэбэшный выкормыш. Или сам ничего не знает.

— Как старики? — помолчав, спросила Александра.

— Плачут, — тоже помолчав, хмуро ответил Сан Саныч. — Понятное дело, родители. Но… ты знаешь, мне показалось, что они как-то с облегчением… Тоже понятное дело. Натерпелись за столько лет, а напоследок еще и увидели доченьку во всей красе. Конечно, в ауте. Плачут оба. С ними сейчас Хозяин и Ирина. У деда тоже давление зашкаливает. Хозяин с ними разговаривает о том, как дальше жить будут. Вроде — помогает… Саш, с тобой он тоже поговорить хотел. Просил предупредить. Подождешь здесь?

— Подожду, — равнодушно согласилась Александра. — А ты меня подожди. Ты ведь ночью оставаться не собирался? В Москву поедешь? Подожди меня. Мне домой надо.

— Зачем? — Сан Саныч не дождался ответа, вздохнул и обреченно сказал: — Ладно, дело твое. Подожду.

Тронул ее за плечо, вышел из беседки и растворился в сумерках.

Через пару минут из сумерков появился Хозяин, шагнул в беседку, молча сел напротив Александры. И она молчала, смотрела на него с холодным ожиданием. Ишь ты, вдовец. Спокойный, как удав после хорошего ужина. И глаза, как у удава. И мимика такая же. Никакой мимики.

Хозяин наконец разинул удавью пасть:

— Вы уже все знаете?

— Не всё, — холодно ответила Александра. — Но всё я знать не хочу. Я хочу знать о Насте. Когда вы звонили в больницу?

— Минут пятнадцать назад. С Настей все в порядке. Она давно уже спит. Завтра будут готовы анализы. Потом еще сделают кардиограмму и энцефалограмму. И еще что-то, я не запомнил. Потом, через день, повторные анализы. Потом выпишут.

Он перед ней отчитывался. Рапортовал. Даже было встал, но тут же опять сел. Наверное, об имидже вспомнил. Удав.

— Завтра я поеду к Насте в больницу, — предупредила Александра.

— Я тоже собирался. Попозже, часам к пяти. Утром у меня встреча… Вместе съездим?

— Нет, я поеду рано утром. У меня никаких встреч. Сегодня Сан Саныч отвезет меня домой. Здесь мне все равно делать нечего. Без Насти. Можете зачесть мне это, как отпуск без содержания.

— Зачем вам домой? — Хозяин беспокойно шевельнулся. — Вы же и здесь как дома… Разве нет? А к Насте вместе съездим. А потом она вернется. Зачем вам уезжать?

— Я так хочу.

Они опять надолго замолчали. Александра уже собиралась встать, попрощаться и идти за документами, телефонами и ключами от квартиры, но тут Хозяин спросил:

— Александра, может быть, вы все-таки чего-нибудь еще хотите? Я постараюсь выполнить ваше желание.

Ее желания выполнит Золотая Рыбка. Осталось только два желания. Их нужно использовать разумно. Безумные желания пусть выполняет Хозяин.

— Я хочу, чтобы вы утопили свою лучшую в мире службу безопасности в болоте, — злобно сказала Александра.

— Так… — Хозяин поперхнулся. — А потом?..

— А потом утопитесь сами.

— Вы все еще не пришли в себя, — догадался Хозяин. — Я понимаю, как вы испугались. Вы Настю любите. Вы будете ей хорошей матерью. А я буду вам хорошим мужем, я обещаю.

— Я что, похожа на тараканиху? — Александра встала, шагнула к нему, на пару секунд задумалась, не врезать ли кулаком по его удавьей морде. Он тоже встал. Зря задумывалась. Время теряла. Теперь не дотянуться. — Я что, похожа на модель какую-нибудь? Или на дочку депутата Верховного Совета… Черт, как эта помойка теперь называется? Я что, похожа на нефтяную вышку? Или на «Мисс Мытищи»? Или на тусовочную дамочку?.. Из высшего круга!.. Из деревни Гадюкино!..

— Александра, а ведь вы меня оскорбляете, — с удивлением сказал Хозяин.

— Да, — согласилась Александра, мгновенно успокаиваясь. По крайней мере — трястись перестала. — Да, оскорбляю. Это, конечно, не аристократично… Но все-таки очень естественно — отвечать оскорблением на оскорбление.

Повернулась и пошла из беседки, чувствуя затылком лазерный прицел.

— Александра, — сказал за спиной Хозяин грозным голосом. — Александра, я, наверное, не вовремя… Но советую вам подумать как следует.

— Да уж, — согласилась она, не оглядываясь. — Что не вовремя — то не вовремя. Ксению Леонардовну сначала похоронили бы.

До самого дома затылок ломило от лазерного прицела.

У двери в ее комнату топталась Нина Максимовна. Заплаканная.

— Саша… — Нина Максимовна хлюпнула носом и полезла в карман за бумажной салфеткой. С сегодняшнего обеда Александра видеть не могла бумажные салфетки. — Саша, я так боюсь. Чего я наделала, а?.. Мне никто ничего не сказал, но ведь это так не оставят… Чего мне теперь ожидать-то, Саша?

Нина Максимовна тоже смотрела на Александру с ожиданием. Беда.

— Теперь вам следует ожидать награды, — сказала Александра. — Вы наделали… тьфу, черт… вы совершили подвиг. Вы смелая, как львица. У вас потрясающие интуиция и реакция. Так Ирина сказала. Она в этом понимает, она профессионал. Теперь вас никогда не отпустят… То есть я хотела сказать, что теперь вы останетесь с Настей столько, сколько сами захотите.

— Спасибо, если не шутите, — пробормотала Нина Максимовна, опять хлюпнула носом, повернулась и торопливо пошла к себе.

Сан Саныч ждал за воротами, топтался возле своей машины, курил. Сроду не курил. Ишь, какие нервные профессионалы пошли. А Геннадий Иванович говорил, что у них нервов не бывает. Оказывается — бывают. Наверное, боится, что его теперь в болоте утопят. В лучшем случае — уволят вместе со всеми его привидениями. Все они боятся одного — хлебное место потерять.

Почти половину дороги проехали молча. Сан Саныч наконец не выдержал:

— Ну что, Александра Александровна, какие у вас теперь планы и намерения?

— Спать лягу, — хмуро ответила она. — А утром к Насте поеду.

— А потом? — не унимался Сан Саныч.

— А потом вернусь домой и спать лягу. А утром опять к Насте поеду.

— Ну да, понятно… А Хозяину-то что ответишь? Решила уже?

— А Хозяину я уже ответила.

Они опять замолчали. Уже возле дома Сан Саныч задумчиво сказал:

— Хозяин не привык, чтобы ему отказывали. Он никогда не слышал слова «нет».

— Однажды слышал, — так же задумчиво откликнулась Александра. — И это избавило его от дизентерии… Ничего, привыкнет постепенно. Раз откажут, два откажут — и начнет привыкать. Человек ко всему привыкает.

— Княгиня, да вы жуткая стерва, — с восхищением отметил Сан Саныч. — И как я раньше не догадался?

— Потому что вот такой ты профессионал, — злорадно сказала Александра. — И вообще — не забывайтесь, господин подполковник. А то соглашусь на неприличное предложение твоего принципала, стану Хозяйкой — один… И велю выпороть тебя на конюшне. Сан Саныч, отвечайте на вопрос быстро и не задумываясь: за мной все еще следят?

— Нет, — быстро и не задумываясь ответил он. — Зачем? Опасности уже нет… Эй, а что значит «все еще»? За тобой не следил никто! С чего ты взяла?

Александра молча полезла из машины. Правды от него все равно не добьешься. Да и наплевать ей на его правду. Следят, не следят — все равно ее не узнают в карнавальном костюме. У нее уже два карнавальных костюма…

В этот раз квартира показалась привычной. Ну да, за четыре дня не успела как следует отвыкнуть. Хорошо. В привычной квартире было уютно и спокойно. И горячая вода в этот раз была. А пыли — не было. И шум за окном не мешал. И комары не летели. И завтра она увидит Настю. И все обойдется…

— Посторонним к ребенку входить запрещено, — важно заявила тетка в белом халате и в пляжных шлепанцах. — У нас строжайший приказ, как вы не понимаете?! Стро-жай-ший! У дверей бокса даже охрана сидит. Даже родную мать запретили пускать. Вот так-то.

— Я не мать, я няня, — беспомощно сказала Александра. — Это я ее вчера привезла… То есть мы… Вместе с отцом… с Настиным отцом…

— Вот видите, вы даже не мать! — возмутилась тетка. — Няня какая-то! И привезли ее не вы, между прочим. Привезла ее «скорая».

— Ладно, — согласилась Александра. — Запрещено — так запрещено, ладно… А вы можете сказать, как Настя себя чувствует?

— Нормально, — равнодушно буркнула тетка и демонстративно посмотрела на часы. — Ее вообще незачем было госпитализировать. Абсолютно здоровый ребенок. Только капризами своими всех замучила. Завтракать не хотела, потому что, видите ли, ей не подали вилку и нож. Вилку и нож! Пятилетней! Говорит — привыкла. Когда это она успела привыкнуть? Капризы одни… Ладно, мне некогда тут… И вы, девушка, тут не стойте. Все равно не пустят. У нас строжайший приказ.

Александра вышла из отделения и рассеянно огляделась. Куда она еще собиралась пойти? Куда-то собиралась, кажется. Вот интересно, а когда был отдан тот строжайший приказ не пускать ее к Насте? То есть не именно ее, а всех, наверное… Но ведь кроме нее никто к Насте и не собирался. Да, еще отец. Который и отдал строжайший приказ.

Под мышкой нервно задрожала сумка. Служебный мобильник. Этого не может быть. Она уже успела отвыкнуть от него. Но зачем-то таскала с собой… Что такое? Хозяйка 1. Они ошиблись?..

— Ксения Леонардовна, — с трудом сказала Александра. — Ксения Леонардовна, это вы? Значит, вы не… С вами все в порядке?

— Это я, — сказал ей в ухо грозный голос Хозяина. — Этот телефон давно у меня… Впрочем, не важно. Александра, вы сейчас где?

— Меня не пустили к Насте…

Он молчал и дышал в трубку.

— Владимир Сергеевич, куда мне этот телефон девать? — спросила Александра. — Он ведь служебный.

— Спокойно, Саша, спокойно, спокойно! — Хозяин вдруг заговорил быстро и напористо. — Ничего особенного не случилось, просто люди получили приказ. Вот и… Я же вам предлагал: съездим к Насте вместе, вечером. Ну, так что вы решили? Вы подумали над моим предложением.

— Я еще думаю, — вяло ответила она, разглядывая совершенно безоблачное небо, жаркое и какое-то пыльное. — Уж очень все как-то неожиданно.

— Неожиданно? — Хозяин, кажется, удивился. — Александра, вы это серьезно? Да я за вами почти год… ухаживаю! Столько времени потерял! А я человек занятой, между прочим! Мне каждая минута дорога! В буквальном смысле! А вы, оказывается, даже не замечали ничего! И даже от подарков отказывались! Ну, и как мне вас убеждать?! Поедете вы вместе со мной к Насте сегодня?!

— А-а… Сегодня… — Александра не очень слушала то, что он там болтает. Вспоминала, что ей сегодня еще нужно было сделать. — Сегодня не смогу, Владимир Сергеевич. Сегодня я записалась на прием к врачу. Кажется, вы были правы — у меня действительно что-то с сердцем.

Может быть, отстанет. Больное сердце — это не самое завидное приданое.

— Ну, конечно, — недоверчиво буркнул Хозяин. — Ладно, потом…

Отбой. Отстал все-таки. По крайней мере — хотя бы на время. Интересно — на какое время? Успеть бы что-нибудь.

Она заехала домой, переоделась, взяла паспорт покойной Валентины, потом — в знакомый банк, сняла со счета пятьдесят тысяч рублей, потом купила мобильник, симку зарегистрировала по паспорту Валентины, потом — на электричку, потом — к Зое Михайловне. К Настёне. Побыла у них недолго. Слушала рассказы Зои Михайловны о том, как быстро и хорошо ремонтируют квартиру Валентины… Нет, квартиру теперь уже Зои Михайловны. И Настёны, конечно. Там уже скоро люди будут жить. Знакомые люди, хорошие. Соседкин племянник с женой. И так много денег предложили! Кто бы мог подумать? Триста долларов каждый месяц!

— Ах, Саша, что бы мы без тебя делали… — Зоя Михайловна радовалась и страшно смущалась своей радости. — Ты на такой риск пошла… И все ради нас… И все из-за меня, все из-за трусости моей… Не смогла я Валю узнать… Да, а с паспортом ее теперь как быть? Куда его теперь девать-то? Может, в милицию сдать? Признаться, пока не поздно?..

— Поздно, Зоя Михайловна. Паспорт останется у меня. Может быть, еще когда-нибудь пригодится. На всякий случай имейте в виду: если вас спросят, кто я такая, отвечайте, что я ваша дочь. Всем, кто бы ни спросил. Хоть милиция, хоть бандиты. Хоть соседка. Хоть прохожий на улице. Это главная моя просьба. Понимаете? Я — Валентина, ваша дочь. А никакой Александры вы никогда не видели.

Зоя Михайловна перестала радоваться. Примолкла, задумалась, осторожно спросила:

— Сашенька, у тебя какие-нибудь неприятности?..

— Нет, мне просто надоело имя Александра… И вообще, что это мы о пустяках говорим? Давайте-ка лучше я вам покажу, как пользоваться телефоном. Хоть перезваниваться будем иногда.

Через пятнадцать минут, в течение которых Зоя Михайловна училась звонить и отвечать на звонки, Александра ушла, оставив новый телефон и снятые сегодня деньги. Надо было больше снимать — ремонт все сожрет, а за квартиру когда еще платить начнут… Ладно, завтра она снимет еще тысяч пятьдесят и успеет привезти их Зое Михайловне. Только сначала утром заедет к Насте в больницу…

— У нас строжайший приказ: к ребенку никого не пускать, — равнодушно сказала уже другая тетка. Но халат и шлепанцы были те же. — Какие посетители, вы что? Там автоматчик сидит. Даже если я пропущу — он же все равно не пустит. Теперь вам все понятно?

— Да, теперь мне все понятно, — ответила Александра. Ей действительно теперь было все понятно. Абсолютно все. — Вы можете сказать, как девочка себя чувствует?

— Вы бы лучше спросила, как сиделка себя чувствует! — Тетка неожиданно засмеялась. — Сиделка там с ума сходит! Девчонка — та еще штучка… Всех извела. Сначала заговорила не по-русски, по-английски, или там еще как… Один наш понимает, стал с ней разговаривать. А она на другом каком-то языке заговорила! Оказывается — по-французски. Нашли медсестру, которая французский понимает. А она — по-немецки! Ну, я немецкий немножко знаю. Вхожу, говорю: «Гутен таг», — а она отвечает и вовсе на каком-то непонятном. Ариведерчи и еще что-то… Догадались, что по-итальянски. Но итальянский никто у нас не знает. Слава богу, послезавтра уже выпишем. Главное — совершенно здоровая девчонка! И зачем ее к нам положили? Божье наказание.

Александра вышла из отделения и остановилась, рассеянно оглядываясь. Точно так же, как вчера. И точно так же, как вчера, затряслась под мышкой сумка. Служебный мобильник. Хозяйка 1. Нет, Хозяин.

— Меня опять не пустили к Насте, — сказала Александра, глядя в такое же пыльное, как вчера, небо.

— Я же говорил: давай вместе к Насте съездим!

Точно так же, как вчера. Нет, не совсем так. Вчера он обращался к ней на «вы»… Что там дальше по сценарию? А, да:

— Владимир Сергеевич, куда мне девать этот телефон? Он служебный.

— Ты меня доведешь, — грозно сказал Хозяин. — Нет, ну ты меня доведешь, в конце концов! Ты мне когда конкретно ответишь? Ты хочешь видеть Настю? Слушай, ты чего хочешь, а? Ты со мной так… ты не шути! Ты очень пожалеешь, это я тебе обещаю! Куда ты денешься, ну? Куда ты от меня денешься?! Чего ты хочешь, говори уж наконец…

— Я хочу заболеть дизентерией, — мечтательно сказала Александра.

— Что-о-о?!!

— Не навсегда, — уточнила Александра. — На пару лет. За пару лет обычно проходят помешательства такого рода. А потом Настя пойдет в школу, И я буду уже не нужна вам ни в каком качестве. Вот тогда от дизентерии выздоравливать будет уже… не опасно.

— Ты мне не хами, — тихо сказал Хозяин. — Ты мне лучше не хами, Саша. Я ведь многое могу. А ты кто?

Александра задумалась. Честно ответила:

— Понятия не имею. Настина гувернантка? Или уже нет? Жаль. Зато я не парниковая гвоздика в ящике… Я свободный человек, вот кто я.

— Срок тебе — до послезавтра… — Хозяин, похоже, устал от разговора. — Завтра Ксению хоронить, мне некогда будет с тобой разбираться. А послезавтра приедешь. И тогда Настю вместе заберем. Всё.

Отбой.

Александра хотела выбросить мобильник, но почему-то опять сунула его в сумку. Послезавтра — последний срок. Завтра у нее еще есть. Целый день. И половину сегодняшнего. Мало времени. Плохо.

Зато денег много. Хорошо…

Валютный счет оказался пустым. Вернее — почти пустым. Осталось пятьсот долларов. А было тридцать тысяч. Вчера еще было. Как это могло получиться? О нем же никто не знал… Тьфу, черт, как это не знал? Именно на этот счет ей переводили зарплату. Ну-ну. Всемогущий, значит? Недаром о его жадности легенды ходят. Подавись ты своими баксами… То есть чужими баксами, но все равно подавись.

Рублевый счет проверять было даже страшно. Но в эти деньги никто не влез. Может быть, Хозяин и всемогущий, но не всеведущий. Почти миллион рублей. Не такие деньги, чтобы начинать новую жизнь без забот и хлопот, но вполне достаточно, чтобы не помереть с голоду. Александра закрыла счет на свое имя и тут же открыла на имя Валентины. Паспорт ни у кого подозрения не вызвал. Профессионалы. Везде одинаковые. Беда.

У нее в запасе еще два желания.

Золотую Рыбку по имени Андрей Андреевич она узнала только по Грете. Грета мимоходом сунулась в руку Александры мокрым носом и привычно пошла по квартире, временами замирая и шевеля ушами. Андрей Андреевич снял широкополую сетчатую шляпу родом из середины прошлого века, кряхтя, поставил в угол бамбуковую трость — наверняка ровесницу шляпы, — выпрямился и с интересом уставился на Александру, которая с интересом уставилась на него.

— Баришна, — сказал Андрей Андреевич надтреснутым старческим голосом. — Шо же ж ви таки смусчаете мене своими красивыми глазами? Или я вам молодой вьюнош, шобы спокойно терпеть таких испытаниев?

Сегодня Андрей Андреевич был древним стариком, тощим и сгорбленным, древний же полотняный костюм висел на нем мешком, короткий ежик волос — почти совершенно седой, лицо и руки — в желтых пигментных пятнах, и ростом он был — пока не выпрямился — не выше Александры.

— Вас Грета выдает, — сказала Александра, радуясь этому непонятному и наверняка опасному человеку, как старому другу.

Хотя откуда она знала, как надо радоваться старому другу? У нее никогда не было старых друзей. Новых тоже не было.

— Шо же ж ви говорыте таких ужасных глупостев? — обиделся Андрей Андреевич. — Запомните крэпко своей прэлэстной головой: собака никогда не видаст своего хозяина! Собака всегда верная, как собака! По опрэдэлению. Ну, Александра Александровна, таки ж излагайте ваш маленький каприз.

Ее каприз Александре не казался таким уж маленьким, и изложила она его с некоторым напряжением.

— И всего-то? — удивился Андрей Андреевич точно так же, как в первый раз. — У вас смешные желания, Александра Александровна. Или наш общий знакомый не дал вам понять, желания каких масштабов я могу выполнить? Смею предупредить: вы неразумно тратите огромный потенциал. Огромный, Александра Александровна, огромный. Иногда даже я удивляюсь своим возможностям. Ну, ладно, поедем сами или сюда пригласим? Или опять все без вас сделать?

— Мне деньги нужны. Прямо сразу. Могут сразу все привезти? Если куда-то ехать — так как я потом деньги повезу? Такую сумму с собой таскать… Я опасаюсь, если честно.

Андрей Андреевич захохотал. Отсмеялся, вынул из отвисшего кармана мешковатого пиджака простенький мобильник и принялся звонить. Звонил он, как поняла Александра, разным людям. Говорил с ними разными голосами, каждому — буквально несколько слов, ответов не выслушивал. Наконец сунул телефон в карман, несколько виновато сказал:

— Кое-какие сложности. Приедут только через час. Э-э-эх, позорят мои седины… Ну, что ж теперь, бывает и на старуху проруха. Вы же меня извините за такую стыдную накладку?

Теперь засмеялась Александра. Этот непонятный и наверняка опасный человек ей очень нравился.

Целый час, ожидая нотариуса и сопровождавших его лиц, они пили чай и разговаривали. Казалось, что говорил больше Андрей Андреевич, но как-то так получилось, что Александра рассказала ему и о Хозяине, и о Хозяйке, и о кокаине в бумажной салфетке, и о стариках, которые смирились с гибелью дочери… И о предложении Хозяина рассказала. И о его методах убеждения.

— Вы подумайте, страсти какие, — насмешливо заметил Андрей Андреевич. — Это в наше-то циничное время… Что ж вы за него замуж не желаете? Он не то, что квартиру, он бы вам весь этот дом купил. И соседний магазин в придачу. И еще чего-нибудь по мелочи. Камешки, машины, яхты, антиквариат… Вы чем интересуетесь?

— Ничем.

— А, тогда понятно. Тогда ему крупно не повезло, бедняге.

— Ему не повезло? — Александра даже обиделась. — Это он бедняга? Может быть, это не он меня травит, а я его? Может быть, это я ему жить спокойно не даю?

— Конечно, — невозмутимо ответил Андрей Андреевич. — И вы сами это понимаете. Или не понимаете? Правда не понимаете? Герман Львович меня предупреждал… Но чтобы до такой степени! М-да…

Александра хотела спросить, о чем предупреждал Герман Львович, но спросила другое:

— Андрей Андреевич, а почему вы выполняете мои просьбы бесплатно? Нет, я знаю, Герман Львович говорил, что это подарок… Это он платит? Или вы ему чем-то обязаны? Извините, что спрашиваю. Наверное, об этом нельзя говорить, да?

— Почему нельзя? — благодушно удивился Андрей Андреевич. — Какие пустяки. Герман Львович не платит. Дождешься от него… Это я… как бы это сказать… барщину отрабатываю. Долг отдаю. Ну, в общем, обязан я ему, да, кое-чем обязан.

— Чем? — не выдержала Александра.

Андрей Андреевич внимательно глянул на нее. Помолчал. С улыбкой сказал:

— Да сущей ерундой… Жизнью. Говорить не о чем.

Александра думала, что говорить как раз есть о чем, но тут коротко булькнул домофон. Андрей Андреевич спокойно пошел к двери, крикнул веселым мальчишеским голосом:

— Ну, сколько ждать можно? За смертью посылать!..

— Игорь, открывай, мы с пивом! — ответил домофон густым басом.

Андрей Андреевич нажал кнопку замка. Грета вылезла из-под кресла в кухне, неторопливо вышла в прихожую, встала рядом с Андреем Андреевичем. Через две минуты в дверь позвонили. Вошли трое — маленький румяный толстяк и два совершенно одинаковых амбала. Грета внимательно обнюхала каждого. Вернулась в кухню, влезла под кресло…

— Давайте-ка быстренько, — виновато бормотнул толстяк, шлепая на кухонный стол кожаный портфель, небрежно отодвигая в сторону чайные чашки и с грохотом подтягивая к столу табурет. — Времени — по нулям. День сегодня урожайный…

Через час они ушли. Александра осталась одна в уже чужой квартире, с коробкой из-под принтера, набитой деньгами, и с ключами от квартиры где-то на Алексеевской, снятой от имени Валентины на три месяца. Свою квартиру… то есть эту, уже чужую, квартиру надо было освободить через неделю. Это им надо через неделю, а ей — завтра.

За пару часов она уложила в два старых чемодана все, что следовало взять с собой, — конверт с фотографиями, кое-какие мелочи, оставшиеся от мамы, кое-какую посуду, кое-какую одежду и обувь, полотенца, постельное белье, старую записную книжку, оба карнавальных костюма… Что еще? Мобильники. Что еще? Документы. Что еще? Коробка с деньгами. Тяжелая, зараза. Что еще?..

Ничего. Ничего из того, что остается в этой квартире, ей не нужно. По большому счету — и никогда нужным не было. И сама квартира — по большому счету — не была нужна. Ни у одной из Александр Комисаровых никогда не было своего жилья. А у нее разве было?.. По большому счету?..

Алёна оказалась дома и на зов примчалась мгновенно — с Федькой сидела свекровь, а обед был приготовлен на два дня вперед. На роту солдат.

— Ты чего, серьезно? — Алена ходила по квартире, трогала все руками и таращила глаза. — А почему мне? Это ж все продать можно, и даже за нормальные деньги… Саш, и пианино тоже мне? Ух ты!.. Нет, я прям с ума сойду… Мы же второй месяц думаем, как мебель покупать — в кредит всю, или так, по штучке… Саш, и кухню мне? Всю? Ой, не могу… И холодильник? Саш, я не понимаю! Почему именно мне?

— А кому? Раисе Алексеевне?

— Саш… Ты извини… У тебя что, совсем никого нет?

Александра всю жизнь думала, что у нее кто-то есть. А у нее были только чужие дети. Ненадолго. У всех Александр Комисаровых были чужие дети. Но у мамы хоть она была. А у бабушки — мама…

— Никого у меня нет, — спокойно сказала она. — Совсем никого. И это хорошо. А то тебе ничего не досталось бы, верно?

Алёна успокоилась, взяла запасные ключи и помчалась домой объявлять своим о случившемся чуде и под этим предлогом печь праздничный пирог.

Александра позвонила вечно голодному таксисту Юлиану Афанасьевичу — о чем родители думали? — и объяснила ему, куда подъезжать. И побыстрее. И везти на Алексеевскую. В ее новую квартиру. В чужую… наплевать.

Юлиан Афанасьевич помог донести старые чемоданы и коробку из-под принтера до ее чужой квартиры, с благодарностью принял деньги и предложение повозить Александру еще и завтра — и убежал. Она осталась одна. Без всех… Без всего.

Она осталась в безопасности. Безопасность — вот что такое свобода. Что, Хозяин, всемогущий, да? Будь хозяином кого-нибудь другого.

Настю жалко. Нет, не Настю — себя. У Насти теперь есть нормальные дедушка и бабушка. Они ее будут любить. И она их любить будет. Да и отец ее любит, чего уж там… И даже навеки испуганная львица Нина Максимовна ее любит. Настя вырастет в любви, значит — счастливой. А все эти языки, искусства и манеры — кому они нужны? Всему, что Насте будет нужно, она и так научится. В Швейцарии. Или в Англии.

Александра хотела немножко поплакать, но горячей воды и здесь не было. А плакать под холодным душем еще никому не удавалось. Уже засыпая, подумала: как же это она засыпает, не наплакавшись вволю? Действительно, совсем новая жизнь началась…

Глава 8

Добираться до этой реставрированной усадьбы пришлось на перекладных. Почти так, как, наверное, добирались сюда ее предки. Если это действительно ее предки. Что она о них знает? Только то, что рассказала ей когда-то мама. А маме когда-то рассказала бабушка. А бабушке когда-то рассказала прабабушка. Фамильная легенда, больше ничего. Нет, еще фамильное кольцо. А фамилия — чужая. На внутренней стороне кольца, по ободку, — гравировка тонкой вязью с завитушками: «Шурочке от Александра. 1917 год». И никаких фамилий. Можно сделать вывод, что прадеда действительно звали Александром. И что у бабушки — настоящее отчество. А можно не делать никаких выводов. В конце концов, все они Александровны.

Перекладные были: три часа поездом, почти полтора часа на каком-то древнем до изумления автобусе, потом час пешком по ухабистой дороге, почему-то извивающейся по синусоиде посреди совершенно ровного поля. Потом полчаса на попутке… Уж лучше бы она пешком дошла, ей богу. Разваливающийся на ходу грузовик так резво скакал на гребне глубокой колеи, больше всего похожей на окаменевшую волну морского прибоя, что Александра без конца стукалась коленями, локтями, боками, плечами и даже лбом о внутреннюю поверхность кабины. Обо все ее внутренние поверхности. Поверхностей было много, все они были и сами по себе жесткие, да еще из всех поверхностей торчали какие-то наросты. То есть запчасти. То есть детали. Александра никогда не ездила в таких машинах. Вообще-то она никогда и не видела таких машин. И никогда бы не поверила, что такие машины бывают. Если бы не увидела своими глазами. А то, что такие машины еще умеют и передвигаться своим ходом, — в это она до сих пор не верила. Просто ей снится технологический кошмар. Ох, черт… опять язык прикусила. Пора просыпаться.

— Да уже все, все, считай — приехали! — весело кричал сквозь лязг и рычание своего транспортного средства водитель, корявый дядька лет пятидесяти, одетый как подросток из неблагополучной семьи. Таких дядек Александра тоже не видела раньше. Впрочем, и таких подростков видела только в кино. В каком-то американском боевике. Гангстерском. Гангстерский водитель кричал: — Дорога хреновая, блин, а так туточки рядом! Можно было бы с другой стороны, да мне с этой до дому ближе! А назад соберешься — так ты с другой стороны езжай! С другой, говорю, стороны! Поняла, что ли? Во, приехали. Это тебе повезло. Думал — не доеду.

Раритетный грузовичок замер на опушке прозрачной березовой рощицы, возле еще одной ухабистой дороги, которая в эту рощицу сворачивала.

— Теперь ты сама дойдешь, — очень довольным тоном сказал водитель. — Тут два шага, не заблукаешься. А если чего — у людей спросишь, тебе покажут. Вон в той стороне деревня есть, Солохино, там еще не все помёрли, живет кто-никто… Спросишь — покажут. А до ночи не успеешь — так и переночуешь тут, любой пустит. Да ты успеешь, ты длиннобудылая, вон как по дороге махала, я тебя еле догнал. Ступай с богом, не поминай лихом.

Дядька взял двадцать рублей — сам таксу назвал и больше брать не согласился, — помахал Александре рукой в черной кожаной перчатке с металлическими шипами на тыльной стороне и с наполовину обрезанными пальцами, с четвертой попытки с устрашающим дребезгом захлопнул дверцу кабины — и грузовичок с неожиданной резвостью прыгнул вперед. Остановился, опять прыгнул, опять остановился — и попрыгал, уже не останавливаясь, качаясь и подскакивая на гребне окаменевшей волны прибоя, временами с грохотом обрушиваясь на дно колеи и тут же с ожесточенным ревом вылезая из нее куда придется — либо опять на гребень, либо на заросшую мощными сорняками обочину. Его рев был до того выразительным, что Александра почти понимала ругательства, из которых этот рев состоял. Неужели она только что сидела в этой машине? Сидела — это очень условно. Машина — это и вовсе о чем-то другом… Ладно, надо идти. А то до ночи не успеешь — и ищи потом деревню, в которой не все еще помёрли… Нет, не правы были ее предки, выбирая для своего поместья эту дыру. А может быть, и не ее предки… А может быть, и не выбирали. Сослали сюда опального — вот и все. Спросили по доброте душевной: в дыру жить поедешь или лучше мы тебя в болоте утопим? Опальный сдуру выбрал жизнь в этой дыре…

Александра не успела додумать сюжет до конца. Березовая рощица неожиданно кончилась, ухабистая дорога разошлась веером тропинок, растворилась в заросшем клевером лугу, а посреди луга на небольшом пологом холме стоял дом. Стояла усадьба. Старинная. Настоящая. Правильная. Красивая. Большой двухэтажный дом — да дворец, настоящий дворец! — был окружен оградой из чугунного кружева, редко разделенного квадратными каменными столбами. У чугунных же кружевных ворот, по обе стороны — каменные львы на низких тумбах. Или гипсовые львы? Ай, какая разница… Главное — восстановили. И сад за домом. И огромная круглая клумба перед парадным подъездом — как в кино. И парадный подъезд — как в кино. С пологими широкими ступенями полукругом, с тонкими белыми колоннами до самого балкона на втором этаже, с двустворчатой массивной дверью, задуманной для гигантов… Это какие же деньги сюда вбухали… И ведь не в казино, не в ресторан, не в гостиницу, не в санаторий для надорвавших здоровье бизнесменов деньги вбухали, а в обычный интернат. Вернее, не совсем обычный. В интернат для детей с нарушениями развития. Тем более молодцы.

— Чего — красота, правду я говорю?

Александра оглянулась. Бабулька и коза. Обе белые. На бабульке — халат и платочек, на козе — волнистая шерсть почти до земли. Или у коз не шерсть, а пух? Но вообще-то ни на шерсть, ни на пух не похоже. Похоже на густые, шелковые, волнистые волосы. Роскошная платиновая блондинка.

— Ага, и моя сучка — тоже красотка, правду я говорю?

Бабулька смотрела серьезно и требовательно. Ответа ожидала.

— Добрый день, — сказала Александра. — Извините, ради бога, я сразу не поздоровалась… Не заметила вас, извините. На дом загляделась. Правду вы говорите, очень красиво. И ваша… коза очень красивая. И место здесь — просто сказка.

— Драстуй, деушка… — Бабулька смотрела на Александру все так же пристально и серьезно. — Не местная? Своего отдать привезла или так, случаем заблукалась?

— Нет, я никого не привезла. Я посмотреть приехала. Мне рассказывали, что здесь раньше… кто-то известный жил. А потом, во время революции, дом разрушили. А потом восстановили. Почти все, как раньше было.

— Может, и как раньше, — равнодушно согласилась бабулька. — Почти три года все строили и строили. Кто раньше жил — это я не знаю. Говорят, барин какой-то. Может, даже и граф. А счас ихние дети живут.

— Чьи дети? — не поняла Александра.

— Барские. Которые больные уродились. Не во всяком доме больного дитя держат. Чтоб соседи не видели, либо чтоб самих стыд не жег, либо ходить за ними не схотели — так его сюда… Тут им неплохо, за это ничего не скажу. И кормят уж не как везде, и смотрят во все глаза, и нянек всяких незнамо сколько… Я им козье молоко ношу. Не всем — троим, кому матери заказали. Плотют хорошо. Эти часто к своим ездят, матери-то, которые мне плотют. Почти что каждую неделю. А есть, которые раз в год — и то много. А есть, которые и вовсе не ездют. Да таким-то дитям, может, и все одно, они все одно ничего не помнят, им что мать, что Красотка моя — на одно лицо. Да нет, неплохо им здесь. А все одно — не родной дом. И люди не родные. Хорошие, нехорошие — это дело десятое. А вот не родные — это дитё, какое ни будь больное, а все одно чует. Правду я говорю?

— Наверное, правду, — согласилась Александра. — Но ведь все равно хорошо, что для больных детей создали нормальные условия. По крайней мере, они здесь меньше страдают, чем… чем страдали бы, если бы таких условий не было.

— Они здесь — меньше, другие там — больше… — Бабулька поджала губы и осуждающе покачала головой. — Ты из каких будешь? Ты барыня? Или сама работаешь?

— Работаю, — соврала Александра. Нигде она уже не работала. — Я няней работаю. Вернее — воспитательницей.

— А, из простых, — наконец подобрела бабулька. — Ты чего это, пешком сюда чапала? А отсюда как? Пойдем, я тебе директора покажу. Он скоро домой поедет, так тебя и довезет. Он сам-то в городе живет. А тебе куда?

— И мне в город. А это удобно — просить его подвезти?

— Так кого ж еще просить? Не этих же?.. Да они бы и позвали — так я не согласилась бы. Это ж неспроста дитё такое получается. Это ж за какие грехи такое? А! Вот то-то. С ними рядом даже и нельзя, с родителями-то такими. Правду я говорю? Ну, пойдем уж, покажу я тебе все. А то, я гляжу, ты не понимаешь. Пойдем, пойдем, а то и мне пора молока им надоить. Красотка моя заждалась уже. Опоздаю на чуток — и не отдаст молоко, сучка такая… Правду я говорю?

Потом Александра чаще вспоминала эту бабульку, чем восстановленную усадьбу, на которую она специально приехала посмотреть. И ведь не только посмотреть приехала. Где-то в глубине души шевелилась надежда: а вдруг там, в доме, где когда-то жили ее предки, она сумеет как-нибудь остаться? Это же интернат теперь. В интернате можно работать няней, воспитательницей, учительницей. В принципе, она умеет все, она и с совсем маленькими начинала заниматься, и со школьниками занималась… Со школьницей. Ника тоже считалась ребенком с нарушениями развития. И какой результат? Никто из педагогов не верил, что такое возможно. И врачи не верили. Даже родители не верили. А потом Герман Львович подарил ей три желания… Конечно, она сможет быть полезна в этом интернате. А этот интернат… нет, этот дом — он может стать для нее настоящим домом. Местом, где хочется жить. Где ты всем нужен и все нужны тебе. Где просто хорошо.

Она увидела этот дом — и тут же захотела горячо и безоглядно поверить, что прабабушка, княгиня Александра Павловна, действительно жила в этом доме. И действительно была княгиней. И была счастлива.

Она увидела этот дом — и решила, что обязательно будет здесь работать. И жить. И будет счастлива.

Она увидела этих детей — и вспомнила очень жестокое и очень честное признание Нины Максимовны: «Мне не все дети нравятся». И еще вспомнила, что так и не зашла в диагностический центр.

Она увидела директора — и познакомилась с ним, и задала ему несколько вопросов, и ответила на его вопросы, и прошла за ним, как за экскурсоводом, по всем залам, холлам, комнатам, галереям и переходам этого дома-дворца. И молча слушала его, как экскурсовода.

— Восстановили очень хорошо, — гордо говорил директор, осанистый, важный, медлительный господин в траурном костюме. Правда, галстук у него был красным. — О-о-очень хорошо восстановили, я доволен. Конечно, пришлось кое-что осовременить, не без этого. Водопровод, канализация, электричество — как же без этого? Но вы посмотрите, как все это не бросается в глаза! Очень грамотно сделали, очень, очень. Я доволен. Конечно, все это потребовало огромных затрат. Когда принимали бюджет, даже специальную статью расхода вписали. Я лично готовил предложения. Многие приняли. Я очень доволен.

— Ну, еще бы, — согласилась Александра. — Обычно бюджетники жалуются на нищету. А тут такое великолепие! Молодцы ваши власти. Наверное, нигде больше такого интерната нет. И детского дома такого нет, даже санаториев таких нет, я совершенно уверена. Я однажды по телевизору видела… Тоже интернат для больных детей. Это какой-то ужас. Казарма ободранная… В каждой комнате — десять коек… Кормят чем попало, персонала не хватает, почти двести человек — и один врач на полставки! Телевизионщики благотворительную акцию проводили, чтобы хоть что-то для того интерната собрать.

— Ну, это глупость, — снисходительно сказал директор. — Соберут что-то для одного. А сколько их таких? Все такие. Для всех не соберешь. Таких денег у людей нет.

— Ваш-то не такой. Сумели же на ваш деньги найти, — возразила Александра.

— Я ж вам говорю — бюджет! Специальная статья расхода! Бюджет — это всегда серьезные деньги. А то что это такое — по миру с шапкой ходить?.. Ну, подбросить вас до города? Если желаете, я вам по дороге все расскажу.

Всей дороги до города было минут сорок неспешной, прогулочной скоростью, на новой, бесшумной, плавной иномарке с кондиционером, под солидное, сытое воркование директора. А она сюда полдня добиралась.

— Вас интересуют условия содержания, — уверенно говорил директор. — Я сразу понял, что вы не из пустого любопытства. Сначала подумал, что приличную работу ищете… У нас ведь зарплаты — не то, что в других каких, так что многие к нам просятся. Вы уж не обижайтесь, что так подумал. Я сразу понял, что не то, не то… Из вас нянька, как из меня — дворник… Хе-хе… Так вот, условия. Вы и сами убедились: дети у нас ни в чем не нуждаются. Персонал — проверенный, мы кого попало не берем. Врачи очень квалифицированные. С любой проблемой обычно справляются сами. При необходимости обращаемся за консультацией к другим специалистам. Посещения возможны, в любое время — хоть ребенка навестить, хоть нас проверить… Хе-хе… Это сколько угодно. К нам и инспекторские проверки являются регулярно. Ни разу претензий не было! Вот так. Мы понимаем, какая на нас ответственность. Контингент сложный. Но нареканий ни разу не было. Наоборот — даже благодарили. Бюджет на следующий год будет опять с этой статьей. Я вам гарантирую. Многие оттуда уже столкнулись с этой проблемой. Серьезнее стали относиться. Ведь никто от этого не застрахован. Только за одно это лето к нам еще троих привезли. Но мы можем еще человек пятнадцать принять совершенно свободно. Здание восстановили, так сказать, думая о перспективах. Содержание нам увеличивают. Тесноты у нас нет.

— Тесноты у вас нет, — задумчиво согласилась Александра. — В таком дворце — всего шестнадцать детей. У вас бы еще сотни две поместились. Те, из казармы ободранной. Которых по телевизору показывали.

— Мы кого попало не берем, — гордо заявил директор. — На всех беспризорников никакого бюджета не хватит. У нас содержатся дети только самых… самых… В общем, только дети, можно сказать, местной элиты.

— На бюджетные деньги? — уточнила Александра.

— Естественно, — так же гордо подтвердил директор. — На какие же еще? Я же говорил: специальная статья расхода. Приняли единогласно. Даже те согласились, у кого вообще детей нет. Люди серьезно думают о перспективах… Ведь никто не застрахован…

Александра слушала жирный голос директора, а вспоминала слова той белой бабульки: «Это ж неспроста дитё такое получается. Это ж за какие грехи такое?.. Правду я говорю?»

Правду говорила бабулька.

Приехав в Москву. Александра первым делом позвонила Зое Михайловне. Выслушала отчет о ремонте и о здоровье Насти, благодарные речи прервала на середине:

— Зоя Михайловна, вы бы не могли узнать — кто-нибудь из соседей не согласится квартиру продать? Я хочу рядом с вами жить.

— Ой, Сашенька! — Зоя Михайловна даже задохнулась от волнения. — Ой, доченька! Узнаю, обязательно узнаю… И сама поспрашиваю, и Ираиду Николаевну попрошу… Ой, Саша, а что говорить-то? Что знакомая купить хочет? Или что?

— Дочка хочет купить, — строго сказала Александра. — Валентина. Поближе к вам жить хочет. Ее там кто-нибудь помнит?

— Кому ж ее помнить? — Зоя Михайловна вздохнула. — Ни здесь ее никто не помнит, нигде ее никто не помнит… Ираида Николаевна заходила, спросила у Настёны, кто ей такого мишку подарил. Настёна говорит: мама подарила. Сашенька, а как же с работой у тебя? Валина трудовая книжка года уж четыре в библиотеке лежит. В нашем доме культуры. Заведующая — моя ученица бывшая, ну, я ее и попросила… чтобы стаж какой-нибудь шел. Валентина тогда уже нигде не работала, так, по случаю если… Вот я и отдала. Думала, что, может, пригодится когда. И заведующей хорошо — она лишнюю зарплату между своими делила. И библиотекаршам хорошо — что у них за деньги? Слёзы. А я сказала, что дочке книжка пока не нужна, она свое дело открыла. Забрать теперь книжку-то?

— Потом, — сказала Александра. — Потом со всем разберемся. Приеду — и поговорим как следует. У меня другой телефон звонит.

Другой телефон не звонил, а трясся в припадке служебного рвения. Еще не знал, что Александра уже не служит.

— Александра, — сухо сказал Хозяин. Уже не хозяин. — Вы можете вернуться. Я… передумал.

— Это вы очень правильно сделали, — одобрила она. — Но вернуться я не могу. Сожгла мосты и начала новую жизнь. Свободную. Как себя чувствует Настя?

— Нормально. То есть здорова. Скучает… Александра, вы где? Почему вы квартиру продали?

— Ну, как это почему? — удивилась она. — Жить-то мне на что-то надо. А со счета у меня деньги пропали. Можете себе представить? Прямо мистика какая-то. Ну, пришлось квартиру продавать, другого выхода не было. Ладно, это пустяки, дело наживное. Работать пойду — накоплю на новую.

— Куда пойдете? К кому? Зачем?.. Вы же у меня работаете!

— Вы ошибаетесь, Владимир Сергеевич, — терпеливо ответила Александра. — Я у вас больше не работаю. Пока я работаю дворником. Хорошая работа, всегда на свежем воздухе. Зарплата, правда, не очень… Но мне обещали место санитарки в инфекционной больнице. В дизентерийном отделении. Сверхурочные, квартальные премии, прибавка за вредность…

— За чью? — хмуро спросил он.

— Владимир Сергеевич, перестаньте. У вас же нет чувства юмора. Да, так я и не поняла: мобильник-то этот куда девать? Вы мне так и не ответили.

— Ты вернешься.

Отбой. Фи, что за манеры… Все эти комиссары Феди и в пятом поколении — совершенные парвеню. Неужели так трудно вразумительно ответить на вполне конкретный вопрос: куда девать этот чертов… пардон, этот служебный телефон?! Может быть, в окно выбросить? Ее чужая квартира находится на девятом этаже. От телефона останутся одни молекулы.

Телефон задрожал у нее в ладони. Боится, зараза служебная. От страха дрожит… Вот интересно, что еще имеет сказать ей этот всемогущий, который не привык слышать слова «нет»? Наверное, он мазохист. Наверное, он с детства тайно мечтал слышать сладкое слово «нет», а ему все не говорили и не говорили. Вот откуда такая непреодолимая тяга к отказам. Ладно, пойдем навстречу психопатам, посыплем еще разок солью его глубокую душевную рану… А что это номер-то не определяется?

— Саш, ты где?

Сан Саныч. Как ни в чем не бывало.

— В ванне, — кокетливо мурлыкнула Александра. — А ты где?

— В какой ванне? — Сан Саныч заметно растерялся.

— Я первая спросила! — Александра подошла к зеркалу и для более успешного вхождения в образ состроила своему отражению глазки. — Нет уж, господин подполковник, вы уж мне первый скажите! Вы уже в болоте, да? Или еще на берегу?

— Ты что, напилась, что ли? — удивился Сан Саныч.

Александра обиделась. Скроила своему отражению рожу. Отражение не осталось в долгу.

— Как можно напиться на зарплату дворника? — возмутилась она. — Как вообще можно напиться двумя паршивыми… пардон, двумя стандартными бутылками шампанского? И одной ма-а-аленькой, но поллитровой бутылкой водки?

Для убедительности она постучала кольцом о зеркало.

— Врешь ты все, — успокоился Сан Саныч. Наверное, звон кольца о зеркало получился не таким уж убедительным. — Ты не шути, я твоих шуток не понимаю… Слушай внимательно. Деньги на твой счет вернули. С процентами. Это как бы… ну… извинение. Хозяин действительно… передумал. Вернее, это Настя не хочет, чтобы ты… ее матерью была. Он ее спросил, она говорит: нет. Потому что мамы всегда заняты, им некогда с детьми, они все время куда-то уезжают… А потом умирают. Она сказала, что не хочет, чтобы ты умерла. Она хочет, чтобы ты всегда была живая.

— Хорошая девочка, — с гордостью сказала Александра. — Умная и добрая. Мое воспитание, скажи, Саш!

— Так ты вернешься? — помолчав, спросил Сан Саныч.

Александра задумалась. Что-то она у него давно уже спросить хотела?.. А, да:

— Господин подполковник, а почему каждое ваше слово содержит пять опасных смыслов?

— Ага, не вернешься. А тебе зарплату хотели повысить. На пятьдесят процентов.

— Не цена, — надменно сказала Александра. — Хочу еще новый мерседес каждый квартал, медсестру из спецназа и Тихоню в бодигарды.

— Саш, я же тебе говорил уже сто раз! — Сан Саныч рассердился. — Что ты себе в голову вбила! Сама она! Это уже точно установлено! Ну, мне не веришь — протокол почитай…

— Ладно, почитаю, — пообещала она. — И протокол, и заключение медэкспертизы… Это, наверное, очень увлекательно. А картинки там есть?

— Не сходи с ума! — заорал Сан Саныч. — Почему ты мне не веришь?! Хозяин действительно…

— Брянскому волку он хозяин! — Александра не выдержала и тоже заорала. — Козлам позорным он хозяин! Привидениям твоим он хозяин! У меня нет хозяев. Всё. Нет и никогда не будет. Вопросы?..

— Ты где? — печально спросил Сан Саныч.

— В Саратове, — так же печально ответила она. — То есть нет, в Тамбове… Да какая разница?.. Я на свободе. А тебе зачем знать?

— Я тебя найду.

— Зачем?

— Поженимся.

— Нет, Саш, за тебя я тоже замуж не хочу. Я не могу допустить, чтобы у моего ребенка было отчество Александрович. Или Александровна. Лучше бы ты мне о Насте рассказал. Как она?

— Хорошо… — Сан Саныч посопел и укоризненно добавил: — Тебя все время требует. Приучила ребенка, а сама… Только старики и спасают. Держат ее как-то. А то всех бы затерроризировала. По-русски ни с кем не хочет говорить. Только со стариками да с Ниной Максимовной.

— Ну и правильно. О чем с остальными-то разговаривать? О том, как вы все кокаин у Хозяйки ушами прохлопали? О том, как она потом в машине сгорела? Сама!

— Не можешь успокоиться, да? — тихо спросил Сан Саныч. С пятью опасными смыслами. — Ладно, я потом позвоню. Попозже, когда в себя придешь.

Почему он решил, что она когда-нибудь придет в себя настолько, что захочет с ним о чем-нибудь говорить? Тем более, что этот телефон уже пора выбрасывать…

Телефон в руке затрясся. Мысли ее научился читать, что ли? Кто там у нас на этот раз? Хозяйка 1. Очень хорошо. У нас еще не кончился запас соли, пригодной для посыпания душевных ран.

— Ксения Леонардовна! — закричала она в трубку с радостным волнением. — Это вы! Вы живы! Я знала, что они ошиблись!

— Перестаньте, Александра, — с досадой сказал Хозяин… Брянскому волку он хозяин. — Вы же знаете, что этот телефон давно у меня.

— А, да, вы говорили… — Александра горестно вздохнула. — Вы забрали его у Ксении Леонардовны незадолго до ее гибели… Владимир Сергеевич, а зачем вам ее телефон был нужен? Или по принципу «не пропадать же добру»? В хозяйстве все пригодится, да? В вашем маленьком, но налаженном хозяйстве… Экономия — закон экономики?.. Копейка рубль бережет?..

— Ладно, вы меня ненавидите, я понял, ладно… Но при чем тут Настя? Она скучает… не просто скучает, а… Насте плохо! Вы можете это понять? Она думает, что это я виноват, что вы ушли… Хорошо, виноват, да. Да, я признаю. Глупостей наворочал. Признаю. Ну, вы довольны? А вы решили, что я виноват в том, что Оксана… Вы не правы. Вы ошиблись. Честное слово. Это вы потому решили, что относитесь ко мне плохо… Ко мне. Пусть. Но при чем здесь Настя? Она страдает! Ребенок не должен страдать из-за ошибок родителей!

Дети за родителей не отвечают. Ну да, она это много раз слышала. И сама говорила. И свято верила, что так оно и есть. Что так должно быть.

А за буйнопомешанного комиссара Федю Клейменого ответили его дочери, Лиза и Фрося.

А за того, кто решил, что Лиза и Фрося должны ответить за своего отца, ответили его собственные дочери, Света и Галя.

А за того, кто подписал смертный приговор отцу Светы и Гали, ответила его собственная дочь… И внучка. И правнучка.

А Настёна? В чем она провинилась, чтобы понести такую страшную кару?

А в чем провинились дети «местной элиты», которые живут в отреставрированном на бюджетные деньги дворце старого князя, даже не замечая, не осознавая великолепия своего жилища? Только чуют, что — не родной дом.

Дети не должны страдать из-за ошибок родителей. Не должны отвечать за них. Не должны искупать их грехи. Но страдают, отвечают и искупают грехи именно дети.

— Владимир Сергеевич, я знаю, что сделаю с этим телефоном, — сказала Александра. — Я не буду его выбрасывать. Я отдам его одной бабульке. Если вас действительно интересует взаимосвязь страданий детей и так называемых ошибок родителей — позвоните ей. Она вам все изложит в доступной форме. И с наглядными примерами. Прощайте.

— Подожди! — закричал он. — Саша, подожди! Я же с тобой… При чем тут бабулька какая-то?

— Ни при чем, — согласилась Александра. — Бабулька не из вашего круга. На ней грехов нет. Так что бабулька совершенно ни при чем.

И выключила телефон. Абонент вне сети. Не слишком прочная сеть оказалась, вот она из нее и вырвалась. Правда, что ли, отвезти этот мобильник белой бабульке? Но ведь не будет он с ней разговаривать. Хозяева никогда не разговаривают с молочницами. А напрасно. Много полезного узнали бы…

… За две недели до Нового года позвонила авторша. Что это она рано как? Ведь заранее договорились: перевод будет готов в середине января. Она же просила не торопить ее. И так не отрываясь сидит. Даже с Настёной меньше заниматься стала. Что вообще недопустимо.

— Бонжур, мадам Моэр, — сказала она не слишком ласково. — Разве уже январь?

— О, Валенти-и-ин! — Моэриха радостно заржала прокуренным басом. — Нет! Не январь, слава Богу! Скоро Рождество! Я буду на Рождество в Москве. Мы с мужем будем в гостях у его партнера. Это очень серьезный бизнесмен. На прием приглашены люди из высшего круга. Как у вас говорят? Элита. Я приглашаю вас, Валенти-и-ин. Вам давно пора войти в хорошее общество. С вашими данными можно сделать отличную партию. Уверяю вас, это вполне реально. Вы разве не хотите замуж за миллионера? Ну, Валенти-и-ин, что вы мне скажете?

— У вас хороший русский, — сказала она. — Только старомодный немножко. И ведь я уже говорила вам, Хелен, что меня зовут не Валентин, а Валентина. Валентин — это мужское имя.

— Я знаю… — Моэриха щелкнула зажигалкой и запыхтела, как паровоз. Опять закурила. Каждые пять минут дымит. Паровоз и есть. — Я знаю… Как это говорят? Умом. А язык сам говорит, как удобно… Бьен. Я вам скажу секрет. Приедет один барон. Немец. У него пивной завод… Пиво-ва-рен-ный, так? Барон! О? Вы хотите замуж за барона, Валенти-и-ин?

— Нет, конечно. Я не одобряю мезальянсы.

Моэриха опять заржала. Знала бы, над чем ржет… Предлагать княгине в мужья какого-то ничтожного барона, да еще и пивовара в придачу! Прабабушка, княгиня Александра Павловна, в гробу перевернется.

— Вы неисправимы, Валенти-и-ин… — Моэриха с сожалением вздохнула и опять щелкнула зажигалкой. — Вас невозможно ввести в высшее общество. Вы просто не знаете, от чего отказываетесь. Ладно, я что-нибудь придумаю. Оревуар! Попозже перезвоню.

И ведь что-нибудь опять придумает, чертова сводница… пардон. Хорошая тетка, вообще-то. Только совершенно свихнулась на высшем обществе и миллионерах. В каждой ее книге — обязательно зеленоглазые и черноволосые графы, лорды, бароны, принцы и даже короли, которые без конца разъезжают на белых конях с притороченным к седлу мешком бриллиантов, а на своем извилистом пути встречают голубоглазых блондинок, бедных, но честных. Брюнеты и блондинки влюбляются друг в друга, но их разлучают болезни, пожары, цунами, землетрясения, похищения, враги, кома и амнезия. Преодолевая амнезию, они долго ищут друг друга в самых неожиданных местах, наконец, случайно находят, блондинка выходит из комы, а заодно — и замуж за брюнета. За это брюнет с душевным волнением признается блондинке, что он хоть и честный, но до неприличия богатый. К тому же — принц, граф, лорд или, в крайнем случае, — хотя бы барон. Блондинка долго рыдает, оскорбленная прежней скрытостью брюнета, но потом в силу врожденного великодушия все-таки прощает его, и брюнет за руку ведет блондинку в свое высшее общество. И тут блондинка прощает его окончательно и бесповоротно, потому что высшее общество — это что-то! Невиданное благородство, неслыханная щедрость, невероятная отзывчивость и неизмеримый интеллект. Рай на земле. Плюс мешок бриллиантов.

Книги бесстыдно свидетельствовали: автор не имеет никакого понятия ни о каком обществе, пусть даже и не очень высшем, не только не видел его изнутри, но даже и рядом не побывал. В жизни мадам Моэр кроме автора любовных романов была еще и счастливой женой мелкого издателя из глухой французской провинции, и весь ее высший круг ограничивался женой местного булочника, женой местного лавочника, женой местного владельца автомастерской и женой местного ветеринара. Мадам Моэр очень гордилась, что вошла в этот круг. Могли и не пустить: она была все-таки работающей женщиной. Это несмотря на замужнее положение! Могли не пустить, могли.

В Москве книги мадам Моэр взялся издавать «партнер» ее мужа — такой же мелкий издатель, может быть, еще и мельче, но зато владелец двух привокзальных закусочных. Мадам Моэр воспринимала эти закусочные как мешок бриллиантов. А приятелей владельца закусочных, все тех же булочников, лавочников и автодиллеров, — как высший круг. Мадам Моэр, в девичестве Леночка Воскресенская, вышла замуж за француза и уехала из Болхова во Францию двадцать три года назад. С тех пор ту деревню почти на границе с Германией она считала столицей мира, а своего мелкого издателя — принцем. Или даже бароном. Вот только русский язык она немножко забыла, поэтому писала по-французски. Беда.

А поскольку мадам Моэр была счастлива в браке, то считала своим святым долгом пристроить и своих соотечественниц. Ввести в высший круг. Переводчица ей понравилась, поэтому мадам Моэр тащила ее в высший круг уже вторую книгу подряд. Работать мешала страшно.

Телефон. Неужели опять она? Тогда лучше вообще отказаться от переводов…

— Доченька, ты почему не звонишь? Заработалась? Ты что-нибудь ела? Зашла бы поужинать… Или хочешь — я тебе сейчас пирожок принесу? Аня с Настёной еще часок побудет, я успею…

Ой, хорошо. Действительно — есть давно уже хочется… И вообще хорошо.

Еще только собираясь переезжать сюда, в только что купленную квартиру, она уже готовилась к испытанию. К испытаниям. Она ведь никогда не жила совсем одна, и подозревала, что не сумеет. И быт, и работа, и круг общения… Да всё, всё менялось. Но главное, конечно, — это Настёна. И Зоя Михайловна тоже. И так-то душа всегда болела. А если рядом, каждый день, и все видеть, и все слышать, и во всем принимать участие… И за все отвечать. Она ведь привыкла жить на всем готовом. Просто гувернантка, няня, наёмный работник. Она не знала, как это — быть матерью. Да еще — матерью больного ребенка. Взрослого больного ребенка. И всегда носить это в душе. У всех на виду. В этой дыре, где все друг друга знают. Пятиэтажка с тремя подъездами. Бабки на лавочках. Встречают внимательными взглядами, замолкают, за спиной начинают бормотать. Больной ребенок. Это за какие же грехи такое? Гадать будут. Осуждать. Это к тому, что она себя уже осудила.

Боялась.

И этого тоже боялась: Зоя Михайловна — мама. Так долго не говорила этого слова. Больно будет.

Сначала они так договорились: мама, дочка — это на людях. Все время помнить, что слышат. Все время — как на сцене.

А потом в роли вошли, что ли? Она не заметила, когда первый раз без свидетелей назвала Зою Михайловну мамой. И перестала вздрагивать, когда та называла ее дочкой и Валей.

— Ты чего такая кислая? Устала? Так хотя бы есть вовремя надо! Загонишь себя совсем. Сложный текст? Или какой-нибудь трагический? Расстраиваешься? Наплюй ты на них. Это ж все из головы выдумали. Нарочно, чтобы люди переживали. Считается, что так надо компенсировать дефицит эмоций. Я где-то читала… Во дураки, да? Чтоб у живого человека — дефицит эмоций! Ой, ну совсем дураки. Живых людей не видели.

Мама раздевалась, разувалась, искала тапки, весело болтала, и при этом не выпускала из рук полиэтиленовый пакет, в котором что-то булькало и звякало, когда она перекладывала его из одной руки в другую.

— Ну, давай уж сюда твою гуманитарную помощь, — не выдержала Валентина. — Что ты с одной рукой мучаешься? Всегда одно и то же.

— Я сама. Ты обязательно что-нибудь разобьешь, разольешь, помнешь и уронишь.

Мама упрямо увела пакет от рук Валентины и направилась в кухню, на ходу бормоча себе под нос: «А пылищи-то…»

Валентина, улыбаясь от предвкушения, пошла за ней. Сейчас будет воспитательная беседа.

— Валь, я на тебя удивляюсь! — возмущенным голосом начала мама, выставляя на стол кастрюльку, банку, пластиковый контейнер и коробку печенья. — Как ты еще живая ходишь? Одни глаза остались! И те полусонные. И чего в тебе мужики находят? Так и пялятся, так и пялятся… Садись, ешь.

Валентина села. С интересом принюхалась. Без интереса спросила:

— Кто это на меня пялится? Какие это мужики? Что-то я не замечала…

— Потому что ты легкомысленная! — с азартом вцепилась в тему мама. — Ни о чем своей головой не задумываешься! А пора бы и о замужестве подумать! Паша Машкин с тебя глаз не сводит. Хороший мужик. Непьющий. Руки золотые. Ты его дачу еще не видела. Не дача — дворец! Рядом, пятнадцать минут ходу. Пойдем гулять — покажу. И все — своими руками! Досочка к досочке, как игрушечка! И в квартире у него все ну прямо как из журнала. Все сам!

— Имя хорошее, — одобрила Валентина, жадно доедая суп и поглядывая на котлету. — Но фамилия — так себе. Что ж он до сих пор не женился, раз такой завидный жених?

— Да он был женат. Три года назад развелся. Жена к другому ушла, к крутому какому-то. Дура. Потом поняла, мириться прибегала. А он не захотел… Не спеши, что ты глотаешь, как утка! Да, так я о чем… Паша, говорю, глаз не сводит. Хороший человек. Ты приглядись к нему.

— Ладно, — согласилась Валентина. — Ма, ты знаешь, Ленка Моэр меня тоже замуж хочет выдать. Звонила недавно. К Рождеству в Москву приедет, барона какого-то привезет.

— Немецкий барон? — подозрительно поинтересовалась мама. — Ну, конечно, какой же еще… Наверняка и пивовар к тому же. Все-таки совсем у людей соображения никакого: княгине немецкого баронишку в мужья предлагать! Да еще и пивовара!

— Мам, ну какая княгиня? — Валентина засмеялась. — От безграмотности все это… Всеобщей и поголовной. Княгиня — это жена князя. Дочь князя — это княжна. А правнучка — это вообще кто угодно… Я же тебе уже сто раз говорила.

— Все равно, — упрямо сказала мать. — Я против мезальянсов. Тебя все соседи вообще принцессой зовут. А тут барон какой-то… Ты лучше на Пашу внимание обрати. Очень уж человек хороший. И к Настёне хорошо относится. И Аня его очень одобряет. Это ведь о чем-нибудь говорит?.. Ой, ладно, пойду я, а то Ане уходить скоро. Валь, ты завтра рано-то не приходи. Выспись как следует. Настёна и без тебя уже говорит все время. Молодец ты у меня, доченька, ну просто молодец… И все соседи мне завидуют. Прямо так и говорят: завидуем. Конечно, таких-то ни у кого нет… А я горжусь… Ой, пыли-то сколько… Сто лет не вытирала! Ну, как тебе не стыдно? Совсем легкомысленная. Дай поцелую. Ну все, пока. Завтра поспи подольше… Одни глаза остались… Я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже очень люблю, — сказала Валентина, подставила щеку, а потом сама поцеловала теплые, сухие, шелковые морщинки маминой щеки. — Дубленку застегни, все-таки не май месяц.

— Да чего там, велика дорога — из подъезда в подъезд!

Мама бодро потопала вниз по лестнице. Валентина немножко постояла, посмотрела ей вслед, закрыла дверь и пошла допивать чай и доедать мамин пирог с малиновым вареньем. Ничего вкуснее маминых пирогов она никогда в жизни не ела.

Потом пошла к компьютеру, уткнулась было в текст романа Моэрихи, но извилистые пути зеленоглазых брюнетов на белых лошадях сегодня как-то особенно ловко уклонялись от понимания. Бароны, принцы, маркизы и прочие графы с мешком бриллиантов наперевес искали свою потерянную любовь по притонам Гонконга… Господи помилуй, неужели это кто-то действительно читает? Название серии: «То, о чем мечтают все». Мама дорогая, неужели об этом действительно кто-то мечтает? Беда.

«Наша служба и опасна, и трудна», — печально и торжественно зазвенел легким стакатто подарок Германа Львовича. Валентина прислушалась — откуда он звенит-то? А, да, из кармана летней ветровки в шкафу. «И на первый взгляд как будто не видна»… Как будто видна на второй взгляд. И на все последующие. Где ж он там надрывается? Ага, вот он…

— Я думал, вы уже никогда не ответите, — с упреком сказал веселый мальчишеский голос. — Я вам вторую неделю звоню! Здравствуйте, Александра Александровна.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич, — приветливо ответила она. — Я не слышала звонков. Телефон в шкафу тряпками завален был. Прошу прощения. Чем могу быть полезна?

— С ума с вами сойдешь, — пожаловался он. — А я ничем не могу быть вам полезен? У вас что, больше ни одного желания нет?

— Ни одного… А, нет, одно есть: выспаться бы как следует. Но с этим я справлюсь сама.

— Что, работы много? — Андрей Андреевич изобразил голосом сочувствие. — Знаете, Александра Александровна, и у меня те же проблемы. Столько работы, столько работы… Да еще недавно новый заказ поступил. Просят найти одну девушку. Александру Комиссарову. Деньги хорошие предлагают.

— За хорошие деньги можно найти полтора миллиона Комиссаровых… — Валентина шлепнулась на диван и мечтательно уставилась в потолок, вспоминая мамин пирог с малиновым вареньем. — Или даже два миллиона Комиссаровых… И все они будут Александры. А некоторые — даже Александровны. И не будет той, которая вам нужна.

— Витиевато, — осторожно сказал Андрей Андреевич. — Как-то уж очень изысканно вы излагаете свои мысли, Александра Александровна. Вы не хотите, чтобы я вас искал, я правильно понял?

— А при чем тут я? — удивилась она. — Ищите эту свою Александру, мне какое дело… Я-то не Александра Александровна Комиссарова. У меня другое имя. У меня другая работа. У меня даже внешность другая. Мама говорит, что меня невозможно узнать.

— Мама?.. — Андрей Андреевич насторожился. — Княгиня, вы мне…

— Титул у меня тоже другой, — перебила она. — Причем — подлинный.

— Круто, — восхитился Андрей Андреевич. — И место жительства у вас другое, да? Вы ведь не в Москве сейчас?

— Слава богу, нет.

— И я вас не найду?

— Минуточку! Разве вам поручили найти меня? Вам поручили найти Александру Комиссарову! Причем — ту, которой давно уже нет! Ее не существует в природе. Именем революции. Аминь.

— А как же третье желание? — поинтересовался Андрей Андреевич. — У Александры есть еще одно желание. Вдруг она захочет, чтобы оно исполнилось? Может такое быть?

— Откуда мне знать? — удивилась Валентина. — Лично у меня все желания уже исполнились. У меня уже есть все, что я хочу. Вот еще выспаться бы…

— Понял, — сказал Андрей Андреевич. — Спокойной ночи. Но телефон все-таки не выбрасывайте. Третье желание остается в силе. Когда-нибудь вы чего-нибудь захотите.

Валентина сунула телефон опять в карман той же ветровки, закрыла шкаф и направилась в кухню. Еще не весь мамин пирог съела. Сидела, неторопливо пила чай, потихоньку улыбалась, вспоминая мамины воспитательные речи, представляла, как завтра пойдет гулять с Настёной, и они будут без передышки говорить, говорить, говорить… Настёна с каждым днем говорит все больше и все охотней. Эх, раньше надо было вернуться. Она боялась. Самый большой грех — это страх. За грехи родителей отвечают дети… Ну всё, всё, сейчас не надо рвать сердце. Сейчас ее сердцу нельзя болеть. У нее семья, она за нее отвечает. У нее работа — хоть и смешная, но за нее она тоже отвечает. У нее даже какой-то Паша Машкин, может быть, и за него придется отвечать. Если уж мама что-то решила…

У нее есть все, что нужно человеку: покой и воля. И любовь ребенка. И вера в будущее. И надежда на то, что все это у нее не отберут.

А если Золотая Рыбка все-таки сумеет ее найти, так она потребует выполнение третьего желания: чтоб они все провалились, тараканы всемогущие. Чтоб они все наконец-то сожрали друг друга. Чтоб они подавились мешком бриллиантов, отравились кокаином и утонули в шампанском…

Детей жалко. Дети не должны отвечать за родителей.

Чтоб у них никогда не было детей.

Content

Ирина Волчок
ЭЛИТА: ВЗГЛЯД СВЫСОКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8