Амманити Никколо

Как велит бог

Пролог

1.

— Просыпайся, мать твою! Просыпайся!

Кристиано Дзена разинул рот и вцепился в матрас, будто у него под ногами разверзлась бездна.

Чья-то рука сдавила ему горло. "Просыпайся! Знаешь же, что спать надо вполглаза. Пока будешь дрыхнуть, тебе как раз и вмажут"

— Я не виноват. Это будильник... — пробормотал мальчик, разжал отцовскую руку и приподнял голову с подушки.

"Да ведь ночь еще", — дошло до него. За окном было темно, и только в желтом конусе фонаря плыли большие, как клочья ваты, снежные хлопья.

— Снег идет, — сказал он стоящему посреди комнаты отцу.

В полоске света, падавшего из коридора, вырисовался бритый затылок Рино Дзены, нос с горбинкой, усы и бородка, шея и мускулистое плечо. Вместо глаз — черные дыры. Голая грудь. Внизу камуфляжные штаны и заляпанные краской армейские ботинки.

"Как ему только не холодно?" — подумал Кристиано, протянув руку к лампе.

— Не включай свет. Глазам больно.

Кристиано свернулся в клубок под теплыми одеялами. Сердце все еще колотилось.

— Зачем ты меня разбудил?

Лишь тут он заметил, что у отца в руке пистолет. Когда он напивался, то часто его доставал и бродил с ним по дому, целясь то в телевизор, то в мебель, то в лампу.

— Как ты можешь спать? — обернулся Рино к сыну.

Отец с трудом ворочал языком, будто у него рот был набит мелом.

Кристиано пожал плечами:

— Ну... сплю...

— Ну-ну.

Рино вытащил из кармана штанов банку пива, открыл ее и выпил залпом, потом отер пену рукой, смял банку и бросил на пол.

— Ты что, не слышишь этого урода?

Слышно ничего не было. Даже машин, которые днем и ночью проносятся перед домом, так что, если закрыть глаза, кажется, что они въезжают прямо к тебе в комнату.

"Снег! Снег заглушает все звуки"

Отец подошел к окну и прислонился лбом к запотевшему стеклу. Теперь свет из коридора освещал его бицепсы и вытатуированную на плече кобру.

— Крепко спишь. На войне тебя первым ухлопают.

Кристиано сосредоточился и услышал вдалеке хриплый лай собаки Кастардина.

Он к нему настолько привык, что уже и не слышал. Как жужжание неоновой лампы в коридоре и капанье неисправного сливного бачка туалета.

— Пес?

— Ну, наконец-то... Я уж начал беспокоиться. — Отец снова повернулся к нему. — Ни на минуту не заткнулся. Даже снег ему нипочем.

Кристиано вспомнил, что ему снилось, когда его разбудил отец.

Внизу, в гостиной, рядом с телевизором в большом светящемся аквариуме сидела зеленая студенистая медуза и говорила на странном языке, сплошные "ч", "ц" и "р". Самое удивительное, что он ее отлично понимал.

"Сколько же сейчас времени?" — подумал он, зевая.

Светящийся циферблат радиобудильника на полу у кровати показывал три двадцать три.

Отец зажег сигарету и раздраженно буркнул:

— Достал.

— Да он давно спятил, этот пес. Кто его только не дубасил...

Теперь, когда стук сердца в груди поутих, Кристиано почувствовал, как сон давит на веки. Во рту пересохло, остался только вкус чеснока от цыпленка гриль из закусочной. Если выпить воды, это мерзкое ощущение уйдет, но спускаться на кухню неохота: слишком холодно.

Хорошо бы досмотреть сон про медузу с того места, на котором он остановился. Кристиано протер глаза.

"Ну а тебе чего не спится?" Вопрос так и вертелся на языке, но Кристиано удержался. Судя по виду, с каким отец шатался по комнате, он так просто не уйдет.

"Три звезды".

Кристиано измерял степень раздражения отца по пятизвездочной шкале.

"Нет, между тремя и четырьмя". Уже в области "Будь крайне осторожен". Теперь единственная правильная стратегия — во всем с ним соглашаться и как можно меньше доставать.

Отец развернулся и яростно пнул ногой белый пластмассовый стул, отчего тот отлетел на другой конец комнаты к коробкам, в которых Кристиано держал одежду. Ошибочка вышла. Нет, тут горят все пять звезд. Пора бить тревогу. Теперь остается одно: проглотить язык и слиться с пейзажем.

Уже неделю отцу как шлея под хвост попала. За несколько дней до того он взъярился на заклинившую дверь ванной. Сломался замок. Пару минут отец поковырялся с отверткой. Стоял у двери на коленях и ругался — крыл на чем свет стоит скобяную лавку Фратини, которая продала ему замок, китайских умельцев, которые состряпали его из жестянки, политиков, которые разрешают импортировать это дерьмо в Италию. Было такое ощущение, что все они выстроились прямо там, перед ним. Все впустую, проклятая дверь и не думала открываться.

Удар кулаком. Сильнее. Еще раз. Дверь дрожала на петлях, но не поддавалась. Рино сходил в комнату, достал пистолет и выстрелил в замок. Без толку. Пистолет произвел оглушительный шум, после которого Кристиано с полчаса ходил с заложенными ушами, но замок не открывался.

Польза от этого была одна: Кристиано убедился, что когда в фильмах с одного выстрела открывают запертые двери — это полный бред.

В конце концов отец стал пинать дверь ногами. Потом высадил ее, рыча и выламывая голыми руками куски досок. Ввалившись в ванную, он дал кулаком по зеркалу, осколки разлетелись во все стороны, а он порезал руку и потом долго сидел на бортике ванны и курил, уставившись на струйку крови.

— А мне какое дело, что он спятил? — немного поразмыслив, снова подал голос Рино. — Задолбал вконец. Мне завтра на работу...

Он подошел к сыну и сел на край кровати.

— А знаешь, что меня больше всего достает? Вылезаешь утром мокрый из душа, и приходится вставать босиком на ледяную плитку. Так и шею недолго свернуть.. — Он ухмыльнулся, зарядил пистолет и, держа за ствол, подал его сыну. — Я всякий раз думаю, что нормальный собачий коврик нам не помешает.

2.

В три тридцать пять ночи Кристиано Дзена вышел из дома в зеленых резиновых сапогах, пижамных штанах в клеточку и отцовской штормовке. В одной руке — пистолет, в другой — фонарик.

Кристиано был тощий парнишка, высокий для своих тринадцати лет, с тонкими кистями и лодыжками, длинным худыми руками и сорок четвертым размером ноги. На голове — копна спутанных русых волос, из-под которых упрямо торчали оттопыренные уши. Между большими голубыми глазами — маленький вздернутый нос. Рот для такого узкого лица крупноват.

Валил сильный снег. Ветра не было. Температура упала ниже нуля.

Кристиано натянул на голову черную вязаную шапку, выдохнул облачко пара и направил луч фонарика во двор.

Слой снега покрывал гравий, старую заржавелую качалку, мусорные баки, кучу кирпичей и фургон. Шоссе, проложенное перед самым домом, уходило вдаль нетронутой белой полосой. Ни единого следа от шин, ровная белизна. Вдалеке по-прежнему лаяла собака.

Он прикрыл дверь и получше заправил пижаму в сапоги.

"Ну, давай. Пустяки. Всего делов-то? Стреляешь ему в башку, главное — прямо в башку, а то скулить начнет, и тебе придется палить еще раз, а потом сразу домой. Десять минут — и ты снова в постели. Вперед, боец!" — Отцовское напутствие, которым тот поднял его с кровати, звучало в ушах.

Он поднял глаза. За стеклом виднелся темный силуэт: отец знаками подгонял его. Кристиано засунул пистолет в трусы. От соприкосновения с холодной сталью у него поджались яйца.

Он кивнул отцу и двинул неровным шагом к задам дома, чувствуя, как сердце начинает биться все быстрее.

3.

Рино Дзена смотрел из окна, как его сын выходит из дома в снежную ночь.

Пиво и граппа закончились. Что само по себе хреново, но если к тому же в ушах у тебя свистит так, что лопаются перепонки, это становится серьезной проблемой.

Шум в ушах возник, когда Рино пальнул в дверь ванной, и, хотя прошла уже неделя, он не утихал.

"Чего доброго, лопнула барабанная перепонка. Надо бы врачу показаться", — сказал он себе, зажигая сигарету.

Но Рино Дзена поклялся, что в поликлинике он появится только вперед ногами.

Он не даст заманить себя в ловушку.

"Сначала эти ублюдки пошлют тебя сдавать анализы, потом начнется бодяга — и все, поминай как звали. Не угробят болезни — угробят долги, в которые влезешь, чтобы поправиться"

Вечер Рино Дзена провел, валяясь в стельку пьяный в кресле перед телевизором. Вместо глаз — две щелки, челюсть отвисла, в руке банка пива. Пытался смотреть идиотскую передачу, несмотря на то что картинка то и дело плыла у него перед глазами.

Он понял только, что два мужика согласились, бог знает зачем, обменяться на недельку женами.

Они там на телевидении совсем охренели. Чтоб история вышла попикантнее, первая семья были голодранцы с самого юга, а вторая — римляне, у которых денег до жопы.

Бедный муж работал кузовщиком. Богатый, из тех мудил, которым все надо разжевывать, был как-то связан с рекламой. Само собой, жена кузовщика была отвратная мымра, а та, вторая, — блондинистая красотка с ногами от шеи. Торчала с утра до вечера в фитнес-клубе, учила всех правильно дышать.

В конце концов история увлекла Рино, и он за этим делом прикончил бутылку граппы.

В доме рекламщика мымру из Калабрии все невзлюбили, потому что она не выпускала из рук жидкость для мойки стекол, и стоило тебе присесть на диван, как она начинала причитать, что ты ей все подушки замусолишь. Уже через день ее шпыняли, как чернокожую прислугу, а она и довольна.

Рино больше интересовало, как шли дела в Козенце [1]. Кузовщик носился с фифой, словно это была леди Диана. Рино надеялся, что кузовщик на дурачка все же подкатит к потаскухе и вставит ей по самое не могу. Хоть она и строила из себя всю такую утонченную, было ясно, что у самой просто свербит.

— Иди сюда, сука! Я тебе покажу, как это делают в доме Дзены! — заорал Рино, запустив банкой в телевизор.

Он прекрасно знал, что все это подстроено, что вся эта история такая же настоящая, как сумочки, которые негры толкают у дверей универмагов.

Потом он ненадолго заснул. Проснулся с ощущением, что во рту у него лежит дохлая жаба. Виски раскалывались от боли.

Он порыскал по дому, ища что-нибудь выпить, чтобы затихла боль.

Наконец, в самой глубине кухонного шкафчика, он отыскал запыленную бутыль с грушей в граппе. Бог его знает, сколько она там простояла. Жидкости внутри уже почти не осталось, но сама груша на вид была еще вполне себе сочная. Он разбил бутылку о раковину и, согнувшись над столом, начал обсасывать грушу. Тут его ухо резанул собачий лай. Псина никак не могла успокоиться. Он не сразу сообразил, что это ублюдок с мебельной фабрики Кастардина. Днем он тихо сидел себе в будке, а ночью принимался лаять и не замолкал до самой зари.

Возможно, старик Кастардин даже не догадывался об этом. По окончании рабочего дня он садился в свой огромный, как катафалк, "БМВ" и ехал в клуб просаживать деньги в покер. В городке говорили, что он настоящий игрок, старой закалки, из тех, кто умеет проигрывать.

Это означало, что проигрывал он молча, не раскрывая рта.

Таким манером он с достоинством проматывал деньги, которые наваривал на своей картонной мебели, а его проклятый пес разорялся всю ночь напролет.

Скажи ему кто-нибудь об этом, он, со своим старомодным достоинством, ответил бы, что там вокруг одни ангары. И вообще, кому мешает собака, которая просто выполняет свой долг? Рино готов был дать на отсечение руку и обе ноги, что этому игроку старой закалки даже не закралась в голову мысль о том, что в нескольких сотнях метрах от фабрики стоит дом, в котором спит ребенок.

Ребенок, которому утром в школу.

"Вот и отлично, — сказал себе Рино Дзена, доставая из ящика пистолет, — завтра у тебя будет шанс продемонстрировать всему миру свою безграничную выдержку, когда найдешь любимого пса с дыркой в черепе".

4.

Кристиано решил пробираться к мебельной фабрике огородами. Хотя шоссе занесено снегом, все же кто-нибудь мог и проехать.

За дом свет от фонаря не доходил, и здесь была полная темень. Луч фонарика осветил перекошенную морду "Рено- 5", бетономешалку, излохмаченные останки надувного бассейна, пластмассовый стул, сухой скелет яблони и двухметровую ограду.

Кристиано выскочил на улицу, не успев помочиться. Можно было справить нужду прямо здесь, но он решил, что лучше не надо, слишком холодно, сперва надо покончить с этой историей.

Он придвинул стул к ограде, залез на него, зажал в зубах фонарик, вцепился пальцами в сетку и подтянулся. Перебросил ногу на ту сторону, но внизу штанина зацепилась за проволоку. Попробовал отцепиться — не получалось. В конце концов он бросил фонарь на землю и спрыгнул вниз, услышав треск рвущейся ткани и ощутив боль в ноге.

Он лежал на спине в мокрой траве, по лицу стекал тающий снег. Потом он поднялся на ноги и просунул руку в образовавшуюся в пижаме большую дыру. На внутренней стороне бедра была длинная царапина, не такая глубокая, чтобы шла кровь. Пистолет по-прежнему оттягивал трусы.

Кристиано подобрал фонарик и начал пробираться через колючий кустарник вдоль заводских заборов, то и дело увязая в грязи.

Он брел по краю распаханного поля, которое днем тянулось до самого горизонта. Вдалеке виднелись (когда не было тумана, но зимой туман был всегда) серые кроны деревьев, растущих вдоль насыпи у реки.

Если не считать собачьего лая и собственного тяжелого дыхания, тишина была полной.

На том берегу вдали светились слабые огни фабрик и мерцала желтыми точками электростанция.

Схваченные холодом пальцы начинали неметь, мороз поднимался по ногам и кусал за икры.

Вот дурак.

Рассердившись на отца, он впопыхах выскочил из дому и даже носки не надел. Снег падал ему на плечи, куртка начала промокать.

Черные контуры промышленных корпусов сменяли один другой. Кристиано прошел мимо склада сантехники. Унитазы. Кафельная плитка. Умывальники. Лес аккуратных штабелей вокруг здания. Затем магазин тракторов и сельскохозяйственной техники и задний фасад давно разорившейся заколоченной дискотеки.

"Все, сейчас описаюсь".

Кристиано погасил фонарик, переложил пистолет в карман куртки, спустил штаны и вытащил член.

От холода и страха бедняга окоченел. Стал похож на сосиску. Струя мочи расплавила снег, подняв с земли облачко едкого пара.

Стряхивая последние капли, он обратил внимание, что лай стал громче.

Следующей шла мебельная фабрика братьев Кастардин. Казалось, у пса в животе батарейки, он даже дыхание не переводил. Однако время от времени он переставал лаять и начинал выть, как шакал.

Кристиано включил фонарик и ускорил шаг. Прошло слишком много времени. Лысый наверняка уже рвет и мечет. Он так и видел, как тот носится по дому, будто лев в клетке.

5.

Кристиано Дзена ошибался. Его отец в этот момент был в туалете. Застыл перед толчком, одной рукой опершись о стену, и смотрел на свое отражение в черной воде на дне унитаза.

Лицо у него стало каким-то одутловатым. Куда подевались скулы? Впалые щеки. Похож на китаезу. Ему всего тридцать шесть, а выглядит на все пятьдесят. За последнее время порядком прибавил в весе. У него не хватало смелости встать на весы, но он и так это знал. И живот округлился. Он продолжал выжимать гири и качать пресс на лавке, но этот бугор под грудными мышцами и не думал уходить.

Он все не мог решить, отлить ему или стравить.

В желудке у Рино скопилась дюжина банок пива, пол-литра граппы и заспиртованная груша.

Блевать Рино не любил. Но если опорожнить желудок, наверняка полегчает.

Между тем пес не унимался.

"Какого черта там делает Кристиано? А вдруг он не станет стрелять?"

Одна половина мозгов отвечала "нет", у его сына хватит духу уложить собаку. Другая половина не была в этом уверена. Кристиано еще совсем малявка, делает все, потому что боится отца. А когда делаешь что-то со страха, а не со злобы, нажать на курок не хватает духу.

Фонтан желтой кислой жижи без предупреждения плеснул изо рта. Рино успел наклониться к унитазу, но часть блевотины растеклась по полу.

Враз обессилев, он опустился на биде, посреди вони.

Вокруг все завертелось, как в стиральной машине, и тут Рино вспомнилось его детство. Тогда здесь и в помине не было ни мебельной фабрики Кастардинов, ни прочих корпусов. Шоссе в ту пору было узкое, с рядами тополей и зарослями травы по бокам, чуть пошире какой-нибудь проселочной дороги. Вокруг были одни поля.

Недалеко от места, где сейчас стоит их дом, располагался трактир "Радуга" — сельская харчевня, где подавали поленту [2] с козленком и речную рыбу. А ровно на месте мебельной фабрики Кастардинов был старинный дом — смахивавшая на казарму скучная коробка с черепичной крышей, большим гаражом и полным гусей и кур гумном. В нем жил Роберто Коломбо со своей семьей.

На большое дерево у дороги Роберто прибил вывеску:

АВТОМАСТЕРСКАЯ

ремонт грузовиков, тракторов, отечественных и иностранных автомобилей

На том же дереве висели качели, и Рино приходил сюда играть с дочкой Коломбо.

От их дома, стоявшего у реки, досюда полчаса ходьбы. В то время отмахать полчаса пешком было парой пустяков.

"Как ее звали? Альберта? Антония?"

Ему говорили, что она вышла замуж и живет в Милане.

Однажды, когда она качалась на качелях, а он старался разглядеть ее трусики, появился ее отец.

Сидя верхом на биде, Рино не смог удержаться от улыбки.

За всю свою жизнь он ни разу не видел Роберто Коломбо иначе как в синем рабочем комбинезоне, с красным платком на шее и в жутких мокасинах из плетеной кожи. Сам он был коренастый и низкорослый, а стекла в очках были такие толстые, что глаза казались двумя маленькими точками.

— Сколько тебе лет, пацан?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать, а ты все играешься, как сопляк? У тебя отец умер, а ты только и способен, что стоять и пялиться на трусы моей дочери! — Как ему удалось его засечь, было полной загадкой, учитывая, что у Коломбо оба глаза почти не видели.

Коломбо смерил Кристиано оценивающим взглядом, будто лошадь на ярмарке.

— Тощий ты, как дворняга, но сложен неплохо. Поработаешь чуток — нарастишь мускулы.

В общем, он взял Рино к себе в мастерскую. Работа была простая — наводить лоск на машины, чтобы они сияли, как в день, когда сошли с конвейера. Внутри и снаружи.

— Разбогатеть не разбогатеешь, но на пару приличных ботинок будет хватать. Поможешь своей мамане, небось еле сводит концы с концами.

Так Рино стал каждый день после школы ходить в мастерскую и, вооруженный насосом и губкой, заработал первые в своей жизни деньги.

Часов в пять Антония приносила ему бутерброд и пирожок с изюмом.

Рино попробовал встать, но безуспешно. Хотел открыть окно, чтобы проветрить в туалете.

Череда фантазий окутала его, как теплое одеяло. Он и Антония вместе. Свадьба. Дети. Мастерская. Как они там работают вместе с Кристиано.

Славные времена! Все было так просто. Работу найти легко. Безо всяких там долбаных законов о труде и профсоюзного мудежа. Если руки росли откуда надо и было желание, ты работал, а нет — вон, вали, откуда пришел. Без лишнего трепа.

Работаешь хорошо — уважают.

Потом однажды Рино приходит, а Коломбо сворачивает лавочку. Невесть откуда явился некий Кастардин и купил дом и всю землю кругом. И трактир "Радуга" в придачу.

— В Варрано открыли новые мастерские. Огромные, как заводы. Сюда больше никто не ездит... Он дал хорошую цену.

Вот и вся история.

— Он дал хорошую цену, — пробурчал Рино, вставая. — Ну ты и дурак.

6.

Ангар был в двух десятках метров. Окутанный светом галогенных прожекторов, в ночи он смотрелся как космическая база. Высокая сетка ограждения, а поверху еще и колючая проволока.

— Блин. Колючая проволока.

Ее намотали недавно, после ночного вторжения воров.

К лаю прибавился шум мотора. Грузовик.

Кристиано потушил фонарик, пригнулся и дождался, пока машина проедет. На крыше желтые мигалки дорожной службы: расчищают дорогу от снега.

"Может, завтра отменят уроки. Класс!"

Когда машина отъехала достаточно далеко, Кристиано преодолел последние метры и замер позади ангара.

Собака драла глотку пуще прежнего. Но отсюда ее не было видно.

Кристиано не помнил, отвязывали пса на ночь или нет, хотя несколько раз проходил мимо фабрики поздним вечером.

Он принялся скакать, чтобы отогреть ноги, которые стали как деревяшки.

— Ненавижу тебя! За что ты так со мной? — прошептал он и вцепился зубами в куртку, чтобы не завопить от ярости. Комок ненависти засел у него в горле, словно острый осколок.

"Хватит! Тут вконец задубеешь.. Я пошел домой". Он сделал три шага, раскидывая ногами снег, но тут же передумал.

Он не мог просто так вернуться домой.

Кристиано двинул в обход вдоль забора, прикидывая, где поудобнее забраться.

Пес продолжал лаять как заводной.

Над одним из столбов, на которых держалась сетка, колючая проволока шла пониже.

Он ухватился за столб и, вставляя носки сапог в ячейки сетки, без труда залез наверх. Теперь главное — не зацепиться. Он осторожно перекинул сначала одну ногу, потом другую и, задержав дыхание, спрыгнул вниз. Приземлился он по ту сторону, в столярке.

Кристиано достал пистолет, снял с предохранителя и взвел курок.

Управляться с пистолетом он умел.

Отец учил его стрелять на свалке, по разбитым машинам. Поначалу у него не получалось целиться, рука дрожала, как от болезни Паркинсона. Но, настрелявшись по стеклам, зеркалам заднего вида, крысам и чайкам, Кристиано понял, что все дело в позе и в дыхании.

— Представь, что ты стоишь над унитазом в сортире, — сказал ему Рино.

Ноги широко расставлены, зад слегка выпячен, руки вытянуты, но не слишком напряжены. Пистолет на уровне глаз. И очень важно дыхание. Надо опереться кончиком языка о нижние зубы, выдохнуть через нос и, втянув живот, досчитать до четырех, а потом стрелять.

Он огляделся по сторонам. Никого. Псина заливалась с другой стороны ангара.

Если двигаться медленно, у него есть шанс подобраться к ней достаточно близко, чтобы прицелиться. Снег заглушит звук шагов, и потом, этот кретин слишком поглощен своим лаем, чтобы заметить, что вот-вот попадет в собачий рай.

Если же пес бросится на него, ему должно хватить выдержки, чтобы остановиться, занять позицию и прицелиться, пока тот несется ему навстречу.

Пригнувшись, сдерживая желание пуститься бегом, Кристиано дошел до складированных неподалеку дощатых панелей. Высокие, почти четырехметровые штабеля тянулись параллельно шоссе до самого забора. Кристиано залез наверх, ставя ноги между досок и хватаясь руками за обледенелые края. Уже наверху он заметил, что между штабелями есть метровый зазор, как между вагонами поезда.

Оттуда, где он сейчас находился, был виден краешек пустынной стоянки и детская площадка, на ней карусель с семью гномами, выкрашенные белой краской качели и круглые фонари, осененные млечными нимбами.

Никакого намека на пса.

На четвереньках Кристиано дополз до края первого штабеля, намочив колени и ладони. Набрался духу и прыгнул. Доски спружинили и осели с глухим стуком. Отсюда было видно и другую сторону стоянки, где были припаркованы три фургона с надписью на кузове:

Мебельная фабрика

братьев Кастардин

платишь меньше, служит дольше

Собаки, однако, не видно. Но ведь она совсем рядом. Не могли же они гонять запись?

Потом, метрах в тридцати, он увидел на земле темное пятно — рядом с широкими въездными воротами. Наполовину запорошенное снегом... Издалека похоже на пальто.

Кристиано подполз по доскам поближе.

Пятно на земле двигалось. Еле-еле. Но двигалось.

Тут его озарило.

Этот сукин сын запутался в длинной цепи, которая позволяла ему передвигаться по периметру ангара, так что теперь он смахивал на ветчину в сетке. Время от времени пес поднимал голову.

"Вот почему он лает как очумелый".

Туша безмозглая.

Попасть в него отсюда было проще простого. И даже если он не прикончит его с первого выстрела, тот не сможет пошевелиться, и вторым выстрелом Кристиано точно отправит его к праотцам.

"Он и лает, потому что не может освободиться. Распутаю цепь — он заткнется".

Нет, не надо в него стрелять. На самом деле отцу по барабану, лает пес или нет. Он ненавидит Кастардина, поэтому собака должна умереть, и точка.

7.

Так оно и было.

Рино Дзена ненавидел старика Кастардина так же истово, как монах-отшельник любит Господа.

— Такой у меня характер. Если ты мне нагадишь, о дружбе можешь забыть, я тебе этого не спущу. Дрянной характер, согласен, но таким уж я уродился. Ладить со мной очень просто: не зли меня, и будем жить дружно. — Так Рино отвечал тем, кто крайне деликатно осмеливался намекнуть, что парень он малость обидчивый.

За несколько лет до этой истории Рино Дзену наняли на мебельную фабрику развозить заказы.

Работал он без контракта и больше рассчитывал на чаевые, чем на нищенское жалованье, которое ему платил Кастардин.

Рино жаловался направо и налево, что с ним обращаются как с рабом, а в остальном все шло более-менее гладко — до того дня, когда старик Кастардин вызвал его к себе в кабинет и сказал, что надо отвезти мебель для детской советнику Арозио.

— Ты уж не оплошай, Дзена. У меня больше нет людей, все на доставке. Арозио — важная шишка. Прикрой эти свои татуировки, детей ему напугаешь. И поменьше болтай.

Рино злобно глянул на него и пошел грузить мебель в фургон.

Советник Арозио тоже стоял ему поперек горла. Этот чертов хрен закрыл для проезда главную улицу Варрано. Хоть шаттл на космодром вези — постовые нипочем не пропустят.

Приехав к советнику, Рино обнаружил, что живет он на четвертом этаже, а консьержка не разрешает возить на лифте тяжелые грузы. "Я бы тебя пустила, но тогда ведь и всех остальных придется пускать. Дело кончится тем, что вы мне его сломаете"

Пыхтя от злости, Рино затащил мебель наверх на своем горбу. В дверях его дожидалась синьора Арозио в атласном неглиже лилового цвета.

Бабенция что надо — лет под сорок, на голове перманент цвета львиной гривы, огромные сиськи едва прикрыты ночной рубашкой, узкие бедра, зад выдается, как авианосец. Личико круглое, словно футбольный мяч, малюсенький носик, слишком правильный, чтобы быть тем самым, с которым она явилась на свет божий, подкрашенные голубыми тенями глаза, пухлые блестящие губки, из-под которых задорно выглядывали разделенные щербинкой передние зубы.

Рино видел, как она прогуливалась по главной улице в немыслимых декольте, выставляя напоказ зимой и летом свои пропеченные под ультрафиолетом буфера, но он не знал, что эта оторва — жена Арозио.

Пока он там корячился с винтами да болтами, дамочка сидела перед ним, старательно выпячивая все добро, которым одарил ее Господь, и твердила, что трудовые мускулы гораздо красивее накачанных в спортзале. Ой, а что это за татуировки? Что они означают? Она тоже хочет себе татуировку, белочку...

У Рино, ясное дело, встал, и под ее голодным взглядом ему было трудно сосредоточиться на схемах сборки.

После столика, письменной доски и шкафа он собрал двухэтажную кровать.

— Затянули крепко? Боюсь, как бы она не развалилась... Знаете, мой сын Альдо полноват. Окажите любезность, заберитесь наверх. Испытайте ее.

Рино залез на кровать и попрыгал на ней. "Вроде в порядке"

Хозяйка недоверчиво покачала головой: "Вы слишком мало весите. Лучше я тоже заберусь. Тогда мы точно можем быть спокойны"

Полчаса спустя кровать с треском провалилась, синьора Арозио при падении сломала себе запястье и подала в суд на производителя.

Рино клялся Кастардину, что не трахал ее.

Вообще-то он не врал. Строго говоря, когда грохнулась кровать, соитие еще не произошло. Арозиха стояла раком с задранным подолом, уткнувшись лицом в подушку, а Рино крепко держал ее за гриву, как индейцы своих скакунов, и звонко шлепал по заднице, точь-в-точь как апачскую кобылку.

Тут-то кровать и рухнула.

Рино Дзену уволили.

И он поклялся, что старик Кастардин ему за это заплатит.

8.

Кристиано Дзена лег поровнее и прицелился в голову. Сделал глубокий вдох и выстрелил. Псина дернулась, взвизгнула и неподвижно застыла.

Кристиано победно вскинул кулак: "Одним выстрелом!"

Он спрыгнул со штабеля и, глянув, нет ли проезжих машин, медленно приблизился, держа пса под прицелом.

Пасть открыта. Пена. Язык свисает вбок синюшной улиткой. Глаза закатились, на шее, в черной шерсти, красная дырка, снег лениво кружится в воздухе, погребая мертвое тело.

Одним жалким ублюдком меньше.

9.

Кристиано вернулся домой и бросился к отцу рассказать, как он уложил пса одним выстрелом, но Рино спал, растянувшись на кровати.

ДО

Праведен будешь Ты, Господи, если я стану судиться с Тобою; и однако же буду говорить с Тобою о правосудии: почему путь нечестивых благоуспешен и все вероломные благоденствуют? Ты насадил их, и они укоренились, выросли и приносят плод. В устах их Ты близок, но далек от сердца их.

Книга Пророка Иеремии, 12:1-2

Пятница

10.

Галактическое звездное скопление — это группа звезд, удерживаемых вместе силами гравитации. Количество звезд может исчисляться тысячами. Слабое космическое притяжение обусловливает их хаотическое распределение вокруг центра системы.

Это неупорядоченное образование чем-то похоже на тысячи городков, поселков, местечек и слободок, усеивающих бескрайнюю равнину, на которой жил Кристиано Дзена и его отец.

Снег, валивший всю ночь напролет, окрасил в белый цвет поля, дома и заводы. Не задержался он только на тяжелых линиях электропередачи, на неоновых рекламных щитах и на поверхности Форджезе — большой реки, серебристой змейкой соединявшей горы на севере с морем на юге.

С первыми лучами солнца снегопад перешел в частый мелкий дождь, который меньше чем за час растопил белый покров, ненадолго придавший долине сходство с ледяной белокожей красавицей, укутавшейся в шубку из песца. Варрано, Сан-Рокко, Рокка-Секонда, Мурелле, Джардино-Фьорито, Марцио, Богоньяно, Семерезе и прочие населенные пункты с их большими и малыми архитектурными убожествами, с побитыми морозом английскими газонами вокруг двухэтажных коттеджей, со сборными ангарами, банками, эстакадами, автосалонами, рядами машин на стоянках и со всей сопутствующей этому грязью вновь окрасились в привычные тусклые краски.

11.

В четверть седьмого утра Коррадо Румиц, прозванный Четыресыра за нездоровую любовь к одноименному сорту пиццы, которой он за свои тридцать восемь лет съел, наверное, целую тонну, завтракал, сидя в старом кресле с потертой цветочной обивкой.

На нем был домашний комплект: заношенные трусы, доходящий до пят фланелевый халат в шотландскую клетку и пара растоптанных казаков, наследие прошлого тысячелетия.

Уставившись застывшим взглядом в тесный дворик, куда выходило окно его кухни, он механически, словно робот, доставал из пакета печенье, макал его в миску с молоком и целиком отправлял в рот.

Проснувшись, он увидал из окна комнаты белые холмы и долины, освещенные слабым светом зари, и ему показалось, будто он живет в горной хижине. Если не смотреть на стену дома напротив, можно даже представить, что ты на Аляске.

Он лежал, свернувшись калачиком под одеялом, и смотрел, как падают легкие, словно пух, снежные хлопья.

Давно уже не было такого снегопада.

Почти каждую зиму рано или поздно с неба сыпался мелкий снежок, но он таял раньше, чем Четыресыра успевал выбраться на прогулку.

В эту ночь выпало не меньше двадцати сантиметров снега.

Когда Четыресыра был маленьким и жил в монастырском приюте, снег выпадал каждую зиму. Машины проехать не могли, некоторые люди даже вставали на лыжи, а дети весело лепили снежных баб с ветками вместо рук и съезжали с гаражного пандуса на старых автомобильных камерах. Сколько раз они до изнеможения сражались в снежки с сестрой Анной и сестрой Маргаритой, а потом катались в санях с бубенцами...

Ну, или так ему казалось.

В последнее время он стал замечать за собой, что часто вспоминает то, чего не было. Или путает с собственными воспоминаниями увиденное по телевизору.

Да, что-то в мире точно изменилось, раз больше не бывает такого снега, как раньше.

По телику объяснили, что мир разогревается, как котлета в духовке, и все по вине человека и его выхлопных газов.

Растянувшись в постели, Четыресыра сказал себе, что если не залеживаться, то можно двинуть к Рино и Кристиано, и когда Кристиано выйдет из дома, чтобы отправиться в школу, он забросает его снежками.

Но погода будто подслушала его и решила ему досадить: снежные хлопья становились все мокрее и тяжелее и в конце концов перешли в дождь, сугробы начали сереть и вскоре превратились в кучи льдистой каши, а из-под них показались залежи старья, которым был забит дворик. Кровати, мебель, шины, ржавые ведра, оранжевый скелет грузового мотороллера, диван, от которого остался только остов.

Четыресыра одним глотком допил свое молоко, острый кадык подпрыгнул вверх-вниз. Он зевнул и поднялся во весь свой почти двухметровый рост.

Он был такой худой и высокий, что казался выпущенным из Освенцима баскетболистом. Непропорционально длинные руки и ноги, гигантские кисти и ступни. На правой ладони у него был мозолистый нарост, на левой икре твердый коричневатый шрам. На костлявой шее сидела маленькая и круглая, как у гиббона, голова. На впалых щеках и подбородке топорщилась бесцветная бородка. Блестящие, ярко-черные, в отличие от бороды, волосы спадали на низкий лоб, как челка у индейцев.

Он поставил миску в раковину, трясясь и дергаясь, словно к его телу были подсоединены сотни электростимуляторов.

Не отрывая взгляда от окна, он наклонил голову набок и скривил рот, потом пару раз стукнул кулаком по бедру и хлопнул себя по лбу.

Когда дети видели его в парке, они завороженно провожали его взглядом, а после подбегали к нянькам и дергали их за рукав: "Почему этот дяденька так странно ходит?"

И обычно в ответ слышали (если нянька была хорошо воспитана), что показывать пальцем на людей некрасиво и что у этого бедняги не все в порядке с головой.

Затем эти дети узнавали в школе от старших, что странного типа, который постоянно околачивается в парке и, чуть зазеваешься, норовит стащить игрушку, зовут Электро, как врага Человека-паука или Супермена.

Это прозвище и впрямь подошло бы ему больше, чем Четыресыра. Когда Коррадо Румицу было тридцать лет, с ним приключилась история, едва не стоившая ему жизни.

Все началось с того, что он выменял пневматическое ружье на длинную удочку. Безуха: у ружья-то прокладка в поршне стерлась, и оно не стреляло, а так, пердело только. Так что нутрий на реке оно могло разве что пощекотать. Зато удочка была почти новая, длиннющая — если грамотно забросить, можно достать до середины реки.

Сияя от радости, Четыресыра с удочкой в одной руке и ведром в другой отправился на реку удить рыбу. Ему рассказали про одно местечко, под самой плотиной, куда рыб сносило течением.

Оглядевшись по сторонам, Четыресыра перелез через ограду и устроился прямо над воротами шлюза, которые в этот день были открыты.

Четыресыра никогда не отличался сообразительностью: в детском доме он переболел тяжелой формой менингита и с тех пор, как он выражался, "думал не спеша"

Однако в тот день он думал хоть и не спеша, но в верном направлении. Пару раз забросил леску и почувствовал, что рыба клюет наживку. Там, под переборками плотины, они толклись сотнями. Те еще проныры: слопают червяка — и поминай как звали.

Надо было попробовать закинуть подальше.

Решительным движением он замахнулся удочкой, описавшей идеальную параболу, кончик лески взлетел над ветвями деревьев, и удилище задело за провода, тянувшиеся у него прямо над головой.

Будь удилище пластмассовое, ничего бы не случилось, но, как на беду, оно было из углеродного волокна, а углерод в таблице электропроводности стоит на втором месте после серебра.

Ток вошел ему в руку и пробил насквозь, выйдя через левую ногу.

Его распластанное на земле полуобуглившееся тело обнаружили рабочие с плотины.

Несколько лет он не мог говорить и двигался, как ящерица, резкими рывками. Со временем Четыресыра кое-как оклемался, но у него так и остались спазмы в шее и во рту и непослушная нога, по которой ему приходилось периодически давать кулаком, чтобы вернуть ее в строй.

Четыресыра достал из холодильника немного мясного фарша и дал его Первой и Второй — водоплавающим черепахам, живущим в пятисантиметровом слое воды в большом бельевом тазу на столе у окна.

Кто-то бросил их в фонтан на пьяцца Болонья, а он взял и отнес к себе домой. Когда он их подобрал, они были величиной с монету два евро; теперь, пять лет спустя, каждая была чуть меньше краюхи хлеба.

Четыресыра посмотрел на настенные часы в форме скрипки. Он не помнил точно во сколько, но у него была назначена встреча с Данило в баре "Бумеранг", а потом они вместе собирались идти будить Рино.

Как раз есть время привести в порядок деревянную церковку у озера.

Он вошел в гостиную.

Комната размером метров двадцать вся была занята горами из цветного папье-маше, реками из оловянной фольги, озерами в тарелках и ванночках, лесами из мха, городами картонных домиков, песчаными пустынями и тряпичными дорогами.

Посреди всей этой красоты были расставлены солдатики, пластмассовые зверюшки, динозавры, пастухи, машинки, танки, роботы и куклы.

Его рождественский вертеп. Он трудился над ним уже много лет.

Тысячи пупсиков, найденных в мусорных баках, подобранных на свалке или оставленных детьми в городском саду.

На самой высокой горе были ясли с младенцем Иисусом, Марией, Иосифом, быком и осликом. Их ему на Рождество подарила сестра Маргарита. Четыресыра было тогда десять. Он с неожиданной ловкостью пробрался на другой конец вертепа, не уронив ни одной фигурки, и поправил мостик, по которому вышагивала колонна телепузиков под командой покемона.

Закончив, он встал на колени и помолился за душу сестры Маргариты. Затем отправился в крохотную уборную, наскоро умылся и облачился в зимний комплект, который включал: трико, хлопковые штаны, фланелевую рубашку в бело-голубую клетку, коричневую толстовку, старый пуховик, ювентусовский черно-белый шарф [3], желтый дождевик, шерстяные перчатки, кепку с козырьком и высокие рабочие ботинки.

Можно выходить.

12.

Будильник зазвенел без пятнадцати семь, вырвав Кристиано Дзену из объятий тяжелого сна без сновидений.

Понадобилось добрых десять минут, чтобы из-под одеяла, словно клешня рака-отшельника, выпросталась рука и остановила пиканье.

Ему казалось, что он только что сомкнул веки. Но самое неприятное — вылезать из теплой постели.

Как и каждое утро, в голове мелькнула мысль сачкануть. Сегодня к тому же перспектива была особенно соблазнительной, учитывая, что отец должен был уйти на работу. В последнее время это случалось нечасто.

Не, нельзя. Сегодня контрольная по истории. Если он и сегодня прогуляет...

"Ну все, вставай".

На низком сером небе нарисовался бледный рассвет, в комнате начало светлеть.

Кристиано потянулся и проверил царапину на бедре. Она была красная, но уже затянулась корочкой.

Он поднял с пола штаны, флисовый джемпер, носки и натянул все на себя, не вылезая из-под одеяла. Зевая, он поднялся, нацепил кроссовки и, как зомби, двинулся к двери.

Комната Кристиано была большая, с голыми кирпичными стенами. В углу — сооруженный из двух козел и положенной сверху доски стол с кипами тетрадей и учебников. Над кроватью постер с рекламирующим пиво Валентино Росси [4]. У двери торчали культи медных труб отопления, которое так и не провели.

Зевая во весь рот, он пересек крытый серым линолеумом коридор и пролез в дыру болтающейся на петлях разбитой двери туалета.

Это была каморка метр на два с кафельной плиткой в синий цветочек вокруг слива душа. Над умывальником — длинный осколок зеркала. С потолка свисала голая лампочка.

Кристиано переступил через остатки отцовской блевоты и выглянул в окно.

Шел дождь, и почти весь снег растаял. Оставалось несколько жалких белых пятен на гравии перед домом, да и те исчезали на глазах.

"Значит, школа открыта".

Сиденья на унитазе не было, и он, стиснув зубы, опустил ягодицы на ледяной фарфор. По спине пробежали мурашки. Так до конца и не проснувшись, он сходил по-большому.

Потом он взял щетку и почистил зубы. Зубы у Кристиано были так себе, дантист хотел ему поставить брекеты, но, слава богу, у них тогда не было ни гроша, и отец сказал, что и так нормально.

Под душ он не пошел, только побрызгался дезодорантом. Зачерпнул пальцами гель и провел рукой по волосам, пытаясь их посильнее взъерошить, чтобы не было видно ушей.

Вернувшись в комнату, он сунул книги в рюкзак и уже собирался спускаться вниз, как заметил слабый свет из-под двери отцовской комнаты.

Кристиано повернул ручку.

Отец спал на широком матрасе, брошенном прямо на пол, запаковавшись в спальник из камуфляжа.

Кристиано подошел к нему. Из мешка виднелся только овал бритого черепа. На полу — пустые пивные банки, носки и ботинки. На тумбочке — еще банки и пистолет. К застоялому запаху старого полысевшего ковролина примешивался зловонный душок пота и грязной одежды. Лампочка с наброшенным поверх красным лоскутом окрашивала в алый цвет прибитое к голой стене огромное полотнище с черной свастикой. Жалюзи опущены, занавески в бело-коричневую клетку схвачены прищепками.

Отец тут только спал. Обычно он отключался в кресле перед телевизором, и лишь холод зимой и комары летом заставляли его перебираться наверх, в комнату.

Когда отец распахивал окна в спальне и прибирался на скорую руку, Кристиано знал, что лысый вознамерился привести девицу и не хочет травить ее вонью тухлых носков и окурков.

Кристиано пнул ногой матрас:

— Папа, папа, просыпайся! Уже поздно.

Ноль реакции.

Он повысил голос:

— Папа, тебе пора на работу!

Отец в себя, наверное, целую бочку пива влил. "Ну и фиг с ним!" — пробурчал Кристиано себе под нос и уже решил уходить, когда до него — то ли с того света, то ли из тюка — донесся слабый стон.

— Нет, сегодня... сегодня... иду... надо... Данило... Четырес...

— Ладно. Потом увидимся. Я побежал, а то на автобус опоздаю. — Кристиано направился к двери.

— Погоди минутку...

— Поздно уже, па... — недовольно ответил Кристиано.

— Дай сигареты.

Пыхтя, мальчик начал искать по комнате пачку.

— Они в штанах. — Из спального мешка показалось зевающее отцовское лицо. На щеке отпечаталась молния. — Мать честная, ну и гадость этот вчерашний цыпленок... Сегодня вечером готовлю я... Как насчет лазаньи?

Кристиано кинул отцу пачку, тот поймал ее на лету. "Ну, па, я спешу... Я же сказал, на автобус опаздываю"

— Погоди минутку! Что с тобой сегодня такое? — Рино закурил сигарету. На секунду его лицо обволокло облачко белого дыма. — Мне приснилось, как мы едим лазанью. Не помню где, но было вкусно. И знаешь, что я сделаю? Я сегодня ее приготовлю.

"Зачем он несет эту чушь?" — спросил себя Кристиано. Отец едва умел жарить глазунью, да и то желток у него все время растекался.

— Уж я бешамели не пожалею. И фаршу. Если купишь продукты, я такую лазанью тебе соображу, что ты встанешь передо мной на колени и признаешь, что я твой бог.

— Ara, как в тот раз, когда ты приготовил спагетти с мидиями и песком.

— А что, с песочком очень даже неплохо.

Кристиано, как всегда, засмотрелся на отца.

Родись его отец в Америке, он точно стал бы актером. И не каким-нибудь голубым красавчиком, вроде того, что играет агента 007. Нет, кем-то типа Брюса Уиллиса или Мэла Гибсона. Из тех, что воевали во Вьетнаме.

У отца было лицо крутого парня.

Кристиано нравилась форма черепа, маленькие округлые уши — не то что у него. Квадратная челюсть и небритый подбородок, маленький нос, кристально голубые глаза и морщинки вокруг губ, когда он смеялся.

И еще ему нравилось, что отец был не слишком высокий, а сложенный пропорционально, как боксер. С хорошо прорисованными мускулами. Еще ему нравилась вытатуированная вокруг бицепса колючая проволока. Чуть меньше нравилось брюшко и эта львиная голова на плече, больше похожая на мартышку. А кельтский крест справа на груди очень даже ничего.

"Почему я не похож на отца?"

Если бы не цвет глаз, даже не скажешь, что он его сын.

— Эй... Ты меня слышишь?

Кристиано взглянул на часы. Ой, как поздно! Первый автобус уже ушел. "Па, мне надо идти!"

— Ладно, но сначала поцелуй единственное в мире любимое существо.

Кристиано рассмеялся и мотнул головой:

— Да ну тебя, ты воняешь, как помойная яма.

— Чья бы корова мычала, сам-то небось последний раз мылся в первом классе. — Улыбаясь, Рино стряхнул пепел в банку от пива. — Иди-ка сюда и поцелуй своего бога. Не забывай, что без меня тебя бы на свете не было. Если бы не я, твоя мать сделала бы аборт, так что иди поцелуй латинского мачо.

— Заканал! — фыркнул Кристиано и на ходу наклонился губами к щетинистой отцовской щеке. Он уже почти развернулся, когда Рино схватил его за кисть, а другой рукой, морщась, вытер щеку.

— Тьфу, черт! У меня сын педрила!

— Да пошел ты! — Кристиано, смеясь, стал лупить его рюкзаком.

— Да... Еще... Еще... Как приятно... — придуриваясь, сопел Рино.

— Ну и козел же ты... — И давай колотить по бритой башке.

Рино помял свой затылок и вдруг взревел с угрозой в голосе:

— Чё ты размахался, на хрен? По голове нельзя! Кретин! Мне же больно! Ты что, не знаешь, что у меня башка болит!

Кристиано растерянно пробормотал:

— Извини... Я не хотел...

Рино рывком схватил пистолет с тумбочки, притянул к себе Кристиано, распластал его на кровати и приставил ему ствол ко лбу.

— Видишь, я каждый раз тебя обставляю? Ты должен быть всегда наготове. Сейчас был бы уже трупом, — прошептал он сыну на ухо, словно кто-то мог их услышать.

Кристиано попытался приподняться, но отец рукой крепко пригвоздил его к матрасу.

— Отпусти! Отпусти! Козел... — сопротивлялся мальчик.

— Я тебя отпущу, если ты меня поцелуешь, — сказал Рино, подставив щеку.

Кристиано нехотя чмокнул его, Рино разочарованно буркнул:

— Так, значит, у меня сын и вправду пидор, — и начал его щекотать.

Кристиано визжал и пытался вырваться, постанывая: "Ну пожалуйста... пожалуйста... Хватит..."

В конце концов ему удалось от него отделаться. Кристиано отошел от кровати, заправляя вылезшую футболку, взял рюкзак, и, когда он спускался по лестнице, Рино крикнул ему вдогонку:

— Ах да, ночью ты хорошо сработал!

13.

Данило Апреа, сорока пяти лет, сидел за столиком в баре "Бумеранг" и допивал третью стопку граппы за утро.

Он, как и Четыресыра, отличался высоким ростом, но, в отличие от своего приятеля, был тучным, с животом, вздутым, как брюхо утопшей коровы. Его нельзя было назвать жирным, он был крепкий, с мраморно-белой кожей. Все в нем было квадратное: пальцы, лодыжки, ступни ног, шея. Череп кубической формы, стенка на месте лба и пара светло-карих глаз, вкрученных по бокам широкого носа. Аккуратная бородка узкой полоской обрамляла идеально выбритые щеки. Он носил золотые очки "Рэй-бэн" с диоптриями и подкрашивал стриженные ежиком волосы в оттенок "красное дерево"

У него, как и у его приятеля Четыресыра, тоже имелась зимняя форма одежды, однако одежда Данило была всегда свежая и идеально выглаженная. Фланелевая рубашка в клетку. Охотничий жилет с множеством кармашков. Джинсы с защипами. Кроссовки. На поясе сумочка со швейцарским ножиком и сотовым телефоном.

Данило экономил на всем, кроме внешнего вида. Раз в две недели он ходил к парикмахеру подстричь бородку и подкрасить волосы.

Данило дожидался Четыресыра, который сегодня для разнообразия опаздывал. Не то чтобы его это сильно беспокоило. В баре хорошо натоплено, стратегическая позиция — столик у застекленной стены с видом на улицу — занята. Данило держал в руках "Ла газетта делло спорт" [5] и время от времени бросал взгляд на улицу. Прямо напротив располагался банк "Итальянский аграрный кредит". Данило видел, как туда-сюда сновали через металлодетекторы люди, а у входа застыла охрана, переговариваясь с кем-то по телефону.

Эти охранники его порядком заколебали. Их пуленепробиваемые жилеты, фуражки со значком, блестящие стволы, черные стекла очков, квадратные челюсти и жвачка во рту — кем они себя возомнили? Томами Крузами?

На самом деле Данило Апреа интересовали не они, а то, что скрывалось за их спинами, — банкомат.

Вот что было объектом его внимания. Самый посещаемый в городе банкомат, а учитывая, что "Аграрный кредит" по сравнению с другими банками имел в Варрано самую многочисленную клиентуру, он наверняка битком набит деньгами.

Над банкоматом были установлены две телекамеры. Одна слева, другая справа, чтобы обеспечить полный обзор. Наверняка подсоединены внутри к целой батарее записывающих устройств. Но это не важно.

Откровенно говоря, у Данило не было никакой необходимости сидеть тут и наблюдать за суетой перед дверьми банка. План был продуман в мельчайших деталях. Просто от взгляда на банкомат у него теплело на душе.

История с ограблением "Аграрного кредита" началась месяцев шесть назад.

Данило сидел в парикмахерской и, листая в газете страницы происшествий, прочел, что где-то под Кальяри банда преступников на джипе проломила стену банка и уволокла банкомат.

Пока ему красили волосы, новость вертелась у него в голове: в его жизни это могло стать переломным моментом.

План был простой.

"Все гениальное просто", — говаривал его отец.

И потом, этот план был легкоосуществим. Ночью в Варрано на улице ни души, так что, если сработать по-быстрому, кто тебя увидит? И кому в голову придет, что Данило Апреа, такой уважаемый человек, способен взять банк?

На эти деньги он сможет воплотить мечту Терезы: открыть бутик нижнего белья. Данило не сомневался, что, если он подарит ей магазинчик, жена вернется, и тогда он найдет в себе силы пойти к "Анонимным алкоголикам" и избавиться от пагубной привычки.

14.

После ухода Кристиано Рино Дзена опять отрубился, а когда проснулся, свист в ушах, как по мановению волшебной палочки, исчез вместе со сжимавшим голову обручем, зато пришел зверский голод.

Он лежал на кровати, и его воображению представлялись обжаренные колбаски и щедрые ломти хлеба на тарелке.

Член стоял, а яйца налились, как помидоры.

"Сколько уже я не трахался?"

Две недели по меньшей мере. Но когда у него болела голова, мокрощелка его интересовала меньше всего.

"Устрою-ка вечерком карательную экспедицию", — сказал себе Рино, поднимаясь с матраса и направляясь голышом в туалет со смотрящим вперед, как бушприт парусника, причиндалом.

В жизни Рино Дзена сталкивался с разными трудностями, но две вещи ему давались легко: найти, с кем переспать и с кем сцепиться.

К тому же в последнее время он вычислил пару местечек, где тусовались скины, панки и вся местная шантрапа. Шайка папенькиных сынков, которые строили из себя крутых парней, разъезжая на "харлей-дэвидсонах" за тридцать тыщ евро. Рино их презирал, но их бабы липли к нему, как мухи к собачьему дерьму.

Все проходило по одному и тому же сценарию: большей частью это были тощие девицы с бритыми головами, которые накалывали себе на заднице свастику и кельтский крест и какое-то время корчили из себя плохих девчонок, трахаясь с кем попало. Когда они по уши вымазывались в дерьме, предки отправляли их проветриться в какую-нибудь американскую клинику. Девочки удаляли лазером татуировки, выходили замуж за владельцев компаний и начинали разъезжать на мерсах в пиджачках и мини-юбках.

Рино пользовался переходным периодом, когда в погоне за острыми ощущениями девицы кидались на каждый член. Он их клеил, а на следующее утро прогонял пинками — с горящей вагиной и парой свежих синяков. И большая часть этих ненасытных потаскушек возвращалась потом за добавкой.

Рино залез под ледяной душ, побрил череп и натянул облегающую спортивную майку, штаны и свои армейские ботинки.

Потом спустился в гостиную — комнату размером около тридцати квадратных метров с дверями на улицу и в коридор, который вел на кухню, в тесную уборную и в кладовку.

На полу лежал бурый линолеум, положенный кое-как, края налезали на голые кирпичные и бетонные стены. С одной стороны стоял покрытый бело-зеленой клеенкой стол и две лавки. С другой был телевизионный утолок: два синих пластмассовых ящика, а на них — древний цветной телевизор "Саба" Чтобы, не вставая, переключать каналы, в семье Дзено пользовались шваброй, тыкая ей по огромным кнопкам каналов. Перед телевизором — диван-кровать с протертой обивкой и три белых пластиковых шезлонга. Еще имелась рыжая железная скамья с нагруженной дисками штангой. В углу, рядом с набитой газетами коробкой и кипой дров, стояла чугунная печка. Стоячий вентилятор зимой рассеивал по комнате тепло от печки, а летом разгонял душный воздух.

Скоро должны были прийти Данило и Четыресыра.

"Успею пару раз качнуться", — сказал себе Рино. Но тут же передумал. В желудке урчало, а стояк так и не прошел.

Он включил телевизор и стал дрочить на блондинистую шлюху с массивным, как ножка индейки, кулоном на шее. Блондинка ассистировала толстяку, готовившему филе барабульки в соусе из малины, каштанов и шалфея.

Но даже с членом в руке Рино не сдержал отвращения. От этой гадости, которую они стряпали, член опал.

15.

Данило Апреа взглянул на циферблат старых электронных "Casio".

Восемь пятнадцать, а Четыресыра нет и в помине.

Он достал кошелек, в котором держал мелочь. У него оставалось три евро и... Он поднес ладонь к лицу. Двадцать... сорок центов.

Уже четыре года прошло, как перешли на евро, а он все еще путался. И чем им только лиры не угодили?

Данило поднялся и заказал еще стопку.

"Но это последняя..."

В это мгновение в бар вошла мамаша, ведя за руку закутанную в белый пуховичок малышку.

"Сколько ей?" — удержался от вопроса Данило.

"Три года", — ответила бы ему женщина. Он мог поклясться, что девочке было три, самое большее четыре года.

"Как.."

"Кончай", — осадил его голос Терезы.

"Вот было бы славно, если бы сегодня после обеда Тереза устроила мне сюрприз".

Тереза Каруччи, женщина пресная, как бульон из овощного кубика (так однажды сказал о ней Рино), которой одним прекрасным вечером 1996 года Данило сделал предложение, ушла от него четыре года назад и теперь жила с продавцом автопокрышек, у которого работала секретаршей.

Тем не менее Тереза продолжала видеться с Данило. Тайком от шиномонтажника она таскала ему в морозилку лотки с лазаньей, гуляш и кролика по-охотничьи. Прибегала всегда запыхавшаяся, подметала пол, гладила рубашки. Он начинал умолять ее остаться и попробовать заново, но она рубила на корню все его попытки, говоря, что жить с алкоголиком невозможно. Поначалу еще случалось, что ее брала нежность, и тогда она задирала юбку и давала ему.

Данило посмотрел на девочку, уплетавшую огромную, больше ее самой булку. Весь рот в сахарной пудре.

Он взял со стойки стакан и вернулся за столик.

Сев, он ухнул граппу в один присест. Алкоголь согрел пищевод, голова просветлела.

"Так-то лучше. Гораздо лучше".

Еще пять лет назад Данило Апреа мог выпить самое большее глоток муската. "Мы с алкоголем не ладим", — отнекивался он, если кто-нибудь ему наливал.

Так было до 9 июля 2001 года, когда алкоголь и Данило решили, что наступил момент заключить мир и стать друзьями.

Девятого июля 2001 года Данило Апреа стал другим человеком, началась новая жизнь. В ту пору он служил ночным сторожем в транспортном агентстве, у него была любимая жена и трехлетняя дочурка Лаура.

Девятого июля 2001 года Лаура Апреа умерла из-за застрявшей в трахее крышки от шампуня.

Год спустя от него ушла Тереза.

16.

Кристиано прилетел на остановку, но автобус только что прошел. Как и первый урок в школе.

Будь он на год постарше... На мопеде десять минут — и ты в школе. Разъезжал бы на нем по полям и грунтовым дорогам. В будущем году, как только окончит школу, он сразу пойдет работать и через полгодика заработает денег.

Следующий автобус шел только через полчаса.

"Ну и что теперь делать?" — спросил он себя, пнув ногой горку снега, таявшую на асфальте, как таблетки алка-зельтцер.

Подвези его кто-нибудь, может, ему бы и удалось пролизнуть в класс незамеченным.

"Да кто тут остановится?"

На этом участке шоссе все гнали как чокнутые.

Кристиано тронулся своей валкой походкой, капюшон натянут по самые глаза, в ушах наушники, руки в карманах. Воздух был насыщен влагой, моросило так мелко, что дождя было почти незаметно.

В ушах гремела "Металлика", он огляделся по сторонам и зажег сигарету.

Не то чтобы ему нравилось курить, но, когда кружилась голова, было приятно. Только если отец засечет его с сигаретой во рту — сразу прибьет.

— Хватит того, что один из нас гробит себя никотином, — всегда говорил ему Рино.

Перед ним уходила вперед ровная, как линейка, полоса асфальта, растворявшаяся вдали в свинцовом месиве. Справа — залитые дождем поля, слева — вереница промышленных корпусов. Проходя перед мебельной фабрикой Кастардинов с ее красными полотнищами, возвещавшими о невероятных скидках, он замедлил шаг. Ворота были закрыты, пес так и лежал там, на земле, обмотанный цепью. Темная лужица вокруг головы. Пасть разинута. Глаза закатились. На морде, у пасти, — пена. Окоченелый, как мороженый окорок. Одна лапа выдалась вперед, прямая и твердая, как палка.

Кристиано затянулся, разглядывая труп.

Жалости он не чувствовал.

Сдох, как последний ублюдок. И все ради чего? Охраняя подонков, которые днем и ночью держали его на цепи и колотили палкой, чтобы еще больше обозлить.

Кристиано бросил на землю окурок и снова тронулся по обочине, обгоняемый машинами и грузовиками, колеса которых поднимали фонтаны грязной воды.

Ему вспомнилась малышка Пеппина, дворняжка с длинным-предлинным тельцем на коротких, как консервные банки, лапках.

Пеппину принесла из собачьего приемника его мать перед тем, как уйти из дома. Сколько раз Кристиано повторял себе, что можно бросить ребенка, мужа, но только не собаку. Чтобы такое выкинуть, надо быть полным дерьмом.

Рино не хотел оставлять Пеппину, говорил, что она безмозглая тварь, и, когда был не в духе, грозился ее прикончить. Кристиано знал, что на самом деле никого он не прикончит, потому что собака напоминает ему о маме: то-то он ее отдавать никому не спешил.

А Кристиано Пеппина нравилась. Она всегда дико радовалась, когда он брал ее на руки, ласково хватала за мочки ушей. Смыслом ее жизни были теннисные мячи. Она просыпалась с мыслью о мячах и уходила спать, думая о них.

Кинешь ей мяч — сразу его принесет, а когда у Кристиано больше нету сил играть — встанет рядом, с мячом между своих лилипутских лап, и тыкается в него мордой, пока он снова не бросит мяч.

Однажды — наверное, было уже лето, потому что стояла сильная жара, — Кристиано возвращался из школы, и школьный автобус (пока он учился в начальных классах, тот подъезжал к самому дому) высадил его прямо напротив, с противоположной стороны шоссе.

Он приготовил Пеппине сюрприз, дошел до спортивного клуба, и там, за ограждениями теннисных кортов, в заросшей сорняками и крапивой сточной канаве, набрал для нее мячей. Он уже собирался перейти дорогу, когда из-за дома на всех скоростях выскочила Пеппина. Смешно было смотреть, как она бегает, мохнатая сосиска да и только. Черт знает, как она почуяла, что Кристиано вернулся? Деревянную калитку обычно закрывали, но в тот день она была только притворена.

Кристиано понял, что эта дурочка намерена броситься ему навстречу через дорогу.

Он глянул направо, потом налево — грузовики неслись один за другим. За долю секунды он осознал, что, если крикнет "Стой!", собака решит, что он ее зовет, и кинется под колеса.

Он не знал, что делать. Хотел перебежать шоссе и остановить ее, но поток машин был слишком плотный.

Пеппина просунула морду между забором и калиткой, пытаясь открыть ее.

Он должен был ее остановить. Но как?

Ну да, надо бросить ей мяч! Далеко. В сторону двора. Но не слишком высоко, а то собака ничего не увидит, и пиши пропало.

Он достал из кармана штанов теннисный мяч, показал ей, прицелился и метнул и, уже запустив его, осознал, что бросил не туда, слишком низко. Он лихорадочно сжал в кулаке воздух, словно желая вернуть мяч, но тот уже летел вперед и через секунду влепился в морду ехавшей навстречу фуры. Желтый шарик отскочил вверх и опустился на середину дороги, а оттуда запрыгал куда попало. Пеппина, которой тем временем удалось выбраться за ограду, увидела прямо по курсу мяч и рванула за ним. Чудом она не попала под первый грузовик, но идущий следом автоприцеп проехался по ней тремя тяжелыми колесами.

За считанные секунды от Пеппины осталось только размазанное по асфальту пятнышко мяса и шерсти.

Кристиано стоял окаменев на другой стороне шоссе. Он хотел что-нибудь сделать, подобрать ее, но перед ним непрерывным потоком текли автомобили.

Остаток дня он провел у окна, плача и глядя, как останки Пеппины превращаются в коврик. Им с отцом пришлось дожидаться вечера, когда движение начало ослабевать, чтобы убрать с дороги то, что оставалось от Пеппины, — лоскут бурой кожи, который отец выбросил в мусорный бак, сказав Кристиано, что нечего нюни распускать, потому что собака, живущая ради мячей, не заслуживает места под солнцем.

Получается, сказал себе Кристиано, что Кастардинова скотина — вторая по счету убитая им собака.

17.

Заперев на все три замка входную дверь, Четыресыра поднялся по ступенькам, ведущим на корсо Витторио. Было морозно, и выдыхаемый воздух образовывал белые кучерявые облачка. Плотная серая пелена затянула небо, моросил мелкий дождь.

Четыресыра махнул рукой Франко, работавшему продавцом в занимавшем целое здание магазине "Мондадори Медиастор".

Здание находилось в центре среди магазинчиков одежды и обувных бутиков, в двух шагах от пьяцца Болонья и от церкви Сан-Бьяджо.

Прежний владелец, старый нотариус Боккьола, оставил дом в наследство сыновьям, за исключением полуподвального помещения за лифтовой шахтой, которое он завещал Коррадо Румицу, известному как Четыресыра, сторожу и доверенному посыльному нотариуса на протяжении десяти с лишним лет.

Наследники выбились из сил, всеми правдами и неправдами пытаясь выселить бомжа: предлагали ему деньги, другое жилье, задействовали адвокатов и психиатров, но все впустую. Четыресыра не сдавался.

В конце концов им удалось сбыть дом за полцены медиахолдингу "Мондадори", который развернул на трех этажах свою каноническую троицу: музыка, книги и видео. Управляющие компанией тоже неоднократно пытались выкупить подвал, чтобы устроить в нем склад, но и у них ничего не вышло.

Четыресыра надел на голову свою каску горохового цвета, снял цепь со старого зеленого Боксера и, выжав педаль, завел его с первой попытки.

Мотор взревел, выхлопная труба выплюнула клуб белого дыма, который метнулся белой змейкой над дорогой и растворился под красно-черным полосатым козырьком кафе "Rouge et Noir" [6].

Сидевшие за столиком синьора Читран и полковник Этторе Манцини закашлялись, дохнув ядовитого смрада. Старушка даже выплюнула кусок слойки с белым шоколадом, который тут же подобрала Оттавия, полковничья жесткошерстная такса.

— Джулиана, умоляю тебя, не дыши! Задержи дыхание! У тебя только что было воспаление легких! — увещевал спутницу полковник, прикрывая рот салфеткой.

— О господи, мне в горло попало! Помогите! — высунув язык, завопила синьора Читран.

Пока они очухивались, Четыресыра верхом на своем мотороллере (невзирая на строжайший круглосуточный запрет перемещаться по центру города на любом средстве, оснащенном колесами, полозьями, воздушными подушками или гусеницами) уже скрылся из виду.

От возмущения старушка и полковник на некоторое время лишились дара речи.

Наконец, отхлебнув капучино, синьора Читран запричитала:

— Это кошмар! Ты видел, что он творит?

Полковник покачал головой:

— Не обращай внимания, Джулиана. Мне рассказывали, что этот несчастный тащит к себе домой всякий хлам из мусорных баков.

— Какая гадость, Этторе! Рассказывать такие вещи за столом...

Манцини откусил пончик и сказал:

— Прости, милая, но от такого безобразия я перестаю соображать. Столько твердят, что центр Варрано нужно благоустроить. Таким людям, как он, надо помогать, помещать их в специальные заведения...

Джулиана Читран смахнула с губ крошки и спросила:

— А ты его знаешь?

Полковник закивал головой:

— Ну конечно.

В городке ходили слухи, что Коррадо Румиц — внебрачный сын покойного Боккьолы, который еще в пеленках сдал сынка в сиротский приют, а спустя двадцать лет его настигли угрызения совести, он взял Коррадо к себе на работу и потом устроил ему квартиру, стоившую целое состояние.

18.

Кристиано Дзена плелся вдоль шоссе, смирившись с мыслью проделать всю дорогу на своих двоих, как вдруг его слух ухватил быстро нарастающий позади визглявый писк глушителя.

Кристиано обернулся, и сердце в его груди екнуло.

Его нагонял бежевый "Скарабео-50" с наклеенным спереди на руле большим желтым смайликом.

Скутер Фабианы Понтичелли. "Что мне теперь делать?"

Он в панике огляделся, ища, где бы спрятаться. Но где? Вокруг была голая пустыня.

Ему абсолютно не катило, чтобы Фабиана Понтичелли увидела его, шагающего по обочине под дождем в трех километрах от школы, как последнего лузера.

Он инстинктивно повернулся спиной к дороге в надежде, что его не узнают. Краешком глаза Кристиано увидел, как скутер пронесся мимо. За спиной Фабианы Понтичелли сидела Эсмеральда Гуэрра. Обе в ветровках из переливающейся плащёвки, одна розового, другая фисташкового цвета. Обе в мини-юбках. Обе в черных кружевных колготках и техасских сапогах. На голове у обеих шлемы с развевающимися на ветру плюмажами.

Они были ровесницы Кристиано (точнее, Фабиана, которая оставалась на второй год, была на год старше и поэтому уже могла ездить на мопеде), учились в той же школе, в параллельном классе. Девчонки были из "Н", а он из "В".

Кристиано был с ними едва знаком.

"Не заметили"

Он ошибался. Метров через пятьдесят скутер замедлил ход и съехал на обочину.

"Спокойно, наверняка они встали, потому что зазвонил мобильник"

Длинные девичьи ноги торчали по обе стороны скутера, как черные лапки тарантула. Из выхлопной трубы вырывался белый дымок.

Затаив дыхание, он протопал мимо как ни в чем не бывало, но в конце концов, обгоняя их, не удержался и взглянул в их сторону.

Фабиана подняла забрало шлема:

— Эй, ты! Стой! Куда топаешь под дождем?

Кристиано невероятным усилием собрал в легких остатки воздуха, чтобы выговорить:

— В школу...

Каждый раз, когда ему доводилось говорить с этой парочкой, случалось одно и то же, отчего он расстраивался и переживал.

Он вдруг робел до такой степени, что не мог выдавить из себя ни одной осмысленной фразы. Его бросало в жар, а уши раскалялись, как головешки.

Не будь он так нелеп, ему, возможно, удалось бы их рассмешить, подружиться с ними — в общем, понравиться им. Но это было невозможно по одной простой причине.

Фабиана и Эсмеральда были слишком красивые.

Его просто вырубало. Когда он видел их, ум у него заходил за разум. Кристиано становился полным кретином и мог только односложно отвечать, кивать или мотать головой.

Они вели себя так, что он чувствовал себя нулем без палочки. Прекрасно зная, что нравятся всей школе, они крутили тобой, как хотели, ради забавы. Заигрывали, а когда игра им надоедала (этот момент наступал очень скоро), ты для них больше не существовал. Превращался в пустое место. И потом, они были странные. Ходили парочкой, гладили друг друга, целовались. В школе говорили, что они наполовину лесбиянки. В общем, они казались неземными существами, которые залетели сюда на мгновение, только чтобы дать тебе понять, что никогда не будут твоими.

С женским полом Кристиано Дзена придерживался простой стратегии: забивать на них на всех. Строить из себя крутого, себе на уме, загадочного чувака. Но было у него подозрение, что это не очень работало.

— Опоздал на автобус? — спросила Фабиана.

Кристиано зажег сигарету и кивнул головой.

— Ой, ты еще и куришь?

Он пожал плечами.

— Пока до школы дотопаешь, уроки-то кончатся... — Фабиана смерила его взглядом и потом улыбнулась: — Тебе ведь на все глубоко плевать, верно? Ты ведь весь мир ненавидишь?

— Точно.

— Хочешь, подвезу?

Тут Эсмеральда, которая дергалась, будто ее мучила крапивница, подняла забрало и фыркнула:

— Кончай, Фабиана! Втроем нас остановят. Фиг с ним! Тебе-то что? Мы опаздываем.

До Кристиано доносились только обрывки спора.

Он спросил себя, кто из них двоих ему больше нравится. У Эсмеральды была смуглая кожа, глаза черные-пречерные, как капельки нефти, гладкие черные волосы и тонкие губы цвета спелой сливы. Фабиана — полная противоположность. Самая что ни на есть блондинка, с зелеными, как болотная вода, глазами и пухлыми бескровными губами. Но в остальном они были жутко похожи. Худые, высокие, курносый носик, длинная шея, прямые волосы до середины спины и маленькие груди. Одевались девицы одинаково. И у обеих было надето на палец потрясное серебряное кольцо с черепом, а в брови, на языке и в пупке красовались одинаковые пирсинги. Минарди уверял, что и щелки у них проколоты и что когда они остаются одни, то пристегивают цепочку к колечкам и так расхаживают по дому.

— Ладно тебе, Эсме, кто еще остановится ради него в такую погоду? — сказала Фабиана подруге. — Посадим его между нами. Давай потеснимся.

— Я пешком, — вылетело у Кристиано безо всякой на то его воли.

Тут уже настал черед Эсмеральды. Она внимательно посмотрела на него и потом сказала с насмешливой улыбкой:

— То есть как? Не хочешь сесть между нами?

В школе болтали, что Гуэрра и Понтичелли трахаются на пару с парнями из лицея. Особенно с одним — с Марко Маттотти по прозвищу Теккен, мускулистым красавчиком с длинным хвостом на затылке, победителем областного чемпионата по тайскому боксу. Когда Теккен подъезжал к школе на своем мотоцикле, они льнули к нему, как кошки в течке, и целовали в губы.

Но в этой сцене было что-то фальшивое, они нарочно разыгрывали спектакль, чтобы одноклассники поумирали от зависти, а одноклассницы получили повод пошушукаться и посплетничать.

И уж не счесть, сколько раз Кристиано дрочил, воображая, как трахает их обеих. Картинка была всегда одна и та же: пока он дрючил одну, другая его целовала. Потом они менялись ролями.

Он попытался прогнать эту сцену из головы.

Что делать?

— Ладно, еду с вами, — вздохнув, нехотя согласился он.

Эсмеральда торжествующе захлопала в ладоши:

— Выиграла! Я выиграла пари! Ты видела? Дашь потом скатать домашку.

— Тоже мне пари. Это ж как нечего делать. — Фабиана опустила забрало.

— Вы о чем? — не удержался Кристиано. Эсмеральда выдала победным тоном:

— Я сказала, что ты фуфло. Что никакой ты не крутой парень и сядешь с нами на скутер. Мы поспорили.

— Поздравляю. Ты выиграла, — сказал Кристиано и, повесив голову, пошел своей дорогой.

19.

Заехав за Данило в бар "Бумеранг", Четыресыра направился домой к Рино Дзене.

Старого "боксера" почти не было видно под ними. Тучные ягодицы Данило наполовину свешивались с сиденья.

Данило терпеть не мог ездить на мопеде с Четыресыра, который гонял как чокнутый, проезжал на красный свет и к тому же не мылся.

— Сегодня вешаем на трактор таран, и тогда, считай, готово? — прокричал Данило Четыресыра в ухо.

— Точно.

В тот день, когда Данило прочитал в газете про кражу банкомата, он в возбуждении помчался к Рино домой.

Рино с Четыресыра согревались граппой и жарили каштаны на электроплитке.

Прочитав им статью, Данило объяснил: "Вы хоть понимаете, как гениально придумано? Никаких пистолетов. Никакого вскрытия сейфов. Никаких хитрых планов. Все чисто. Как белые люди. Ты снимаешь банкомат, прячешь его в надежном месте, а потом безо всякой горячки вскрываешь и — хоп! Ворох чистеньких, готовых к употреблению бумажек"

Ни Рино, ни Четыресыра особо не впечатлились, только сидели и кивали головой, тупо пялясь на него, как рыбы в аквариуме.

В последующие дни Данило капал им на мозги, расписывая, как благотворно скажется налет на их уровне жизни. В конце концов они, не зная, чем заняться, начали соглашаться с ним и сочинять нечто похожее на план.

Для начала надо было раздобыть крепкую машину, чтобы протаранить стену банка. Единственное транспортное средство, находившееся в их распоряжении, — фургон "дукато", принадлежавший Рино, сплющился бы, как пивная банка.

Внимательно проштудировав журнал "Куаттро руоте" [7], Данило предложил купить "паджеро спорт 3.0" — зверюгу со ста семьюдесятью лошадками под капотом.

— И сколько хотят за этот немереный табун? — спросил его Рино.

— Ну, новый, без опций, а нам на все эти опции плевать, примерно тридцать шесть тысяч евро.

Рино чуть не задохнулся от смеха. "Ну-ну. И ты думаешь, я вгоню в стенку семьдесят миллионов? И потом, скажи-ка, родной, кто даст нам денег, уж не ты ли?"

Данило ответил, что крестный его кузена работает в автосалоне и он готов сделать ему фантастическую скидку на "паджеро" девяносто восьмого года в идеальном состоянии. Надо только заложить дом Рино. "Ты же знаешь, мой нельзя, он записан на Терезу"

Рино вскочил на ноги и пригвоздил Данило к стене, рыча: "Ты совсем мозги пропил? Чтобы я влез в долги ради тебя и твоей торговки трусами?"

Данило, лиловый от злобы, проклокотал: "Тогда угоним"

Вот это уже разговор.

"Гранд-чероки" Джорджино Лонго, сына владельца "Спортивного мира", только и ждал того, чтобы кто-нибудь его угнал. Внедорожник размером с пикап и метровыми колесами, на котором юнец выпендривался перед завсегдатаями бара.

Рино идея казалась реальной, но всякий раз, когда предстояло преступить закон, возникала одна и та же загвоздка.

Кристиано.

Рино должен был вести себя так, чтобы комар носа не подточил. Он и без того находился под надзором социальной службы, и, если полиция застукает его за самым ерундовым дельцем, первым делом судья лишит его опеки над сыном.

— Я самое большее могу стоять на стреме.

— А я не вожу машину, — добавил Данило.

Оба они обернулись в сторону Четыресыра, не сумев скрыть садистской улыбочки.

Как всегда, все приходилось делать ему. Странно, Четыресыра ходил в городских сумасшедших, в чокнутых, но только он умел перекусить провода зажигания и без проблем угнать машину.

— Не хочу... Не буду... — промямлил Четыресыра.

Ему давно пора было прояснить кое-что с этой парочкой. Дружба возможна только на равных. Он-то и в огонь бросится ради них, только вот они не были готовы ради него на подобные подвиги. И пользовались тем, что он по доброте душевной ни в чем не мог им отказать. Все эти здравые рассуждения, такие ясные и четкие в его голове, когда наступал момент их озвучить, вдруг сплетались во рту Четыресыра змеиным клубком. Вот и сейчас он, весь пунцовый, скривив рот и стукнув кулаком по ноге, пробормотал только:

— Не хочу.

Чтобы уломать Четыресыра на самые дикие выходки, было достаточно маленькой военной хитрости. Надуться и показать, что обиделся.

Не прошло и трех дней, как Четыресыра согласился угнать джип, лишь бы вернуть расположение своих друзей.

Безлунной ночью, во время матча Лиги чемпионов, Данило и Рино высадили его недалеко от виллы владельца "Спортивного мира" и отправились дожидаться на пустырь у реки.

И — о, чудо! — меньше чем через час две мощные желтые фары осветили поросшее сорняками поле. Четыресыра вылез из джипа, скача как безумный, пританцовывая и брызгая слюной: "Ну?! Ну? Я молодец! Правда, я молодец? Скажете, нет?" Втроем они устроились в "гранд-чероки" отметить дело бутылкой граппы.

Балдеж! Кожаные сиденья, как в кабинете у зубного. В середине подлокотник, о который опираешься, когда ведешь машину, с ячейками для стаканов. Панель отделана деревом. Куча лампочек и датчиков. Они стали робко ощупывать машину, словно это был инопланетный корабль.

Потом они принялись тыкать по кнопкам, от какой-то из них включился плеер, и Стинг затянул свою "Englishman in New York" [8]. Рино признал, что с такой стереосистемой даже этот сморчок Стинг не полный отстой. Потом вдруг зажегся экран, на котором рядом с красной и синей полосками пульсировала черная точка.

— А это что за херня? — спросил Рино.

— Эх ты, темнота! Это навигатор! Точка — это мы, синяя хрень — река, а красная — шоссе. Компьютер тебе и дорогу указывает: "Вперед, — говорит, — направо, налево, не туда", — тоном знатока объяснял Данило.

Рино покачал головой:

— До чего же мы, твою мать, докатились, что без этой электронной срани не знаем даже, куда ехать?

Успокоившись, он стал настаивать, что перед тем, как разбивать "гранд-чероки" об стенку, надо обязательно прокатиться на нем по Италии.

— Прикиньте, какой балдеж... Свозим Кристиано в Гардаленд! [9]

— Не великоват он для Гардаленда? — возразил Данило.

— Блин, я пообещал его свозить туда, когда ему исполнилось пять лет... У них есть пиратский корабль. Все там оттянемся.

— Точно, оттянемся по полной, — согласился Четыресыра.

— Надо только заменить номера, на те... — рассуждал Рино, когда музыка неожиданно стихла, и его перебил голос с характерным миланским акцентом:

— Добрый вечер! Назовите, пожалуйста, любимое блюдо вашего отца!

Троица переглянулась, разинув рот.

— Пожалуйста, назовите любимое блюдо вашего отца.

Голос шел из колонок.

Рино обалдело посмотрел на приятелей:

— Кто это, мать его, вещает?

Данило:

— Спокойно. Судя по всему, это бортовой компьютер.

— Компьютер? На хрена ему любимое блюдо моего отца? Мой отец умер.

— А я почем знаю?

Голос продолжал:

— Это контрольный вопрос. Я должен знать ответ, чтобы выяснить, являетесь ли вы владельцем автомобиля или пользуетесь им с разрешения владельца. Он нас не предупреждал... Вы можете назвать любимое блюдо вашего отца?

— Чьего вашего? — заорал Данило в репродуктор. — Моего? Моему отцу нравился кроличий гуляш.

Рино был озадачен.

— А что, компьютер может понять, что мы говорим?

Данило пожал плечами:

— Новые технологии...

Рино прочистил горло:

— Эй, вы меня слышите?

— Громко и четко, пожалуйста, любимое блюдо вашего отца? — невозмутимо настаивал голос.

Данило склонил голову набок и спросил, продолжая диалог с панелью управления:

— Извините, а вы кто? Вы бортовой компьютер?

— Я сотрудник "SecurCar", спутниковой противоугонной системы, к которой подключен автомобиль. Если вы не ответите, я буду вынужден сообщить ваши координаты ближайшему посту полиции.

Все трое от неожиданности потеряли дар речи, первым подал голос Четыресыра:

— Вы человек, что ли?

— Последний раз задаю вопрос. Любимое блюдо вашего отца?

Они переглянулись, и все, как один, пожали плечами.

— Попробуй ты, — шепнул Рино Четыресыра.

— Но у меня отца не было. Это про твоего спрашивают.

Рино выдал наугад:

— Ризотто с грибами.

— Как? Произнесите отчетливо!

— Ри-зот-то с гри-ба-ми.

— Ответ неверный. Мне очень жаль.

— Погодите... Погодите... отец... это владелец "Спортивного мира"? — вспомнил Рино.

Голос не отзывался.

Четыресыра катапультировался из кабины джипа.

— Он сказал, что вызовет полицию. Сматываемся!

Троица со всех ног бросилась прочь от "гранд-чероки", попрыгала в "дукато" и дала деру.

Они уже проехали с километр по шоссе, когда навстречу им пронеслась с мигалками машина полиции.

Несколько дней спустя они напали на старый проржавелый трактор и решили поставить его на ход. Этот точно болтать не будет.

20.

Четыресыра и Данило почти подъехали к дому Рино, когда им навстречу на бежевом "скарабео" промчались две девушки.

Данило не обратил на них внимания, а Четыресыра пронзила сердце сильнейшая боль, отчего на мгновение у него перехватило дыхание.

"Рамона"

Блондинка за рулем скутера была точь-в-точь как Рамона, главная героиня "Больших губ Рамоны" — непристойной видеокассеты, которую Четыресыра откопал как-то в мусорном баке.

Рамона жила в Америке и ездила автостопом. Ее подбирали на дороге всякие мужики, а потом трахали в своих машинах, среди кактусов в пустыне или в закусочных у дороги, а она была сама учтивость и без проблем делала это с тремя или четырьмя зараз. Потом Рамона встретила чернокожего мотоциклиста, который ее трахнул и избил, но ее спас шериф, который отправил ее в тюрьму, и там ее тоже трахали по очереди все заключенные. Выйдя из тюрьмы, она встретила лесника Боба, он с семьей жил в лесу, и там ее очень тепло приняли, накормили индейкой и потом вместе с женой и сыном трахали сначала на кухне, а затем в лодке на озере, и жили они долго и счастливо. По крайней мере, так предполагал Четыресыра, потому что на оргии в лодке фильм заканчивался.

Четыресыра видел фильм столько раз, что выучил все реплики наизусть. Особенно ему нравился один эпизод, когда Рамона шла в лес с лесником Бобом и улыбалась ему, потом доставала его хозяйство и начинала трогать..

Блондинка на скутере была так похожа на Рамону, что, возможно, это она и была. Хотя Рамона была американка и посисястее.

Он видел, как девица ездит по городку с подругой. И нередко пускался следом за ней. Четыресыра отлично умел шпионить, оставаясь незамеченным. Он глядел на нее, и ему в голову лезли непристойные мысли.

Ну за что собственные мозги устраивают ему такую пытку?

Ведь ему нравится Лилиана. Бухгалтерша с "Евробилда". Зрелая женщина, а не девчонка. Одинокая, как и он. И потом, она милая. Улыбается ему, спрашивает, как дела. Надо только собраться с духом, пригласить ее на ужин в ресторан, и все получится...

Но обитавший в его голове гнусавый голос нашептывал, что Лилиана — не Рамона.

"Помнишь ее с тем парнем на мотоцикле?"

Дело было вечером, Четыресыра прохлаждался в городском парке и как раз подобрал с земли безрукого Кинг-Конга для своего вертепа, когда увидел, как блондинка подъезжает с парнем на мотоцикле. Спрятавшись за деревом, Четыресыра наблюдал, как они целуются, а потом она достала у парня из штанов его причиндал и сжала в ладони.

Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Эта сцена засела у него в мозгу осколком гранаты. Он просыпался в ночи, и она вставала у него перед глазами. Пальчики, обнимающие твердый ствол. И Четыресыра поневоле закрывал глаза, спускал резинку и...

Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

... он был лесник Боб, и блондинка с Рамоной ему дрочили.

21.

Средняя школа "Махатма Ганди" располагалась на вершине насыпанного посреди равнины искусственного холма окружностью тридцать метров. Здание имело форму параллелепипеда с большими застекленными проемами, которые в редкие солнечные дни заливало светом. Склоны холма покрывал аккуратный английский газон, снизу вверх поднималась дорожка, ведущая к стоянке для инвалидов и преподавателей. Позади школы находились спортивные сооружения, включая спортзал и ни много ни мало олимпийский бассейн.

Учебное заведение, построенное под Мурелле в восьмидесятые годы, было задумано, чтобы собрать вместе всех ребят из десятков окрестных городков. На сегодняшний день здесь обучались семьсот пятьдесят школьников, разделенных на восемь параллельных классов.

Кристиано Дзена сидел на задней парте и глядел на терзаемую ливнем волейбольную площадку, на засыпанный прошлогодней листвой газон и на проступающие вдали сквозь дымку бетонные бастионы торгового центра "Четыре башни"

Ему удалось войти в класс в середине первого урока. Он выдал первое пришедшее в голову оправдание: из-за холода прорвало воду, и, поскольку отец был на работе, пришлось дожидаться водопроводчика. Учительница итальянского сделала вид, что поверила.

Некоторое время назад Кристиано заметил, что преподаватели перестали его особенно доставать. И он знал почему.

Несколько месяцев тому назад выпускным классам раздали анкету, в которой спрашивалось, кто куда собирается поступать по окончании средней школы. Кристиано поставил жирный крест против строки "Намерен оставить учебу" А в трех строчках графы "Чем определен твой выбор?" отписал: "Потому что хватит с меня учебы, все равно толку от этого никакого, я хочу работать вместе с отцом".

С того самого дня он, будто по мановению волшебной палочки, стал невидимым, как Сью, девушка из команды "Фантастической четверки" [10]. Теперь эти уроды вызывали его нечасто, а если прогуливал, не пердели. Крест, который он нарисовал на том листочке, они ему вывели на лбу.

Остаток первого и весь второй урок Кристиано провел, с отрешенным видом положив голову на парту. Эти шлюхи Понтичелли и Гуэрра не выходили у него из головы. Опять они его обвели. Как же он их ненавидел!

Надо им отомстить. Типа замутить с Лаурой Ре из третьего " D ", которую они обе не выносили, потому что она была еще красивее.

— Ты чего там? Сочинение писать не будешь? — вернул его в класс тихий шепоток.

Это был его сосед по парте. Колицци. Убожество, которое посадила с ним учительница математики, потому что с Минарди Кристиано вечно устраивал бедлам.

Колицци казался старичком. Он и передвигался как старичок. И на парте идеальный порядок. И писал он перьевой ручкой, ни разу не размазав чернила. Больше всего в жизни ему нравились картриджи со светло-синими чернилами, которые он вставлял в свой "Монблан" Подобное ничтожество не имело даже смысла дрючить, потому что стоило его тронуть мизинцем, как он бросался на землю и вел себя как некоторые жуки: коснешься его — а он притворится мертвым.

— Какого хрена тебе надо, Колицци?

Весь класс склонил затылки над партами, корпя над сочинением по истории. Учительница листала глянцевый журнал. Полная тишина, ни мухи не слышно.

— Учти, осталось... — Колицци взглянул на свои огромные часы с калькулятором, — всего час и шесть минут. А ты еще ничего не написал.

— Слушай, тебе какое на фиг до этого дело?

Колицци подался назад, словно пятящийся под камень краб:

— Нет... никакого... я только...

— Вот-вот. Не теряй время. Пиши себе, а то скоро сдавать. Нет, есть идея получше: поскольку ты у нас гений, свое сочинение ты уже накатал; напишешь за меня — подарю игру для приставки.

В крабьих глазах вспыхнула жизнь, но Колицци, размазавшись по парте, недоверчиво прошептал: "У тебя же их нету, видеоигр"

— А я могу пойти в торговый центр и стащить. Скажешь, какую тебе надо.

Колицци секунду поразмыслил, нервно потирая рот пальцами.

— А ты мне ее потом отдашь? Не продинамишь, как обычно?

Кристиано положил руку на сердце: "Даю слово"

— Ладно. Но ты потом его своей рукой перепишешь. А то она нас вычислит.

— Само собой.

Колицци принялся строчить, не поднимая головы. Кристиано в первый раз взглянул на доску, на которой была написана тема сочинения.

ПОБЕДА НАЦИЗМА В ГЕРМАНИИ В ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ. ОБЪЯСНИ ПРИЧИНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ ЭТОГО ЯВЛЕНИЯ.

Он улыбнулся:

— Брось, Колицци. Сам справлюсь. Не трудись. В этом я секу.

По части нацизма он был эксперт. Отец только о нем и твердил.

Кристиано взял ручку, перевел дух и застрочил.

22.

Рино Дзена начал работать в "Евробилде" в Богоньяно где-то в середине восьмидесятых. После смерти нотариуса Боккьолы приняли на работу Четыресыра, а в 2002 году, после того как в транспортном агентстве ему указали на дверь, пришел Данило Апреа.

"Евробилд" поднялся в девяностые на волне крупных господрядов, потом, начиная с 2003 года, дела пошли все хуже, и постоянный штат постепенно сократился до минимума. Теперь хозяин вызывал Рино и его приятелей на поденную работу, и то лишь когда получал более или менее крупные заказы. Случалось это два-три раза в год. И тогда у них несколько недель была работа.

В остальное время каждый пробавлялся чем мог. Мелкие перевозки. Очистка подвалов и выгребных ям. Доставка растений из питомника. Побелка стен. Починка крыш. Всякая работенка, которую подкидывали в последний момент.

Они вечно сидели без гроша и с трудом сводили концы с концами. Но если Данило и Четыресыра жили по-холостяцки, у Рино на попечении был Кристиано.

По данным последних исследований, Варрано и соседние городки относятся к районам Италии с самым высоким доходом на душу населения. Благодаря поколению мелких и средних предпринимателей, которые сумели наилучшим образом распорядиться промышленными и человеческими ресурсами региона, безработица здесь практически сошла на нет.

Вполне возможно, что наши герои были единственными обитателями Варрано с месячным доходом ниже шестисот евро.

Но в это утро Рино пребывал в хорошем расположении духа. Наконец-то есть работенка за приличные деньги. "Евробилд" выиграл крупный подряд на строительство нового автосалона "БМВ" и набирал разнорабочих.

Через широкие ворота "Евробилда" "дукато" заехал на обнесенную высокой оградой грунтовую площадку, которая в это утро превратилась в озеро жидкой грязи. С одной стороны стоянки были припаркованы грузовики, экскаваторы и бульдозеры, с другой — машины рабочих, секретарей и "порше" Макса Маркетты, сына старого владельца, который год назад занял место отца и стал управлять компанией.

В середине площадки находился сборный домик с офисами и залом для собраний. Рядом стоял барак-времянка, в котором переодевались рабочие.

Рино припарковался недалеко от большого желтого бульдозера, и все трое вылезли из фургона. Дождя уже не было, но зато поднялся холодный порывистый ветер.

— Нам скоро выезжать на самосвале. Не переставишь машину? — попросил Рино чернокожий рабочий в защитной каске.

— Сам и переставь! — Рино бросил ему ключи, тот от неожиданности не успел поймать их на лету, и ему пришлось подбирать их в грязи. — Потрясающе! Ишь раскомандовались! — бросил Рино с ухмылкой приятелям, направляясь в сторону офиса. — Я к Маркетте. Вы куда?

Четыресыра и Данило остановились.

— Подождем тебя здесь...

Рино вытер ботинки о коврик, толкнул стеклянную дверь офиса и вошел в тесную квадратную комнатушку. На полу покрытие под паркет. На стене, рядом с закрытой дверью, — доска объявлений, в углу у заваленного строительными журналами столика — два потертых кресла, напротив входа письменный стол, уставленный армией маленьких деревянных Пиноккио.

За компьютером сидела Рита Пирро. Она работала тут секретаршей испокон веков, насколько помнил Рино. В молодости Рита была далеко не красавица, но годы лишили ее и той привлекательности, которой она обладала.

Женщина неопределенного возраста. Ей запросто можно было дать как пять, так и шесть десятков. Постоянное пребывание в этой каморке без окон, промерзавшей зимой и раскалявшейся летом, иссушило ее, как копченую селедку. Худая и высокая, с толстым слоем пудры на лице и в очках с красной оправой со свисающей с заушин ниткой бисера. На стене за спиной пришпилены выцветшие фото трех малышей, играющих на утыканном солнечными зонтиками пляже. Наверняка эти дети уже обзавелись собственными семьями.

По мнению Рино, какое-то время Рита Пирро была любовницей старого Анджело Маркетты. "Так, отсосала разок-другой. По-быстрому. Прямо в офисе, во время обеденного перерыва, чтобы не терять время"

— Привет, Дзена, — сказала женщина, поднимая глаза от компьютера. Она оглядела его изучающим взглядом и затем снова принялась часто стучать по клавиатуре.

На мгновение Рино вообразил Пирро, сосущую у старого толстяка Анджело Маркетты, и по его губам скользнула улыбка.

— Привет, красотка. Как жизнь?

Секретарша даже не повернула головы:

— Не жалуемся.

Что за странная баба, всегда держалась с ним, словно он дерьмо на палочке, а она герцогиня Йоркская, случайно оказавшаяся в этой дыре. Да она хоть разок в зеркало на себя взглянула? Не спросила себя, что на хрен было у нее в жизни, кроме коллекции Пиноккио, детей, которые нос не кажут, сгоревшего на работе мужа да этой каморки без окон?

Рино подошел к столу:

— Маркетта на месте?

— Ты записывался? — спросила секретарша, по-прежнему перясь в компьютер.

— Записывался? С каких это пор нужно записываться, чтобы поговорить с Маркеттой?

— Теперь так. — Рита Пирро кивнула головой в сторону кабинета начальника. — Если хочешь, я тебя запишу.

Рино облокотился руками об стол и хмыкнул:

— Мы у зубного? Будьте добры, зубной налет тоже удалите.

Секретарша растянула губы в подобие улыбки:

— Смешно. В следующую пятницу подходит?

Рино оторопел.

— В пятницу? Это же через неделю.

— Точно.

— Через неделю уже наберут бригаду для автосалона "БМВ"

— Уже набрали.

— Как набрали? Вы же только позавчера выиграли тендер.

Она наконец подняла глаза и внимательно посмотрела на Рино.

— Ты думаешь, мы тут в бирюльки играем? Состав бригады был утвержден в тот же день. В понедельник приступаем к работе.

— А меня почему не позвали? А Данило, а Четыресыра — их-то вы тоже обошли.

— Ты же знаешь, это решаю не я.

— Где список бригады?

Секретарша снова вперилась в экран:

— На обычном месте. Висит на доске.

Рино подошел к стенду и пробежал глазами по листку, на котором было два десятка фамилий. Сплошь африканцы да восточноевропейцы и только пара бригадиров-итальянцев.

Рино оперся рукой о стену и закрыл глаза.

— И ты не могла позвонить мне? Сказать? Мы с тобой двадцать лет знакомы...

— А ты для меня что-нибудь когда-нибудь сделал? — И она принялась поправлять на столе своих деревянных человечков.

Ярость растекалась по всему телу, как яд.

"Спокойно..."

Да, да, главное — оставаться спокойным. Хладнокровным. Невозмутимым. Но как можно быть невозмутимым, когда тебя методично, как по расписанию, имеют самым грубым способом?

Чтобы оставаться спокойным, нужно было как-то разрядиться. Что-нибудь разбить. Поджечь этот хренов барак. Взять одного из этих буратин и...

Между тем синеватые вены на руках вздулись под кожей, как толстые макаронины, а в подушечках пальцев засвербило, как от крапивной лихорадки. Рино сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладонь, и начал глубоко дышать, чтобы сбавить гнев.

Но он знал, что этого недостаточно.

Когда он открыл глаза, то обратил внимание, что под списком рабочих стоит подпись Массимилиано Маркетты.

Рино ухмыльнулся.

23.

Макс Маркетта сидел за столом и ругался по телефону со службой поддержки "Водафона" [11].

Он испытывал некоторые затруднения с изложением существа дела из-за отбеливающих полосок "AZ Whitestrips", которые следовало держать на зубах не меньше двадцати минут.

— Я не пойму, в цём дело... Я отправил код, но мне прицла цовсем не та мелодия. Коцмарная...

Маркетта-младший был мужчина лет тридцати, смуглый, с маленькими голубыми глазками. Под носом, имевшим форму клубничины, он отрастил себе усики а-ля д'Артаньян, а под мясистыми губами красовалась бородка клинышком. Уложенные гелем черные волосы отражали свет неоновых ламп. На руках сиял свежий маникюр.

Что-что, а за своим внешним видом Макс Маркетта следил.

"Предприниматель должен быть всегда элегантным, потому что элегантность — синоним надежности и доверия"

То ли кто-то из великих произнес эту фразу, то ли это было из чьей-то рекламы, он точно не помнил. Не важно. В любом случае святые слова.

Обычно он носил пошитые на заказ костюмы из фланели в мелкую полоску с непременным жилетом. Но сегодня для разнообразия на нем был синий двубортный пиджак, сорочка в бело-голубую полоску с воротничком на трех пуговицах и повязанный крупным, с кулак, узлом темный галстук.

Голос оператора с сильным сардинским акцентом осведомился, какую мелодию он хотел загрузить.

— "Toxic" [12] Бритни Цпирц. Там, где она поет... — И он, фальшивя, напел припев.

Оператор его прервал:

— Нет, я имею в виду, какой номер мелодии?

Макс Маркетта сверился с журналом:

— Цетыре три цетыре один сесть.

Секундное молчание, затем сардинский голос выдал:

— Номер 43416 соответствует песне Франко Баттиато [13] "Эра белого кабана"

— Цто за бред? Вы мне мозете объяцнить, поцему в этом журнале написано, цто "Toxic" — это цетыре три цетыре один сесть? Сказите мне, поцему!

— Не знаю... Вероятно, в журнале опечатка...

— Ах, опецятка? А кто мне теперь отдаст мои три евро? "Водафон"? — брызгая слюной, возмущался Маркетта.

Оператор был озадачен:

— Не думаю, что "Водафон" виноват в том, что журнал допустил опечатку.

— Как же удобно сваливать вину на других! В Италии это национальный вид спорта, не находите? Вам-то цто, если васи клиенты теряют цвои деньги? И вообще, у вас вецьма выцокомерный тон. — Макс взял ручку и придвинул записную книжку. — Как васа?..

Он хотел записать фамилию оператора, чтобы тот от страха обделался, но вдруг оказался в воздухе, перелетел через письменный стол и шмякнулся об стену, увешанную рамками с фотографиями и сертификатами. Секунду спустя ему по голове хлопнул диплом о высшем образовании по специальности "Экономика и торговля".

Макс подумал было, что взорвался бак с метаном, и взрывная волна сбросила его с кресла, но потом он увидел пару заляпанных краской армейских ботинок, и в то же самое мгновение две грубых, испещренных уродливыми наколками руки подняли его за лацканы пиджака и пригвоздили, как постер, к стене.

Из легких вышел весь воздух, и он безуспешно пытался сделать вдох сократившейся диафрагмой, издавая при этом звук, напоминавший клекот воды в умывальнике с забитым стоком.

— Тебе перекрыли кислород. Отвратное ощущение, верно? Примерно такое же ощущение испытываешь, когда в конце месяца надо платить по счетам, а денег ни шиша, хоть бейся головой об стенку.

Макс не слышал говорящего. В ушах у него гудел реактор, а перед зрачками мелькали светящиеся змейки. Такие же змейки, которые он видел в детстве, когда летом, на Успение, устраивали фейерверки. Из разинутого рта свисала отбеливающая полоска.

"Если не дышать, я умру" Это была единственная мысль, которую в это мгновение смог выдать его мозг.

— Спокойно. Чем больше дергаешься, тем труднее дышать. Расслабься. Не бзди, не помрешь, — советовал ему голос.

Наконец диафрагма перестала сокращаться, грудная клетка Макса расширилась и впустила струю воздуха в трахею и дальше, в легкие.

Он взревел, как распалившийся осел, и начал потихоньку восстанавливать дыхание. Лицо из пунцового почти вернулось к естественному цвету, когда он увидел в двадцати сантиметрах от своего носа ухмыляющуюся физиономию скинхеда.

Макс узнал его. Его задний проход сжался до диаметра вермишелины.

Это был Дзена. Рино Дзена.

24.

Рино Дзена смотрел на искаженное страхом лицо этого педрилы Макса Маркетты. Усики поникли крысиными хвостиками, лощеная маслянистая челка спадала на лоб, как занавеска.

С зубов свисала какая-то непонятная целлофановая полоска.

Рино не отпускал левую руку, припирая его к стене.

— Прошу тебя... Прошу тебя... Я тебе ничего не сделал... — в отчаянии завывал Маркетта, размахивая руками, как танцор диско.

— Зато я тебе кое-что сделаю. — Рино поднял правую руку и сжал кулак. Он нацелился на нос, предвкушая удовольствие услышать, как под костяшками его пальцев хрустнет хрящ носовой перегородки. Но кулак завис в воздухе.

Как раз рядом с этой перекошенной от ужаса физиономией на стене висела фотография. Снимок был сделан в поле, в ветреный день. Метелки тростника пригнуло набок. Небо исполосовано волокнистыми облаками. В центре стоит старый Маркетта, который тогда еще не был старым. Приземистый, с круглым лицом. Облаченный в доходящее до пят тяжелое пальто, одной рукой он придерживает на голове кепку, другой сжимает трость. Вокруг него пятеро рабочих в синих комбинезонах. Немного поодаль, на колесе трактора, сидит Рино. Он был тогда худощавый, со впалыми щеками. В ногах у него лежит Ритц, фокстерьер Маркетты. Из-под земли торчит уходящая вдаль широкая труба. Все смотрят в объектив с очень серьезными лицами. Даже собака.

Не отпуская Макса Маркетту, Рино протянул руку к фотографии и снял ее с гвоздика.

В углу была подпись "1988". Почти двадцать лет назад.

"Надо же, как давно"

Потом Рино снова перевел взгляд на молодого предпринимателя, который неподвижно застыл и только шептал, зажмурив глаза и закрыв лицо руками:

— Не надо. Не надо. Не надо.

Вот он, новый владелец "Евробилда" Депилирует себе волосы на груди и ходит в спортзал красоваться в зеркале, а чуть только кто его тронет, начинает выть о пощаде.

Рино схватил его за загривок и швырнул в кресло.

25.

Макс Маркетта медленно приоткрыл глаза. Лицо у него было как у омара, которого покачали над кастрюлей с кипящей водой, а потом, по непостижимому промыслу судьбы, швырнули обратно в аквариум.

В кресле по другую сторону стола сидел Рино. Он зажег сигарету и смотрел сквозь него, как будто это не Макс, а призрак. В руке он сжимал фотографию. Очень, очень неприятное ощущение зрело в душе у Макса. Этот день он запомнит надолго, если, конечно, останется в живых.

Дзена свихнулся и был опасен. Сколько раз он читал в хронике происшествий, как рабочие в припадке помешательства расправлялись со своими хозяевами! Несколько месяцев назад неподалеку от Кунео [14] рабочие сожгли молодого владельца текстильного предприятия на стоянке его собственной фабрики. Маркетта украдкой взглянул на сигарету во рту Дзены.

"Не хотелось бы мне сгореть заживо"

— Глянь-ка на этот снимок. — Психопат бросил ему фотографию в рамке. Макс поймал ее, взглянул на снимок и выжидательно замер.

26.

Рино Дзена откинулся на спинку стула и уставился взглядом куда-то в потолок.

— Восемнадцать лет назад. Целая вечность, мать твою. Худой паренек справа — это я. Верхом на тракторе сижу. Тогда у меня еще волосы на голове вовсю росли. Знаешь, сколько времени мы прокладывали этот водопровод? Три недели. Это была моя первая настоящая работа. Из разряда тех, когда приезжаешь в пять утра, а домой возвращаешься на закате. Двадцать восьмого получка. Твой отец лично вручал конверт каждому рабочему, каждый раз с одной и той же шуткой: "В этом месяце я вам плачу, в будущем — как знать". Если так подумать, не очень-то смешно. Но можно было дать руку на отсечение, что он выдаст эту фразу. И двадцать восьмого кровь из носу деньги будут, хоть бы даже в этот день началась третья мировая война. Ви дишь того рабочего, ниже всех ростом? Его звали Энрико Сарторетти, он умер лет десять назад. Рак легких. Два месяца — и к праотцам. Это он привел меня к твоему отцу. В ту пору здесь стоял только барак, в котором теперь раздевалка. Твой отец работал в стеклянной клетушке. Да ты и сам должен помнить. Несколько раз я тебя видел. Ты приезжал на красном спайдере. Мы ведь с тобой примерно одних лет. Короче, твой отец взял меня на испытательный срок в тот самый день, когда начали прокладывать водопровод, который должен был забирать воду из реки и подавать ее на электростанцию. Двадцать дней на все про все. А нас было шестеро. В жизни не помню, когда еще я так вкалывал, как в те три недели. В последний день мы пахали до четырех утра. И ведь управились, мать твою.

"Какого хрена на меня нашло?" — спросил себя Рино. Зачем распинаться перед этим засранцем? И все же он чувствовал, что ему от этого становится легче. Он взял со стола служивший в качестве пресс-папье старый кирпич с латунной табличкой и начал вертеть его в руках.

— Твой отец, он дорожил своими рабочими. Я не хочу сказать, что он был нам как отец родной, или другую подобную чушь. Плохо работаешь — до свиданья. Без лишних разговоров. Но если не ноешь и вкалываешь как следует — он тебя уважал. Есть работа — можно было поручиться, что он тебя позовет.

Как-то на Рождество он привез шампанское и вручил каждому рабочему по бутылке. А мне ничего. Ну мне, конечно, стало обидно. Потом я подумал, что, видно, где-то свалял дурака и теперь он на меня имеет зуб. Я держался за место, прогони он меня — я оказался бы в полном дерьме. И вот вызывает он меня и говорит: "Видал? Тебе никакого шампанского''. Я спросил, что я такого сделал, а он ответил, что я имел глупость произвести на свет сына, не имея достаточно средств, чтобы обеспечить ему нормальную жизнь. Я ему говорю, что это его не касается. Он начинал действовать мне на нервы. Кем он себя возомнил, чтобы судить о моей жизни?

Но твой отец только рассмеялся: "Думаешь растить его в этой халупе, у которой неизвестно на чем стены держатся? Первое дело — дом, потом уж все остальное" И велел мне выглянуть в окно. Хм, там стоял груженный кирпичом грузовик. Я не врубался. "Видишь кирпич? — спросил он меня. — Это тебе. Осталось от последней стройки. Будешь с умом работать, может, и два этажа выгадаешь". И из этого кирпича, работая по выходным, я выстроил себе дом. — Рино продолжал крутить кирпич в руках. — Точь-в-точь как этот. Не думаю, чтобы отец рассказывал тебе эту историю, не в его это духе. А когда он начал все реже вызывать меня, я понял, что у "Евробилда" дела плохи. Теперь строительных компаний — как собак нерезаных. Последний раз когда я его видел? Полгода назад, в сквере около корсо Витторио. Сидел на лавочке. Голова покачивалась, руки дрожали. Там еще был филиппинец, который нянчился с ним, как с младенцем. Он меня не узнал. Пришлось три раза повторять свое имя. В конце концов до него дошло. Он улыбнулся. И знаешь, что он мне сказал? Он сказал, чтобы я не беспокоился, что теперь ты за него. И что "Евробилд" в хороших руках. Ты слышал? В хороших руках.

Рино треснул кирпичом по столу так, что кирпич разлетелся на две половинки, а Макс Маркетта еще сильнее вжался в огромное кресло из черной кожи.

— Везучий ты тип, скажу я тебе. Если б я не увидел этого снимка, лежать бы тебе сейчас на каталке в "скорой", поверь мне. Но тебя пронесло, и тебе вечно все будет сходить с рук, потому что мир сделан под таких, как ты. — Рино улыбнулся. — Мир скроен под посредственностей. Ты все правильно делаешь. Берешь черных рабов и восточных ублюдков и не платишь им ни гроша. И они не возникают. Потому что голод — не тетка. А работяги, которые корячились на эту фирму? Их — в задницу. Даже не позвонили! Правда в том, что нет в тебе уважения ни к этим сукиным сынам, которые крадут у нас кусок хлеба, ни к нам, ни даже к самому себе. Посмотри на себя, шут гороховый... Шут, переодетый хозяином. Я не стану ломать тебе кости только из уважения к твоему отцу. В конечном счете, видишь ли, весь вопрос в уважении.

Рино поднялся со стула, распахнул дверь и вышел из кабинета.

27.

Минуты две Макс Маркетта приходил в себя от испуга. Реакция его сильно напоминала поведение сардины: если после нападения она остается в живых, то как ни в чем не бывало начинает с прежней энергией работать плавниками.

Макс поднялся, разгладил пальцами костюм и поправил прическу. Руки еще дрожали, под мышками было холодно, словно туда положили по кубику льда.

Он глубоко вздохнул и спросил себя, не заболит ли желудок от отбеливающей полоски, которую он проглотил, когда оказался прижатым к стене. Может, стоит позвонить зубному? Или гастроэнтерологу?

Черт, и как только отец умудрялся работать с такими кретинами? Вот из-за этого психанутого нациста и остальных таких же бездельников "Евробилд" чуть было не пошел ко дну.

Черномазые — другое дело, они его уважают. И Макс возблагодарил отцовский артериосклероз, который помог ему занять причитающееся по праву место и отвести корабль в спокойные воды, чтоб залатать пробоины и избавиться от налипших на него паразитов.

Ладно, Дзена здесь больше не покажется. Что-то подсказывало Максу не пускать в ход адвокатов и не подавать на него заявление, а оставить все как есть и просто держаться от него подальше.

Но кое-кому это с рук не сойдет. Эта дура секретарша не предупредила его о приходе Дзены и даже не додумалась вызвать полицию.

Он поднял трубку, нажал кнопку и дрожащим голосом проговорил:

— Синьора Пирро, вам не трудно зайти ко мне? — Положив трубку, он поправил галстук.

Несколько недель он искал предлог послать к чертям собачьим эту старую клячу. Вот и славно, она сама преподнесла ему такой предлог на блюдечке с голубой каемочкой.

28.

"Нацисты появились в Германии в начале XX века. И всем обязаны своему основателю Адольфу Гитлеру.

Адольф Гитлер был художник без гроша в кармане но у него была великая мечта сделать Германию самой сильной нацией в мире и потом завоевать всю Европу. Для этого надо было прогнать из Германии всех евреев, которые портили арийскую расу. Евреи явились и заграбастали себе все фабрики и занимались ростовщичеством, заставляя немцев работать на стальных заводах. Арийская раса была самая сильная в мире, только им нужен был лидер и Гитлер знал, что надо прийти к власти и силой захватить ее, а потом отправить всех евреев в концлагеря, потому что они марали высшую расу. Он придумал знак свастики, который означает восходящее солнце и сказал немцам, что если они верят в него, то должны убрать с дороги политиков и потом он создаст непобедимую армию. И он все исполнил, потому что вместе с Наполеоном он был величайший человек в истории. Хотя Гитлер на поверку получается даже выше Наполеона; сегодня тоже нужен новый Гитлер, чтобы он выставил из Италии всех черных и иммигрантов, которые крадут работу, и помог с работой настоящим итальянцам. Черные и иммигранты плетут в Италии мафию, которая еще хуже еврейской мафии во время Второй мировой войны. Проблема в том, что в Италии на родину всем начхать.

С Европейским сообществом дали маху, все нации разные и нельзя допускать чтобы славяне крали работу и женщин у итальянцев. Потому что итальянцы всегда были самые сильные, вспомнить хотя бы древних римлян и Юлия Цезаря который завоевал мир и принес цивилизацию варварам, которые между прочим тоже были немцы.

Сейчас люди ненавидят нацизм, потому что хотят делать вид что надо быть открытыми разным культурам. Говорить-то говорят, но на самом деле сами же в это не верят. Арабы еще хуже евреев: подумать только, что они делают с женщинами, они с ними обращаются как с рабынями и заставляют ходить под черным покрывалом. Хоть бы они все друг друга перерезали. Нас они хотят уничтожить. Они нас ненавидят. Потому что наша культура выше. Но мы должны дать им отпор. Атаковать и разделаться с ними как с евреями"

Кристиано на секунду остановился. Он будто открыл кран, слова сами текли рекой. Он не очень подробно написал о том, как нацисты пришли к власти, потому что не помнил дат. Сочинение получилось коротенькое, но оставалось всего пятнадцать минут, а еще надо было переписать все начисто.

29.

Пока Рино был на приеме у Макса Маркетты, Четыресыра избавился от Данило и направился в отдел кадров.

Подходя, он бросил взгляд в окно. Лилиана Лотти сидела на своем рабочем месте.

Четыресыра задержался у окна полюбоваться на нее, зная, что его не видят. Она была полноватая, но красивая. Не сразу разглядишь. Нужен был острый глаз, чтобы обнаружить скрытую под телесами красоту. Она прятала ее, как кузнечик прячет свои разноцветные крылышки.

И потом, у них с Лилианой много общего. Оба одинокие, живут одни. И оба любят пиццу (правда, она всегда брала "Неаполитанскую"). У нее собачка. У него две черепахи.

Он часто видел ее в церкви Сан-Бьяджо, на вечерней службе.

Протягивая руку для братского рукопожатия в конце мессы, она ему улыбалась. Однажды под Рождество он встретил ее в центре с кучей пакетов в руках...

— Коррадо! — окликнула она его.

Его уже давно никто не звал по имени, так что Четыресыра не сразу сообразил, что она обращается к нему.

— Как поживаешь?

Он поправил очки на носу и дал кулаком по ноге.

— Хорошо.

— Вот накупила подарков для родных... — Лилиана раскрыла сумки, полные красочных свертков.

— А ты готовишь подарки?

Четыресыра развел руками.

— Смотри, что я купила... Это я для себя. — С этими словами она достала из пакета статуэтку торговца рыбой за прилавком, полным осьминогов, мидий и серебристых рыб. — В этом году я достала из кладовки вертеп. И подумала, что не помешает какой-нибудь новый персонаж.

Потрясенный до глубины души, Четыресыра вертел статуэтку в руках.

— Нравится?

— Да. Очень. — Он хотел рассказать ей, что у него тоже есть вертеп, но вдруг она захочет взглянуть? Он же не может впустить ее в дом!

— Слушай, хочешь оставить его себе? Это будет мой подарок на Рождество. Конечно, не совсем то, без подарочной упаковки...

Четыресыра почувствовал, как у него от смущения запылало лицо.

— Я не могу...

— Прошу тебя, возьми. Мне будет очень приятно. В итоге он взял торговца. Ему нашлось место у озера. Четыресыра почитал его наряду с барбапапами [15], самыми ценными экспонатами вертепа.

Если сейчас он зайдет в офис поздороваться, Лилиана, ясное дело, будет ему рада. Проблема была в том, что у него никак не получалось поговорить с ней. Язык приклеивался к нёбу, как только он к ней приближался.

Четыресыра стукнул кулаком по ноге и хлопнул себя по шее, собрался с духом и взялся было за ручку двери, но тут увидал, как она берет трубку и начинает рыться в толстой, набитой бумагами папке.

"В другой раз"

30.

Данило Апреа ждал приятелей, опершись спиной о кузов фургона, когда Рино, набычившись, вышел из офиса. По его походке Данило понял, что он обозлен. Узнал, что про них забыли.

Данило-то уже пару дней как знал, что сыну Маркетты они не нужны, но он поостерегся сообщать об этом Рино.

Ему сказал Дуччо, который тоже работал в старой команде и был выброшен за борт, как и они.

И потом, эта работа в "Евробилде" была та еще подстава. На месяц, если не больше. И Рино, который и так без особого воодушевления согласился на налет, разжившись деньгами, вышел бы из дела, а за ним и Четыресыра.

Зачем горбатиться, когда есть почти безупречный план, как всем им разбогатеть.

Однако сейчас Рино был уж очень не в духе, не стоило и заговаривать с ним о налете. Как с пароваркой: сначала выпусти пар, а потом открывай.

В сумке у Данило дожидалась бутыль граппы. Два с половиной литра. Лучшее средство против обломов и всякой хрени.

— Поехали. Давайте. В машину. — Рино сел в "дукато" и завел мотор.

Данило и Четыресыра молча повиновались.

Фургон тронулся, поднимая фонтаны грязи, и, игнорируя знак "Стоп", рванул на дорогу.

— Что случилось? — робко спросил Четыресыра.

Рино вперился в дорогу, нижняя челюсть его заметно подрагивала.

— С этой дерьмовой конторой покончено. — И продолжил: — Надо было его прибить, а я вместо этого... Почему я его не прикончил? Какого хрена на меня находит последнее время?

— Кристиано, — подсказал Четыресыра.

Рино сглотнул и стиснул руль, словно хотел его раскрошить. Потом глаза его прояснились, будто озаренные внутренним светом.

— Точно! Это все из-за Кристиано.

Данило понял, что наступил черед вынимать гаситель. Он расстегнул сумку и вытащил бутыль:

— Сюрприз! Маленький сюрприз! — Он отвинтил пробку и покачал бутылкой у Рино перед носом.

— Если б не вы двое... — Нечто, с чем он был не в состоянии совладать, нахлынуло на Рино и не дало ему закончить фразу. Он принялся хватать ртом воздух. — Дай сюда. — Он сделал приличный глоток. — Вот дерьмо, мать твою! Обдает, как скипидар. Где ты добыл это пойло, в ОБИ? [16]

И они молча стали по очереди прикладываться к бутыли. Никто не спрашивал, куда они направляются. За окном, позади голых стволов деревьев, черной лентой тянулись поля, на которых выстроились шеренгами эйфелевы башенки опор высоковольтных линий.

Вдруг ни с того ни с сего Рино захохотал.

— Ты чего смеешься? — спросил у него Четыресыра.

— Ну и урод этот Маркетта. У него на зубах была хренотень для отбелки. Ее еще рекламируют по ящику. Так он ее проглотил...

И все трое покатились со смеху, держась за животы и колотя кулаками по панели.

Наконец-таки алкоголь начал действовать.

Рино вытер слезы:

— Нам разве не надо было доделывать твой трактор?

Данило подскочил на сиденье:

— Ну конечно! Осталось только таран навесить.

Рино включил авторадио, крутанул баранку и покатил обратно в сторону города.

— Сначала заедем за Кристиано. Устроим ему сюрприз!

31.

"Мы снова можем стать великой чистой нацией, как древние римляне, чтобы была работа для всех и не было коммунистов, которые развалили идею семьи, не верят в Бога и разрешили аборт — убийство невинных младенцев — и еще хотят дать право голоса иммигрантам.

КОНЕЦ"

Кристиано пробежался глазами по сочинению.

Неплохо. Совсем неплохо.

Он взял чистый листок и уже начал было переписывать, когда его посетило сомнение. Он остановился и внимательно перечел написанное.

Нет, он не мог его сдать, эта подлая коммуняка училка покажет его социальному работнику [17].

В нерешительности он еще раз перечитал текст, покусывая колпачок ручки.

"На фига подставлять шкуру из-за какого-то дурацкого сочинения? Эх, жалко все-таки, здорово получилось"

Кристиано аккуратно сложил листок и засунул его в карман штанов.

— Ты чего? — спросил его Колицци, который уже полчаса как сдал свое сочинение и сидел, разгадывая сканворд.

— Ничего. Не буду сдавать.

— Вот видишь, зря отказался! — сказал Колицци.

Кристиано не удостоил его ответом. Он уперся подбородком в парту и перевел взгляд за окно. И не поверил своим глазам.

В дальней части лужайки, там, где холм начинал сходить на нет, он увидел отца, Данило и Четыресыра. Они преспокойно сидели себе на скамейке, раскинув ноги, и соображали на троих пузырь с граппой.

Кристиано хотел окликнуть их, но удержался и взглянул на часы над доской. До звонка оставалось семь минут.

Была бы сейчас мобила... Во всем классе только у него не было сотового. Он протянул руку в сторону Колицци и легонько сжал его за пальцы.

— Дай сотовый, — шепнул он ему.

— Не могу. Мама проверяет его каждый вечер. Она меня прибьет, если обнаружит, что я звонил.

Кристиано посильнее нажал на пальцы:

— Лучше дай по-хорошему.

Колицци скривил рот и едва слышно взвыл:

— На, но только по-быстрому. И если можно, звони на номер TIM [18]. У меня тимовский льготный тариф "Горизонт"

Кристиано взял телефон и набрал отцовский номер. Выглянув в окно, он увидел, как отец ощупывает карманы куртки и достает мобилу.

— Да?

— Папа! Ты чего здесь делаешь?

— Сколько тебе еще? — Рино посмотрел в сторону школы, увидел Кристиано за стеклом, показал на него остальным, и те замахали ему руками.

— Пять минут.

— Мы тебя ждем.

Кристиано прыснул со смеху. Эти кретины на улице принялись скакать паровозиком вокруг лавки.

32.

"Дукато" ехал по залитой лужами и усеянной белым камнем тряской дороге вдоль берега Форджезе. Стебли тростника и ветки колючей ежевики обтирали бока фургона.

Небо было серое, но дождь перестал.

Кристиано Дзена был зажат между отцом, курившим, закинув ноги на лобовое стекло и вперив отрешенный взгляд в дорогу, и Данило, рассеянно щелкавшим крышкой сотового. Машину вел Четыресыра.

Когда они перебирали, за руль всегда садился Четыресыра. Сегодня они начали пить раньше обычного, обыкновенно до такого состояния они доходили ближе к вечеру.

Кристиано догадывался, что не заладилось что-то на стройке. Вчера Рино сказал, что они начинают работать, и вот...

Но раз они сами молчат, лучше не спрашивать.

Он взглянул на Четыресыра. На него алкоголь не действовал. Рино считал, что это из-за удара током. Как бы то ни было, Кристиано ни разу в жизни не видел его пьяным.

Он боготворил Четыресыра.

С ним не нужно было слов, чтобы понять друг друга. И совсем неправда, что он слабоумный. Если он мало болтает языком, это потому, что ток порядком попортил ему артикуляцию. Но он всегда внимателен, все слушает и еще делает головой такие странные движения, будто дирижирует разговором.

Кристиано проводил с ним целые дни. Они смотрели телик или катались на "боксере". Четыресыра шарил в моторах и умел поставить на ход даже груду ржавого железа. Когда что-нибудь было нужно или чтоб тебя отвезли хоть на край света, Четыресыра никогда не отказывал.

Он, конечно, был чудной с этими своими тиками и маниями типа никого не пускать к себе в дом. Но Кристиано хотелось задушить всех, кто над ним издевался. Пацанов, кривлявшихся у него за спиной. Были даже такие, кто говорил, что он держит дома труп матери, притворяясь, что она жива, чтобы получать ее пенсию. Полная лабуда.

Четыресыра был сирота.

"Как я"

— В школе что сегодня было хорошего? — спросил Данило, перебивая мысли Кристиано.

— Сегодня было сочинение по истории. Хотите, прочитаю?

— Валяй, — сказал Четыресыра.

— Да, прочти его нам, — согласился Данило.

— Идет. — Кристиано достал из кармана листок и начал читать. Трясло так, что тошнота подкатывала к горлу. Он сделал усилие и дочитал до конца. — "Мы снова можем стать великой чистой нацией, как древние римляне, чтобы была работа для всех и не было коммунистов, которые развалили идею семьи, не верят в Бога и разрешили аборт — убийство невинных младенцев — и еще хотят дать право голоса иммигрантам. Конец. — Он поднял взгляд от бумаги". — Ну как, понравилось?

Четыресыра одобрительно бибикнул.

Данило был в экстазе:

— Потрясающе! Невероятно! Особенно там, где ты говоришь, что нам нужен новый Гитлер, чтобы устроить концлагеря для славян и арабов. Эти ублюдки крадут у нас работу. Пять с плюсом!

Кристиано обернулся к отцу:

— А тебе понравилось? Рино затянулся и не ответил.

"А теперь какая муха его укусила?"

Полчаса назад он плясал как чокнутый, а теперь, нате, снова не в духе.

Данило хлопнул Кристиано по ляжке:

— Ну конечно ему понравилось. Сочинение что надо. Еще бы не понравилось. Быть такого не может.

33.

Рино Дзена спустил ноги и поглядел на Кристиано, затем задавил окурок красной "Дианы" в переполненной бычками пепельнице. Мигрень накатила, как прилив, и выключила мозги. Все из-за дерьма, которым их напоил Данило.

Он грозно взглянул на сына:

— Ты что, идиот?

Кристиано непонимающе посмотрел на Данило:

— А что такого?

— И ты это сдал?

Кристиано помотал головой:

— Нет. Не стал я сдавать. Я что, дурак?

— Вранье. Сдал ты его. Я слишком хорошо тебя знаю. Думал, шедевр сочинил, самодовольный болван. И не догоняешь своим умишком, что за дерьмо устроил на свою голову. Ты хоть понимаешь, что проклянешь день, когда написал эту хрень?

Голос Кристиано дрогнул:

— Я же тебе сказал! Ты что, оглох? Я его написал и положил в карман! Точка! Вот оно.

— Дыши ровно. Успокойся. Может, он и правда не врет.

— А кому-нибудь почитать ты его давал? — спросил Рино сына, подавляя желание схватить его за волосы и треснуть безмозглой башкой о панель.

Кристиано с ненавистью посмотрел на него:

— Никому не давал.

Да наверняка показал своим приятелям. Обычное дело.

— Ей-богу, не давал, чего ты мне не веришь!

Рино предостерегающе поднял палец:

Не божись на вранье, Кристиано. Не божись. А то я тебя прибью.

34.

Когда отец был такой, Кристиано его ненавидел.

Отец ему не верил. И никогда не поверит. Даже если бы ему явилась училка собственной персоной и сказала бы, что он не сдавал этого сочинения. Даже если бы сошли с небес Господь, Мадонна и все святые. Он бы решил, что они сговорились. Все против него.

"Ну что же за отец мне достался?"

Все, кому не лень, давали ему понять, что Рино осел, и Кристиано каждый раз, как фурия, бросался на наглеца. За свою жизнь он уже порядком шишек получил, защищая отца. Но они были правы. Тысячу раз правы. Грудь пронзила жгучая боль.

— Никому я его не давал читать.

Рино покачал головой и улыбнулся своей мерзкой улыбочкой:

— Да ладно врать-то. Само собой небось вышло, хотел покривляться перед дружками... "Я, мол, наци, то да се". Чего тут такого? Ну, скажи, что так и было. Что плохого?

Голос Кристиано перешел в надрывный крик:

— Нет, не делал я ничего такого! Да пошел ты! Ты не заставишь меня признаться в том, чего я не делал. И друзей у меня нет. А хочешь знать почему? Потому что все считают, что ты не в своем уме. Псих несчастный, вот ты кто...

К горлу подступил комок, но он бы скорее вырвал себе глаза, чем пустил слезу.

35.

Рино Дзена уже никого не слышал. Его словно засосало в воронку глухого ужаса. Перед глазами замаячил социальный работник с командой карабинеров, размахивающий у него под носом сочинением Кристиано.

Они заберут у него сына. Навсегда.

Этого не должно произойти, потому что без Кристиано он ничто.

Рино проглотил ком, застрявший в горле, и прикрыл глаза руками.

— Да как тебе только такое в голову пришло? — сказал он тихим голосом, широко раздувая ноздри. — Сколько раз я тебе повторял, что все надо держать в себе... Что никому нельзя показывать, что ты на самом деле думаешь, они же тебе это в жопу вставят. Мы с тобой одной веревкой повязаны, ты это понимаешь? И все ее хотят порвать. Черта с два, ни у кого это не выйдет. Я всегда буду с тобой, а ты будешь со мной. Я буду помогать тебе, а ты мне. Пораскинь мозгами, неужели сам не понимаешь, что нельзя так подставляться? Вспомни про черепах, какой у них панцирь. Ты должен быть сильным, чтобы никто не смог сделать тебе больно. — И он треснул кулаком по панели с такой злостью, что откинулась крышка бардачка, вывалив наружу мятые обертки и прочий хлам.

— Папа, ну зачем ты так? Почему ты мне не веришь? — выдавил Кристиано, глотая слезы.

— Не надо только мне нюни разводить! Тебя здесь никто не обижал. Ты что, девчонка? Заплачь мне еще!

Данило жестами показал Кристиано не заводиться и помалкивать, а сам попробовал вступиться:

— Ладно тебе, Рино, он сказал правду. Твой сын не врун. Ты его знаешь.

Рино чуть не разорвал его на куски.

— А ты заткнись! Не встревай! Я же не встреваю между тобой и твоей шлюхой женой? Я с сыном разговариваю. Так что цыц мне тут.

Данило опустил глаза.

Кристиано вытер глаза руками. Никто не решался подать голоса. Повисло молчание, нарушаемое только поднимающимся от реки гулом и шуршанием трущихся о кузов фургона веток.

36.

Они остановились на площадке у заброшенной установки, в семидесятые годы качавшей здесь речной песок. Высоченные горы песка полукругом поднимались вокруг изъеденной ржавчиной техники.

Кристиано выскочил из машины и пустился бегом в сторону вышки.

Остановился он перед обветшалым строением с выбитыми окнами и исписанными стенами.

Хотелось двинуть домой, хоть бы и на своих двоих. Идти было далеко, но это не важно. Холодно, конечно, но дождя какое-то время не будет. Погода менялась. На юге серую пелену прорвало, и в просветах показалось ясное синее небо. Над головой пронеслась пара бакланов. Издалека доносилось гудение вздувшейся от дождя реки.

Он натянул на голову капюшон.

Перед входом в барак на земле чернело кострище. Металлический каркас кресла. Изуродованные огнем шины. Пляжные шлепки. Газовая плитка.

Кристиано достал из кармана сочинение и зажигалку. Он уже подносил пламя к листку, когда за плечами раздалось:

— Кристиано! Кристиано!

К нему шел отец. Шерстяная шотландская куртка с плюшевой подкладкой нараспашку, под ней одна майка.

"И как он только не мерзнет?"

Кристиано поджег уголок листа.

— Погоди! — Рино выхватил у него бумагу и задул огонь.

Кристиано кинулся на него, пытаясь вырвать листок у него из рук:

— Отдай. Оно мое.

Отец отступил на пару шагов:

— Ты совсем двинулся? Зачем ты хотел его сжечь?

— Чтобы избавиться от вещественных доказательств. И ты успокоишься. А то ночью могут залезть воры и украсть его у нас, так? Или полиция... Или инопланетяне.

— Нет, не надо сжигать.

— Тебе-то что? Тебе же оно не понравилось. — Кристиано побежал в сторону реки.

— Стой!

— Оставь меня в покое! Я хочу побыть один.

— Погоди! — Отец догнал сына и поймал его за руку.

Кристиано стал вырываться, крича во все горло:

— Отстань! Отвали! Иди в задницу!

Рино притянул его к себе и крепко прижал голову сына к груди:

— Послушай меня. Потом уйдешь, если захочешь.

— Чего тебе от меня надо?

Рино отпустил его и принялся поглаживать свой бритый череп.

— Я только... Видишь ли... — Он с трудом подбирал слова. Закурил. — Ты должен понять, что, если я злюсь, на то есть причина... Если бы ты его сдал, твоя поганая училка тут же вручила бы его этому гребаному социальному работнику и завтра он явился бы к нам домой с твоим сочинением в портфеле.

— Я же не дурак сдавать его. Я тебе сказал, что не сдавал, но ты мне не веришь. С тобой бесполезно говорить.

— Нет, просто я... должен быть уверен. — Рино пнул ботинком камешек и со вздохом поднял глаза к небу. — Я боюсь, Кристиано... Боюсь, что нас могут разлучить. Они только этого и хотят. Если нас разлучат, я... — Он замолк на полуслове. Присев на корточки, он в молчании докурил сигарету, держа ее между большим и указательным пальцами.

Вся кипевшая у Кристиано в груди злость тут же растаяла, как выпавший ночью снег. Его охватило жгучее желание обнять отца, но он лишь выговорил, борясь с подкатившим к горлу комком:

— Я никогда тебя не предам. Ты мне должен верить, папа, когда я тебе что-то говорю.

Рино поглядел на сына и вдруг, прищурившись и зажав окурок зубами, на полном серьезе сказал:

— Поверю, если ты меня побьешь.

— То есть? — Кристиано не понимал.

— Я поверю, если ты раньше меня заберешься вон туда. — И он махнул рукой на песчаный холм напротив них.

— Какого черта?

— То есть как это какого черта? Ты хоть чуешь, какой невероятный шанс тебе представился? Если ты меня побьешь, мне придется верить тебе до конца своих дней.

Кристиано старался не рассмеяться.

— Что за фигня... Ты опять за...

— А в чем проблема? Ты у нас молодой. Спортсмен. Я уже не в том возрасте. Что тебе мешает победить? Прикинь, если ты меня побьешь, то сможешь сказать мне, что слышал, как Четыресыра твердил "Тридцать три трентинца..." [19], и мне приде... Ах, подлец!

Кристиано рванул в сторону песчаного холма.

— Нет уж, на этот раз я тебя обойду, — выдохнул Кристиано, ринувшись на крутой откос насыпи.

Он сделал три шага и вынужден был вцепиться пальцами в песок, чтобы не соскользнуть вниз. Все осыпалось. Отец карабкался снизу, отставая на пару метров.

Он должен справиться. Вечно он проигрывает отцу. И в тире. И в армрестлинге. Во всем. Даже в пинг-понг, хотя уж тут-то Кристиано точно отцу десять очков вперед даст. Они доходили до счета восемнадцать — девятнадцать против шести или что-то в этом духе, и тут этот козел начинал свою песню, что Кристиано выдохся, что боится победить, в итоге он заговаривал ему зубы так, что Кристиано не мог набрать больше ни очка, и побеждал Рино.

"Только не в этот раз. Я тебя сделаю"

Кристиано вообразил себя огромным пауком с цепкими щупальцами. Секрет был в том, чтобы правильно упираться ногами и руками. Песок холодный и влажный. Чем выше, тем круче уклон, под ботинками все осыпалось.

Он обернулся посмотреть, где отец. Тот его догонял. Лицо перекошено от натуги, но он не сдавался.

Проблема была в том, что, забравшись на три шага вверх, Кристиано соскальзывал вниз на два. Вершина была недалеко, но казалась недостижимой.

— Давай, Кристиано! Ну же, черт... Ты можешь! Побей его! — подначивали его снизу Данило и Четыресыра.

Он с криком сделал последний рывок и уже был почти там, наверху, оставалось каких-то полтора метра, готово, он его сделал, когда вдруг железные тиски сжали ему лодыжку. Его снесло вниз вслед за осыпавшимся песком.

— Так нечестно! — взвыл мальчик, в то время как отец, словно танк, двигал наверх прямо по его спине. Кристиано попытался ухватить его за край штанины, но рука соскользнула, и он чуть не получил пяткой в лоб.

А отец запустил пальцы в песок на вершине холма, упал на колени и торжествующе вознес руки к небу, словно только что покорил Чогори [20]:

— Победа! Победа!

Кристиано, судорожно дыша, лежал распластанный по песку в полуметре от вершины, а вокруг него все слоилось и осыпалось.

— Давай... Забирайся... У тебя почти получилось... В конце концов, ты пришел вторым... вторым, а не последним, — выдохнул Рино, едва держась на ногах от изнеможения.

— Так нечестно! Ты схватил меня за ногу.

— Да, а... стартовать раньше сигнала? Это... по-спортивному?

Лицо у него было пунцового цвета.

— Как же мне хре... Сигареты... Ну же, держись давай.

Кристиано схватился за отцовскую руку, и тот подтянул его наверх. Его поташнивало от усталости.

— Ладно, ты... проиграл... но был... молодцом. .. Я тебе верю.

— Ко... зел. Я дал себя обыграть... потому что ты старый... Вот почему...

— Да... правильно сделал. Стариков нужно уважать. — И Рино положил ему руку на плечи.

Отец с сыном сидели на пятачке наверху и глядели на затянутую пеленой равнину и на реку, которая в этом месте расширялась, образуя большую песчаную излучину. Противоположный берег тонул в далекой дымке, и только голые верхушки тополей одиноко торчали, как мачты кораблей-призраков. Ниже по течению река вышла из берегов и разлилась по полям. С верхушки холма просматривался силуэт электростанции с вереницей опор высоковольтных линий и дорожная эстакада.

Рино нарушил молчание:

— Отличное сочинение написал. Мне понравилось. Хорошо сказал. Вон иммигрантов, и работу итальянцам. Правильно.

Кристиано зачерпнул ладонью песок и стал катать шарик.

— Ну да, только здесь человек даже не может написать то, что думает.

Рино застегнул куртку.

— Вот только о свободе не надо. У нас здесь все Здорово наловчились трындеть о свободе. Свобода то, свобода сё. Полон рот свободы. И какого хрена тебе сдалась эта свобода? Если у тебя нет ни гроша и работы тоже нет, будь у тебя самая что ни на есть свобода — что с ней делать? Уедешь? И куда ты двинешь? И на чем? Бомжи — самые свободные в мире люди, так они помирают от холода на скамейках в парках. Свобода — это слово, которым только запудривают людям мозги. Знаешь, сколько засранцев подохло за свободу, не зная даже, что это такое? А знаешь, кто по-настоящему свободен? Тот, у кого есть деньги... Эти да... — Он замолк, занятый на некоторое время этой мыслью, потом взял сына за локоть. — Хочешь глянуть, где моя свобода?

Кристиано кивнул.

Рино вытащил из-за спины пистолет.

— Познакомься с барышней по фамилии Свобода и по имени "магнум-44"

Кристиано от удивления разинул рот. "Красотища какая"

— Высший класс. "Смит-вессон" Короткий ствол. Весь хромированный. — Рино, сияя от удовольствия, вертел его в руке. Откидывал барабан, вращал его и потом одним взмахом запястья возвращал на место.

— Дай подержать.

Рино протянул ему револьвер рукояткой вперед.

— Ничего себе, тяжелый какой. Такой же, как у этого, как его?.. — Кристиано взял обеими руками пистолет и прицелился вдаль. — Как его звали? Из "Подкрепления".

— Инспектор Каллахан. Только у него длинный ствол. Ну как? Шикарный, а?

— Потрясный. Представляешь, во что превратился бы пес Кастардина, стреляй я в него из такого ствола?

— Ты бы его размазал по асфальту. Эта милашка — сирота, как и ты. Только у нее ни отца, ни матери. Серийный номер сбит.

Прикрыв один глаз, Кристиано любовался на револьвер, вытянув руку и наклонив его набок.

— И сколько ты за него отдал?

— Немного...

— Но на что он тебе? У тебя уже есть "беретта"

— Блин, ты меня достал! Устраиваешь допрос, вместо того чтобы попросить пострелять?

Кристиано бросил недоверчивый взгляд на отца:

— А можно?

— Да. Только осторожно с отдачей. Этот ствол не как тот, другой. Этот тебе вдарит. Сними с предохранителя. Держи обеими руками. Мягко. Не делай руки как палки, а то покалечишься. И подальше от лица.

Кристиано сделал, как велел отец.

— Куда стрелять?

Рино поискал глазами мишень. Найдя цель, улыбнулся:

— Стреляй по миске с макаронами. Эту парочку кондрашка хватит, — шепнул он сыну на ухо.

Кристиано рассмеялся.

Внизу, в дальнем углу площадки, Данило и Четыресыра возились со старым трактором. Метрах в пяти от них, рядом с обшарпанным диваном, стояла пластиковая миска, до краев полная рожков с рагу, ящик с пивом и початая бутыль граппы. Пикник от Данило.

— Только целься как следует. В них не попади. И в бутылку тоже, а то, если полетят осколки... — вполголоса давал указания Рино.

Кристиано закрыл один глаз и прищурил другой. Прицелился в миску. Было трудно удерживать мишень на прицеле, пистолет был тяжелый.

— Если сейчас не выстрелишь, руки не выде...

Кристиано спустил курок. Бум! — миску разорвало, как от пули суперагента Круза. Рожки, ошметки рагу и куски пластмассы разлетелись по сторонам в радиусе десятка метров.

Данило и Четыресыра аж подпрыгнули от испуга.

Лопаясь со смеха, Кристиано и Рино кубарем скатились с песчаной горки, меж тем как парочка внизу, с головы до ног уделанная рожками и соусом, ругалась, поминая Христа и всех святых, вместе взятых.

37.

Заслужить прощение было нелегко.

Данило был просто вне себя. Соус заляпал ему штаны, а известно, что масло не отстирывается даже в стиральной машине.

Кристиано встал на колени и начал упрашивать его, хватая за ноги:

— Данилуччо, Данилуччо, не сердись. Мы просто пошутили. А ты такой хороший, такой красивый...

— Иди ты! Вы же нас убить могли! И потом, рожки были с рагу! Самым настоящим, с морковкой, сельдереем и луком. Тереза его готовит от силы раз в месяц.

Четыресыра тем временем молча бродил по площадке, собирая рожки в полиэтиленовый пакет.

В конце концов Рино пообещал, что, как только разживется монетой, пригласит их в пиццерию "Золотой корабль" и за всех заплатит.

Они уселись на диване каждый со своим пивом, пустив по кругу пакет с рожками.

— Как продвигаются дела с трактором? — спросил Кристиано, пытаясь сдуть с макаронины песок.

— Неплохо, — ответил Данило, приложившись к пиву. — Четыресыра говорит, что нужно раздобыть диски сцепления и тогда мотор заработает как часы.

— А стену он правда сможет проломить?

— Шутишь? Я там все внимательно рассмотрел. Стена банка сложена из кирпичиков, которые развалятся от одного чиха.

Подкрепившись, взрослые неподвижно замерли на диване. Кристиано замаялся сидеть с ними. Было холодно, и потом, назавтра должен был прийти со своей проверкой Беппе Трекка, социальный работник, а в доме было как в хлеву.

— Папа, пошли, а? Завтра суббота. Трекка явится. Надо прибраться.

— Еще пять минут. Может, пойдешь поиграешь?

По его тону Кристиано понял, что отец раньше заката с дивана не поднимется.

— Тоска зеленая! — пробурчал он вполголоса и стал кидать камешками в закопченную сажей бочку.

38.

Устроившись на продавленном диване, Четыресыра следил за катившимися по небу облаками.

— Вы зна... зна... знаете Лилиану? — Его рот скривился в гримасе, а рука начала подрагивать.

Данило сидел прикрыв глаза, осоловелый от пива. Он приподнял было голову, но она тут же рухнула обратно на спинку дивана.

— Это кто? — промямлил он без особого оживления.

— Она работает... (пауза) в "Евробилде"

— Это кем?

— В бухгалтерии. У нее... (пауза) черные волосы. Длинные. Она... (пауза) красивая.

Рино, растянувшийся с другой стороны дивана, закинув ноги на газовый баллон, подтвердил:

— Сидит в бухгалтерии. Я ее знаю.

— А, понял! Эта слониха, у которой вечно три кило штукатурки на лице? — спросил Данило.

Четыресыра кивнул головой.

— Старая добрая Лилианиха, — рассеянно пробормотал Рино и приложился к пустой бутыли, ловя последние капли граппы.

Четыресыра, не в состоянии совладать с разыгравшимся тиком, смог только промямлить:

— Это... это...

— Говори! Что такое? — ткнул его в бок кулаком Данило.

— Я хотел бы... Хотел бы пригласить ее на ужин... — выдохнул он, и что-то, комком сидевшее у него в горле, наконец прошло вниз.

Данило ухмыльнулся.

— Да она не пойдет с тобой, даже если... — Тут он призадумался. — Слышь, мне даже в голову не приходит, ради чего она согласилась бы пойти с таким, как ты.

— Пусть скажет, — со вздохом перебил его Рино.

Четыресыра собрался с духом:

— Я бы хотел на ней... же... ниться.

Данило икнул и покачал головой:

— Бред собачий!

— Это не бред. Я хочу на ней жениться.

— Она тебе нравится? — спросил Рино.

— Да. Очень. Она... — Четыресыра замолк.

Покатываясь со смеху, Данило повалился на диван.

— Да ты хоть ее рассмотрел? У нее задница величиной с Сардинию. И самое ужасное, что при этом она мнит себя красоткой. Брось, такая не для тебя.

Но Четыресыра не сдавался:

— Неправда. Я могу ей понравиться.

Данило пихнул локтем Рино:

— Ну, тогда ступай к ней и сделай ей предложение... Только сначала меня позови, не хочу пропустить такую потеху.

Четыресыра поднял камешек с земли и запустил его вдаль.

— У меня есть план.

Данило почесал живот.

— План чего?

— Того, как поговорить с ней.

— Ну давай, выкладывай...

Четыресыра три раза стукнул кулаком в грудь.

— Ей нравится Рино.

Рино удивленно поднял брови:

— Я?

— Да. Она всегда на тебя смотрит.

— Ну, не знаю! Я как-то не замечал.

Данило не понимал:

— Если ей нравится Рино, то ты, извини, в полном дерьме.

Четыресыра нервно прищурил глаза:

— Дай мне договорить. — Он повернулся к Рино. — Ты приглашаешь ее в ресторан. Являешься с Данило. И не разговариваешь с ней, говоришь все время с Данило и только о футболе. Женщины терпеть не могут футбол...

— Ты-то откуда знаешь? Ты теперь у нас еще и эксперт по части женщин? — в сотый раз перебил его Данило.

Но Четыресыра продолжал, не обращая на него внимания:

— Потом появляюсь я... Вы уходите, и мы остаемся с ней вдвоем. — Он сделал паузу. — Что скажешь, Рино?

— А за ресторан кто платит? — уточнил Данило.

— Я. Я уже и деньги отложил.

— А нам что с этого будет?

Четыресыра растерянно огляделся. К этому вопросу он не был готов. Он с силой хряснул по ноге.

— Вам будет пицца.

Рино поднялся на ноги и потянулся.

— Хватит болтать, поехали домой, что-то мне совсем скверно. Кристиано, до шоссе ведешь ты!

39.

Кристиано не хотелось садиться за руль, но отец настоял:

— Ты должен набить руку. У тебя еще с передачами плоховато. Давай без выкрутасов, у меня и без того голова раскалывается.

Кристиано начал водить несколько месяцев назад и считал, что у него уже неплохо получается. Трогался он пока с трудом: когда отпускал сцепление, не получалось ровно давать газ, и мотор либо глох, либо фургон начинал ехать рывками. Но когда наконец удавалось тронуться с места, дальше было все просто.

Однако ездить с отцом, который орал ему прямо в ухо, было полным кошмаром. "Следи за дорогой! Переключи скорость! Ты что, мотор не слышишь?!"

Сегодня у Рино болела голова. В последнее время с ним это случалось все чаще. Как будто рой пчел гудит в черепе, говорил он. И слышно, как пульсирует кровь в ушах. Иногда головная боль мучила его целый день, он валялся плашмя в темноте и зверел от малейшего шума. В такие дни Кристиано приходилось отсиживаться у себя в комнате.

Когда Данило посоветовал ему показаться врачу, Рино однозначно изложил свое мнение на сей счет:

— Если и есть что, в чем медики хрена лысого не смыслят, так это мозги. Насочиняют невесть что. Напичкают дорогущими лекарствами, которые так тебя пришибают, что потом нет сил самому расстегнуть ширинку и отлить.

Кристиано вел машину, а остальные трое, все еще под парами, похрапывали вповалку сбоку от него. Солнце село, оставив розоватые разводы на горизонте, над рекой кружили и ныряли в воду чайки.

На шоссе за руль пересел Четыресыра.

40.

Домой приехали впотьмах.

Не проронив ни слова, Рино начал перемывать скопившуюся в раковине за две недели груду посуды, а Кристиано взялся наводить порядок в гостиной.

Оба ненавидели день, когда приходил социальный работник.

Они прозвали его показушным днем. Но наверное, еще больше они ненавидели день накануне показушного дня, потому что приходилось приводить в порядок весь нижний этаж. Верхний этаж они не трогали, поскольку, как выражался Рино, подметать надо только там, где проезжает епископ.

Это случалось раз в две недели по субботам.

Все остальное время дом был предоставлен сам себе.

Посуду они не мыли, пока в раковине не оказывались все до единой тарелки и вилки. Белье стирали раз в месяц в стиральной машине Данило и развешивали его в гараже. Прибраться в гостиной было не так уж трудно, учитывая, что там почти не было мебели.

Кристиано собрал пивные банки, коробки из-под пиццы, алюминиевые формочки из закусочной. Это добро было разбросано повсюду. Даже под мебелью и под диваном. Одних банок набрался полный мусорный мешок.

Потом он наскоро протер пол мокрой тряпкой.

Пока отец мыл посуду, Кристиано занялся холодильником: извлек из него покрывшийся зеленой плесенью сыр "Проволоне", гнилые овощи и абрикосовый джем, поросший какими-то белесыми метелками. Потом тряпкой протер весь в жирных пятнах стол.

Хотя Рождество давным-давно прошло, в коридоре все еще стояла высохшая до последней иголки елка. Кристиано украсил ее пивными банками, а на верхушку надел бутылочку "Кампари-Сода".

Елку пора было выносить.

— Я всё! — сказал Кристиано отцу, стирая пот со лба.

— Что у нас из еды?

— Макароны с... — Кристиано заглянул в опустелый холодильник, — с плавленым сыром.

Намазываешь сырок на тарелку, а сверху наваливаешь макарон, с которых не до конца сливаешь воду.

Не промахнешься.

Он поставил кастрюлю на огонь.

После еды Кристиано устроился на диване перед телевизором. Тут было уютнее всего. От печки исходило приятное тепло. Ему нравилось засыпать тут, закутавшись в шотландский плед.

Отец растянулся в шезлонге с банкой пива в одной руке и деревянной палкой для переключения каналов в другой.

Этим вечером Кристиано был не прочь посмотреть "Не рой другому яму" — программу, в которой устраивали всякие розыгрыши (хоть там все было подстроено, все равно было смешно), но почувствовал, как тяжелеют веки, и незаметно для себя заснул.

41.

Рино Дзена ненавидел телевидение. Развлекательные передачи, ток-шоу, политические программы, документальные ленты, новости и даже спорт и прогноз погоды, который никогда не сбывался.

Не то что раньше.

Когда он был маленький, телевидение было совсем другое. Два канала. Ровно два. И оба государственные. Программы отличные, с душой. Такие, что ждешь их всю неделю. "Пиноккио", например. Просто шедевр. А актеры какие? Манфреди, большой артист. Альберто Сорди, гений. Тото, лучший комик в мире.

Теперь все иначе.

Рино ненавидел крашеных ведущих и полуголых ассистенток, ему становилось плохо от одного вида людей, готовых разглагольствовать на полИталии о личных неурядицах. Он презирал жалких засранцев, которые тащились на телевидение и начинали там ныть и зудеть, как они страдают оттого, что их бросила жена.

И еще он ненавидел эту лицемерную учтивость ведущих. Розыгрыш призов со звонками в студию. Нелепые танцы. Тухлые шутки юмористов. Не выносил пародистов и пародируемых. Плевался от политиков. Его воротило от сценариев с хорошими полицейскими, славными карабинерами, милыми священниками и бригадами по борьбе с организованной преступностью, тошнило от прыщавых подростков, которые мать родную убьют, лишь бы попасть в этот грошовый рай. Ненавидел сотни зомби из числа несостоявшихся знаменитостей, которые шлялись повсюду, как бездомные псы, выклянчивая себе местечко под солнцем. При виде наживавшихся на трагедиях экспертов он выходил из себя.

"Все-то они знают. И что такое предательство, знают, и что такое бедность, и зачем подростки накачиваются всяким дерьмом на дискотеке и потом пачками убиваются на мотоциклах, и что творится в голове убийцы, им тоже известно"

Рино ненавидел, когда они делано возмущались. Когда обнюхивали друг дружке задницу, словно собаки в парке. Ненавидел ссоры, длящиеся не дольше щелчка пальцами. Ненавидел сборы пожертвований для африканских детей, когда в Италии люди дохнут с голоду. Но самое большое отвращение у него вызывали бабы. Шлюхи с круглыми, как грейпфруты, сиськами, пухлыми губами и одинаковыми штампованными лицами.

"С утра до вечера твердят о равенстве, а о каком равенстве тут может идти речь? Когда они сами — стадо безмозглых вертихвосток". Ложатся под любого мало-мальски влиятельного засранца, лишь бы только улизнуть из дома и получить намек на известность. Такие ради минуты славы перешагнут через чей угодно труп.

Он их всех ненавидел, в этом телевизоре, ненавидел настолько, что порой едва удерживался от того, чтобы взять палку и разнести ко всем чертям проклятый ящик.

"Будь моя воля, я построил бы вас в шеренгу, одного за другим, и всех бы перестрелял. Спросите — за что? За то, что вы проповедуете ложь. Оболваниваете миллионы ребят, показывая им жизнь, которой не существует. Люди разоряются, чтобы купить себе машину, потому что вы вбиваете им в голову, что так надо. Из-за вас Италия летит в тартарары!"

При всем этом Рино Дзена не мог не смотреть телевизор. Торчал перед ним ночи напролет. И днем, если был дома, сидел в своем шезлонге, уставившись в экран и понося вся и всех.

Рино переключил канал, обернулся и тут заметил, что Кристиано уснул.

Виски все еще пульсировали, но спать не хотелось. На мгновение промелькнула мысль пойти к Данило, но он отбросил ее. По вечерам Данило был сущее наказание, заводил пластинку про жену и продолжал занудствовать, пока граппа его не одолевала и он не валился с ног.

"Нет, я хочу девку"

Рино накинул куртку и вышел из дома без четких планов, куда податься.

Бак был почти пустой. Эта парочка, видно, думает, что машина ездит на воде. Хоть бы раз выложили монету. На шоссе он остановился на круглосуточной заправке и сунул в автомат последнюю десятку. Теперь денег не оставалось даже на кружку пива.

Он повесил пистолет на место и уже собирался сесть в машину, когда в паре метров от него взвизгнул тормозами серебристый "мерседес", ослепив его включенным по полной дальним светом. Стекло водительского окошка опустилось, и из него высунулась тонкая женская рука. Между пальцами была зажата банкнота пятьдесят евро и двухъевровая монета.

Рино подошел поближе.

За рулем сидела женщина, худощавая, с длинными светлыми волосами, на носу овальные очки в тонкой синей оправе. Из уха вдоль щеки к тонким темно-красного цвета губам тянулся микрофончик.

— На пятьдесят евро, — бросила она Рино, затем продолжила говорить в микрофон: — Не думаю... Вовсе нет... Ты сбился с пути, упустил из виду существо проблемы, дорогой Карло...

Рино взял деньги, сел в фургон и дал газу.

42.

Данило Апреа лежал в кровати в полной темноте. Руки вытянуты вдоль туловища. Нос смотрит в потолок. На нем была зеленая в синий горошек пижама, благоухающая ароматом цветущего луга. Простыни тоже были свежие и наутюженные. Он протянул руку в сторону места, где раньше спала Тереза. Оно было холодное и ровное. Он который раз пожалел о том, что сменил матрас. Новый, пружинный, был жесткий и недеформируемый. Не то что старый шерстяной матрас, который со временем принял форму их тел. Со стороны Терезы образовалась продолговатая вогнутость в форме цифры "5", потому что она спала на боку. Спиной к нему и лицом к стене.

Красные циферки на радиобудильнике показывали 23:17.

Спать больше не хотелось. А ведь перед телевизором глаза слипались... Показывали документальный фильм о миграции китов. Документальные передачи о природе всегда были страстью Терезы. И всем остальным она предпочитала ленты про китов и дельфинов. Ей нравились китообразные, потому что, как она объясняла, они столько сил положили, чтоб покинуть море, а оказавшись затем на суше, решили вернуться в воду. Миллионы лет, брошенные на то, чтобы превратиться в животное на четырех лапах, и миллионы лет, чтобы снова стать рыбами. Данило не понимал, что было такого замечательного в этой истории. Тереза объяснила ему: "Потому что, когда ты ошибся, надо уметь повернуть назад" Данило все не мог взять в толк, имела ли она в виду их двоих.

Он мог позвонить ей и сказать, что по телевизору идет документальный фильм о китах.

Она его поблагодарит.

— Не за что... Как насчет того, чтобы увидеться завтра?

— Давай.

— Встретимся в "Rouge et Noire"? У меня куча новостей.

— В четыре?

— В четыре.

Он зажег ночник, нацепил очки и посмотрел на телефон...

"Нет. Я же ей обещал"

... и взял с ночного столика "Код да Винчи", из которого за два года едва осилил двадцать страниц.

Данило устроился поудобнее и прочел страницу, не вникая в содержание. Потом поднял глаза от книги и уставился на стену.

Но в этот раз он позвонит по важному поводу. Она еще застанет последние пятнадцать минут фильма. Там и касаток показывали. Он взял трубку и, затаив дыхание, набрал номер. В трубке раздались длинные гудки. Никто не отвечал.

"Еще три гудка, и я повешу трубку".

Один... два... и три...

— Алло! Кто это? — раздался сонный голос Терезы.

Он затаил дыхание.

— Алло, кто говорит? Это ты, Данило?

Он сдержал порыв ответить и начал водить ладонью по щекам и губам.

— Данило, я знаю, что это ты. Ты должен прекратить мне звонить, можешь ты это понять или нет? Я отключила сотовый, но я не могу отключить домашний номер. Ты же знаешь, что у Пьеро болеет мама. Каждый раз, когда ты звонишь, у него внутри все обрывается. Ты нас разбудил. Пожалуйста, хватит. Я тебя очень прошу. — Она замолкла на секунду, словно у нее кончились силы. Данило слышал ее тяжелое дыхание. Но потом она продолжила ровным голосом: — Я тебе сказала, что сама позвоню. Если будешь продолжать в том же духе, я больше не буду тебе звонить. Клянусь.

И повесила трубку.

Данило положил трубку, закрыл книгу, снял очки, убрал их в футляр и потушил свет.

43.

Рамона только что вышла из тюрьмы. На ней маечка без рукавов, обтягивающие джинсовые капри и ковбойские сапоги. Она голосует на дороге, и лесник Боб в клетчатой рубашке тормозит свой грузовичок.

— Тебе куда? — спрашивает он у Рамоны.

Сидя в трусах перед маленьким телевизором, Четыресыра ответил вместе с блондинкой: "Куда повезет. Ты что можешь мне предложить?"

Боб улыбнулся и пригласил ее в кабину.

Четыресыра протянул руку к магнитофону и нажал кнопку быстрой прокрутки.

Картинки на экране замельтешили. Фургон подъезжает к домику лесника. Все быстро здороваются. Обед с индейкой. А вот все голые трахаются на столе. Темнота. Утро. Рамона просыпается голая и выходит во двор. Лесник Боб рубит дрова. Рамона расстегивает ему штаны и сжимает ладошкой его причиндал. На этом месте Четыресыра нажал на паузу.

Это была его любимая сцена. Он пересмотрел ее тысячу раз, качество изображения было ужасное, все цвета отдавали красным. Он пошел на кухню и зажег свет.

На кухне все еще воняло вареной цветной капустой, которую он ел два дня назад и побуревшие остатки которой плавали в стоящей на газовой плитке кастрюле. На столе сох скелет цыпленка и валялась пустая бутылка от фанты.

Четыресыра вытащил из морозилки десяток формочек для льда, поднес их под струю воды и ссыпал кубики в ведро, на дно которого налил пять сантиметров воды. Поставив ведро на стол, он засучил правый рукав халата и сунул руку в лед.

Тысяча игл пронзила его плоть. Но через некоторое время вода начала казаться ему обжигающе горячей.

По опыту он знал, что нужно самое меньшее десять минут.

Стиснув зубы, он стал ждать.

Когда ему показалось, что прошло достаточно времени, он вынул свою покрасневшую ледяную руку из ведра и вытер ее полотенцем.

Разок ущипнул.

Ноль реакции.

Тогда он взял со стола вилку и ткнул ею в ладонь.

Ноль реакции.

Подняв вверх правую руку, он вернулся к телевизору и нажал на "PLAY"

Потом он сел, спустил трусы и одеревеневшей рукой обхватил член.

Почувствовал, как холодные пальцы сжимают его.

Такое же ощущение, когда тебе его трогает кто-то другой.

Точно такое.

Ледяная рука Рамоны начала неистово водить вверх-вниз.

Четыресыра развел ноги и приоткрыл рот. Голова его упала назад, и наслаждение огненной волной взорвалось в основании затылка.

44.

Социальный центр "Peace Warrior" [21] располагался в здании бывшей кожевенной фабрики, закрывшейся в начале семидесятых и стихийно занятой молодежью. Теперь здесь часто устраивали концерты. Блок из шести ангаров с исписанными стенами и покрытая гравием площадка. Из бочек вырываются языки пламени и черный дым. Такой чад, что вокруг фар автомобилей светится золотистый ореол. Изнутри доносится оглушительная музыка.

Рино припарковался у стоящих рядком массивных чопперов.

С бутылкой "Джонни Уокера" в руке — подарок девицы из "мерседеса" — он вылез из кабины и, сузив до щелок глаза, направился в сторону входа.

Кучки юнцов, одетых кто панками, кто американскими байкерами, кто металлистами, толклись перед входом.

Раздавая тычки, Рино начал проталкиваться сквозь толпу. Кто-то пытался протестовать, но при виде его умолкали и сторонились даже самые накачанные и боевые. Хотя алкоголь затуманивал сознание, Рино все равно, словно дикий зверь, чувствовал, что его боятся, и ему это страсть как нравилось. Будто у тебя на лбу табличка с надписью: "Я ТОЛЬКО И ЖДУ, ЧТОБЫ КТО-НИБУДЬ ПОПАЛСЯ МНЕ ПОД РУКУ".

Но сегодня драться ему не хотелось. И напрасно он принял на борт столько виски, со своей-то больной головой.

Наконец Рино добрался до охранников у входа. Три засранца со скатанными в толстые свечки сальными вонючими волосами держали в руках набитые купюрами обувные коробки.

Один из них, в темных очках и со впалыми щеками, попросил с него взнос в пользу музыкантов. Вероятно, в сутолоке он не обратил внимания, кто перед ним стоит, но когда поднял взгляд и обнаружил у себя перед носом зверя с лысым затылком, кучей мускулов и без намека на глаза, то смог лишь выдавить жидкую улыбочку и промямлить: "Нет... ты.. знаю... проходи, проходи..." И живо пропустил его.

Внутри температура зашкаливала за тридцать градусов, было не продохнуть. Все из-за набившихся в зал сотен тел, колыхавшихся, как волны морского прибоя. В нос била мерзкая вонь. Тошнотворная мешанина из травы, сигарет, пота и влажной штукатурки.

Из глубины зала батарея динамиков обрушивала на публику мегатонны звука. Там же, вдали, дергались мелкими точками в лучах красной подсветки музыканты, игравшие обычную дрянь, сплошное завывание электрогитар и громыханье ударных. Какой-то убогий драл глотку и скакал по сцене, словно у него еж сидел в заднице. Над сценой полоскалось гигантское семицветное полотнище "Радужного флага" [22].

Рино нырнул в толпу и стал продираться к боковой стене зала. Тут давка была поменьше и можно было вздохнуть. Свет подвешенных под потолком ламп сюда не доходил, и в полутьме виднелись сидящие на полу фигуры, дрожащие огоньки сигарет, целующиеся парочки, кучки переговаривающихся между собой людей.

Переступая через ноги и пивные банки, Рино пробирался вперед, пока не оказался метрах в тридцати от сцены. Музыка здесь была такая громкая, что заглушала даже его мысли.

Отсюда было видно музыкантов. Со своими длинными лохмами, сапогами на платформах и размалеванными рожами они казались скверной копией какой-нибудь американской металлистской группы. А что может быть хуже, чем скверная копия скверного оригинала.

Среди танцующих у самой сцены он приметил высокую худую девицу с длинными светлыми волосами.

"Точь-в-точь как Ирина".

Он прислонился к колонне, жадно глотнул из бутылки и закрыл глаза. Подбородок упал на грудь, перед глазами все поплыло. Он схватился за колонну, чтобы не упасть.

Ирина была высокая и худющая. Маленькие груди торчком и ноги, от которых захватывало дух. Ноги и шея — лучшее, что у нее было. Да и все остальное, кроме мозгов, было ничего себе...

Как же он ее любил! Не видел ее полдня — так у него начинало сводить желудок.

Ну почему все полетело к чертям собачьим?

— Я хочу сделать аборт... Я слишком молода, Рино. Я пожить хочу.

— Только попробуй, я тебя прибью.

И его рука сжималась в тяжелый кулак.

Рино открыл глаза.

"Это мне начинает не нравиться. Все! Пора сваливать"

Все равно в его состоянии о том, чтобы клеить девицу, не могло было и речи. Плюс ко всему на него нахлынула такая тоска, что, задержись он тут еще немного, начнет ныть, как последний засранец.

С потухшим взглядом посаженного в клетку льва он сделал еще один глоток и перевел глаза на колыхавшуюся перед ним толпу, на фигуры, бившиеся в экстазе от всей этой дребедени.

"Пить"

Напротив, у противоположной стены зала, стоял длинный стол, с которого торговали пивом и минералкой.

Деньги у него в кармане еще оставались. Только вот пересечь этот живой ковер казалось невыполнимой затеей.

Среди теснившихся перед столом была и блондинка. Теперь он мог рассмотреть ее получше.

"Это она..."

Рино узнал худое тело манекенщицы, эту шею... Ему даже показалось, что он припоминает белое платье, которое трубой спадало вдоль тела, оставляя обнаженной спину.

Сердце в груди забилось, будто он увидал привидение. Рино икнул и, размахивая руками, повалился спиной на колонну, словно оглушенный ударом в лоб. Ноги его не держали.

"Ирина!.. Не может быть. Что она здесь делает? Она с ума сошла. Я же ей сказал, что, если только сунется к нам, я ее прикончу"

И все же это была она. Тот же рост. Те же волосы. Та же походка.

Он не верил своим глазам. Ни разу за эти двенадцать лет ему не пришла в голову мысль, что они могут снова увидеться.

Однажды утром он проснулся с похмелья. Кристиано плакал в кроватке. Ирины не было. И вещей ее тоже не было. Она ушла.

"И зачем она сейчас сюда явилась? Хочет забрать Кристиано. Иначе какого черта?"

Комок подкатил к горлу. Набычившись, он стал пробираться сквозь толпу, не теряя из вида светлую шевелюру на другом конце зала и расталкивая локтями танцующих. Она была уже близко. Он видел ее длинные волосы и острые плечи. Точно она. Ни капельки не постарела.

Оставалось только схватить ее за руку и шепнуть на ухо: "Сюрприз! Я тебя застукал" И вытащить ее на улицу. Она была в нескольких метрах.

Сердце бешено забилось. Он протянул руку, в это мгновение Ирина обернулась и...

"Чтоб тебя!"

... это была не она.

Рино посетило странное чувство, похожее на разочарование. Как если бы...

Если бы да кабы.

Это была не она.

45.

Кристиано проснулся на диване. По телику какой-то тип резал ножом банку от кока-колы.

Он встал и подошел к окну. Фургона не было.

"Свалил"

Кристиано помочился в мойку на кухне. Потом открыл кран и напился воды. Вернулся в гостиную, сел перед телевизором и стал искать что-нибудь, переключая шваброй каналы. На одном из местных каналов Антонелла, бледная девица с рыжими волосами и наколотым на плече орлом, раздевалась, жеманно болтая по телефону. На то, чтобы решиться и расстегнуть лифчик, у нее ушло не меньше десяти минут. С такими скоростями трусики она снимет утром. И потом, за всеми этими цифрами и надписями хрена с два чего увидишь.

Наверное, можно было подрочить.

Он представил, как рыжая входит в комнату. На ней обтягивающая синяя маечка, доходящая ей до пупка, а снизу она совсем голая. На ногах черные остроносые туфли на высоких каблуках. А между ног русая полоска. Она садится на стул, разводит ноги, и просачивающийся из окна луч солнца освещает ее распахнутое, как раковина моллюска, влагалище... И при этом она как ни в чем не бывало спрашивает его об уроках.

В ушах стоял хриплый голос из телевизора: "Ну же, позвони мне... Позвони... ну, что ты там делаешь? Чего ждешь? Позвони... Не робей. Позвони" Фоном шла музыка: сперва Эрос Рамадзотти тянул "Я завяз в тебе...", потом зазвучала грустная-прегрустная песня одного из знаменитых старых авторов, имени которого он не знал, и в ней пелось: "Когда ты здесь, со мной, в этой комнате больше нет стен, есть деревья, есть целый лес, уходящий в небо..." [23]

По радио Кристиано как-то слышал француженку, которая пела эту песню таким нежным и чистым голосом, аж слезы на глаза наворачивались. И пела она ее нормально, будто она у себя дома и поет ее на ночь ребенку. Может, так оно и было. Муж тайком сделал запись и потом сказал, что она должна записать диск, так она и прославилась.

Неизвестно почему, Кристиано эта песня напоминала о маме. Он воображал, как она сидит себе на его кровати с гитарой в руках и поет ему эту песню. Волосы у нее были гладкие и светлые, и она походила на ведущую "Необычной семьи", которая шла по второму каналу.

Он отправился было в "Диско-Бум" за компакт-диском, но, оказавшись перед прилавком, постеснялся спросить продавца, знает ли он такую певицу. Кристиано не знал ни ее имени, ни даже названия песни. И он бы выглядел полным идиотом, если бы стал напевать "Когда ты здесь, со мной..."

Дрочить расхотелось. Кристиано выключил телевизор и потопал наверх спать.

46.

Рино Дзена проснулся среди ночи, отчаянно колотя руками.

Он падал вниз с самолета. Под ним черной дырой разверзся голый асфальт. Лихорадочно дыша, он очнулся и понял, что это был всего лишь сон и что он уже кончился.

Было темно. Во рту стоял прогорклый вкус виски, язык вздулся, словно его укусила оса, и адски болела голова. По запаху сигаретного дыма и влажного ковролина он догадался, что лежит у себя в комнате на матрасе.

Потянувшись к выключателю, он коснулся рукой лежащего рядом тела. В первый момент Рино подумал, что это Кристиано. Еще несколько лет назад он пускал сына к себе в постель, когда тому снились страшные сны.

Он включил лампочку и, когда ему наконец удалось разлепить глаза, увидел блондинку с концерта. Ту, которую он принял за Ирину. Она спала раскинув руки. Рот приоткрыт. Голая, если не считать расстегнутого лифчика, из-под которого виднелись маленькие груди с темными сосками размером с мелкую монету.

При ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что она совсем не похожа на Ирину. Та же кожа молочного цвета, те же длинные ноги, узкая талия и тонкая шея. Но в лице сходства не наблюдалось. У этой нос был длиннее и тоньше, и выступал подбородок. И ей было самое большее двадцать пять лет.

"Как она здесь оказалась?"

Рино попытался вернуться в памяти обратно, на концерт. Он помнил, что пересек танцпол в уверенности, что это Ирина, а потом обнаружил, что это не она.

Больше ничего.

Провал в памяти.

Значит, он привел ее с собой.

Рино потрогал свой член. Тот слегка ныл.

Он ее трахал.

В голове всплыла смутная картинка. Он сверху, она снизу. Он держит ее за волосы.

Рино собирался встать и пойти отлить, когда заметил рядом с матрасом со стороны блондинки шприц с иголкой и прочими наркоманскими причиндалами.

Рино оглядел руки девушки. Кожа в крошечных дырочках, а вокруг — синяки.

"Наркоманка хренова. И вмазалась прямо здесь, при мне, через стенку от Кристиано".

Рино схватил ее за шею и стащил с матраса, потом сунул руку между ягодиц, словно хотел залезть в нее пальцами, но вместо этого подбросил ее, как мешок с картошкой, девица разинула рот и, даже не успев проснуться, закричать, сделать хоть что-то, шмякнулась о дверцу стенного шкафа и сползла на пол.

— Мамочки! — в ужасе завизжала она, приходя в себя. Одной рукой она схватилась за шею, другую вытянула перед собой, пытаясь защититься, потом встала на колени и принялась ползать по комнате на четвереньках.

— Вали отсюда, скотина! Ширяться у меня в доме! — Рино дал ей пинка под зад, отчего ее ноги взлетели в воздух. Наркоманка качнулась вперед и проехалась физиономией по ковролину, а когда открыла глаза, обнаружила на полу в двух сантиметрах от носа пистолет.

Рино, голый и злой как черт, метнулся к пистолету, но наркоманка проворно схватила оружие и, стиснув ствол обеими руками, отступила в угол.

— Не приближайся, чертов сукин сын! Я тебя пристрелю. Клянусь, пристрелю. — Она тяжело дышала, глаза навыкате. Потом, очевидно, девушка сообразила, где она оказалась: на стене — полотнище со свастикой, а психопат в наколках хочет с нею расправиться. — Ах ты, хренов нацист, вот тебе! — И она спустила курок.

— Дубина! Он же разряжен. — Рино покачал головой. Он уже занес правую руку и шагнул в ее сторону, но тут наступил на шприц, и игла вонзилась ему в подошву. Подавив крик, он запрыгал по комнате, схватившись рукой за ступню.

Девушка воспользовалась ситуацией и метнулась в сторону двери.

Рино поднял полную окурков пепельницу и запульнул ею в нее, как летающей тарелкой. Пепельница угодила девушке в плечо, взвыв, она согнулась, уронила пистолет и выскочила за дверь.

47.

Кристиано Дзена проснулся от истошных женских воплей.

"Папа трахает очередную шлю..." Не успел он закончить мысль, как кто-то с криками влетел к нему в комнату.

Кристиано тоже закричал и включил свет.

Голая девица в испуге билась об стены, как нечаянно залетевшая в окно ласточка.

Следом за ней в комнату ввалился Рино, тоже голый. В одной руке он держал одежду и сумку девицы, в другой — ее остроносые черные сапоги. Глаза его злобно сузились, челюсть дрожала от ярости.

"Сейчас он ее прибьет", — подумал Кристиано и вжал голову в плечи.

Но Рино лишь швырнул ей в лицо одежду:

— Мотай отсюда, тварь.

Девушка собрала вещи и хотела ретироваться, но боялась проходить мимо Рино.

Потом она все же решилась. Зажав одежду в руках, она бросилась к двери и получила от Рино коленом под зад. Запнувшись, она растянулась в коридоре. Кристиано слышал, как она торопливо сбегала по лестнице и как хлопнула входная дверь.

Отец подошел к окну:

— Так-то вот. Больше нос сюда не сунет.

Кристиано забрался под одеяло:

— Что случилось?

Рино подошел к кровати:

— Ничего. Просто шлюха. Спи. Спокойной ночи. — И ушел к себе в комнату.

Суббота

48.

По субботам уроков не было, так что спать можно было допоздна.

Когда Кристиано Дзена высунул голову из-под одеяла, часы показывали полдвенадцатого.

К часу должен был прийти Трекка. Только-только время умыться и позавтракать.

Кристиано проснулся голодным как волк. Он, наверное, проглотил бы с костями целого цыпленка. При одной мысли об этом в животе громко забурчало.

Но придется довольствоваться хлебом с джемом.

Он протер глаза и, позевывая, выглянул в окно. При мысли о незадачливой девице, вылетевшей ночью из дома голышом с пунцовым задом, он рассмеялся.

После обеда неплохо было бы отправиться в мотосалон поглазеть на мотоциклы. Можно попросить Четыресыра свозить его туда.

Он оделся и спустился вниз. Телевизор был включен на канале MTV.

Рино был уже на кухне, готовый к визиту социального работника. Каждый раз при виде отца, разодетого как на свадьбу, Кристиано разбирал смех. Отец походил на манекен. Голубая рубашка. Галстук. Синие брюки. Кожаные туфли на шнурках.

— Глянь-ка туда! — Отец кивнул в сторону крапчатой кухонной полки.

На ней лежал развернутый лист вощеной бумаги с тонко нарезанной мортаделлой [24], а рядом, на тарелке, аппетитный шмат свежего сыра страккино и батон. В воздухе витал кофейный аромат. А из-за дверцы духовки веяло жаром.

Горячий сэндвич с мортаделлой и страккино был для Кристиано самым вкусным на свете (следом за ним в рейтинге шли сэндвичи с моццареллой и ветчиной). Что могло быть прекраснее, чем умять такой сэндвич поутру, прихлебывая свежесваренный кофе с молоком.

С чего бы это? Вроде сегодня не Рождество и не день рождения.

— Я рано проснулся и сходил купить кой-чего. Садись есть.

Кристиано не заставил себя просить дважды. Они молча жевали, смакуя каждый кусочек. Рино на всякий случай держал свой сэндвич подальше от рубашки.

49.

Беппе Трекка ехал за рулем своей "пумы" по улицам Варрано, слушая сидюк с голосами дельфинов на фоне фортепьянной музыки. Он купил его со скидкой в кафе на заправке, прочтя на обложке компакт-диска, что эта музыка специально создана для занятий йогой и релаксации после напряженного рабочего дня, однако пронзительные крики этих рыбин ничуть его не расслабляли, особенно после бессонной ночи.

Он выключил приемник, остановился на светофоре и в ожидании зеленого света открыл дипломат. Там лежала бутылка "Баллантайнса" Оглядевшись по сторонам, Трекка отвинтил крышку, глотнул виски и засунул бутылку обратно в чемоданчик.

Загорелся зеленый, Трекка нажал на газ и произнес хорошо поставленным голосом:

— Некоторые люди видят вещи такими, какие они есть, и спрашивают: "Почему?" Я мечтаю о том, чего никогда не было, и спрашиваю: "Почему бы и нет?"

Эта фраза Джорджа Бернарда Шоу, отысканная им в "Большой книге афоризмов", идеально подходила для того, чтобы открыть "круглый стол" на тему "Молодежь как двигатель изменений в обществе", который он должен провести сегодня после обеда среди приходских активистов.

Он не мог точно сказать, какое отношение имела эта фраза к теме семинара, но звучала она хорошо.

Беппе Трекка родился тридцать пять лет назад в Аричче, небольшом городке в тридцати километрах от Рима, и переехал в Варрано, выиграв конкурс на замещение должности социального работника.

Росту в нем было метр семьдесят. За последние дни он исхудал, и, будучи худощавого телосложения, теперь, потеряв пару килограммов, походил на морского конька, такой стал сухой и костлявый. На голове росла копна светлых вьющихся волос, не покоряющихся даже самым стойким гелям.

Одет он был в синий костюм с белой рубашкой и галстуком в полоску. Ставшие слишком свободными брюки держались на желтых подтяжках.

Он одевался так с тех пор, как прочел книгу "Иисус как менеджер"

Написал ее некий Боб Брайнер, гениальный американский предприниматель, долго изучавший Евангелие, чтобы доказать, что Иисус был не только Сыном Божьим, но еще и выдающимся менеджером. Разработка масштабного проекта, выбор сотрудников (двенадцать апостолов), отказ от всякого рода коррупции и хорошие отношения с палестинским народом — вот победоносное оружие, сделавшее его величайшим предпринимателем всех времен и народов.

Вдохновленный прочитанным, Трекка решил, что ему следует сменить подход к работе с ассистентского на менеджерский, и поэтому стал одеваться, как менеджер.

Он снял темные очки и вгляделся в свое отражение в зеркале. Круги вокруг глаз делали его похожим на енота.

Он слышал, что женщины замазывают круги под глазами каким-то специальным средством, надо бы и ему обзавестись таким.

Ида не должна была видеть его в этом состоянии. Хотя и так можно было биться об заклад, что после случившегося на "круглый стол" она не придет.

Ида Монтанари была женой Марио Ло Вино, директора территориального управления здравоохранения Варрано и, вероятно, лучшего друга Беппе Трекки.

Вероятно — потому что после того, что он ему устроил, Беппе не был уверен, что они по-прежнему были друзьями.

Беппе влюбился в его жену. Нет, "влюбился" не то слово, он просто помешался на ней.

На него это было не похоже. Он верил в традиционные ценности, такие как верность, преданность, дружба.

И все же не было его вины в том, что в унылом волонтерском мирке двадцатисемилетняя Ида выделялась, как райская птица в пораженном птичьим гриппом курятнике.

Все началось с невинной дружбы. Познакомились они благодаря Марио. Когда Беппе, подавленный и деморализованный, приехал в Варрано из Ариччи, его приняли в доме Ло Вино как друга. Он открыл для себя радость семейного тепла, коротая с ними вечера за картами и бокалом вина. Для их детей Микеле и Дарьи он стал почти родным дядей. Прошлым летом он даже ездил с ними в отпуск в горы. Там-то ему и открылась душа Иды. Женщина, рядом с которой ему становилось хорошо и которая показывала ему жизнь с лучшей стороны. А самое главное — с ней ему было легко. Бывали дни, когда между ними ни на минуту не смолкал смех.

Это она попросила его помочь вести работу с приходскими активистами.

В общем, все шло как нельзя лучше. Вплоть до того момента, когда сами Бог и сатана не решили сговориться против него. Случилось это три дня назад.

В тот вечер по непонятной причине отменилась встреча с неблагополучными прихожанами, и Беппе оказался наедине с Идой в мультимедиа-зале. Даже отец Марчелло, который за последние пятнадцать лет из церкви носа не высунул, ужинал в пиццерии с группой выздоравливающих алкоголиков.

И тут вмешался лукавый, который завладел его устами и челюстями и стал говорить от его имени. "Ида, у меня есть интересный фильм о деятельности волонтеров в Эфиопии. Хотел тебе показать. Стоит посмотреть, правда. Кажется, ребята там отлично работают"

Встав на красный, Беппе Трекка принялся стучать себя кулаком по лбу. "Перед — бум — экраном — бум — с африканскими — бум — детьми. Постыдился бы!"

Он осекся, заметив, что два парня на мегаскутере ошарашенно наблюдают за ним.

Смущенно улыбнувшись, Беппе опустил стекло и сказал им:

— Ребята.. это я так... мысли... лезут в голову всякие мысли...

Ида посмотрела на часы и улыбнулась. "Марио с детьми поехали ужинать к бабушке Эве. Почему бы и нет?"

— Проклятая бабушенция! — Беппе дал газу и вырулил на шоссе.

И вот Беппе вставил кассету в видеомагнитофон, который вечно барахлил, но в этот вечер, бог знает почему, послушно включился. Пошла запись.

По одну сторону экрана — они, сидящие рядом на диване из кожзаменителя, по другую — дети с раздувшимися от голода и дизентерии животами.

Ида чинно сидела себе, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди, как вдруг откинулась назад и безотчетно положила руку в нескольких сантиметрах от его бедра. Тогда он, не отрывая взгляд от экрана, стал медленно, неуловимо, но упорно, как корни дикой смоковницы, раздвигать ноги, пока не почувствовал, как костяшки ее пальцев трутся о ткань его брюк.

Он развернулся и с решимостью исламского камикадзе поцеловал ее.

Позабыв о Марио Ло Вино, о невинных Микеле и Дарье, позабыв обо всех тех вечерах, когда он был накормлен, обогрет, принят под кров как друг, даже больше — как брат.

А она? Как поступила она? Она позволила себя поцеловать. По крайней мере, в первый момент. Беппе все еще чувствовал след ее губ на своих губах. Вкус жевательной резинки с ксилитолом. Эфемерное, но все же случившееся прикосновение мягкого влажного языка.

Затем Ида отстранилась, оттолкнула его и, покраснев до кончиков ушей, закричала: "Ты с ума сошел? Что ты делаешь?!" И ускакала, возмущенная, как дамочка из бульварного романа.

На следующий день она в приходе не появилась, и через день тоже.

Все это время Беппе отчаянно мучился, как ему не доводилось еще ни разу в жизни. Муки были физические. Особенно в кишечнике. У него даже опять случилась кишечная колика.

Он осознал, что скрывал от себя самого страсть к Иде, словно венерическую болезнь.

Он даже подумал излить душу кузине Луизе. Попросить ее о помощи. Но ему было слишком стыдно. Вот так, одинокий, запутавшийся, не имея возможности поделиться с другом, он молча страдал, надеясь, что эта болезнь пройдет сама собой, что его организм выработает иммунитет против дьявольского вируса.

Ничего не вышло. Он перестал спать и начал пить, чтобы забыть о происшедшем. Забыть не получалось. Он проклинал себя за свой поступок, но в то же время продолжал повторять, что языка ее он коснулся. Совершенно точно. Сомнений не было. Это была правда, как правда то, что он родился в Аричче. Если бы она и не хотела, она бы не пустила его язык к себе в рот. Ведь так?

Сегодня, в пять сорок три утра, он послал ей эсэмэску. Текст, о котором он думал всю ночь, был такой:

ПРОСТИ МЕНЯ.:(

И все. Просто и ясно. Естественно, она не ответила.

Социальный работник остановился перед домом Рино Дзены, взял с сиденья "дипломат" и вышел из "пумы".

"Так, ну все, мои личные проблемы не должны мешать работе", — сказал он себе, прыгая между луж, чтобы не испачкать туфли, и уже собирался позвонить в дверь, когда у него в кармане дважды провибрировал сотовый.

По телу пробежала дрожь, словно ему дали электрический разряд в сердце.

Он застыл как вкопанный и, затаив дыхание, достал телефон из кармана. Рядом с конвертиком светилась надпись "ИДА".

Беппе зажмурился, нажал на кнопку и открыл глаза.

ЗА ЧТО? ЭТО БЫЛО ЧУДЕСНО.

УВИДИМСЯ ЗАВТРА?

УСТРОЙ ВСЕ ТЫ. :)

Вот коза! Значит, ей понравилось!

Он стиснул зубы и, спружинив в коленях, ликующе сжал кулаки и вполголоса воскликнул:

— Ддаааа!

И позвонил в дверь.

50.

— Видали, какал погодка, парни? Ну, что скажете? — Беппе Трекка уселся рядом с Рино, положив "дипломат" на колени и довольно потирая руки.

— Все нормально. Я выигрываю, — ответил Кристиано, бросив кости и обведя его взглядом.

Странный какой-то он был сегодня. Возбужденный, при этом с последнего своего прихода он, казалось, осунулся, словно переболел тяжелой болезнью, а глаза ввалились, и под ними темнели синеватые круги, словно он не спал ночами.

— Замечательно! Замечательно! Я гляжу, вы пристрастились к "Монополии"?

С тех пор как Беппе отчитал их за то, что они недостаточно времени проводят за играми (а игра способствует установлению более тесных и доверительных отношений между отцом и сыном), всякий раз, когда он заходил к ним, они ломали комедию.

Рино тоже бросил кости и хмыкнул.

— Еще как. Приятно ворочать такими деньжищами.

Кристиано всегда поражался, как отцу удается сохранять спокойствие во время визитов Трекки. Рино было не узнать. Он ненавидел этого типа, с радостью сбил бы его машиной, но, несмотря на это, наклеивал на лицо фальшивую улыбочку и отвечал ему с учтивостью английского лорда. Какое нечеловеческое усилие он совершал над собой, чтобы не сорваться, не схватить Трекку за галстук и не въехать ему по роже головой... Но через некоторое время Кристиано начинал тревожиться, видя, как отец синеет, хватает ртом воздух и стискивает пальцами край стола, словно желая раскрошить его, — тогда нужно было срочно придумывать способ поскорее сплавить социального работника.

Беппе раскрыл чемоданчик и достал несколько печатных листков:

— Рино, тут анкета, заполни ее, пожалуйста!

— И о чем там? — с недоверием спросил Рино.

— Коварство алкоголя в том, что те, у кого проблемы с этим социальным бедствием, отрицают это. Алкоголик скрывает свое пагубное пристрастие даже от самого себя. И знаешь почему, Рино? Потому что все смотрят на проблемы, связанные со злоупотреблением алкоголем, как на позор. Поэтому человек все отрицает. Я не стану тебе говорить о серьезном вреде, который наносит твоему организму алкоголь. И о том, какие негативные последствия он может иметь для твоих семейных, трудовых и социальных отношений.

Кристиано нервничал. Этот тип искал только повод, чтобы отправить его в интернат. И разлучить с отцом. Два дня назад он повстречал его в городе, и Трекка едва ответил на приветствие, будто что-то скрывал. А теперь еще эта анкета. Похоже, он что-то замышляет.

Социальный работник улыбнулся:

— Рино, послушай, я всерьез рассматриваю возможность твоего участия в моем семинаре о вреде алкоголизма, так что ответь на вопросы анкеты откровенно. Я знаю, что ты пьешь, не надо это скрывать. Знаешь что, сегодня мы кое-что сделаем. Символический жест в присутствии твоего сына. — Трекка открыл "дипломат" и достал оттуда полупустую бутылку "Баллантайнса". — Кристиано, принеси, пожалуйста, два стакана.

Кристиано убежал на кухню и вернулся со стаканами.

— Спасибо. — Беппе плеснул в один стакан на донышко и протянул его Рино, а себе налил добрую половину стакана. — Это последний стакан крепкого спиртного, который ты берешь в рот до нашей следующей встречи. Идет? Ты мне обещал. Ясно?

— Хорошо, — послушно, как оловянный солдатик, ответил Рино.

Социальный работник вознес стакан к небу и одним залпом опрокинул его. Рино повторил за ним.

— Ааааааах... — Трекка скривился и отер губы тыльной стороной ладони. Затем поправил галстук. — Ребята, можно мне на минутку в туалет?

— Конечно, — с облегчением выдохнули Кристиано и Рино.

Социальный работник закрылся в уборной.

— Что это с ним? Ты видел? Ухнул стакан виски... — прошептал Рино.

Кристиано пожал плечами. Кто его знает...

51.

Беппе Трекка заперся на ключ в уборной и умыл лицо.

Он беседовал с Рино и Кристиано, совершенно не отдавая себе отчета в том, что говорит. Все его мысли были о темных, как спелая вишня, губах Иды, о впадинке между грудей, которая у нее всегда виднелась в вырезе одежды, и об огромных глазах лани, которые делали ее похожей на Мэг Райан. И главное, где бы им встретиться?

Он посмотрел на себя в зеркало и покачал головой.

"Я слишком бледный, надо, пожалуй, сходить в солярий"

У него дома нельзя, слишком рискованно. В отеле слишком пошло. Нужно особое место, романтичное...

И тут его озарило.

"Ну, конечно! Кемпер мужа моей кузины!"

Беппе достал сотовый и торопливо набрал:

ПРЕКРАСНО!

УВИДИМСЯ ЗАВТРА ОКОЛО 22

В КЕМПИНГЕ БАГАМЫ.

Перед тем как отправить сообщение, он на секунду задумался и, замирая, приписал:

Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. :)

52.

После обеда Кристиано Дзена сел в автобус и поехал прошвырнуться.

Планов у него не было, в кармане лежало всего три евро, но сидеть в субботу дома — ни в какие ворота не лезет.

Поев, он попробовал было позвонить Четыресыра, чтобы узнать, не хочет ли тот поехать смотреть мотоциклы, но его сотовый, как всегда, был отключен.

В церкви сидит, наверное.

Когда двери автобуса с фырканьем распахнулись и Кристиано сошел на тротуар, было всего четыре часа пополудни, но на долину уже спускалась ночь. Между небом и землей оставалась лишь тонкая полоска розоватого цвета. С востока дул порывистый ветер, и высаженные вдоль разделительной полосы шоссе кипарисы дружно накренились в одну сторону. Подвешенные под пешеходным мостом рекламные растяжки хлопали на ветру, как слабо натянутые паруса.

Напротив на полтора километра растянулись склады, оптовые, розничные и распродажные магазины, автомойки самообслуживания, неоновые огни, мигающие вывески с объявлениями о специальных предложениях и распродажах. Имелась даже мечеть.

Слева, позади "Храма обуви", за клубами дыма, поднимавшимися от торгующих жареными колбасками и бужениной палаток, виднелись внушительные стены торгового центра "Четыре башни". Чуть поодаль — стеклянный куб "Медиастора", а с другой стороны дороги — гигантский автосалон "Опель — Дженерал Моторс" с рядами новых машин и большой площадкой авторынка, обвешанной плакатами суперпредложений. И еще стоянка перед мультиплексом рядом с павильоном "Макдоналдса"

Посредине кольцевой развязки, в которую вливались еще две прямые, как линейка, дороги, заслуженный скульптор Каллисто Арабуйя воздвиг свое последнее творение: огромный бронзовый фонтан в форме рождественского кулича, вращающийся и брызгающий во все стороны тонкими струйками воды.

Кристиано направился в сторону торгового центра. Высящиеся по углам здания четыре бастиона в хорошую погоду было видно за километры. Говорили, что они в высоту на полметра побивали колокольню Сан-Марко в Венеции. За один евро можно было взобраться на лифте на самый верх башни номер два. Оттуда виднелись изгибы текущей в сторону моря Форджезе и все крохотные городки и поселки, скарлатинной сыпью усеявшие долину.

Торговый центр — огромный синий параллелепипед, размером больше авиационного ангара, без единого окна — был построен в середине девяностых годов.

Сегодня, в честь начала месяца распродаж, над башнями парили желто-синие аэростаты, на которых огромными буквами было написано: "ВЫГОДНЫЕ ПОКУПКИ — В "ЧЕТЫРЕХ БАШНЯХ" Со всех сторон здание окружали километры асфальта, уставленные тысячами машин.

Сюда, в "Башни", приезжали издалека. Самый крупный торговый центр в радиусе ста километров. Сто тысяч квадратных метров на трех этажах и двух галереях. С подземной стоянкой, вмещающей до трех тысяч автомобилей. Первый этаж полностью занимал гипермаркет "Коралловый риф", царство сверхнизких цен, — тут реально было затариться ящиком пива меньше чем за десять евро. Все остальные площади были заняты магазинами. Здесь было все, что угодно: отделение банка, пункты продаж сотовых операторов, почта, детский утолок, магазины обуви и одежды, три парикмахерских, четыре пиццерии, винотека, китайский ресторанчик, ирландский паб, игровой зал, зоомагазин, спортзал, медицинский центр и солярий. Разве что книжного не хватало.

На втором этаже в самом центре находилась большая овальная площадка с фонтаном в форме лодки и мраморной лестницей, ведущей наверх. По замыслу архитектора, она в сюрреалистической манере воспроизводила римскую площадь в Испании.

Сутулясь от хлеставшего по лицу ледяного ветра, Кристиано пересек стоянку. Повсюду царил ажиотаж — сегодня был первый день месяца распродаж.

Нескончаемая вереница машин выстроилась перед автоматическим шлагбаумом парковки, у входов в торговый центр бурлили людские реки. На улицу вываливались семьи с ломящимися от покупок тележками и мамаши с упакованными, как космонавты, малышами в колясках, компании подростков на мотороллерах лавировали между автомобилями, водители ссорились за места на стоянке, автобусы извергали из своих недр отряды стариков. В углу стоянки развернулся передвижной мини-парк аттракционов с непременными картингом и тиром.

Динамики над входом в торговый центр гремели оглушающей музыкой.

Кристиано заглянул за батарею мусорных баков, где Фабиана Понтичелли и Эсмеральда Гуэрра летом обычно тусовались со своей компанией, а зимой оставляли мотороллеры.

"Скарабео" со смайликом был тут, пристегнутый к мотоциклу Теккена.

Сердце Кристиано бешено забилось.

Он оглядел мотоцикл. Неприятно признавать, но конь у этого сукина сына был что надо. Он поменял колеса на гоночные, чтобы шнырять между машинами на трассе. Кристиано заметил, глушитель тоже был не родной. Этот тип ухлопал кучу денег на то, чтобы наворотить свой мотоцикл. С чем с чем, а с бабками у него проблем не было. Отец Теккена был большим начальником на "Биолумексе" — фабрике, где делали лампочки, недалеко от Сан-Рокко, так что с малых лет исполнялся каждый его каприз.

Кристиано ничего не мог поделать со вспыхнувшей завистью. Но потом он сказал себе, что папенькины сынки растут на всем готовом, а чуть только с ними приключится какая-нибудь фигня, начинают ныть, как бабы.

"Например, если случится землетрясение и все разнесет в прах, Теккен окажется абсолютно беспомощным, впадет в отчаяние оттого, что стал бедным, и повесится на первом суку. А мне терять нечего.

Да, землетрясение — это было бы классно"

Еще для поднятия духа он напомнил себе, что все великие люди продирались через дерьмо сами. Взять хотя бы Эминема, или Гитлера, или Кристиана Вьери [25].

И он нырнул в поток входящих в торговый центр.

Внутри было очень жарко. По флангам выстроились девицы в мини-юбках и пиджачках, совавшие всем подряд рекламные листки с новыми тарифами от сотовых операторов и скидками в спортзал и солярий. Кучка людей толпилась вокруг мужика, нарезавшего пластмассовой штуковиной морковь и кабачки.

Как всегда, Кристиано остановился перед "Сотолендом" — салоном сотовой связи.

Как же ему хотелось иметь свой сотовый!

Кажется, у него одного во всей школе не было трубки.

— И ты не гордишься тем, что не похож на других? — ответил отец, когда Кристиано заикнулся об этом.

— Нет. Не горжусь. Я тоже хочу себе сотовый.

Он прошел мимо магазина электроники, в витрине которого все было увешано объявлениями о суперскидках на мониторы и компьютеры. Но здесь он не задержался. Его толкали плечи и животы, оглушали оравшие прямо в уши накрашенные губы, слепили фальшивым блеском крашеные волосы, лез в нос навязчивый запах духов и лосьонов после бритья.

Какого черта он притащился в этот бедлам?

Он дошел до паба "Заводной медведь" и заглянул туда в надежде увидеть Данило.

Вокруг едва освещенных приглушенным светом столиков сгрудились темные силуэты. У стойки с высокими табуретами тоже было не протолкнуться. Три плазменных экрана крутили соревнования по армрестлингу. Оглушающе гремела музыка, и каждый раз, как кто-нибудь давал на чай, официанты били в гонг.

На Данило не было и намека.

Кристиано вышел из паба и на имевшиеся три евро купил себе кусок пиццы с сервелатом и грибами. Перекусив, он решил, что обойдет центр, не останавливаясь перед витринами.

Зажатый в толпе, плотным потоком двигавшейся по галерее "В", он чуть не столкнулся с Фабианой Понтичелли.

Он просто чудом успел увернуться. Сбоку раздался голос Эсмеральды: "Сюда! Сюда!"

Два чертенка в цветастой одежде, радостно визжа, скакали сквозь толпу, прыгали, хватаясь за руки, и расталкивали встречных. На них отовсюду сыпались ругательства, но они их даже не слышали. Словно их обуял какой-то шальной бес.

Кристиано пустился следом за ними, стараясь остаться незамеченным и не потерять их из виду. Неожиданно Фабиана показала на магазин одежды, и они с Эсмеральдой, держась за руки и хихикая, ввалились внутрь. Кристиано подошел к витрине.

Подружки занимались тем, что стаскивали с полок юбки, свитера и футболки и, едва удостоив взглядом, засовывали скомканные вещи между стопками аккуратно сложенной одежды. Время от времени они прерывались и смотрели на стены и в потолок.

Кристиано все не мог понять, но потом его осенило.

"Видеонаблюдение".

Когда они не попадали в радиус телекамер, одна, отвлекая на себя внимание, устраивала беспорядок, а другая быстро пихала вещи в сумку.

Потом он увидел, как Фабиана с сумкой вошла в примерочную, а Эсмеральда встала на стреме, делая вид, что меряет шапочку, а когда подошла озверевшая от устроенного ими бедлама продавщица, она растянула губы в фальшивой улыбочке и, осыпая ее вопросами, увела девушку к дальнему ряду стеллажей.

Кристиано мог дать руку на отсечение, что Фабиана в примерочной в этот момент орудовала кусачками, снимая с одежды магнитные датчики.

Выйдя из кабинки, она подала знак Эсмеральде, и подружки с набитой сумкой преспокойно вышли из магазина и слились с толпой.

Классно у них получалось, черт возьми.

У него с этим делом было никак. Он все делал криво.

Сначала тыщу лет собирался с духом, и продавщицы его не вычисляли только потому, что сами тормозили похлеще его. В конце концов он всегда брал что-то ненужное. Один раз пару адидасов, которые ему жали. Другой раз — пульт для игровой приставки, от которого без консоли толку было ноль.

Самым неудачным его предприятием стала попытка украсть из зоомагазина хорька по кличке Ягодка.

Он с первого взгляда влюбился в это пушистое создание. Мышиная мордочка, но уши большие, как у медвежонка, и глаза как две капли чернил. Шерстка цвета кофе с молоком, хвостик кисточкой. Он мирно посапывал в большой клетке, устроившись в некоем подобии гамака. На табличке было написано: "РУЧНОЙ". И Кристиано тайком от хозяйки магазина открыл дверцу и просунул в клетку руку. Ягодка дал погладить себе брюшко и, обхватив лапками его большой палец, лизнул его шершавым языком.

Несколько дней подряд Кристиано дежурил в магазине, донимая хозяйку вопросами: сколько стоит Ягодка (какая-то несусветная сумма!), что он ест, куда ходит по нужде, хорошо ли себя ведет, сильно ли воняет. В конце концов она, обессилев, заявила: "Или ты его покупаешь, или чтобы я тебя больше не видела".

Оскорбленный, Кристиано направился к выходу, но в последний момент заметил, что ведьма отошла за сухим кормом. Он открыл клетку, схватил Ягодку за шею, без лишних раздумий засунул его в штаны и дал деру.

Хорек через несколько секунд начал дергаться, извиваться и царапаться, словно его собирались прикончить.

Кристиано шагал по галерее, стараясь сохранять непринужденный вид, но зверек обдирал ему кожу на ногах. Терпеть не было мочи, Кристиано закричал и заметался в толпе как бесноватый. Не успел он запустить руку в штаны, как за спиной раздался вопль: "Держи вора! Вор! Он украл хорька! Держите его!"

Провожаемая изумленными взглядами прохожих, следом за ним неслась хозяйка зоомагазина. Кристиано пустился вскачь. Головка хорька выглянула из штанины, Кристиано брыкнул ногой, зверек выскочил наружу и, пролетев пару метров, приземлился и юркнул в салон сотовой связи, в то время как Кристиано летел к выходу.

После этого ужасного случая он зарекся воровать в магазинах.

Да, но куда же подевалась сладкая парочка?

Он пошел дальше по галерее, высматривая их в магазинах одежды и обуви.

На площади Испании было не протолкнуться. Столики бара "Луна в колодце" сплошь были заняты отдыхающими посетителями. За три евро можно было сфотографировать детей рядом с клоуном в цилиндре. На кровати лежала блондинка в бикини, ее задница вибрировала под какими-то пластырями, подсоединенными к цветным проводкам.

"Ara, вот и они"

Подружки сидели на ступенях, рассматривая краденые обновки.

Кристиано предпочел бы ретироваться, но вместо этого, как заговоренный, протопал в сторону девушек, исподтишка наблюдая за ними, никого и ничего не замечавшими. Он прикинулся, что ждет кого-то, время от времени поглядывая на большой циферблат часов над головой.

"Еще тридцать секунд, и я ухожу".

По прошествии тридцати секунд он решил подождать еще двадцать. И правильно сделал, потому что на восемнадцатой секунде Эсмеральда, как ему показалось, окликнула его.

Клоунская песенка все заглушала, так что было непонятно, сердитый у нее тон или нормальный.

Потом подружки жестом поманили его к себе.

Кристиано как можно более неспешным шагом поднялся по лестнице. Эсмеральда похлопала рукой по ступеньке, приглашая его сесть:

— Как дела?

Слюна изо рта мгновенно испарилась, и Кристиано с трудом промямлил:

— Хорошо.

Эсмеральда натянула поверх блузки фиолетовую футболку:

— Ну как?

— Классно.

— Классно, и только? — Она повернулась к подруге: — Видишь? Она мне не идет. — И, сняв футболку, швырнула ее на пол.

Фабиана задержала на нем взгляд зеленых глаз:

— Ты чего здесь делаешь?

— Ничего...

— Ждешь кого-то?

— Нет... — Потом он вспомнил, какую комедию разыгрывал минуту назад. Кристиано пожал плечами. — Да... Но я опоздал.

Эсмеральда вытащила из сумки толстовку с суперменской "S" на груди.

— К подружке?

"Нет" у него вырвалось слишком поспешно.

— Да ладно тебе, что плохого в том, чтобы иметь подружку. Боишься девчонок?

— С чего бы это? — С этой парочкой он вечно чувствовал себя как на допросе. Для большей ясности он добавил: — Нету у меня подружки, и точка.

— А Анджела Барони?

— Что Анджела Барони?

— Она всем уши прожужжала, что втюрилась в тебя...

— А ты ее и знать не желаешь, бедняжку. Крутой ты у нас парень, — с издевкой заметила Фабиана.

Анджела Барони была девчонка из третьего "С". Маленькая, с длинными черными волосами. Кристиано как-то не замечал, чтоб он ей нравился.

— Не нравится она мне, — смущенно буркнул он.

— А кто тебе нравится? Кристиано впился ногтями в руку:

— Никто.

Эсмеральда положила голову ему на плечо. Он окаменел, словно ему в задницу всунули палку. От волос шел круживший голову аромат шампуня, она промурлыкала ему на ухо:

— Не может такого быть. Ты самый классный парень в школе, а тебе никто не нравится?.. — и легонько поцеловала его в шею.

Хотя Кристиано был уверен, что она водит его за нос, ощущение от этого поцелуя было головокружительное, на бесконечно долгое мгновение у него потемнело в глазах и перехватило дыхание, а спина вся пошла мурашками.

— Вот засада! Ты его целуешь, а я нет? — И Фабиана звонко чмокнула его в губы. Кристиано хватил второй удар, может быть, даже сильнее первого, как будто ему вонзили нож в грудь. Он издал нечленораздельный звук.

Слишком кратко было касание этой мягкой плоти. Слишком прекрасно и болезненно. Он еле удержался от того, чтобы коснуться рта пальцами, проверить, не осталась ли на губах эта влага.

— А мы?

— Мы тебе не нравимся?

Эсмеральда нахлобучила ему на голову плюшевую шапку ядовито-зеленого цвета и рассмеялась:

— Тебе классно.

Фабиана достала помаду и накрасила ему губы.

Кристиано настолько оторопел, что, наверное, дал бы этой парочке даже намылить шампунем голову.

Эсмеральда достала из сумки зеркальце:

— На, посмотрись!

Кристиано едва взглянул на себя и принялся стирать с губ помаду.

— Пошли в игровой зал? — сказала Эсмеральда подруге и двинулась в сторону галереи.

Фабиана сложила руки на груди и состроила недовольную мину:

— Фу! Знаешь, кто ты? Зануда! Почему ты никогда не улыбаешься? Наверное, это у тебя от отца.

Кристиано напрягся. Ему не нравилось, когда заговаривали об отце.

— Это почему?

— Ну, он весь такой мрачный, с бритым черепом и всеми этими татуировками... Кстати, скажи-ка мне одну вещь! Где он их себе сделал?

— Что?

— Татуировки.

— Не знаю... У татуировщиков. — Кристиано и вправду не знал, большую часть наколок Рино сделал, когда он был слишком маленький, чтобы помнить об этом, а последние отцу делали где-то недалеко от Мурелле.

— Ясное дело. Но где?

Кристиано пожал плечами:

— А тебе зачем?

— Хочу сделать себе одну.

— Где?

Она улыбнулась и помотала головой:

— Не скажу.

— Да ладно, где?

— В одном потайном месте.

— Ну ладно тебе, скажи.

— А ты скажи, где их делал твой отец.

Кристиано прижал руку к груди:

— Клянусь тебе, не знаю.

— Ты смотри, я ведь и сама могу его спросить. Думаешь, струшу? Да мне раз плюнуть!

Кристиано пожал плечами:

— Ну так иди и спроси.

Фабиана встала и потянула его за руку:

— Пошли.

Игровой зал оказался битком набит. Тут были несколько ребят из школы, но в основном тусовался народ постарше.

В просторной комнате разместились боулинг с пятью дорожками; игра, в которой надо было забросить мяч в корзину, а на табло высвечивалось количество заброшенных мячей; стеклянные короба с клешнями, которыми надо было ухватить плюшевую игрушку, и сотни видеоигр. Звучала оглушительно громкая музыка. Было полно филиппинцев и китайцев, детвора вразнобой скакала на мостике музыкального игрового автомата, пытаясь подражать танцующим на экране персонажам. В глубине был еще один зал, хуже освещенный и с меньшим количеством посетителей. Десяток зеленых столов с низкими светильниками и черные фигуры вооруженных киями игроков, а за их спинами — мигающие экраны видеопокера.

Кристиано туда ни разу не заходил. Во-первых, у двери висело объявление, что вход разрешен только совершеннолетним, во-вторых, он там никого не знал, и в-третьих, он не умел играть в бильярд.

Фабиана, начхав на запрет, нырнула в зал, и Кристиано направился было за ней, но, увидев, что там Теккен, застыл в дверях.

Теккен играл парную игру, а Эсмеральда его тормошила — ударяла по кию, когда он забивал шар, щекотала и терлась об него плечами. Он делал вид, что сердится, но за километр было видно, что парень млеет от удовольствия.

С ним было еще двое. Меммо, с аккуратно подстриженной эспаньолкой и затянутыми в хвост волосами, и Мушмула, вбивший себе в голову, что он похож на Робби Уильямса.

Дошло до того, что Эсмеральда взобралась на бильярдный стол и расставила ноги, а Теккен под всеобщее улюлюканье пустил под ними шар.

Кристиано прикрыл глаза и прислонился к стенке. Ему не хватало воздуха, а на шее и на губах он все еще чувствовал поцелуи Эсмеральды и Фабианы.

— Ну и шлюхи... — пробормотал он.

Отец был прав, таким, как они, нравятся папенькины сынки. Как Теккен. Их мотоциклы. Их деньги.

А у него в кармане ни гроша — они над ним только изгаляются.

Какая-то кислая гадость жгла ему желудок, как будто он выпил бутылку хлорки. К горлу подступала тошнота.

От нахлынувшей бешеной ярости у него помутилось в голове. Зачесались руки. Хотелось пойти туда, взять кий и сломать его о башку этого урода. Но вместо этого Кристиано развернулся и, дыша полной грудью, бросился прочь. Он ненавидел это место. Этих людей. Эти витрины, полные барахла, которое он не мог себе позволить.

Он зашел в магазин товаров для дома, вынул из деревянной подставки длинный нож, сунул его за пазуху и, расталкивая окружающих локтями, выбрался на улицу.

На стоянке он завернул за мусорные баки, подскочил к мотоциклу Теккена и ножом искромсал ему сиденье и продырявил шины. Собирался еще поцарапать бак, когда услышал за спиной чей-то голос:

— Эй! Ты что творишь?

От испуга сердце у Кристиано подскочило и застряло где-то между миндалинами.

Он обернулся. На крутом "дукати" сидел тип в черном шлеме и кожаной куртке.

— Ах ты, сукин сын, я тебе башку проломлю! — заорал парень, ставя свой мотоцикл на подножку.

Кристиано бросил нож и пустился наутек между машинами, в то время как в спину ему неслось:

— Трус! Куда удираешь! Я тебя знаю! В школе видел! Мы все равно до тебя доберемся. Поймаем и...

Он выбежал на шоссе и помчался вдоль обочины.

Просто не верилось, что он так бездарно вляпался. За несколько секунд влез в дерьмо по самые уши.

Более идиотской глупости и придумать было нельзя. Испохабить мотоцикл Теккена и попасться с поличным!

Он бежал, опустив голову и стараясь не попадать в лужи. Селезенка ныла, заставляя его прижимать ладонь к животу. Раз-два, раз-два — в глазах расплывалась и вновь фокусировалась трасса, дорожное ограждение, фары проезжающих машин.

От долгого бега началась одышка, а в ушах все еще звучали угрозы черного мотоциклиста: "Куда удираешь? Я тебя знаю! Ты за это заплатишь!"

Казалось, что ему снится дурной сон, что стоит остановиться, зажмуриться — и, открыв глаза, снова окажешься в темном углу игрового зала и вдохнешь застоялый душок пота и дезодоранта.

Наверное, на него нашло помрачение. Как под гипнозом, он украл нож и остервенело набросился на мотоцикл. В хозяйственном он даже не огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не видит.

Непонятно, как у него не подгибались ноги от засевшего внутри страха. Очень скоро месть Теккена безжалостно обрушится на него со всей своей разрушительной силой.

Этот тип и пришить может.

Однажды Кристиано видел, как он дерется с дальнобойщиком на стоянке перед баром.

Запомнилось, как спокойно он шел на мужика килограммов на двадцать тяжелее его и с огромными, как дубины, ручищами. Теккен приплясывал, мерзко виляя задом, словно танцор меренге [26]. Он был явно увлечен, радуясь случаю потренироваться на живом мясе.

Пока орангутан размахивал руками и изрыгал проклятия, Теккен точным ударом в колено повалил его наземь. Потом он приподнял его голову за ухо и, ткнув в лоб пальцем, пригрозил: "Ты здесь никто. Так что не зарывайся".

И все это из-за того, что бугай забыл сказать "Пожалуйста", когда попросил Теккена переставить свой мотоцикл, чтобы он мог припарковать грузовик.

"Что же тогда он сделает со мной после того, как я изуродовал его любимую игрушку..."

Легкие пылали, и ему пришлось замедлить бег. Кристиано взбежал на мост над каналом и остановился отдышаться под навесом автобусной остановки, находившейся точно посередине моста. Табло расписания и стенки павильона были сплошь исписаны и разрисованы. На скамейке был разлит кетчуп и валялись остатки хрустящей картошки и попкорна. Воняло мочой. Над крышей потрескивал тусклый неон.

Кристиано повернулся к дороге, высматривая автобус.

Мотоциклист наверняка уже обо всем доложил Теккену. "Кто это был, мать его?" — "Белобрысый пацан, из средних классов".

Фабиана и Эсмеральда, конечно, сразу поняли, что это был он. "Мы его знаем. Это Кристиано Дзена. Он учится в нашей школе"

Эти шлюхи ни за что не станут его покрывать.

Автобуса было не видать. А Теккен со своей бандой наверняка уже пустился в погоню. Кристиано спрятался в узком проеме между навесом и дорожным ограждением. В десятке метров внизу под мостом клокотала в канале вода.

Кристиано все еще колебался, ждать или топать дальше, когда вдали засветились желтые зрачки автобуса.

"Решено".

Он вышел из-под навеса на дорогу и уже собирался помахать водителю, когда справа из-за автобуса, ослепив дальним светом, вынырнули три мотоцикла. Кристиано отступил на шаг, и автобус проехал мимо, даже не притормозив. Мелькнули люди в окошках, следом мигнули красные габаритки, и всё.

Автобус не остановился. А мотоциклы остановились.

Он попытался улизнуть, но черный "дукати" тормознул рядом с ним, и сидевший на заднем сиденье Теккен одним прыжком бросился на него.

Кристиано упал в грязь, сильно ударившись плечом. Он попробовал вырваться, брыкнуть ногами, но Теккен ухватил его за плечо и придавил локтем поперек туловища. Другой рукой он схватил Кристиано за волосы, приподнял и со всего маху влепил по лицу тыльной стороной ладони так, что Кристиано отлетел на дорожное ограждение.

Надпочечники Кристиано выпустили миллионы молекул адреналина, которые не дали ему в это мгновение почувствовать боль.

Он рывком встал на ноги, пытаясь выбежать на шоссе, но, сделав несколько шагов, рухнул на землю.

Теккен подсечкой сбил его с ног.

Кристиано ворочался в ледяной грязи, пытаясь подняться, но ноги не слушались.

Он поклялся себе, что не издаст ни единого стона.

Теккен поставил каблук ему на ладонь и надавил, и Кристиано в пронзительном вопле выпустил весь воздух, который оставался у него в легких.

— Почему ты это сделал, а?! Почему? — дрожащим голосом, чуть не плача, повторял Теккен.

Кристиано не мог ответить ему, потому что не знал ответа, кроме того, что на пять минут у него поехала крыша.

Теккен надавил сильнее, отчего пальцы и предплечье взорвались болью.

— Почему? Говори!

С одной стороны, хотелось просить о пощаде, умолять Теккена прекратить, сказать, что это не он, что они ошибаются, он тут ни при чем, но с другой — твердая, как камень, глыба в груди не позволяла ему это сделать. Пусть его прикончат, он не будет молить о пощаде.

Теккен отступил, и Кристиано пополз к остановке. Все вокруг смешалось в ералаш красок, выхлопных газов, колес и ног. В ушах жужжало, и ему не удавалось разобрать, о чем переговариваются, сидя на мотоциклах, остальные.

Ему показалось, что он слышит женские голоса.

Эсмеральда и Фабиана.

Они тоже здесь. Тем более надо держаться. Кристиано заполз под скамейку автобусной остановки.

"Может, удастся отползти подальше и они меня не найдут".

Но надежды были напрасны. Теккен ухватил его за щиколотку и вытащил наружу.

— Ну и что мне с тобой делать? — Он пнул Кристиано ногой. — Вам понятно? Этот мелкий засранец испоганил мне мотоцикл. — Он был в отчаянии, словно у него застрелили мать. — И что мне теперь с ним делать?

Кристиано свернулся калачиком, прижав колени к груди. Дрожь во всем теле не унималась. Надо было реагировать, подниматься, драться.

— Скинем его вниз, — предложил чей-то голос.

Пауза, потом Теккен распорядился:

— Точно.

Несмотря на боль, от которой у него темнело в глазах, мысль умереть вот так, сброшенным с моста, показалась Кристиано почти прекрасной, мгновенным избавлением.

— Возьми его за ноги.

Его подняли за лодыжки. Чья-то рука железной хваткой обхватила кисть. Кристиано не сопротивлялся.

Его, расплющенного как таракан о бетонный откос канала, заметит на следующий день какая-нибудь дрянь, пока ждет автобуса. Отца только жалко.

"Он умрет с горя".

Но когда он почувствовал под собой готовую засосать его темную пропасть, услышал шум воды и гул ледяного ветра, то осознал, что его вот-вот сбросят вниз, и внутри неожиданно что-то сработало. Он вылупил глаза и начал вертеться как одержимый, вопя:

— Ублюдки! Подонки! Сволочи! Вы за это заплатите! Я убью вас. Я вас всех убью!

Но вырваться ему не удавалось. Они держали его как минимум втроем.

Кровь ударила ему в голову. Под ним шумел черный поток, отблескивавший серебром каждый раз, как проезжала машина.

— Ну что, засранец, не хочешь умирать?

— Да пошел ты!

— Ах, ты у нас крутой?

Его выпихнули еще дальше за парапет.

— Пошли вы, сволочи!

Ему залепили оплеуху, от которой из носа фонтаном брызнула кровь.

Голос Теккена:

— Послушай-ка меня хорошенько. Если в понедельник ты не выложишь мне тысячу евро, клянусь головой своей матери, я тебя прикончу! Не надейся улизнуть, я все равно до тебя доберусь. — И обращаясь к приятелям: — Оставьте его.

Его бросили на землю.

Весь мир превратился в круговорот огней и безликих силуэтов.

Так, брошенный под ограждением, Кристиано смотрел, как они трогают, разворачиваются и удаляются в сторону города.

Прошло пять минут, прежде чем он попробовал пошевельнуться, и в этот момент обнаружил, что описался.

53.

Когда Кристиано Дзена добрался до дома, в окнах горел свет.

Надо же, чтоб такая невезуха.

Если отец увидит его в таком виде, в заляпанных грязью и пропитавшихся мочой штанах, куртка вся изодрана и выпачкана кровью...

"Ладно, по фигу".

Кристиано, прихрамывая, пересек двор, обогнул фургон и завернул за угол дома. На заднем дворе в гараж с наглухо опущенными алюминиевыми роль-ставнями спускался бетонный пандус. Он приподнял стоящий рядом цветочный горшок, под ним лежал ключ. Кристиано вставил ключ в замок, подавляя стон, поднатужился и поднял ворота ровно настолько, чтобы можно было попасть внутрь.

В гараже было холодно. Кристиано зажег свет, и из тьмы показались очертания помещения. Пахнуло сыростью и краской, банками с которой были уставлены длинные стеллажи. Гороховый и кислотно-желтый цвет стен делали гараж похожим на мертвецкую. Посередине стоял старый стол для настольного тенниса, на котором навалены кипы газет, шины и разный хлам, скопившийся здесь за много лет, как на свалке. К стене вертикально прислонено покрытое толстым слоем пыли и изъеденное жучками старое фортепьяно. Вопрос о его происхождении Рино всегда старался замять. Эта штуковина никак не вязалась с их жизнью. Отцу вообще медведь на ухо наступил. На миллионный по счету вопрос Кристиано удалось вытянуть ответ:

— Оно принадлежало твоей маме.

— И что она с ним делала?

— Она на нем играла. Хотела стать певицей.

— А хорошо она пела?

Отцу было нелегко признать это. "Красивый голос. Но в конечном счете ей нравилось не петь, а наряжаться как шлюха и торчать в музыкальных забегаловках, чтобы ее там клеили. Я пробовал продать его, но покупателя не нашлось"

Некоторое время Кристиано ходил в гараж и пытался освоить инструмент. Но у него со слухом было еще хуже, чем у отца.

Порывшись в сложенных штабелями коробках, Кристиано отыскал старую одежду. Сняв ветровку, он натянул изъеденный молью свитер и джинсы. Затем умылся в мойке и привел в порядок волосы. Хотел поглядеть, в каком состоянии его физиономия, но зеркала в гараже не было.

Кристиано запер гараж и направился в дом.

Проблемой была распухшая губа. Имелась еще и ободранная спина, руки в ссадинах, ушибленная нога, но это не так бросалось в глаза.

Вторая проблема, которая на самом деле была не проблема, а трагедия, — где взять тысячу евро. Ну, об этом лучше будет подумать потом, в спокойной обстановке, потому что он все равно не имел ни малейшего понятия, как ее решать.

Сейчас он должен был, моля Бога, что отец спит или залил глаза, войти в дом, неслышно, как кошка, подняться по лестнице и юркнуть в свою комнату.

Он сделал глубокий вдох. Еще раз поправил одежду, открыл дверь и тихонько прикрыл ее за собой.

В гостиной горела только лампа у телевизора. Все остальное растворено в полутьме.

Отец, как обычно, валялся в шезлонге. Кристиано был виден его бритый череп. На диване спиной к нему сидел Четыресыра. Спят? Он подождал, чтобы понять, разговаривают они или нет. Тишина.

Хорошо.

Он на цыпочках направился к лестнице. Затаив дыхание, поставил ногу на первую ступеньку, затем на вторую, но не заметил лежащих на ступенях молотка и клещей, и те с шумом грохнулись вниз.

Кристиано стиснул зубы, обернулся и в это же мгновение услышал с трудом ворочающего языком отца:

— Кто там? Это ты, Кристиано?

Ругнувшись про себя, Кристиано ответил, вовсю пытаясь изобразить спокойный тон:

— Да, я.

— Привет! — махнул рукой Четыресыра.

— Привет.

Отец медленно повернул голову — застывшая маска в синих бликах от телеэкрана.

— Ты дома, что ли, был?

Кристиано, застыв как статуя, впился в поручень:

— Да.

— Свет в твоей комнате вроде не горел.

— Я спал, — выдал он наудачу.

— А.

Пронесло. Набрался достаточно, чтобы не интересоваться тем, что делает сын. Кристиано поднялся еще на одну ступеньку.

— Там мортаделла еще оставалась. Сделаешь мне бутерброд? — попросил Рино.

— А сам не можешь сходить?

— Нет.

— Да ну, чего тебе стоит?

— Давай я схожу, — вызвался Четыресыра.

— Нет, ты сиди, где сидишь. Если отец просит сына принести мортаделлу, сын идет и приносит ему мортаделлу. Такой порядок. А то на кой тогда сыновья? — Отец повысил голос. Ara, либо он не в духе, либо у него болит голова.

Кристиано, фыркая, спустился обратно и пошел за мортаделлой. В пустом холодильнике одиноко лежал последний кусочек.

Кристиано положил колбасу на хлеб. Стараясь держаться в тени, подошел к отцу.

Но в то самое мгновение, когда Кристиано протягивал ему бутерброд, судьба опять ополчилась на него. По телевизору какой-то тип ответил на вопрос на двадцать тысяч евро, и на экране одновременно вспыхнули две тысячи миллионвольтных лампочек, залив комнату светом.

От вспышки Кристиано зажмурился, а когда снова открыл глаза, выражение отцовского лица переменилось.

— Что у тебя с губой?

— Ничего. А что такое? — Он прикрыл рот ладонью.

— А с руками?

— Я упал.

— Где?

Кристиано выдал первую пришедшую в опустелую голову нелепость:

— На лестнице. — И поспешил заверить: — Так, ерунда.

Отец недоверчиво:

— На лестнице? И так убился? Скатился, что ли, кубарем с самого верха?

— Да... В шнурках запутался...

— И как это ты умудрился? Похоже на фингал...

— Нет... Я просто упал...

— Хорош гнать.

Врать отцу было невозможно. У него был особый нюх на вранье. Он говорил, что брехня смердит и он чует эту вонь за сотню метров. Он всегда тебя вычислял. Как у него это получалось, Кристиано не знал, но подозревал, что все дело было в нижней челюсти, которая вечно дрожала, когда он пытался врать.

Странно, вообще-то в том, что касается вранья, Кристиано был настоящим асом. Самую несусветную туфту он выдавал с такой уверенностью, что никто и не думал сомневаться. Но с отцом не прокатывало, его было не провести, Кристиано всякий раз чувствовал на себе буравящий взгляд высматривающих правду черных глаз.

И потом, сейчас Кристиано был не в том состоянии, чтобы выдержать отцовский допрос.

Ноги дрожали, в желудке началась революция. Слабый голосок разума подсказывал ему, что единственный человек, который поможет выпутаться с этой тысячей евро, — его отец.

С тяжелым предчувствием он опустил голову и тихо-тихо произнес:

— Я соврал. Не падал я. Я подрался...

Рино замолк на бесконечно долгое время. Слышно было только, как он громко сопит носом. Потом он выключил телевизор, сглотнул и сказал:

— И что-то мне подсказывает, что тебе досталось.

Кристиано молча кивнул головой.

Он не мог говорить, потому что чувствовал: усилия, прилагаемые им, чтобы не расплакаться, на исходе. Казалось, трахея обмотана в несколько оборотов колючей проволокой.

Он задрал толстовку и показал ободранную спину.

Отец посмотрел на нее безо всякого выражения, потом обхватил ладонями лицо, как человек, которому только что сообщили, что вся его семья погибла в автомобильной катастрофе.

Кристиано пожалел, что сказал правду.

Рино Дзена задрал голову и, глядя в потолок, вежливо попросил:

— Четыресыра, ты не мог бы, пожалуйста, уйти? — Он тяжело вздохнул. — Мне нужно побыть с сыном наедине.

"Сейчас он меня поколотит..." — подумал Кристиано.

Четыресыра, немой как рыба, поднялся, нацепил старое пальто, состроил Кристиано невнятную мину и удалился.

Когда дверь за ним захлопнулась, Рино встал, зажег весь свет и дотошно, как у коняги, осмотрел у Кристиано ссадины и рот.

— Спина болит?

— Немного...

— Наклониться можешь?

Кристиано согнулся:

— Да.

— Ничего серьезного. А нога?

— Тоже.

— Руки?

— Ерунда.

Ничего не говоря, Рино принялся кружить по комнате, потом опустился на стул. Закурив, он пристально посмотрел на сына:

— А ты?

— Что я?

— Ты ему врезал? — Достаточно было заглянуть в глаза сыну, чтобы все стало ясно. — Ни хрена ты ему не врезал! — Рино сокрушенно покачал головой. — Ты... ты не умеешь драться. — Это было как откровение. — Мой сын не способен постоять за себя. — Он сказал это то ли возмущенным, то ли виноватым тоном. Словно не научил сына говорить или ходить. Словно у его сына была смертельная аллергия на мучное, а он килограммами впихивал в него хлеб.

— Но... — Кристиано попытался перебить его, чтобы объяснить, что за хрен был этот Теккен. Но отца уже понесло.

— Это моя вина. Моя. — Теперь он ходил кругами, схватившись руками за голову, словно кающийся паломник в Лурде [27]. — Он не умеет защищаться. Это я виноват. Что за кретин...

Кто знает, сколько бы он так еще продолжал, не закричи Кристиано ему прямо в ухо:

— Папа! Папа!

Рино поднялся.

— Что такое?

— Он совершеннолетний... и чемпион по тайскому боксу. Он выиграл областные соревнования.

Отец глядел непонимающим взглядом.

— Кто?

— Теккен.

— Что еще за Теккен, мать его?

— Это он меня отдубасил.

Рино взял сына за шиворот. Лицо его перекосилось, ноздри раздулись, губы крепко сжаты. Он поднял кулак. Кристиано инстинктивно закрыл голову руками. Рино подержал его так, раздумывая, что делать с отпрыском, потом швырнул на диван.

— Ты полный болван. Все еще веришь в этот вздор, якобы кто занимается всеми этими единоборствами, умеет драться? Да ты чему-нибудь, мать твою, научился в жизни? Чем ты думаешь? А, вот оно что! Я понял! Ты веришь тому, что показывают по ящику: вот как ты учишься жизни. Говори! Это так, нет? Смотришь мультики, в которых все подряд мастера кунг-фу и прочей туфты, и думаешь, что надо быть как Брюс Ли или как другие китайские недоумки, которые вместо того, чтобы вмазать, скачут, как акробаты, и визжат. Знаешь, что нужно для драки? Знаешь ты или нет?

Кристиано помотал головой.

— Очень просто. Злость! Злость, Кристиано! Надо просто быть сукиным сыном и плевать на всех. Пусть перед тобой стоит хоть сам Иисус Христос, если ты умеешь работать кулаками, то разделаешься с ним, как с кеглей в боулинге. Подходишь сзади, говоришь "Простите?", он оборачивается, и ты въезжаешь ему по морде, он валится на землю, и, если охота, добавляешь ему еще ботинком в зубы. Всё, аминь. А если эта мразь на тебя наезжает, лезет с кулаками, вякает, пытается напугать своими коленцами, знаешь, что тебе надо делать? Ничего. Стой себе и жди. Потом, — он выставил ногу вперед, — ставишь ногу так и, когда он подойдет, лупишь ему башкой по носу! Как будто бьешь по мячу, орудуешь шеей и плечами. Бить надо вот этим местом, иначе сам ушибешься. — Он показал на верхнюю часть лба. — Если чисто проделаешь, тебе ничего не будет. Самое большее назавтра немного покраснеет. А тот валится на землю, и потом та же история: ногой в зубы и готово. Поверь отцу, вряд ли кто-нибудь подымется после такого, даже этот засранец, как его там к черту звать... Но ты должен быть решительным и злым, понял? А теперь подойди сюда.

Кристиано посмотрел на него:

— Зачем?

— Подойди, я сказал.

Кристиано нехотя подчинился.

— Теперь врежь мне. Покажи отцу.

— Чего?

— Я сказал: врежь мне.

Кристиано не верил своим ушам:

— Я? Я должен тебе врезать?

Рино взял его за локоть.

— А кто еще? Давай, черт возьми, врежь мне.

Кристиано попытался высвободиться.

— Нет... Прошу тебя... Я не хочу... Не надо.

Рино сильнее сжал руку.

— Слушай меня внимательно. Никто тебя не должен бить. Никогда. Никто на свете не должен лезть на тебя с кулаками. Ты не пидор, которого может поколотить первый встречный подонок. Ты не представляешь, как я хотел бы тебе помочь, но не могу. Ты сам должен разруливать свои проблемы. А для этого есть только один способ: тебе надо разозлиться. — Он взял его за руку. — Ты слишком добрый. Размазня. Нету в тебе злости. Как будто сделан из мягкого теста. Яйца у тебя есть? — Рино тряхнул его, как куклу. — Так что давай, врежь мне. Не думай, что я твой отец, ни о чем не думай, думай только, что должен сделать мне больно и что я всю оставшуюся жизнь должен раскаиваться в том, что вздумал драться с тобой. Пойми, когда поколотишь парочку засранцев, пойдет молва, что ты сукин сын, и никто больше не станет тебя доставать. Это я для тебя стараюсь. Если не сможешь врезать мне, то и с другими не выйдет. — Он махнул сыну рукой: — Так что давай, вперед!

Делать было нечего, Кристиано это знал. Он должен был врезать отцу.

Он выставил ногу, отвел назад голову и резко двинул вперед лбом. Раздался неприятный хруст, как когда ломаешь куриные косточки. Кристиано попал отцу по носовой перегородке. Сам он почувствовал лишь легкое покалывание в середине лба.

Рино отступил на шаг, словно получивший апперкот боксер, и, заглотив вопль, схватился руками за нос, а сам весь побагровел. Когда он отнял руки, из ноздрей вытекали две струйки крови.

Кристиано прижался к отцу:

— Извини, папа, я не хотел...

Рино крепко обнял сына, потрепал его за волосы и прогнусавил:

— Молоток! Кажется, ты сломал мне нос.

54.

Усевшись на толчок, Кристиано смотрел, как Рино Дзена засовывает себе в нос ватные тампоны, и размышлял о том, что проблема, в сущности, никуда не делась.

Ну да, он научился бить головой, но если после того, как он изуродовал Теккену мотоцикл, он еще и даст ему по башке, теккеновские дружки схватят его, привяжут к мотоциклу и с гиканьем поволокут по шоссе.

Но больше всего его удивляло, что отец не спросил, из-за чего была драка. Ему даже в голову не пришло.

"Его колышет только одно: чтобы его сын умел махать кулаками"

По правде говоря, эти тумаки он заслужил. Кристиано тоже так бы отреагировал, если бы кто-нибудь покусился на его мотоцикл.

Он оперся лбом на руку.

"А если сказать ему про тысячу евро?"

Придется тогда все выкладывать. Кристиано был в полной прострации.

— Ты готов? — спросил отец голосом Дональда Дака, вытирая лицо.

— К чему?

Рино переодел майку.

— Как к чему? Поедем отыщем твоего супербоксера и дадим ему понять, что, побив тебя, он крупно облажался.

Кристиано чуть не стошнило. Он не верил своим ушам.

— Ты шутишь, что ли?

— Ни в коем случае. Такое нельзя спускать. Надо сразу же отвечать на удар. И как сказано в Библии, семикратно.

— Обязательно сейчас это делать?

— Не говори, что хочешь прослыть тюфяком, который все сносит, не пикнув... С такими делами надо разбираться сразу.

Кристиано поникшим голосом возразил:

— Но он не один...

Рино начал скакать, как боксер на ринге.

— Тем лучше. Все увидят, что с Кристиано Дзеной шутки плохи.

— А если остальные станут его защищать?

— Не дрейфь... На это есть твой отец. — В глазах Рино поблескивал лихорадочный огонек.

— А если он потом на меня заявит? Влипну по уши...

Отец ушел в гостиную, ничего не ответив.

Кристиано поперся за ним, продолжая умолять:

— Па, ну пожалуйста. Ты же знаешь Трекку... В этот раз он меня точно упечет в интернат.

Рино подошел к печке, около которой были навалены дрова, выбрал среди них чурку сантиметров в семьдесят длиной и удовлетворенно помахал ею в воздухе, словно бейсбольной битой.

— Славно! Отведает твой чемпион буковой дубинки!

— Я не пойду, па. — Кристиано мотнул головой и обессиленно рухнул на диван. — Ты сам всегда говоришь, что нельзя делать глупости. Я остаюсь дома... Мне наплевать. Иди ты, если хочешь.. Ты сказал, что я сам должен расхлебывать свои проблемы... Так вот я и разберусь сам. Пожалуйста, я прошу тебя, брось эту палку. Нарвемся...

— Слушай сюда. Думаешь, твой отец дурак? Может, и не заметно, но твой отец мозгами-то ворочает. — Он коснулся пальцем виска. — Кое-что в этой башке еще есть, так что просто делай, что я тебе говорю. Расслабься. Успокойся. Я все устрою. — Он сжал Кристиано за плечи. — Ему восемнадцать, а тебе всего тринадцать. Он совершеннолетний, а ты нет. Уж если кому и не поздоровится, так это ему. Он первым начал... По мне, так ты всего лишь постоишь за себя. И если после этого он начнет возникать, пусть только пикнет... — Он достал из ящика комода пистолет. — Мы познакомим его с этим мальцом. Сунем ему ствол под нос — он по-другому заговорит.

— Но...

— Никаких "но"!

Рино взял со стола бутылку граппы, влил в горло четвертую часть содержимого и икнул:

— На-ка, глотни. Это придаст тебе храбрости.

Кристиано тоже приложился к бутылке. Он почувствовал, как алкоголь обжигает внутренности, и понял, что Теккену песец.

55.

По пути в Варрано Кристиано трижды порывался выложить все как есть, но каждый раз, проиграв про себя сцену признания, сдерживался.

"Па, мне надо тебе кое-что сказать... Знаешь, я ему поломал мотоцикл... За это он меня и бил. Он влетел из-за меня на тысячу евро при том, что ничего мне не сделал".

Истинная правда. Теккен совсем ничего ему не сделал. Ни разу. На школьном сачке он кучу народу достал, но его ни разу ничем не задел. Ни единым словом. Возможно, до этого вечера Теккен даже не догадывался о его существовании.

Когда они до него доберутся, Теккен скажет, что Кристиано испохабил ему мотоцикл, и отец обо всем узнает...

"Вот дерьмо".

Но когда они подъехали к торговому центру, он был уже закрыт. Ворота заперты. Иллюминация погашена. Черные башни. Пучки света от фонарей на асфальтовом пустыре, пузырящемся под струями припустившего с новой силой дождя. Мотоцикл свой Теккен тоже уволок.

Кристиано вздохнул с облегчением:

— Нету его. Поехали домой.

В ответ он получил только:

— Спокойно. Я его найду.

Они стали колесить по городу. Бар. Главный проспект. Улочки в центре. Было всего лишь пятнадцать минут десятого, а на улице — ни души.

Отец гнал фургон рывками, на большой скорости, ежеминутно нарушая правила.

Куда он, мать его, запропастился?

— Наверно, домой вернулся. Фиг с ним. Уже поздно.

Дороги опустели, дождь барабанил по крыше фургона.

Они съехали на обочину шоссе. Рино закурил очередную сигарету:

— Что будем делать?

— Не знаю.

Отец молча курил, щупая распухший нос.

— Поехали домой, па, — предложил Кристиано.

И они собрались домой, но Рино для верности решил еще раз проехаться по городу. Обогнув церковь, он углубился в жилой квартал, весь застроенный особнячками со светящимися окнами и аккуратными палисадниками, с припаркованными перед воротами джипами и внедорожнинами, и, наконец, снова выехал на пустынное шоссе. Каждые сто метров фонари чертили на асфальте желтые крути, а за лобовым стеклом мельтешили "дворники".

Кристиано собирался попросить отца заехать в забегаловку, когда увидел на другой стороне шоссе черную фигуру, одиноко толкавшую под дождем мотоцикл.

Теккен.

Ветровка насквозь мокрая. Шины проколоты. Ну и замаялся же он, наверное. Один-одинешенек на шоссе со своим мотоциклом... Никакого риска облажаться и тем паче нарваться на полицию.

Теккен со страха так уделается, что не посмеет больше требовать с него денег. Однако действовать надо было быстро, выпрыгнуть из фургона и шмякнуть чуркой, не дав ему пикнуть.

Кристиано досчитал до трех и, подскочив в сиденье, закричал:

— Я его вижу! Па, я его вижу!

— Где?! Где? — очнулся от спячки Рино.

— На той стороне шоссе. Мы его обогнали. Он пешком. Давай разворачивай!

— Знай наших! Сукин ты сын, мы тебя все-таки зацапали! — заорал Рино и, не глядя, крутанул баранку так, что колеса пронзительно взвизгнули. — Он один?

— Да. Толкает мотоцикл.

— Мотоцикл?

— Да.

Рино воспринял информацию без комментариев.

Кристиано чувствовал, как внутри нарастает возбуждение и начинает укорачиваться дыхание. Он приподнял полено. Весит что надо. Во рту пересохло.

— Как поступим, па?

— Для начала выключим фары, чтобы он не заметил нас позади себя. Когда будем метрах в пятидесяти, ты вылазишь, незаметно приближаешься, окликаешь его, а когда он обернется, даешь время узнать тебя и бьешь. Один раз. Если попадешь куда надо, этого достаточно. Потом я тебя подберу.

— А куда мне бить?

Рино подумал секунду, потом коснулся нижней челюсти:

— Сюда.

Мимо проехала машина, осветив задние отражатели мотоцикла.

— Вот он. Давай. — Рино остановил "дукато"

Кристиано вылез из кабины, крепко сжимая палку. Сейчас этот сукин сын узнает, что значит наезжать на Кристиано Дзену.

"Я тебе башку проломлю, урод".

Он обернулся. Машин на дороге не было.

Тогда он побежал с палкой наперевес. Движущееся темное пятно с каждым шагом становилось все ближе. Хлюпанье сдутых шин по асфальту. Метрах в десяти Кристиано резко замедлил бег и дальше пошел на цыпочках, подобравшись к нему на расстояние вытянутой руки.

"Не мазать", — приказал он сам себе.

Затем поднял дубину и выпалил:

— Теккен! Пошел ты...

Теккен обернулся, и, прежде чем он успел понять, что происходит, Кристиано заехал ему дубиной по виску. Теккен точно скончался бы на месте или впал в кому, если бы в последний момент, инстинктивно или по привычке к бою, не отклонил голову ровно настолько, чтобы палка проехалась ему по скуле и ударила между шеей и ключицей.

Без единого стона Теккен отпустил руль мотоцикла, который, хрустнув зеркалом, повалился на асфальт, еще мгновение удержался на шатающихся ногах, как в замедленной съемке, коснулся ладонью места, куда пришелся удар, а затем, шокированный и онемевший, рухнул навзничь поверх своего мотоцикла.

— Вонючий урод! Оставь меня в покое, понял? Ты меня не знаешь, отвяжись от меня. — Кристиано снова замахнулся. — Если не оставишь меня в покое, я тебя убью. — Ему жутко хотелось ударить его, проломить череп этому уроду. — Возомнил себя фиг знает кем, а сам — полное дерьмо. — Кристиано сглотнул. — Понял? Полное дерьмо.

Кристиано посмотрел ему в лицо. В округлившихся от ужаса глазах Теккена читалась уверенность в неминуемой смерти. Вся наполнявшая тело Кристиано ярость погасла столь же стремительно, как зажгла до этого каждую клетку его существа, — достаточно было взглянуть ему в глаза и...

"Я чуть его не прибил"

... больше ее не было, как будто откупорили бутылку, и гнев вышел, как газ. Осталась лишь тошнота и жуткая усталость.

— За что? Я тебе ничего не сделал... Ниче... — пробормотал Теккен, поднимая руки.

В этот момент за плечами Кристиано затормозил фургон и распахнулась дверь кабины.

— Залезай! Живее! — махнул рукой Рино. Кристиано опустил руку, бросил на землю палку и сел на "дукати".

Воскресенье

56.

Везде только и трындели, что о "Трехцветных стрелах"

В два часа пополудни триста тринадцатая пилотажная группа Военно-воздушного флота должна была подняться в небо над Мурелле и окрасить его в белый, красный и зеленый цвета.

В восемь утра Данило Апреа в приподнятом настроении позвонил Рино Дзене:

— Суперпредставление! Лучшие пилоты в мире! Наша гордость. Я уже видел их десять лет назад... И это не только я вам говорю. Их во всем мире знают. К тому же бесплатно.

Рино спросил у Кристиано, хочет ли он пойти, и Кристиано ответил "да".

Решено.

Они ехали смотреть "Стрелы"

Четыресыра тоже позвали, и, учитывая, что представление должно было состояться над большим полем, решили устроить пикник с жаренными на гриле колбасками, чесночными хлебцами и вином.

57.

Облака серой пеленой затянули небо над полем, над которым должны были пролететь "Трехцветные стрелы"

Территорию в несколько гектаров огородили по периметру красно-белыми целлофановыми лентами, редкие голые деревья торчали из грязи, как грустные черные антенны.

Когда наши герои приехали на стоянку, здесь уже скопилось несколько сотен машин и микроавтобусов. Мысль устроить барбекю пришла не только им. Отовсюду над мангалами поднимался спиральками дымок. Тут же выстроились рядами грузовички со светящимися вывесками, которые под тарахтенье электрических генераторов отоваривали напитками и сэндвичами.

Народ сидел в шезлонгах и на пластиковых табуретах, утопив ноги в грязи и задрав кверху носы.

Четыресыра припарковался рядом с большим синим пикапом.

Рассевшееся в открытом кузове семейство уплетало пиццу, рисовые тефтели и куриные фрикадельки.

Рино вышел из фургона и понял, что чувствует себя отвратно. Головная боль по-прежнему не отпускала — живучая, пульсирующая, временами она, как спрут, затаивалась в закоулках его мозга, но, когда он перебирал с алкоголем или сигаретами, сердито выползала и протягивала свои электрические щупальца к вискам, глазницам, затылку, добираясь до самого желудка.

"Надо завязывать с выпивкой. Ничего не попишешь"

Может, стоило записаться в "Анонимные алкоголики" или последовать советам Трекки, но что-то явно надо было делать. Хотя для социальной службы это стало бы доказательством того факта, что он не в состоянии содержать Кристиано.

"Прежде чем лечь на лечение, надо жениться. И лучше на бабе с деньгами"

Была тут одна, на которой в какой-то момент Рино чуть не надумал жениться. Марианджела Сантарелли, владелица магазина парикмахерских принадлежностей в Марецци, под Варрано. У нее было три дочери (пяти, шести и семи лет), недавно она овдовела. Ее муж, владелец склада стройматериалов, на девятый год брака умер от лейкемии.

На самом деле Рино встречался с Марианджелой, потому что она присматривала за Кристиано, когда он пускался в ночные загулы. "Раз они втроем здесь спят, то и вчетвером спокойно поместятся", — говорила парикмахерша, стоя на пороге спальни и глядя на оккупированную спящими ребятишками двухспальную кровать.

Рино, который терпеть не мог спать рядом с женщинами, с которыми занимался сексом, заезжал за Кристиано рано утром и отвозил его в ясли.

Потом Рино и Марианджела расстались, потому что он был безответственный и не хотел на ней жениться.

— Посмотрим, где ты еще найдешь себе другую такую дурочку, которая будет заботиться о твоем сыне и при этом терпеть, что ты ходишь на сторону, — бросила ему парикмахерша.

И выиграла пари.

Может, стоило опять объявиться...

Хотя вряд ли Марианджела была по-прежнему одна. Красивая баба да с надежным доходом.

Подошел Кристиано с пакетом из дискаунта в руках:

— Па, как будем огонь разжигать для колбасок?

Рино потер глаза.

— Не знаю. Поищи дров или попроси у кого-нибудь немного угля. Мне надо на минутку прилечь. Когда начнутся самолеты, кликни меня. — Он открыл задние дверцы "дукато" и растянулся на днище кузова.

Может, если поспать, полегчает.

— Как ты себя чувствуешь?

Рино открыл один глаз и увидел склонившегося над ним Четыресыра.

— Да как тебе сказать.

— Хотел тебя кое о чем попросить.

— Выкладывай.

Четыресыра растянулся рядом с Рино и почесал живот, потом оба молча уставились в потолок.

— Ты поможешь мне с Лилианой?

Рино зевнул:

— Она что, серьезно тебе нравится?

— Думаю, да... А ты что скажешь?

— Да я что об этом знаю, Четыре. Тебе видней.

Рино после разговора у реки справился про Лилиану и разузнал, что у нее уже больше двух лет есть кавалер, но так и не собрался с духом сказать об этом другу.

— Нет, про меня ты один все знаешь. Ты меня спасаешь. Ты мне в интернате помог. Помнишь..

— Я тебя умоляю, не заводи опять старую пластинку, что я тебя спасаю... У меня и без того голова раскалывается.

Четыресыра то и дело настойчиво напоминал ему про интернатскую пору, когда они познакомились. Тогда его звали еще Коррадо Румицем, и все, кому не лень, над ним измывались, мучили его, унижали, помыкали им под равнодушным взглядом священников.

А Рино ему помог. Может, затем, чтобы показать всем, что они должны отвязаться от Рино Дзены и всего, что ему принадлежит, включая этого дурачка. По правде, именно так оно и было.

Четырнадцатилетний Рино сидел себе и курил верхом на ограде школьного двора, когда три дурня засунули беднягу в бидон и стали катать по двору, пиная бидон ногами. Рино бросил бычок и сбил одного из них с ног.

— Еще раз пристанете к нему — будете иметь дело со мной. Представьте, что у него на лбу написано "Собственность Рино Дзены", усекли?

С того дня дурачка оставили в покое.

Так завязалась их дружба, если это можно назвать дружбой. И все же двадцать лет прошло, а они по-прежнему вместе.

— Ну что, Рино, поможешь?

— Слушай... Эта Лилиана не для... нас. Ты видел ее? Она пойдет за того, кто будет приносить в дом деньги. А мы что ей можем предложить? Ни хрена. Забудь про нее. И потом, что ты будешь с ней делать, куда отведешь, если к себе домой ты даже меня не пускаешь?

Четыресыра тронул его за руку:

— У нее кто-то есть?

— Не знаю я...

— Скажи мне.

— Ну ладно. Есть! Теперь ты доволен? Так что кончай с этой историей. Конец. Точка. Не хочу больше об этом слышать.

Молчание. Потом Четыресыра тихонько отозвался:

— Хорошо.

58.

Четыресыра сказал: "Хорошо". И в молчании уставился в крышу фургона, лежа рядом с Рино.

На самом деле ему тоже говорили, что у нее есть кавалер, но он надеялся, что Бог решит помочь ему и сделает так, чтобы она с тем типом поссорилась.

Вообще-то Рино был прав: такой, как она, Четыресыра ничего путного предложить не мог. Но вот когда он закончит вертеп, кое-что весомое и у него будет за душой. И его дом превратят в музей.

Как странно: теперь, когда он знал, что с Лилианой у него нет никаких шансов, ему стало непривычно легко.

Рино протянул ему бутыль вина:

— Ну что, банк-то грабить будем или как?

Четыресыра глотнул и сказал:

— Решай ты.

— Трактор готов?

— Да.

— Ну, не знаю, я бы попытал удачи. Только если увидим, что с первого раза банкомат снять не получается, уносим ноги. Полиция нагрянет — не успеешь оглянуться.

— Идет. А когда?

— Сегодня вечером. Скажешь Данило?

— Нет, лучше ты.

— Мы ему потом скажем. Устроим ему сюрприз.

И они молча продолжили хлебать вино.

59.

Развалившись в тачке с бутылкой в одной руке и сырой колбаской в другой и не ведая, что в нескольких метрах от него Рино решил дать ход его плану, Данило Апреа зачарованно взирал на триста тринадцатую пилотажную группу, под овации сотен зрителей чертившую у него над головой трехцветные полосы.

Он был пьян, к губам приклеилась тупая улыбка, и в голове вертелась единственная мысль: "Черт возьми, молодцы. Молодцы, ничего не скажешь"

Потом, как осоловелый верблюд, он опустил глаза и увидел рядом с собой Кристиано, в молчании глядевшего на самолеты, и тогда его мозг выдал еще одну мысль: "Если бы Лаура была жива, сейчас бы она точно сидела здесь между мной и Кристиано".

НОЧЬ

Тут все вокруг так почернело, что Алиса решила: приближается гроза. — Какая огромная туча! — сказала она. — Как быстро она приближается! Ой, у нее, по-моему, крылья! [28]

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

60.

Страшная пляска началась в двадцать два тридцать шесть, когда грозовой фронт, застрявший на несколько дней среди горных вершин, освободил и погнал на юг долетевший до Апеннинского полуострова сибирский ветер.

Висевший посреди ясного и вышитого звездами неба полумесяц за какие-то десять минут оказался наглухо затянут пеленой темных и низких облаков.

Тьма в мгновение ока накрыла долину.

В двадцать два сорок восемь раскаты грома, всполохи молний и порывы ветра возвестили о начале шабаша долгой грозовой ночи.

Потом полил дождь и не прекращался до самого утра.

Будь на пару градусов холоднее, выпал бы снег, и, возможно, продолжение у этой истории оказалось бы совсем иное.Дороги опустели. Ставни захлопнулись. Заработали термостаты. Зажглись камины. Параболические антенны на крышах принялись потрескивать, и дружеская встреча "Милан" — "Интер" в телевизоре стала распадаться на квадратики, отчего озверевший народ повис на телефонах.

61.

В то время как гроза бушевала над особняком семейства Гуэрра, Фабиана Понтичелли лежала на кровати Эсмеральды в трусиках и лифчике и изучала свои закинутые на стену ноги.

Может, все дело было в травке, но в таком положении они смотрелись прямо как два куска филе камбалы.

Такие же белые, тонкие и длинные. А на пальцы только взгляните! Костлявые, один на километр от другого...

Точь-в-точь как у отца.

С самого детства она фантазировала, что является внебрачной дочерью какого-нибудь американского богача, который в один прекрасный день увезет ее жить в Беверли-Хиллз, но эти ноги лучше всяких генетических экспертиз доказывали тщетность ее надежд.

Прошлым летом семья Понтичелли ездила в семейный пансионат "Вальтур" в Калабрии, и там на пляже один парень из Флоренции, весьма симпатичный и довольно беспардонный, заметил ей, что ступни у нее совершенно как у отца.

Фабиана утешалась тем, что на этом физическое сходство с отцом заканчивалось и что под обувью это не заметно.

"Накрасить, что ли, ногти"

У Эсмеральды в ванной была целая коллекция лаков всевозможных цветов.

Однако при одной мысли о том, чтобы надо подняться с кровати и отправиться подбирать оттенок, желание улетучилось.

По радио Боб Дилан запел "Knockin' on Heaven's Door" [29].

— Классная песня... — зевнула Фабиана.

— О, это шедевр, — сказала Эсмеральда Гуэрра, сидящая скрестив ноги на письменном столе. Она тоже была в лифчике и трусиках. Огоньком косяка она прожигала дырки в голове старой куклы, от которой поднимались клубы ядовитого черного дыма, смешивавшиеся с чадом сигарет и ароматных палочек, тлеющих на тумбочке поверх кип модных журналов.

— А кто ее поет? — Фабиана медленно повернула голову и увидела, что по телевизору беззвучно идет фильм про ограбление, который она уже видела, с этим известным актером, как его...

— "Аль.. ? Аль.. ? Аль какой-то"

— Кто-то известный. Из восьмидесятых годов... У матери есть его диск.

— А как переводится название?

— "Хивен" значит рай. "Дор" — дверь. Двери в рай.

— А "ноккин"?

Подруга швырнула куклу в мусорную корзину и подозрительно надолго задумалась.

"Не знает", — сказала себе Фабиана.

Эсмеральда уверяла, что она наполовину англичанка, потому что в детстве жила в Калифорнии, но, когда ты спрашивала у нее значение слова чуть более сложного, чем "window", внятного ответа не получала.

Посмотрим, какую лабуду она выдаст...

— Ну? Что это значит?

— Это значит "зная... зная двери рая"

— А дальше там о чем?

Закрыв глаза, Эсмеральда сосредоточенно вслушалась, а затем сказала:

— Дальше о том, что, зная, где двери рая, их легко отыскать. И когда ты их найдешь, ты сможешь отвести туда и свою маму, даже если очень темно... Ну и так далее в том же духе.

Фабиана взяла подушку и положила ее под голову. "Тот еще бред, скажу я тебе"

Если бы она открыла дверь и обнаружила за нею рай с облачками и порхающими ангелочками, она бы туда, может, и не двинула. И уж точно не со своей матерью.

Может, засунуть голову под кран? Глаза набухли, как виноградины, а череп был тяжелый, словно набитый щебенкой. Во всем виноват этот ядовито-желтый лимонный ликер и травка некоего Маниша Эспозито, приятеля матери Эсмеральды, который жил в кришнаитской коммуне где-то на море в Апулии.

Зевая, Эсмеральда предложила:

— Искупаемся?

— Чего?

— Примем ванну. У меня есть классная пена для ванны с запахом ландыша.

Неплохая идея. Только вот который час? Фабиана поглядела на часы в форме бутылки кока-колы, висящие над изголовьем кровати.

— Без четверти одиннадцать.

Они торчали взаперти в этой комнате как минимум восемь часов.

"Просто хороним себя заживо"

Вначале идея казалась заманчивой.

"Большой затвор"

Так они это назвали.

Забаррикадироваться в комнате и крутить DVD, курить травку, пить и есть все воскресенье.

Лучше одним, чем с этой компанией конченых кретинов, которые влачат растительное существование в "Башнях" и приходят в себя, только чтобы помахать кулаками. Они так решили после того, как этот придурок Теккен чуть не сбросил Кристиано с моста.

Какая муха его укусила, что он порезал мотоцикл Теккена... Что он такое задумал? Не вступись они с Эсмеральдой, эти гады скинули бы его вниз.

Что и говорить, Дзена не трус. Но и характер у него еще тот. Обижается на любую мелочь. Прямо слова ему не скажи.

С некоторых пор он слишком засел у нее в голове, этот Кристиано Дзена.

— Ну?

Фабиана обернулась к подруге:

— Что?

— Искупнемся или как?

— Не могу, мне надо домой.

Она поклялась Говнюку, сиречь отцу, что в пол-одиннадцатого будет дома как штык.

Завтра утром на восемь тридцать, вместо первого урока, у нее был назначен плановый осмотр у стоматолога.

Фабиана прикинула, что, даже если выйдет сию минуту, все равно опоздает. До дома добрых двадцать минут. Так что уже не стоило дергаться.

Слава богу, она выключила сотовый.

Говнюк должен был как раз вернуться домой из...

"Куда он там ездил?"

... и, не обнаружив дома дочери, наверняка уже забил ей сообщениями автоответчик.

62.

Выключив телевизор, Рино смотрел на бьющий в окна гостиной ливень и пытался понять, что заставило его смотреть этот фильм. Он знал его наизусть, видел по меньшей мере три раза, и все же не смог отлипнуть от экрана.

"Собачий полдень". С Аль Пачино. Вместе с Робертом де Ниро его любимый актер. Если бы он однажды встретил их двоих на улице, то поклонился бы и сказал: "Вы великие актеры, большой респект вам от Рино Дзены".

Им, как никому другому, удавалось показать дерьмовую жизнь простых людей.

Но сегодня ему не надо было смотреть эту ленту. Аль Пачино входит в банк, чтобы грабануть его, а в итоге всё превращается в бойню.

Он понял, что налет на банкомат не рулит. Полная хрень, за которую придется расплачиваться до конца своих дней.

И хотя голос разума подсказывал ему, что потоп им как нельзя на руку (на улице не будет ни души), желудок говорил, что фильм с Аль Почино, показанный по четвертому каналу за два часа до налета, — посланный ему свыше знак оставить эту затею.

Он продолжал думать об их плане и не мог избавиться от встававших перед глазами картинок с трупами и потоками крови. Именно такие, вроде бы скромные и беспроигрышные планы, вдруг оборачивались кровавым кошмаром.

"Ты что, свихнулся?"

Сколько раз он читал в газетах об ограблениях в закусочных на автострадах и угонах машин, которые заканчивались горой трупов. Рино готов был задницей поручиться, что, когда они притарахтят туда на своем тракторе, из каждой щели повылезут полицейские.

"Как я мог позволить Данило втянуть себя в эту историю? Эти его стопроцентные выкладки не стоят и выеденного яйца".

Если дело не заладится, им светит срок. И немалый. Вкатят самое меньшее пару лет.

А если его упекут за решетку, Кристиано отправится в интернат или под опеку до совершеннолетия.

И потом, сколько чертовых евро может лежать внутри банкомата? Не говоря о том, что добычу придется делить на троих...

"Мелочевка".

Надо только собраться с духом, позвонить Данило и сказать ему, что он выходит из игры.

"Ох уж он не обрадуется"

Когда по дороге домой с парада "Трехцветных стрел" они сказали Данило, что решено провернуть дело этим вечером, тот чуть не прослезился от радости.

"Мне-то что с того!"

Слишком идиотский план, и он дал себя уговорить Данило только потому, что ему с утра до вечера нечем было заняться. Если для Данило это вправду так важно, он всегда может отправиться на дело вдвоем с Четыресыра. Нет, лучше бы и его не впутывать.

"Пусть подыщет себе кого-нибудь другого"

Слава богу, еще не поздно выйти из дела.

А если это предчувствие — всего лишь страх? Надумал отсидеться в кустах?

Он обернулся, чтобы посмотреть на Кристиано, свернувшегося калачиком на диване.

"Ну и пусть. Что с того?"

Рино потянулся за трубкой, но потом передумал. Чем звонить, лучше дождаться, когда Данило с Четыресыра придут к нему, и поговорить с ними с глазу на глаз.

63.

Пока Рино Дзена терзался сомнениями, Данило Апреа посмеивался, сидя перед телевизором.

Надо же, какой идиотский фильм. Два раздолбал идут грабить банк и умудряются влипнуть по самые уши. Нет, он разработал идеальный план. Никаких прохожих и посетителей, никакого оружия, заложников и прочей хренотени.

Он взял газету и, нацепив на кончик носа очки, стал листать страницы с объявлениями о продаже недвижимости. Есть миллион разных способов разбогатеть, нужен только хороший капиталец и толика чутья.

Он был уверен, что у него врожденные деловые качества (недаром он в свое время предсказал, что "Четыре башни" будут иметь оглушительный успех), и в скором времени он сможет применить их на практике, получив в распоряжение требуемую наличность.

Он уже обвел как минимум пять выгодных предложений в колонке о продаже торговых площадей. Сплошь помещения на территории торговых центров или в только что отстроенных зданиях вдоль окружной. Стратегически важные точки, которые в ближайшие годы ждет небывалый коммерческий успех.

После того как введение евро шарахнуло по Италии, поставив страну на колени, рано или поздно должен наступить экономический подъем.

Теория приливов и отливов.

По крайней мере, так говорил Берлускони. А как можно не верить человеку с севера, который сам себя сделал и стал самым богатым в Италии, несмотря на то что судьи-коммунисты постоянно вставляли ему палки в колеса?

И когда наступит этот подъем, Данило будет ждать его во всеоружии со своим чудесным бутиком нижнего белья.

Загвоздка была в том, что он не мог сообразить, сколько нужно квадратных метров, чтобы устроить магазин белья чин по чину.

"Сорок хватит? Важно, чтобы имелась задняя комнатка, в которой будет склад и где можно поставить кресло для отдыха и маленький холодильник, на случай, если вдруг голод накатит..."

И потом, главное — обставить магазин со вкусом, но об этом Данило не беспокоился. На это есть Тереза. Кто знает, понравится ли его жене магазин в торговом комплексе...

"Черта с два".

Он мог дать руку на отсечение, что она захочет магазинчик в самом центре города, прямо на главной улице, чтобы все померли от зависти. И он ее понимал.

"Накось выкуси! Всем нос утрем! Полюбуйтесь на бутик супругов Апреа".

Данило перевел дух, сложил газету и подошел к окну.

У соседей ветер сорвал с веревки и снес на голые ветви яблони все развешанное белье. Фонарь тоже покачивало туда-сюда, переулок превратился в водный поток, шумно стекавший в прорытый рядом с домом канал. Через двойные стекла слышалось клокотание едва сдерживаемой берегами канала воды.

"Это нам только на руку. На улице будет пусто''.

Дисплей на видеомагнитофоне показывал двадцать два сорок пять.

Через четверть часа появится Четыресыра.

С этими объявлениями он потерял счет времени. Надо подготовиться и потеплее одеться, а то в такой ливень заработаешь себе воспаление легких.

Наконец-то настал момент снова вывезти на взлетную полосу его судьбу, слишком долго скучавшую в пыльном ангаре.

Рино сказал про сегодня, когда они возвращались из Мурелле, и Данило от избытка чувств чуть не заплакал. Потом, дома, он несколько часов просидел на толчке, мучимый тревогой, но теперь, когда настал великий момент, был спокоен, как самурай перед битвой. Что-то внутри говорило ему, что все пройдет без сучка без задоринки.

Он подошел к телевизору и собирался уже его выключить, когда увидел большую картину на зеленом стенде во весь экран.

На 35-м канале проводили очередной телеаукцион.

В центре полотна был нарисован паяц в полагающемся ему цилиндре, клетчатом галстуке и с малиновым носом шишкой.

Клоун, как скалолаз, взбирался по отвесной каменной стене и протягивал руку за одиноко выросшим среди серых скал белоснежным эдельвейсом.

Художнику удалось запечатлеть его движение, как бывает, когда ставишь на паузу видеокассету.

Что случится дальше, вообразить было легко: паяц срывает цветок и подносит к лицу, чтобы вдохнуть аромат.

Но художник не ограничился этой сценой. Позади фигуры открывался вид на закат, от которого просто захватывало дух. Он напомнил Данило летние закаты его детства, когда небо было совсем другим — казалось, что сам Всевышний расписал его на холсте. Оттенки цветов сливались и переходили один в другой, как на "Радужном флаге". От черного к синему, от фиолетового к оранжевому цвету дальней долины, над которой плыл окутанный облаками, как невеста фатою, солнечный мяч. В верхней части картины, где ночь уже овладела небесным сводом, мерцали далекие звездочки. Но внизу долина с ее городками, дорогами и рощами еще купалась в последних лучах солнца.

Данило ничегошеньки не смыслил в искусстве, и ни разу в жизни у него не возникало желания иметь дома картину. По сути, картины — накопители пыли и рассадник клещей. Но эта была настоящим шедевром.

"Это тебе не всякие там навязшие в зубах Джоконды и Пикассы".

Больше всего его трогало выражение лица клоуна.

Печальное и... Данило не мог подобрать нужного слова.

"Упрямое?"

Нет, не совсем то.

"Гордое".

Точно. Этот гордый клоун бросил вызов горной громаде и подстерегающим его опасностям, чтобы добраться до вершины. И ведь он не альпинист, а всего лишь бедный паяц. Как же трудно ему пришлось в этих длинных рваных туфлях. И как он озяб...

Ради чего он так отчаянно рвался наверх? Ясное дело, чтобы сорвать редкий цветок и преподнести возлюбленной вместе со своим сердцем.

У него с этим паяцем было столько общего! С ним тоже обращались, как с прощелыгой, чуть ли не как с убийцей, насмехались над несчастным пьянчугой, но этой ночью он бросит вызов горной громаде, рискнет жизнью, чтобы сорвать цветок — бутик, который он подарит Терезе, единственной женщине, которую он любил в своей жизни.

Да, и он, и этот паяц печальны и горделивы. Два непонятых героя.

Камера отъехала, и сбоку от картины возник седовласый господин в синем двубортном костюме и розовой рубашке с белым воротничком.

Данило схватил пульт и прибавил звук.

— Полотно из великолепной серии "Паяцы в горах" кисти маэстро Морено Капобьянко, — сильно картавя, пояснял ведущий магазина на диване. — Если позволите, это наиболее яркая и законченная работа из всей серии, безусловный шедевр, в котором художник в полной мере раскрыл себя и наилучшим образом выразил, как бы лучше сказать... да, выразил титаническую извечную борьбу между человеком и природой. Даже для непосвященных смысл ясен: паяц представляет комическое начало, которое преодолевает границы видимого мира, чтобы подняться туда, где никто не бывал. К Богу и любви, с почти мистически-религиозным благоговением.

Данило ушам своим не верил. Эксперт более точно выразил то, что подумалось ему. Он еще прибавил громкости.

— Судари мои, оставим на минутку отвлеченные идеи, давайте взглянем на конкретные вещи: прекрасный пейзаж, свет, тонкая фразировка, смелый мазок... Мазок Капобьянко настолько изящен, что... Только представьте себе — подобная картина висит у вас в гостиной, в прихожей, или где вам пожелается, не упустите эту неповто...

Данило перевел глаза на голую стенку рядом с дверью. Прямоугольник метр на два, казалось, так и пульсировал на белом фоне стены.

"Ей место там"

С небольшой галогенной подсветкой сверху будет просто сногсшибательно.

— Представьте, что вы подарили себе этот шедевр... Вообразите на секундочку, что он у вас, что вы обладаете им и можете делать с ним все, что пожелаете, и всего лишь за семь тысяч пятьсот евро! Капиталовложение, судари мои, способное за каких-нибудь пять лет вырасти в цене в семь, восемь раз, это вам не казначейские сертификаты и краткосрочные облигации... Если вы упустите этот шанс, то...

Данило снова уставился на экран и, словно в трансе, взял трубку и набрал указанный в бегущей строке номер.

64.

Четыресыра тоже вполглаза посмотрел "Собачий полдень", но фильм не вызвал у него ровным счетом никаких ассоциаций с готовившимся налетом. Потом, заскучав, он включил видеомагнитофон и запустил "Большие губы Рамоны".

Он прокрутил до сцены, где она трахается с усатым шерифом.

— Ты знаешь, что в этом графстве автостопом ездят только шлюхи? — пробасил он за служителя сил порядка. И потом фальцетом, подражая женскому голоску Рамоны: — Я не знала этого, шериф. Знаю только, что готова на все, лишь бы не оказаться за решеткой.

Разыгрывая диалог, он устроился на полу и принялся строить из "Лего" новую железнодорожную станцию.

Неожиданно окно распахнулось, ливень хлестнул его по лицу, а порыв ветра опрокинул на пол большую настольную лампу, которая, как потерявший управление космический корабль, обрушилась на картонный мостик с машинками, раздавив его, а затем вклинилась в гору из папье-маше, на которой паслись стада носорогов и телепузиков, и под конец развалилась на куски посреди табунов овечек и команды героев из "Приключения мультяшек"

Четыресыра бросился закрывать окно.

Когда он вернулся к вертепу, то заметил, что ветер натворил и других бед. Шеренги синих солдатиков, змей и галактических роботов раскидало в разные стороны, некоторые из них плавали в озере, устроенном в жестяной коробке из-под датского печенья.

Четыресыра схватился за волосы, рот его скривился в странной гримасе.

Надо было срочно наводить порядок. Он не мог ничем заниматься, зная, что вертеп в таком состоянии.

— Но мне же нужно к Данило. Как быть? — сказал он, дернув щекой.

"Минуту. Я мигом все поправлю.

А если Данило начнет звонить?"

Он выключил сотовый и принялся наводить порядок.

65.

— Фаби, слушай, у меня гениальная идея! — Эсмеральда неожиданно ожила и соскочила со стола, словно кто-то навел на нее пульт и нажал на "PLAY".

— Ну?

— Давай подшутим над Карачихой!

— А именно?

Эсмеральда и Фабиана не сомневались, что Нучча Караччо, математичка, ненавидит их, потому что они красотки, а она уродина. Помимо того что эта ведьма постоянно ставит им одни "неуды", она наверняка устраивает против них еще и черные мессы на пару с преподавателем физкультуры Поццолини.

— Жирдяй! Знаешь жирдяя?

— Какого жирдяя?

— Из второго "С".

— Ринальди?

— Точно.

Маттео Ринальди жутко не повезло — из-за серьезных проблем с гипофизом в свои двенадцать лет он весил сто десять кило. В пятом классе начальной школы он даже немного прославился, потому что участвовал в организованной областными властями кампании против детского ожирения.

Фабиана потянулась и зевнула:

— Ну и?

— Раванелли рассказывал, что был в скаутском отряде вместе с Ринальди и что один раз Ринальди наложил кучу в поле. И он из любопытства пошел посмотреть на какашку... — Эсмеральда покачала головой. — Да ты послушай... Он сказал, что она была большущая, как.. — Она не могла подобрать слова. — Как упаковка готовой поленты. Представляешь?

— Нет. Никогда не видела. Мать обычно сама поленту варит. И как она, вкусная?

— Ну, есть можно. Режешь ее на куски и разогреваешь в духовке. Домашняя, конечно, лучше. Ну так вот... — Эсмеральда показала руками размеры и добавила: — И он говорит, что она была вся такая плотная, как колбаса.

— И что?

— Надо уговорить Ринальди наложить математичке на стол. В среду перед математикой физкультура. Во время урока отведем его в класс, чтоб он залез на стол и наложил кучу.

Фабиана хмыкнула:

— Что за бред.

Эсмеральда разочарованно взглянула на подругу:

— Почему?

— Как ты убедишь Ринальди пойти на такое?

Об этом Эсмеральда действительно не подумала. Их оружие — соблазнение, — склонявшее к их ногам практически всех парней в школе, на этого бесполого толстяка не действовало.

— А если мы ему денег дадим? Еды? — выдала первое, что пришло в голову, Эсмеральда.

— Не, он богатый до чертиков. Но может быть, если ты ему отсосешь..

Эсмеральда скривилась:

— Беее... Меня сейчас вырвет. Ни за что, даже под страхом смерти.

Фабиана пощупала себе почки, поморщившись от боли.

— Сколько бы ты запросила с него за минет?

— Да ни за какие деньги!

— Тысячу евро?

— С ума сошла? Слишком мало.

— Три тысячи?

Эсмеральда улыбнулась. "Ну, за три тысячи можно уже и подумать.."

Это была их любимая игра. Они часами воображали, как за деньги сосут, дрочат и занимаются анальным сексом с самыми отвратительными типами, каких только знали.

— А если тебе надо выбрать между Ринальди и... — Фабиане не приходило в голову ничего более гадкого, но потом ее озарило: — Продавцом из табачной лавки в "Башнях"?

— У которого паричок к голове приклеен?

— Ara!

— Не знаю... Ни с кем бы не стала.

— Если ты этого не сделаешь, убьют твоего брата.

— Подлюка! Так нечестно!

— Еще как честно!

Эсмеральда задумалась.

— Ну, если так подумать, с табачником. Хотя бы блоком сигарет разжиться.

— Но учти, придется глотать.

— Ясное дело, в таком случае я отработаю по полной... Нет, все-таки представляешь, если бы у нас получилось? Прикинь, Карачиха входит в класс и обнаруживает на столе дымящуюся кучу дерьма? Памятник ее персоне...

— Она вызовет карабинеров...

— А карабинерам придется его забирать.

— Зачем?

— Это ж вещественное доказательство...

— Но они не могут к нему прикасаться, а то отпечатки останутся.

Эсмеральда прыснула:

— И они отправят его... а.. Блин, как их там?

— Кого?

— Ну, которые исследуют вещдоки... Ну же... Эти, как их...

Ноль. Память отшибло. Было такое ощущение, что голова набита опилками.

— Не знаю... Куда они его отправят?

— Ну, к этим, из телесериала...

— К экспертам в лабораторию?

— Точно. Сделают тест на ДНК и вычислят Ринальди.

66.

Он сделал это. Позвонил и купил "Паяца-скалолаза", шедевр Морено Капобьянко.

"Как просто"

Данило Апреа с довольным видом расхаживал по гостиной, посматривая на стену, где будет висеть картина.

Просто чудесно. Входишь, и тебя встречает паяц-скалолаз. Он придаст дому особую ноту элегантности и утонченности. Картина такого калибра способна озарить сиянием даже катакомбы.

В руке Данило держал стопку граппы.

Он поклялся себе, что до налета не выпьет ни капли, но не мог же он не обмыть такую покупку. Может, он и поторопился, но, практически имея в кармане деньги из банкомата, поступил правильно.

— Архиправильно. — Данило поднял стопку, кивнув белой стене.

Девушка-оператор оказалась очень любезной. Она поздравила его с выбором и прибавила, что работы Капобьянко расходятся на ура.

"Не позвони я сразу, наверняка бы ее упустил".

Данило договорился о встрече на завтра. Его это ни к чему не обязывало. Их человек привезет ему картину прямо на дом.

— За новую жизнь! — И он одним глотком осушил стопку.

Девушка уверила его, что он сможет рассматривать картину столько времени, сколько потребуется, и потом спокойно принять решение. Данило не стал ей говорить, что решил купить ее в тот самый миг, когда фигура паяца появилась на экране телевизора.

Картина с экрана сказала ему что-то важное.

Она благословила Данило Апреа на новую жизнь.

Сначала картина, и сразу после этого бутик для Терезы.

И все начнется заново.

67.

Дальний свет "пумы", в которой сидел Беппе Трекка, освещал гигантских размеров вывеску в форме банана: "КЕМПИНГ БАГАМЫ".

"Приехали".

Переполненный чувствами, социальный работник, пригнувшись, вылез из салона своего купе цвета металлик, тщетно пытаясь укрыться от дождя зонтиком, который ветер тотчас вывернул воронкой. Подойдя к запертым на цепь воротам, он достал из кармана дождевика связку ключей от кемпера Эрнесто, мужа его кузины.

"Ключ от ворот тоже должен быть" Но в этом он не был уверен, учитывая, что он их...

"...украл"

... взял на время из ключницы в прихожей квартиры кузины Луизы, ничего ей не сказав.

"Да ладно, в чем проблема? Завтра утром верну их на место, и никто ничего не заметит".

Мысль попросить Эрнесто одолжить ему кемпер на ночь даже не мелькнула у него в голове, и вот по каким причинам:

Муж у Луизы любопытный, как обезьяна, он бы моментально все разнюхал, а про него и Иду Ло Вино не должна знать ни одна живая душа. Если что-нибудь выплывет наружу, ему конец.

Свой кемпер Эрнесто не одалживал никому. Чтобы купить этот дом на колесах, он влез в долги по самые уши.

Наконец Беппе удалось отыскать ключ от висячего замка, он толкнул ворота и въехал на территорию кемпинга, оставив ворота открытыми.

Выходящую к реке стоянку, покрытую гравием, залило водой. Чернильно-черная вода Форджезе, обычно протекавшая в тридцати метрах отсюда, сейчас проглотила пирс и лизала сарай с лодками. Порывы ветра с дождем метали из стороны в сторону верхушки пальм с побитыми морозом листьями. Даже внутри салона слышался гул паводка.

Менее подходящую для романтической встречи ночь трудно было вообразить.

На стоянке плотным строем стояли кемперы и трейлеры.

"Так-с, ну и где тут искать кемпер Эрнесто?"

Беппе помнил, что назывался он "Риммель" или что-то воде этого. После долгих поисков в самом конце стоянки он увидел белую зверюгу с надписью " Р имор супердука-688ТС". "Вот и он".

Внутри этой махины и свершится жестокое предательство. Да, предательство, ибо — Беппе это осознавал — то, что он готовился осуществить, было самым настоящим обесчещеньем, в полном смысле слова покушением на целостность семьи. Бедный Марио ничем не заслужил такой гнусности со стороны лучшего друга.

"Брось. Отступись. Марио впустил тебя в свой дом, как брата. Он безумно любит свою жену и доверяет тебе"

Беппе припарковался, стараясь не слушать голос совести.

"Не сомневайся, Ида тоже будет тебе признательна"

Беппе вздохнул и заглушил мотор.

"Я дрянь. Я знаю это. Хотел бы, да не могу... Может, после этой ночи я отступлю назад. Но так я жить не могу, она должна стать моей хотя бы раз".

Он вышел из машины и обошел вокруг кемпера, волоча за собой между луж синий чемоданчик на колесах.

С третьей попытки дверь подалась, и в возбуждении, смешанном с чувством вины, социальный работник поднялся по ступенькам и вошел внутрь в мгновение, когда вспышка молнии озарила голубым светом обеденный уголок и диванчик.

68.

Кристиано Дзена проснулся от раскатов грома, таких мощных, что на секунду он подумал, что на шоссе взлетел на воздух бензовоз.

Он ощупал подушки и спинку и понял, что лежит на диване. Уснул во время фильма с Аль Пачино.

Полная темень. Дождь стучал по стеклам, а во дворе хлопала на ветру калитка.

— Спокойно, Кри. Просто свет вырубило.

Кристиано кое-как различил очертания лица отца, подсвеченные красным огоньком сигареты.

— На улице сильная гроза. Иди-ка в постель.

— А времени сколько?

— Не знаю. Где-то полдвенадцатого.

Кристиано зевнул:

— Как вы до трактора доберетесь? Дорога у реки — небось совсем развезло.

— Как пить дать, — спокойным голосом согласился Рино.

Кристиано хотел спросить, можно ли ему тоже поехать, но удержался. Он знал, каков будет ответ.

— А не поздно? — спросил он в конце концов.

— Хм.

— Что такое? Не хочешь ехать?

Отец фыркнул носом. Помолчал. Потом буркнул:

— Нет.

— Почему?

— Передумал.

— Почему?

— Слишком рискованно.

Кристиано не знал, радоваться ему или нет. На вырученные деньги они купили бы кучу барахла, поменяли машину, зажили бы получше, попутешествовали. С другой стороны, мысль о налете вселяла в него некоторое беспокойство. Ладно, так оно и лучше. Если подумать, отец ведь с самого начала не хотел в нем участвовать.

Кристиано сел, закинув ногу на ногу.

— А Данило ты что скажешь?

— У меня голова раскалывается. Иди спать. — Рино начинал нервничать, словно сын бередил ему открытую рану. Кристиано знал, что лучше промолчать, но его страшно добивало, что отец не держит обещаний. Как в тот раз, когда он пообещал на Рождество игровую приставку.

— Ты же ему обещал.

— И что с того?

— Данило тебя возненавидит.

— Его проблема. Хочет — пусть отправляется с кем-нибудь другим. Только не со мной.

— Да, но ты у них за главного. Сами они не справятся, ты это прекрасно знаешь. Не можешь же ты бросить их вот так. — Говоря это, Кристиано спросил себя, какого лешего он продолжает напирать, если рад, что отец решил выйти из дела.

Рино рявкнул:

— Послушай меня хорошенько, болван. Заруби себе на носу, что я никому главным не был и не буду, тем более этой парочке, и потом, у меня, в отличие от них, есть сын. И я не собираюсь подставляться ради горстки монет. Дискуссия окончена.

Тем временем дали свет. Включился телевизор. Снова заурчал на кухне холодильник. Кристиано прищурился:

— И когда ты ему об этом скажешь?

Рино открыл банку с пивом и сделал большой глоток. Потом, вытерев рот рукой, ответил:

— Сейчас. Когда они придут сюда. Ты иди спать. Не хочу ругаться при тебе. Давай живо в постель.

Кристиано хотел было возразить, что это нечестно, что он всегда присутствовал на их собраниях и поэтому сейчас тоже не надо его гнать, но придержал язык.

— Тоска зеленая... — Он поднялся и поплелся к лестнице, не пожелав даже спокойной ночи.

Все равно сверху все слышно.

69.

В кемпере жутко воняло.

Дело было не только в сырости, нет, все было гораздо хуже и отвратительнее... Проблема была с тем, что имело отношение к человеческим испражнениям и биотуалетам.

Беппе Трекка начал вслепую ощупывать стены в поисках распределительного щита.

Прошлым летом он с кузиной и ее семьей ездил на этой колымаге в монастырь Сан-Джованни-Ротондо, и его всю дорогу тошнило.

Наконец, выключатели обнаружились за тумбочкой, и он стал нажимать на все кнопки подряд.

Разливая ледяной свет, зажглась неоновая лампа под потолком и подсветка над кухонной нишей.

Беппе был внутри тесной каморки, которая была обставлена облицованной бежевым пластиком мебелью; перед ним — столик с диваном, над кабиной водителя — альков с двухспальной кроватью.

Зажав рот рукой, он открыл дверь уборной. Его как будто огрели по голове. Оглушенный зловонием, социальный работник посинел, но успел опереться о стенку до того, как упасть на бледно-голубой ковролин.

Надвигавшийся на него стеной смрад имел одновременно человеческое и химическое происхождение. В голове у Беппе мелькнула мысль, что муж кузины погрузил в кислоту мертвеца, но потом он увидал в унитазе лиловую жидкость, на поверхности которой плавали куски чего-то, что на вид походило на органический материал неясного происхождения.

Он нажал что есть мочи на большую красную кнопку, надеясь, что насос осушит зловонный омут, но этого не произошло. Ему удалось только открыть окошко, включить дохленький вентилятор и крепко-накрепко закрыть дверь.

Удар по обонянию оказался столь сильным, что только сейчас Беппе осознал, что в кемпере самое большее минус пять, а дождь бьет по нему, как по наковальне.

Как включается отопление? Вернее сказать, в кемперах вообще есть отопление?

"Должно быть".

Он положил чемоданчик на стол, расстегнул молнию и принялся выставлять алюминиевые корытца, в которых были разложены: цыпленок в бамбуковом соусе, блинчики с капустой, паровые пирожки, свинина в кисло-сладком соусе и рис покантонски. Все из ресторана "Волшебная пагода" на двадцатом километре шоссе. Потом он выудил из недр чемодана бутылку вина "Фалангина", за которую отдал аж двенадцать евро, и дынную водку, которая окончательно сразит Иду, если...

"Что?"

"Ничего".

Социальный работник застелил столешницу красной скатертью, расставил пластиковые тарелки, разложил палочки, зажег цитроновые свечи и десяток ароматических палочек, которые начали пускать колечки белого дыма.

"Они заглушат вонь.."

Телефон в кармане пиджака два раза пикнул.

"Сообщение"

Он достал трубку и прочел:

МАРИО ВДРУГ ВЕРНУЛСЯ. :(

ДОЖДУСЬ, КОГДА ОН ЛЯЖЕТ СПАТЬ, И ПРИЕДУ.

70.

На часах было полдвенадцатого, и Фабиана Понтичелли не могла поверить, что все еще лежит на кровати у Эсмеральды.

Она опаздывала уже на час, но при мысли о том, чтобы выйти на улицу и двадцать минут пилить на мотороллере под проливным дождем, на глаза наворачивались слезы.

К тому же никак не удавалось отогнать мысли о том, что завтра утром перед школой придется тащиться к зубному, который обнаружит у нее на языке пирсинг.

"А если забить и остаться здесь спать? Тогда и зубного пропущу. Что такого может случиться?"

Первым делом Говнюк конфискует у нее мотороллер. Им она дорожила больше всего, потому что он позволял ей слинять из "Джардино Фьорито" [30] — жилого комплекса, где проживала ее семья.

Нет, он не отбирал, а именно конфисковывал. И до смерти наслаждался этим.

"Я конфискую твой сотовый!", "Я конфискую твои армейские ботинки". Я конфискую у тебя радость жизни.

Как же она его ненавидит! Ей хотелось бы выразить меру своего чувства количественно, иметь прибор вроде того, что измеряет давление, ненавистеметр, чтобы измерить ненависть, которую она питает к отцу. Она ненавидит его на столько, сколько песчинок на всех пляжах мира. Нет, сильнее. Сколько молекул воды в море. Нет, еще сильнее. Сколько звезд во Вселенной. Точно.

"Ладно, мотороллер он отберет у меня на неделю, самое большее — на десять дней"

Она знала, что ее колбасит из-за травы, которой они обкурились. Уже довольно давно от косяков она не торчала, как раньше, а впадала в параноидальное состояние.

Чтобы уравновесить действие травы, Фабиана опустошила полбутылки лимонного ликера.

Алкоголь и трава были как два чудовища, которые сражались за власть над ее рассудком. Марихуановое чудовище было геометрическим. Сплошные точки, острые углы и режущие кромки. Ликеровый монстр был, наоборот, бесформенный, слюнявый и слепой. Если принять их в правильных пропорциях, чудища вместо того, чтобы бороться, сливались в совершенный гибрид, от которого наступал полный кайф.

Но сейчас чудовище потеряло идеальную сферическую форму и ощетинилось лезвиями и остриями (все из-за проклятого последнего косяка), начав буравить ими мозг.

Она сделала вдох и с силой выдохнула из легких воздух.

В таких случаях главное — не думать о предках, о школе, о долбаном зубном.

"Но если я не пойду к зубному, Говнюк почует неладное. Как минимум, решит, что я залетела".

Почему у Эсмеральды никаких проблем? Обкуривается так, что аж дым из ушей идет, и никаких заморочек. Наверное, гены такие.

"Пей. Пей, тебе полегчает", — сказала она себе.

Фабиана приложилась к остатку теплого ликера и безуспешно попыталась подумать о чем-нибудь другом.

— Тоска зеленая... — вырвалось у нее.

Эсмеральда, занятая выщипыванием бровей, приподняла голову.

— Ты чего?

— Мне надо домой.

— Оставайся на ночь здесь. Куда ты собралась? Видела, что на улице творится? — Эсмеральда закурила сигарету.

— Не могу. Если не вернусь домой, меня прибьют.

Эсмеральда принялась прижигать сигаретой секущиеся кончики волос.

— Знаешь что я тебе скажу, не хватает тебе методичности. Ты своих мало посылаешь. Просто надо держаться всегда одной линии. Надо быть непреклонной самой с собой, надо делать это каждый день, даже если не хочется. Видела меня? Вот я посылала мать каждый божий день, и в итоге мы не ссоримся.

Фабиана не ответила. В этой комнате не хватало кислорода. От ароматических палочек, травы и сигарет стоял такой чад, что она почти не видела Эсмеральду.

— Эсме, открой окно, а то я задыхаюсь.

Подруга, занятая деликатной парикмахерской процедурой, не отреагировала на ее просьбу.

"Синьора, у вашей дочери на языке серебряный шарик". Зубной так матери и скажет.

Она была молодцом, до сих пор ей удавалось скрывать свой пирсинг. Это было не так уж сложно. Достаточно не раскрывать широко рот, не зевать и, главное, не смеяться. Ну да у них дома и не посмеешься.

На самом деле сложно было привыкнуть к этому гвоздю посередине языка. Если честно, Фабиана еще не успела с ним освоиться. Она продолжала теребить его языком, водить им туда-сюда по зубам, так что к вечеру язык опухал, а во рту ныло.

Когда мать его обнаружит, закатит позорную сцену перед врачом, перед пациентами, перед кем угодно. Мать вообще обожала позориться на публике. Хуже этого трудно было что-то придумать. У этой женщины спинной хребет, как у беспозвоночной твари.

"Ты смирилась с проколотой бровью, с пупком, а теперь, дорогая мамочка, тебе придется примириться и с этим. И вообще, что тут такого?"

Трагедия разразится, если она расскажет об этом Говнюку. А поскольку мамочка собственной личностью не обладала и своей жизнью не жила, а была лишь наружным органом мужа, Фабиана могла поручиться, что она ему тотчас же обо всем доложит.

Но если так подумать, был шанс, что один раз в жизни наружный орган сдержит порыв во всем исповедаться. Исключительно из грязных практических соображений.

Иначе отец будет проедать ей плешь ближайшие лет двенадцать, упрекая в том, что она не в состоянии воспитывать своего ребенка. И потом, кто сказал, что зубной проболтается?

— Готова поспорить, что ты паришься из-за пирсинга! — сказала Эсмеральда.

Как ей только удавалось всегда угадывать, о чем думает Фабиана? Мысли читает?

Фабиана взглянула на подругу, крутившую очередной косяк.

Попыталась сделать невозмутимый вид:

— Нет, я думала совсем про другое. — Но у нее на лбу словно аршинными буквами было написано: ПОПАЛАСЬ!

— И про что же ты думала?

— Ни про что.

— Ты думала о том, как зубной скажет твоей матери... "Синьора, ваша дочь сделала пирсинг на языке"...

"Как же ты прешься оттого, что мои меня достают?!" — подумала про себя Фабиана.

— Учти, врачи не имеют права много болтать.

Эсмеральда подняла нос от бумажки и сделала изумленное лицо:

— Ты что, рехнулась? Зубной?

— Говорю тебе. Они клятву дают... Я знаю...

— Ну да, клятву Ксенофонта, как же... Послушай-ка меня... Не ходи туда. Оставайся здесь. Я бы на твоем месте не давала себя постоянно дрючить Говнюку и твоей мамаше... Они же тобой помыкают, ни во что не ставят. Попробуй постоять за себя, хотя бы раз в жизни.

Фабиана поднялась с кровати.

Эсмеральда дала ей силы двинуться домой. Она начала нервно искать одежду в куче раскиданного по полу барахла.

— Знаешь, что я сделаю? Я сниму его перед тем, как идти к зубному. — Ей хотелось добавить, что эта штуковина вообще ей не нравится, что, честно говоря, она противная и, если уж на то пошло, для нее это сплошное мучение, особенно с тех пор, как кто-то ей сказал, что от прокалывания языка может начаться тик, так что до конца своих дней будешь выглядеть как жующий жвачку верблюд.

— Глупее ничего не придумала? Помнишь, что Джеймс сказал? Если снимешь штангу, дырка тут же затянется. — Эсмеральда точным движением языка смочила бумагу и заклеила самокрутку.

Фабиана натянула тенниску.

— Только на время осмотра...

Эсмеральда затянулась и выпустила облачко белого дыма.

— Этого более чем достаточно. Слизистые заживают моментально! И не надейся, что я потом ее тебе обратно вставлю.

Фабиана не ответила. Одевшись, она взглянула на себя в большое зеркало, обклеенное фотографиями Кристины Агилеры и Джонни Деппа. В глазах лопнули сосудики, губы пересохли, как у Реган, девочки в "Экзорцисте" [31]. Она поправила руками волосы и подкрасила губы.

— Ладно, я пошла.

Эсмеральда протянула косяк Фабиане. "Хотя бы дунем вместе на ночь"

— Нет, я совсем никакая. На ногах не стою. Пойду.

— Да ладно тебе, Фаби, ты же знаешь, что курить в одиночку плохая примета, — протянула Эсмеральда жалобным девчоночьим голосом.

— Мне пора...

Эсмеральда схватила подругу за руку:

— Сердишься, потому что я про зубного сказала, да?

— Нет, просто мне надо идти.

Эсмеральда опустила черные глаза, потом вновь подняла взгляд:

— Прости, Фаби...

— За что?

— Ты знаешь за что... Ничего не случится, вот увидишь. Самое большее — твоя мать закатит сцену у зубного... Не переживай.

Фабиана заметила, что злость улетучилась. Эсмеральде достаточно было так посмотреть, и она таяла как дурочка.

— Ладно, только потом я убегаю.

— Я тебя обожаю! — Эсмеральда вскочила на ноги, крепко обняла Фабиану и чмокнула в губы, а потом сказала: — Но только эту мы раскурим по всем правилам. Дай-ка мне бутылку минералки и ручку.

71.

Этот болван Четыресыра опаздывал уже больше чем на полчаса.

Данило Апреа расхаживал по гостиной в галошах, синей ветровке, шарфе и шерстяной шапке, твердя, как заезженная пластинка:

— Это невероятно. Невероятно! Куда он, черт возьми, запропастился?

Он шесть раз звонил ему на сотовый, и каждый раз проклятый абонент был недоступен.

— Что за дубина безмозглая.. — проворчал Данило, обессиленно рухнув на диван. — Ну как иметь дело с такими людьми? Включи телефон, засранец!

Он налил себе четвертую (или пятую?) стопку граппы и, морщась, опрокинул.

Наверное, надо позвонить Рино и сказать ему, что Четыресыра отстает по графику, пропадая неизвестно где.

"Но Рино же сразу взбесится"

А нынче вечером не до разборок.

Они должны быть единой, сплоченной и настроенной на успех командой.

Только как можно составить сплоченную команду из истеричного психопата и городского сумасшедшего?

Он хотел было налить еще глоток, но удержался.

"Не хватало только, чтобы меня развезло..."

Прикрыл глаза, пытаясь успокоиться.

— Он сейчас придет. Он сейчас придет. Он... — затвердил он, как мантру. — Если Четыресыра не придет через четверть часа, клянусь, я его прикончу. — Данило притих и стал слушать, как за окнами неистовствует гроза и как бурлит вниз по улице разбухший от воды канал.

72.

"Ну вот, готово".

Все обитатели вертепа снова были на ногах, мостик отремонтирован. От этого Четыресыра стало спокойнее на душе. Мост давно уже его беспокоил, рано или поздно он построит новый, более устойчивый и широкий, минимум на три полосы.

Четыресыра натянул непромокаемые штаны и в сотый раз проверил, не ускользнуло ли что-нибудь от его взгляда.

Завтра утром он первым делом займется приведением в порядок холмика, и раз такое дело, то уж не сделать ли из него сразу гору, высокую и скалистую. Он мог отправиться на реку и загрузиться парой кругляков с отмели.

"Среди скал живет много разных животных".

"Эти... — Ему не приходило в голову название. — Как их? Которые с длинными рогами и скачут".

"Горные козлы", — вспомнил он, всовывая ноги в резиновые сапоги. На голову он натянул подшлемник, а поверх нахлобучил зеленый шлем-интеграл.

Потом Четыресыра потянулся было к желтому дождевику, но остановился.

Данило сказал ему не надевать его, потому что желтое пятно будет видно за километр.

"Но кто будет торчать на улице в такую-то погоду?"

И Четыресыра снял дождевик с крючка.

Выходить из дому не хотелось. Он бы с радостью остался доделывать свой вертеп.

Почему именно сегодня приспичило им грабить банкомат? В такой проливной дождь?

Четыресыра выключил телевизор в тот момент, когда Рамона выходила голышом из дома, навстречу ей появлялся лесник Боб, и она говорила ему: "Доставай-ка шершавого, порезвимся!"

"Ну все, иди", — приказал он себе и, надев перчатки, вышел из дому.

73.

Кристиано Дзена лежал в постели под тремя одеялами и слушал шум грозы. Стоило закрыть глаза, как начинало казаться, что он лежит на койке трансатлантического лайнера в эпицентре урагана. Дождь барабанил по стеклам, переплеты скрипели под напором ветра. С подоконника стекала в комнату струйка воды, а на потолке в углу выросло темное пятно, с которого каждые раз, два, три, четыре.. пять секунд со звонким "кап!" плюхалась на пол капля.

Надо было встать, подставить ведро, свернуть тряпку и положить ее на подоконник, но так клонило в сон...

74.

Фабиана Понтичелли вышла из комнаты Эсмеральды, с трудом держась на ногах. Постояла в полутьме коридора, набираясь сил для встречи с разбушевавшейся стихией. Последний косяк добил ее.

"Сейчас стошнит".

Слева, на длинном буфете, она заметила контуры четырех китайских ваз, и у нее в голове мелькнула мысль сблевать в одну из них.

Шатаясь и тыкаясь руками в завешанные старинными арабскими коврами стены и в ломящиеся от книг шкафы, она двинулась в сторону выхода. Входную дверь в глубине коридора освещало пятно красноватого света, идущего из гостиной.

"Господи, умоляю тебя, только бы там не было матери Эсмеральды... Если она увидит меня в таком состоянии..."

За последний год Серена Гуэрра не раз заставала их в гораздо более плачевном виде, в обнимку с унитазом или в коме на кровати.

"В тот раз, когда мы закинулись кислотой и..."

Но сейчас, будучи под навязкой, Фабиана не была уверена даже, что в состоянии пожелать ей доброй ночи.

"Шагай прямо, быстро, не останавливайся, не поворачивай голову в сторону гостиной, откроешь дверь — и на улицу".

Фабиана получше застегнула куртку, подняла капюшон, глубоко вдохнула и непринужденно, как кирасир на военном параде, двинулась к выходу, однако, оказавшись напротив двери в гостиную, не удержалась и бросила туда быстрый взгляд.

Серена Гуэрра лежала на кокосовой циновке и листала большой альбом с фотографиями.

Дотлевающие в камине угли и десяток свечей, расставленных на крышке сундука из красного дерева, озаряли комнату слабым дрожащим светом. На старом диване, весь укутанный одеялами, в смешной шерстяной шапочке на голове, спал с приоткрытым ртом малыш Маттиа.

Несмотря на оставляющее желать лучшего психофизическое состояние, Фабиана не смогла тысячный раз не поразиться, насколько же мать и дочь похожи друг на друга.

Когда Фабиана в первый раз увидела их вместе, Эсмеральду и Серену, у нее аж дух захватило. Одинаковые прямые темные волосы, одинаковый овал лица. Те же глаза, та же форма рта, все то же самое. Только Серена была мини-вариантом Эсмеральды. Их разделяли добрых десять сантиметров. В руках и в плечах мать покрепче, кожа у нее светлее, нос слегка неправильной формы и более нежные и блестящие глаза. Некоторые угловатости, заметные в чертах дочери, в материнском лице были как бы сошлифованы.

Серене около сорока, но выглядит она гораздо моложе. Ей запросто можно дать тридцать.

На вкус Фабианы одевалась Серена очень стильно. Сегодня на ней джинсы "Levi's" с низкой талией, техасские сапоги, свитер из грубой шерсти с геометрическим рисунком, волосы заплетены в тонкие косички.

Несколько дней назад в мало отличающейся от сегодняшней ситуации Фабиана пересеклась с матерью Эсмеральды, и они поболтали. С Сереной она чувствовала себя в своей тарелке, та обращалась к ней как ко взрослой и внимательно слушала. Разве что в тот вечер она дольше обычного задержала на ней свой взгляд и потом спросила:

— Не многовато ли травки вы курите?

Фабиана, как пес, который наложил на ковер, отпрянула к стене и с улыбкой, от которой чуть не вывихнула себе челюсть, фальшивым голоском выдала:

— Что? Извини, я не поняла.

— Не многовато ли травки курите?

Фабиана открыла рот в надежде произнести что-нибудь осмысленное, но ничего не получилось, тогда она закрыла рот и помотала головой.

— Знаю... это ваше дело, и я уверена, что... что вы достаточно умные девочки, чтобы вовремя остановиться. На траву так легко подсесть... И потом будет трудно сосредоточиться в школе... Извини, что лезу с этим... Обычно я не вмешиваюсь.

"Представляю, чего ей стоило завести этот разговор", — подумала про себя Фабиана.

— Честно говоря, я немного обеспокоена. В последнее время с Эсмеральдой невозможно разговаривать. Она отвечает мне с такой путающей злобой... Вечно сердита, будто я ей сделала невесть что. Я только хотела сказать, что, если вы будете слишком много курить траву, в вас начнет нарастать отчуждение, мир станет казаться тесным и удушливым... Может, вам стоит попытаться больше бывать в компании, не сидеть все время в одиночестве, взаперти в этой...

Фабиана, разинув рот, ошеломленно взирала на нее, как ребенок на меняющего цвет хамелеона.

"Тесный и удушливый мир".

Вот именно. Мать Эсмеральды потрясающе точно выразила ощущение, которое она с некоторых пор носила в себе и от которого ей делалось плохо.

"Тесный и удушливый мир. Из которого ты должна вырваться, как только окончишь школу. Поезжай в Америку, в Рим, в Милан, куда хочешь, но ты должна сбежать из этого тесного и удушливого мирка"

Почему стоящее перед ней сейчас чуткое, прекрасное существо было матерью Эсмеральды, а не ее? Почему ей так не повезло — быть дочерью женщины, широтой взглядов мало чем отличавшейся от монашки и годами певшей одну и ту же песню по то, что у папы трудности на работе, поэтому они должны постараться не создавать ему лишних проблем?

"А я? Меня что, нет? Для своей матери я не существую. Вернее, существую постольку, поскольку являюсь частью семьи Понтичелли, и поэтому должна быть послушной девочкой, умницей и милочкой.

Разве не восхитительно иметь мать, которая говорит тебе, что не ее дело, обкуриваешься ты травой или нет?"

Когда ее мамочка обнаружила в кармане штанов крохотный окурок, для начала она изобразила глубокий обморок, затем отвела Фабиану к Беппе Трекке, социальному работнику, и вдобавок попыталась упечь ее в колледж в Швейцарии. И если бы Говнюка жаба не задушила, сейчас бы она куковала в полувоенном интернате где-нибудь в Лугано.

И самое абсурдное, из-за чего ей было особенно паршиво, — то, что Эсмеральда не отдавала себе отчета, насколько ей повезло с матерью. Она хамила ей из принципа. Закатывала глаза к небу. Фыркала.

Фабиана задержалась на секунду в тени коридора, думая, не попросить ли Серену отвезти ее домой. Нет, лучше под дождь, чем показаться ей в таком виде.

С ловкостью подружки Джеймса Бонда Фабиана Понтичелли повернула ключ в замке и вышла навстречу непогоде.

75.

Данило Апреа сжимал обеими руками телефонную трубку, словно это была дубинка.

— Рино, да как я, черт возьми, могу успокоиться? Скажи мне! Этот болван исчез! Мы жутко опазды...

— Придет он. Успокойся! И потом, куда мы опаздываем? Какая к чертям разница, приедем мы на час раньше или позже? — зевая, отвечал Рино.

В желудке Данило Апреа бурлила чистейшая соляная кислота. Он сделал нечеловеческое усилие и не заорал. Он должен успокоиться. Прийти в себя. Сглотнув желчь, жгущую ему пищевод, он жалобно взвыл:

— То есть как это — какая разница? Прошу тебя, Рино, не надо так...

— Не надо что? Ты хоть видел, что на улице творится? Как мы до трактора доберемся? Вплавь? Подождем, пока дождь утихнет, а там посмотрим.

Данило шумно дышал, надувая и сдувая щеки, как Диззи Гиллеспи [32].

— Что там с тобой? У тебя астма? — справился Рино.

— Ничего. Ничего. Ты прав. Как всегда, прав. Подождем.

"Голая ненависть".

Достойная небожителей невозмутимость Рино, этакого мистера Всезнайки, который будет сохранять спокойствие, даже когда марсиане атакуют Землю, больше всего выводила Данило из себя. Как бы ему хотелось вонзить Рино в сердце кинжал, крикнув ему в ухо сто, тысячу раз: "Все ты у нас знаешь, а? Ты совершенно прав, все ты знаешь!"

— Так-то лучше. Успокойся, расслабься. Я жду вас у себя, нам надо поговорить. — И Рино повесил трубку, даже не сказав "Пока"

— Поговорить? О чем? — взревел Данило, схватил пульт и запустил им в стену. Пульт разлетелся на кусочки, и Данило принялся топтать их ногами.

76.

Свинцовое небо лупцевало Четыресыра и его "боксер". Порывы ветра с дождем швыряли его то вправо, то влево, и удерживать мотороллер в равновесии было непросто.

Бурление текущих по дороге ручьев и клокотание изрыгающих потоки коричневой жижи водостоков сливалось в ушах под шлемом в ужасающий грохот.

Не было видно ни зги, так что Четыресыра двигался в сторону дома Данило по памяти.

Ураган выкорчевал с корнем высаженные на тротуаре деревья и разметал их по проезжей части. Большая сосна рухнула на чей-то автомобиль, выбив лобовое стекло.

Это что, самая страшная гроза столетия?

Завтра во всех новостях будут рассказывать о паводках, наводнениях, об обвалившихся зданиях, понесенных сельским хозяйством убытках и о компенсациях. И о том, что пока в долине свирепствовал потоп, банда неизвестных умыкнула банкомат отделения "Итальянского аграрного кредита".

"Мы не только разбогатеем, о нас еще и во всех газетах напишут..."

Все эти дни Четыресыра пытался придумать, что ему делать с такими деньжищами. Единственное, что пришло ему в голову, — купить еще глины, чтобы построить большой замок, и электрическую железную дорогу со стрелками, железнодорожными переездами и станциями, чтобы наладить сообщение между севером и югом вертепа. Пока что путешествия через горы, реки и озера были весьма проблематичны, и строительство железной дороги сослужило бы добрую службу обитателям вертепа.

"А если я устрою тут... эээ..."

Как называется подвешенная к тросу кабинка, на которой поднимаются в гору? Четыресыра не знал, но это не имело значения. В магазине игрушек в "Башнях" он видел такую штуковину, просто дух захватывало. Две кабины из зеленой жести, с черной крышей, с лыжниками Внутри, и всю эту конструкцию приводит в движение настоящий мотор.

"Можно поднимать людей прямо к гроту младенца Иисуса, чтобы им не приходилось идти пешком по..."

Он уже вообразил во всех деталях свою канатную дорогу, ходящую вверх и вниз, когда за забралом шлема, разлинованным в полоску струями дождя, вдали на дороге показался красный огонек.

Похоже на задний свет мотороллера.

77.

Устроившись на диванчике, Беппе Трекка доел паровые равиоли, которые, остыв, стали похожи на жвачку. Чтобы согреться, он выпил немного дынной водки и завернулся во все одеяла, какие нашел в кемпере.

"Надо взглянуть правде в глаза: Ида не придет"

Марио вернулся домой. Ей пришлось бы дождаться, когда он уснет, и потом тайком улизнуть из дома. Безумие.

Но если Ида готова так рисковать, значит, она в него по уши влюблена. И от этой мысли ему становилось так хорошо...

Наверное, все же стоит перенести на другой раз.

Социальный работник достал из внутреннего кармана пиджака пачку ксанакса [33] и поднес ее, как магический амулет, к свече. Две таблетки он уже проглотил. Третья сделает его бесчувственным, как мох?

В интернете он прочитал, что воздействие транквилизаторов на сексуальную активность чаще всего выражается в торможении оргазмического рефлекса, и проявляется в отсрочке кульминации наслаждения. Принятие препарата может привести к различным результатам, в том числе положительно сказаться на качестве сексуальных отношений в паре в случае, если раньше встречались проблемы с преждевременной эякуляцией.

Эта самая преждевременная эякуляция, будь она проклята, мучила Беппе со времен далекой юности. Преследовала его все четыре унылых года учебы на факультете социологии в Римском университете.

Теперь, будучи настоящим менеджером самого себя, он попробовал рассчитать возможный эффект от приема еще одной таблетки.

Ему пришли в голову два сценария, один отвратней другого.

Несмотря на присутствие в его организме большой дозы бензодиазепина, он все равно кончит со скоростью спринтера.

У него вообще не встанет.

Он никак не мог решить, какой вариант будет лучше.

Беппе принялся мять подбородок, как "Мыслитель" Родена. "Да, пожалуй, лучше, если не встанет. Это, конечно, позор, но все же не так стыдно. И заодно будет повод отступить назад. Если я сразу кончу, она станет считать меня неудачником".

Потом в голове пронеслась шальная мысль: "А если сбежать? Так, чтобы меня никто не нашел?"

Изнеможденный и терзаемый сомнениями, Беппе опять приложился к бутылке.

78.

Фабиана Понтичелли окончательно продрогла на своем мотороллере. Шлем-каска на голове ни от чего не спасал. Вода попадала в глаза, текла по шее и морозила кончик носа. Уши она вообще перестала чувствовать. Пытаясь хоть что-то разглядеть, она надела темные очки, но в них было еще хуже. Штаны насквозь промокли, а теперь еще и ноги в кроссовках начали хлюпать.

От самого дома Эсмеральды она не встретила ни машины, ни одной живой души.

Все закрыто. Везде темно. Пусто. На дороге поваленные деревья. Помятые автомобили. Фабиана чувствовала себя как единственный человек, выживший в мировой катастрофе, которая уничтожила все человечество.

"Если будет продолжаться в том же духе, река выйдет из берегов и затопит шоссе... Значит, визит к зубному отменится. Класс!"

Одной этой мысли было достаточно, чтобы в тело вернулось немного тепла и поднялось настроение.

"А если у меня подскочит температура... — сказала она себе, пытаясь поплотнее запахнуть куртку. — Полный кайф. Сидишь себе дома. Тихомирно. MTV. Шарин готовит обед... И Эсме не достает". Эсме не любит приходить домой к Фабиане. Говорит, у них идеальный порядок, а "где чересчур много порядка, там, по-моему, не все дома". По ее мнению, семья Понтичелли та самая классическая "идеальная семья", в которой муж в один прекрасный день возвращается с работы и убивает всех домочадцев, после чего пускает себе пулю в лоб.

"Она запросто выкладывает мне все, что ей только взбредет в голову"

Наверное, надо поменьше с ней общаться. Хоть какое-то время. Она стала просто невыносимой. Маленький диктатор. Чтобы подружиться с ней, Фабиана перевернула всю свою жизнь. Потому что, если ты с Эсмеральдой Гуэррой, то или делаешь, чего хочет она, или тебя не существует. Ради дружбы с ней она перестала видеться с Анной и Алессандрой.

"Может, они и лузерши, но мне с ними было весело".

И потом, она буквально швырнула Фабиану в объятия Теккена.

Эсмеральда переспала с ним пару раз и настаивала, чтобы ее подруга сделала то же самое. Уверяла, что секс был роскошный, что у нее было три оргазма подряд, словно она трахалась с тысячей парней. Но если это был такой уж рай, почему она вдруг перестала с ним спать?

Просто-напросто Теккен был так же романтичен, как свинья в навозе. Он отымел Эсмеральду — и спасибо, до свиданья. Ей, конечно, было до слез обидно. Вот почему она хотела, чтобы Фабиана тоже переспала с ним. Так, по крайней мере, они на пару будут лишены девственности и посланы в задницу.

Единственный раз, когда у Фабианы было свидание с Теккеном, они отправились в кино, и он ее всю облапал. Возвращаясь домой, они заехали в городской парк, он гордо достал свой вставший член и практически заставил ее дрочить ему в двадцати метрах от газетного киоска. Не пригрози она закричать, он бы трахнул ее прямо в парке, на глазах у всех.

От оглушительного тарахтенья дырявого глушителя она подскочила в седле. Фабиана обернулась и увидела на полосе обгона человека в желтой клеенчатой куртке и шлеме-интеграле в седле старого зеленого "боксера".

"Значит, я не одна на белом свете. Этот мотороллер я уже видела..."

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы связать его в памяти с бомжеватого вида дядькой, который ходит, как будто танцует брейк-данс и которого она часто видела с отцом Кристиано.

И куда его понесло в такое ненастье?

79.

Невероятно!

Быть этого не могло!

Та самая блондинка, копия Рамоны!

Он узнал ее мотороллер. Желтую наклейку. Шлем.

Как она оказалась на улице в такую мокрядь?

Но это была она, и насквозь промокшая.

Перед глазами Четыресыра всплыла сцена, увиденная летним вечером в парке: она стоит и сжимает в руке...

"Вверх-вниз. Вверх..."

Зрелище девчонки, сжимающей в руках причиндал мотоциклиста, ослепило его и исторгло у него из груди стон. Дрожь наслаждения поднялась по спине, перескакивая с позвонка на позвонок, и Четыресыра внезапно ощутил, как руки и ноги обмякли, словно щупальца медузы; чтобы удержаться в седле, ему пришлось крепко вцепиться в руль.

"Рамона выходит из дома и с улыбкой говорит леснику: "Доставай-ка шершавого, порезвимся!"

"Вверх-вниз, вверх..."

Четыресыра почувствовал, как кровь закипает у него в ушах, во внутренностях, между ног.

Он принялся колотить себя по бедру, потом просунул руку под дождевик и впился ногтями в бок.

— Шлюха. Грязная шлюха, — промычал он под шлемом. — Почему? Почему тебе нравится вытворять такое? Почему ты не оставишь меня в покое?

Она делала это ему назло. Чтобы ему было плохо.

"Вперед! Останови ее. — Голос лесника Боба звучал властно и решительно. — Ну же, чего ты ждешь?"

"Я не могу"

"Второго раза не будет. Ты хоть понимаешь, как тебе подфартило? Она с радостью сделает это тебе".

"Неправда".

"Правда".

"Я не могу У меня не получится"

"Эх ты, жалкий придурок, кретин, идиот..."

Четыресыра закрыл глаза, стараясь не слушать Боба. Он дышал ртом, стекло забрала изнутри запотело.

"У нее будут холодные мокрые руки. И она улыбнется".

"Нет. Не могу... Вдруг она не захочет?"

"Еще как захочет. Давай сделаем так. Если она поедет по окружной, значит, она не хочет. А если свернет на дорогу, идущую лесом, тогда ты больше не сможешь отнекиваться..."

Резонно. Идущая лесом дорога была совсем пустынна. Если она не хочет, чтобы ее остановили, она ни за что по ней не поедет, а если вдруг она все же свернет, значит, что...

"Молодец! Наконец-то до тебя дошло"

... что она этого хочет, и тогда он ее остановит.

Он пока не знал как, но он ее остановит.

80.

Бомж катил следом за ней по встречной полосе с такой же скоростью, как у нее. Вдруг Фабиана Понтичелли увидела, как он бьет себя кулаком по ноге.

Лучше прибавить газу.

На этой развалюхе у него мало шансов за ней угнаться.

Фабиана повернула ручку газа и стала постепенно отрываться от него.

Надо быть осторожной, если на такой скорости встретится выбоина, не будет времени затормозить. Он глянула в зеркало заднего вида.

"Боксер" все еще маячил позади, но дистанция увеличилась.

Фабиана перевела дух и только тогда осознала, что с той минуты, как этот тип материализовался рядом с ней на дороге, она практически не дышала.

81.

В конце концов сон одолел всю семью Дзена.

Кристиано сдался после отчаянной борьбы с дремотой, пытаясь досидеть до прихода Данило и Четыресыра. Этажом ниже перед включенным телевизором храпел Рино.

82.

Беппе Трекка, с тремя таблетками ксанакса и полбутылкой дынной водки в желудке, тоже похрапывал, уткнувшись лбом в формочки из китайского ресторана.

83.

— Я кого хочешь мог позвать на это дело, дорогой мой Рино Дзена. Кем ты себя возомнил? Ты что, думаешь, на тебе свет клином сошелся? И что ты там сказал? "Нам надо поговорить!" О чем, чтоб тебя, мы должны говорить? Тебя кто-нибудь назначал главным? Покуда не будет доказано обратное, главный — я. Знаешь, сколько народу получше тебя я мог найти, если б хотел? — Данило Апреа вещал, почти крича и бурно жестикулируя. — Кто придумал план? И кто все подготовил? Кто месяц торчал перед банком, изучая все детали? Кто нашел трактор? Я! Я! И еще раз я! Все сделал я! Я сделаю вас богатыми. Я... — обращался он к дивану, словно там сидели Рино и Четыресыра. — Давайте уж говорить все, как есть! Начистоту! Мне должно было причитаться пятьдесят процентов, а вам по двадцать пять. Так было бы по справедливости. Но мое врожденное благородство, мое великодушие... — Он поглядел на стоявшую на столе бутылку граппы. Надо было еще отхлебнуть. Он поднял бутылку.

Пустая.

После телефонного разговора с Рино Данило сказал себе, что глоток-другой поможет ему отойти, и даже не заметил, как осушил целую бутылку.

"Я в порядке. Спокойно. Все нормально. — Он замотал головой, как кокер-спаниель после купания. — Сейчас пройдет".

Он неуверенно сделал три шага. По правде говоря, ноги не очень держали, но, как только приедет Четыресыра, он выйдет на улицу, а там от дождя и холода моментально придет в себя.

84.

"Она обернулась. Не видишь, она тебя зовет? Эх ты, дурень", — втолковывал ему Боб.

"Тогда почему она прибавила газу?"

Четыресыра еще немного сбавил скорость — настолько, чтобы не потерять из виду мотороллер.

"Потуши фары. Она подумает, что ты съехал на другую дорогу"

Он бы мог ее моментально нагнать, мотор "боксера" был переделан, вместо обычного стоял резонаторный глушитель, и когда Четыресыра пригибался, принимая аэродинамическую позицию, да еще под уклон, то запросто набирал до восьмидесяти километров в час.

Еще немного, и блондинка подъедет к развилке.

Выбор за ней. Если поедет лесом, он ее остановит.

"Умоляю тебя, поезжай по окружной. Умоляю"

"Идиот"

85.

Фабиана Понтичелли посмотрела в зеркало заднего вида.

Фары "боксера" было не видать. Бомж уехал куда-то в другую сторону.

Классическая марихуановая паранойя.

"Блин, аж мороз по коже".

Тем временем она добралась до места, где избитая дождем дорога расширялась перед развилкой.

Налево уходила узкая дорожка, ведущая через лес Сан-Рокко прямиком к дому, направо был выезд на окружную магистраль. Широкая и освещенная, она огибала холм кругом, но по ней было пилить и пилить.

Фабиана услышала отцовский голос, который, как мама Красной Шапочки, наставлял: "Фабиана, ради бога, никогда не езди ночью лесом".

"Да, наверное, лучше ехать по окружной. Все равно уже до трусов промокла"

Но в последний момент она передумала: "В такую погоду серый волк из логова носа не кажет", — и резко развернула в сторону теряющейся в лесных зарослях дороги.

86.

Когда Четыресыра увидел, что Рамона направляется в сторону окружной, его сердце преисполнилось разочарованием и радостью.

"Ты видел, она меня не хочет! Так что оставь меня в покое".

Но вдруг в последний момент девчонка, словно сам Всевышний ей повелел ехать лесом, развернула мотороллер.

"Больше никаких отговорок"

Хорошо, но как он ее остановит? Он же не может явиться перед ней и сказать: "Извини, ты не могла бы притормозить?"

"Я стесняюсь".

"Если не остановишь ее, ты полный лох. Всю жизнь будешь локти кусать. Она только и ждет, чтобы ты ей явился".

Верно, но действовать следует обдуманно. Надо напрячься и изобрести способ остановить ее и попросить сделать это.

"Живее, а то упустишь"

Четыресыра стал набирать скорость.

87.

Деревья, протягивая ветви, склонялись над дорогой, словно хотели схватить Фабиану Понтичелли.

Под укрытием древесных крон дождь был не такой частый, в воздухе стоял запах влажной земли и прелой травы.

Фара "скарабео" бросала слабый пучок света на усеянный мокрыми листьями и комьями грязи асфальт.

Девушка ехала посередине дороги, стараясь не сбиться с разделительной полосы. Это было как игра: не съезжать с белой полоски, потому что по обе стороны уходили вниз бездонные пропасти; выйдешь колесом за спасительную черту — и всю оставшуюся жизнь будешь падать в бесконечность.

Но в какой-то момент дорога, огибая холм, резко повернула, и Фабиане не удалось удержать колесо на белой линии.

"Считай, ты уже труп. Ладно, первый раз не считается, ты сорвешься в пропасть только после трех ошибок"

Она увлеклась игрой и не заметила, что в пятидесяти метрах позади нее едет "боксер"

88.

Теперь он знал, что делать.

Четыресыра напряг все извилины, и в конце концов лесник Боб ему помог. В голове, как по волшебству, родилась гениальная мысль.

Он включил фару и дал газу. Мотор всхлипнул, и "боксер" стал неуклонно набирать скорость.

С каждым поворотом красная точка заднего фонаря "скарабео" становилась все ближе. Примерно через двести метров, если он верно помнил дорогу, начинался спуск, и тут-то он и должен был ее обогнать.

89.

Фабиана Понтичелли, держась осевой и стараясь не сорваться в бездонную пропасть, чуть не свалилась с сиденья, когда из тьмы, нахохлившись, словно стервятник, вынырнул тот чокнутый на своем "боксере" Голова на уровне руля, локти разведены в стороны, как два крыла.

Девушка впилась в резину ручек и вся напряглась.

Не успела она подумать, ехать ей быстрее или сбавить газ, как этот тип ее обогнал, пустившись под уклон. Она увидела, как он заворачивает на повороте, изогнувшись всем телом и ни капли не притормозив.

Фабиана зажмурилась, уверенная, что сейчас услышит лязг металла, но, когда открыла глаза, впереди стояла только завеса белого дыма и слышалось удаляющееся тарахтенье глушителя.

"У этого типа точно не все дома".

Что же он вытворяет? Решил покончить с собой? И потом, кем он себя вообразил? Валентино Росси?

Одного Фабиана не могла уяснить: то ли он к ней привязался, то ли несчастный псих просто прикалывается, устраивая гонки в грозу.

90.

Обогнав ее, Четыресыра чуть не влетел в дорожное ограждение. Но удержался: почти упав, он успел выставить ногу и одним толчком выпрямить мотороллер. Однако после еще трех поворотов он решил больше не рисковать своей шеей и сбавить скорость. Еще один такой вираж на скользком асфальте — и он покалечится.

Четыресыра мягко выжал тормоза, не слишком доверяя барабанам, особенно сейчас, когда в них было полно воды. Передний амортизатор запрыгал похлеще пневматического молотка, а заднее колесо завиляло, как попавшаяся на крючок рыба.

Проехав еще пятьдесят метров, он остановился напротив стоящей в глубине парковочного кармана трансформаторной будки.

Четыресыра проворно слез с "боксера" и осторожно, не заглушая мотора, положил его плашмя на асфальт прямо посредине дороги. Затем снял перчатки и лег на асфальт. Животом вниз, широко раскинув руки и ноги.

91.

Фабиана Понтичелли сделала последний поворот и начала съезжать по прямому участку пути, который спускался к самому подножию холма. Она почти приехала. Оставалось добраться до заправки и потом свернуть на дорогу, которая шла между полей. Еще километр — и она дома. Мысленно она уже нежилась в постели под пуховым одеялом, приняв горячий душ и умяв кусок дожидавшегося ее в духовке штруделя. Дождь с ледяным ветром на пару смыли последние следы дурмана, так что, если вдруг выяснится, что предки еще не спят, она не станет хихикать, как идиотка.

"Можно будет сказать, что я задержалась, потому что забарахлил мотороллер и некого было попросить о помощи. Сотовый разрядился. Я могла..."

Она не закончила мысль, потому что неожиданно увидела впереди, посреди дороги, красный огонек. Проехав еще немного, она разглядела на асфальте пучок белого света. Сбросив скорость, она услышала глухое бурчание глушителя, и тотчас же поняла, что этот чокнутый навернулся на спуске.

92.

"Лежи.

Не шевелись.

Ты — морской ерш, затаившийся в ожидании рыбешки".

"Вот она. Я ее вижу"

"Лежи! Не шелохнувшись!

Жди.

Пусть она сама подойдет.

Если двинешься, пиши пропало.

Ты мертвый"

"Будет сделано, сэр. Наимертвейший. Мертвее самых мертвых мертвецов"

93.

Ни фига себе навернулся.

Бомж лежал, растянувшись на земле рядом с мотороллером, и не двигался. Фабиана Понтичелли проехала рядом и не остановилась.

"Наверняка насмерть. На такой скорости, да на этом допотопном мотороллере..."

Она не знала, что делать. Вернее, прекрасно знала, но делать ей этого нисколечко не хотелось. Она промокла, продрогла и почти доехала до дома.

"Настоящий человек всегда помогает тому, кто оказался в беде"

Так сказал бы отец.

"Эсмеральда на моем месте..."

Да, только она не Эсмеральда, хотя в последние месяцы и старалась быть ею. Она-то помогает другим, даже бомжам, которые вообразили себя Валентино Росси.

Фабиана вздохнула, развернула мотороллер и покатила назад.

94.

Данило Апреа набирал номер Четыресыра с интервалом в тридцать секунд и, как только отвечал ненавистный механический голос "Абонент не...", с проклятиями отключался.

Он уже не сомневался, что этот придурок просто забыл про налет.

— Очень может быть. Запросто. От него всего можно ожидать, — сказал Данило, прикладываясь к бутылке какой-то горькой настойки, которую откопал в глубине буфета.

Эту горькую истину он сформулировал в ходе многолетнего общения с Четыресыра, и в особенности после пресловутого "случая с Белладонной", из-за которого Данило с ним не общался три месяца.

Примерно год назад Данило перепала работенка на вилле адвоката Этторе Белладонны, но, чтобы сделать все чин по чину, ему нужен был помощник. Между Рино и Четыресыра он выбрал последнего, потому что Рино хотел пятьдесят процентов. Цифра, по скромному разумению Данило, абсурдная, учитывая, что работу нашел он. Четыресыра он предложил тридцать пять процентов от заработка, и тот, не торгуясь, согласился. Им предстояло залатать трещину в выгребной шахте виллы. За несколько дней до того хозяева вызвали для очистки колодца специальную службу, но, когда Данило спустился вниз, он чуть не лишился чувств от стоявшего там зловония.

Чтобы можно было хоть как-то работать, он смочил одеколоном носовой платок и повязал его на лицо. Замазав трещину раствором быстротвердеющего цемента, он, как договаривались, дернул два раза за веревку, но поднимать его никто и не думал, вместо этого верхний конец веревки соскользнул к его ногам. Надрывая горло, Данило принялся звать Четыресыра. Никакой реакции. Тот словно сгинул. Снизу в круглое окошко люка было видно только голубое небо и бегущие по нему, как глупые овечки, облака.

Данило не мог сесть, не оказавшись в вонючей жиже, в шахте было жарче, чем у черта в заднице, и пахло протухшим сыром.

Вдруг сверху нарисовалась детская физиономия. Десять-одиннадцать лет. Копна светлых волос и милая невинная улыбка. Видимо, это был Рене, сын адвоката Белладонны. Рене помахал ему рукой, после чего, невзирая на мольбы Данило, захлопнул крышку люка, похоронив его заживо.

Два часа спустя Четыресыра поднял ее и вытащил на поверхность бьющееся в истерике и измазанное экскрементами существо, которое отдаленно напоминало его напарника Данило Апреа.

И что этот идиот сказал в свое оправдание? "Я отошел на минутку, — да, да, так он и сказал, на минутку, — купить себе пиццы, потому что умирал с голоду. Я тебе тоже взял, твоей любимой, с картошкой и розмарином"

Данило вырвал у него из рук пиццу и растоптал ее своими заляпанными дерьмом ботинками.

— И с этими людьми мне приходится работать! — вздохнул он и глотнул настойки, скривив рот, как ребенок, которому дали выпить рыбьего жира.

95.

Через стекло шлема Четыресыра видел длинные ноги приближавшейся рыбки. "Плыви сюда, рыбка".

Она в нерешительности останавливалась после каждого шага. Но это была благовоспитанная рыбка, она никогда бы не бросила на дороге раненого и даже мертвого человека.

— Синьор? Синьор? Вы ушиблись?

"Ты мертвый"

— Синьор, вы меня слышите?

Еще три шага. Их разделяло меньше трех метров.

"Если я вскочу..."

"Погоди!"

Он никогда не оказывался так близко к этой девчонке. Кровь стучала в висках. Мускулы заряжены электрической энергией, которой хватило бы на то, чтобы согнуть пополам шлагбаум. И как по волшебству пропала дрожь и тики.

Рыбка присела на корточки и неуверенно на него посмотрела:

— Синьор, вам вызвать "скорую помощь"?

Губы Четыресыра под шлемом растянулись в мечтательной улыбке, обнажив большие желтые зубы.

96.

— Вы меня слышите? Если не можете говорить, пошевелите чем-нибудь... рукой, например... — попросила Фабиана Понтичелли.

"Блин, он и вправду мертвый..."

Мотороллер лежал опрокинутый посреди дороги, колесо еще крутилось, а свет фар, застилаемый выходящим из выхлопной трубы белым дымом, выхватывал из темноты очертания неподвижного тела.

В голове мелькнула тень сомнения: как он умудрился упасть именно в этом месте, где не было никаких поворотов? Наверное, поскользнулся в луже или проколол шину и ударился головой.

"Но он же в шлеме..."

Она сделала еще один неуверенный шаг и остановилась. Что-то было не так. Она не могла сказать, что именно, но что-то внутри нее кричало: не приближаться! Не прикасаться к нему. Словно перед ней был не попавший в аварию несчастный бомж, а скорпион.

"Лучше я вызову "скорую"

97.

"Останови ее! Она звонит по телефону".

98.

Фабиана Понтичелли не успела нажать на кнопку, чтобы включить сотовый, как почувствовала, что земля уходит из-под ног. Разинув рот, она полетела вниз и рухнула на асфальт, ударившись подбородком, бедром и коленкой.

Она даже не поняла, что случилось. Решив, что поскользнулась, Фабиана попыталась встать на ноги, но поняла, — что-то мешает подняться.

Когда она увидала темную руку вокруг своей лодыжки, сердце, как пожарный гидрант, взорвалось у нее в груди и из нее вырвался придушенный вскрик.

"Это ловушка! Никакой аварии не было!"

Фабиана попыталась вырваться, но страх сдавил ей грудную клетку. Задыхаясь, она попробовала опереться на руки, отползти в сторону, но только ободрала об асфальт ладони и локти. Тогда она начала отбрыкиваться свободной ногой. Лягнула бомжа по плечам и по шлему, но безрезультатно — тот лежал себе на земле, крепко обвив рукой ее лодыжку, колотить его было все равно что мешок с картошкой, и он, гад такой, не думал ее отпускать.

"Ударь его по пальцам".

Так она и сделала.

Один, два, три раза — и наконец Фабиана почувствовала, что хватка ослабла. Еще один удар по его длинным пальцам — и она свободна.

Она вскочила, но мужчина навалился на нее всем своим весом, стиснув ее бедра, как регбист свой мяч, и она снова полетела на землю.

Тогда Фабиана принялась извиваться, как в эпилептическом припадке, визжать, размахивать кулаками, но большая часть ударов пришлась по воздуху или по шлему, не причинив бомжу никакого вреда.

— Отпусти меня, козел, отпусти!

— Нет, не кричи! Не кричи, прошу тебя! Я ничего тебе не сделаю! — Ей показалось, что она слышит доносящийся из-под шлема приглушенный голос человека.

— Отпусти меня, дерьмо собачье! — Фабиана огляделась. Эх, если бы у нее в руках была палка или камень, хоть что-нибудь, но вокруг был только голый асфальт. Тогда она изогнулась и изо всех сил потянулась в сторону валяющегося поперек дороги "боксера".

Упираясь локтями, она доползла до него и ухватилась за зеркало заднего вида, попыталась подтянуться, чтобы вырваться из тисков, но тут зеркало отломилось вместе с ножкой.

Фабиана развернулась и вонзила его бомжу прямо в плечо.

Взвыв, он залепил ей локтем по носу. Хрящ носовой перегородки переломился с сухим треском; в первый момент от прилива адреналина она ничего не почувствовала, но шея отклонилась назад с неприятным хрустом, и из ноздрей, смешиваясь со слезами и дождем, потекла вязкая жидкость.

Фабиана широко раскрыла рот и стала сплевывать текущую рекой кровь, силясь набрать в легкие воздух.

99.

"Что ты наделал?"

"Клянусь, я не хотел сделать ей больно..."

Стоя на коленях, Четыресыра выдернул из плеча зеркало и бросил его на землю.

От боли у него помутилось в глазах, а когда зрение вернулось, он увидел маску ужаса на лице Рамоны, хрипевшей, ловившей ртом воздух и сплевывавшей хлеставшую ручьем кровь.

Он хотел снять шлем, но потом...

"Она не должна увидеть твое лицо"

... передумал. Он достал из кармана фонарик и, включив его, направил свет на нее.

"Плохо дело. Она не дышит".

— Подожди... Я тебе помогу...

Рамона лежала скрючившись, но, едва он коснулся ее, приподнялась и, согнувшись пополам, стала раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь вздохнуть. В горле у нее жутко булькало.

Четыресыра просунул руки под шлем и прикусил себе пальцы.

100.

Она была ввергнута во мрак и умирала.

Если легкие не заработают, она умрет от удушья, в этом она не сомневалась.

Фабиана Понтичелли была еще в состоянии мыслить и понимала, что должна успокоиться, потому что чем больше она волнуется, тем больше сжигает кислорода. Она застыла с раскрытым ртом, надеясь, что чудо вернет в строй ее легкие. И чудо, которое было вовсе не чудо, а ее парализованная на время диафрагма, произошло, грудная клетка вновь начала сама собой расширяться и сжиматься, безо всяких усилий с ее стороны.

Тонкую струйку ледяного воздуха всосало в трахею и оттуда, через бронхи, в сжатые легкие, как будто открыли вакуумную упаковку с кофе.

Фабиана начала сплевывать, лихорадочно дышать и откашливаться, не обращая внимания на слепящий свет и на фигуру стоявшего за ним человека.

Окружающие звуки смешались в сплошной гул, а в голове у нее, как ей казалось, гудел реактивный двигатель, но сквозь шум она все равно слышала, как человек твердит, как заезженная пластинка:

— Прости меня, пожалуйста! Я не хотел сделать тебе больно! Прости, дай посмотреть, что с тобой!

"Он приближается"

Фабиана поднялась и попыталась бежать, но стоило ей повернуть голову, как ее пронзила жгучая боль, словно между ключицей и шеей воткнули острый клинок. Зажмурившись, она заковыляла на середину проезжей части, размахивая рукой в надежде, что кто-нибудь проедет мимо.

Сейчас! Сейчас должен появиться спаситель. Это идеальный момент. Он должен выйти из машины, выстрелить в живот этому сукину сыну, и тогда она сможет спокойно терять сознание.

101.

Четыресыра наблюдал, как Рамона пытается двигаться, скрючившись и подняв руку, как будто хочет остановить такси, но, сделав несколько шагов, она споткнулась о свой "скарабео" и растянулась на земле, как Койот Вилли [34].

Ай-ай, бедняжка, наверное, сильно ушиблась.

Но он уже перестал что-либо соображать. С одной стороны, ее было ужасно жалко, но с другой — он испытывал удовольствие, видя ее мучения. Странное ощущение. Он чувствовал себя львом, готовым сразиться с кем угодно. Член начал твердеть, давя ему на живот.

Прижав руку к пораненному плечу, он подошел к девушке, которая так и лежала, распластавшись на земле и шевеля ногами и головой, как бледная водяная ящерица.

102.

Фабиана Понтичелли не увидела лежащего перед ней мотороллера, споткнулась об него и упала.

Похоже, она вывихнула руку. Ту самую руку, которую она вывихнула, когда они ездили кататься на горных лыжах в Трентино. Отец тысячу раз говорил, что надо сделать операцию, "а иначе зачем я плачу страховку от несчастных случаев? Простейшая операция, пара дней — и ты снова в порядке. Если не прооперировать, ты рискуешь вывихнуть ее опять в самый неподходящий момент"

"Непод... ходящ... мо... мент", — крутилось у нее в мозгу, пока она пыталась подняться на ноги.

Боль в плече была на порядок сильнее боли в носу. Электрический ток пробежал по мышцам руки и плеча, свивая их в жгут.

"Почему я не теряю сознание?"

"Потому что ты должна вправить руку".

Сдерживая приступ рвоты, она взялась левой рукой за правую, прямо под мышкой, и потянула.

Результат — ноль.

"Еще разок".

Она снова потянула за руку, на этот раз решительнее и ровно вниз, и, как по волшебству, электрический ток отключился, а что самое невероятное — впервые с той минуты, как она решила остановиться и помочь этому сукину сыну, по телу разлилось ощущение блаженства.

"Молодец. Молодец. Теперь ты в порядке. Ты справишься. Дождись, когда он подойдет".

Сквозь прикрытые веки она чувствовала направленный на нее свет.

"Подожди".

103.

Подойдя к Рамоне, Четыресыра взял ее за ногу и поволок к обочине. Казалось, она была без чувств, но время от времени приоткрывала веки, чтобы понять, что происходит.

Он с трудом дотащил Рамону до ограждения и отпустил, чтобы отдышаться, когда она ни с того ни с сего саданула ему пяткой между ног.

Четыресыра отлетел назад, словно его толкнуло невидимое существо, и схватился руками за низ живота, потом из-под шлема прыснула желтая желчь, и, корчась в приступе рвоты, он увидел, что стерва поднялась на ноги и пытается улизнуть.

104.

Человек в шлеме догнал ее и ударил наотмашь по лицу тыльной стороной ладони. От удара ее тело исполнило неловкий пируэт, и Фабиана Понтичелли, прямая как манекен, отлетела назад, задев левым бедром металлическую балку, больно ударилась скулой о землю и, наконец, рухнула на подстилку из пластиковых пакетов, бумажного мусора и мокрых листьев, стукнувшись лодыжками о бетонный фундамент ограждения.

Она знала, что должна сразу же, моментально подняться и со всех ног рвануть прочь, потому что человек в шлеме собирался сделать что-то очень нехорошее, но тело не слушалось. Вместо этого оно свернулось калачиком. Руки обхватили колени, а голова прижалась к плечу.

"Открой хотя бы глаза, посмотри, где он", — сказал голос отца.

"Не могу"

"Не сопротивляйся! Лучше быть изнасилованной, чем изнасилованной и забитой насмерть", — посоветовала Эсмеральда, которая, как всегда, в выражениях не стеснялась.

"Эсме права, папа. Он изнасилует меня и оставит на дороге"

Однако более стойкая и упрямая часть ее существа велела не сдаваться. Потому что так нечестно.

Она тихо заплакала, глотая рыдания и проклиная себя за то, что остановилась. Знай она, что за сволочь этот тип, проехалась по нему колесами.

Металлический скрежет вернул ее к реальности.

"Что он делает?"

Распухшие глаза ничего не могли разглядеть в темноте, но слух пока не отказал, и то, что она услышала, вселило в нее немного надежды.

Тип возился с ее мотороллером.

"Он всего лишь хочет забрать "скарабео"

Бомж избил ее, чтобы отнять у нее несчастный мотороллер.

Мог бы просто попросить.

"Возьми его. Он целиком твой. Только не делай мне ничего плохого"

Надо переждать. Тихо-тихо. И все кончится.

105.

Четыресыра поднял "скарабео" и стал оттаскивать его к трансформаторной будке.

Когда он увидел, как Рамона перекувырнулась и, ударившись о балку, бухнулась головой об асфальт, он не на шутку перепугался.

Неужели он прикончил ее одной оплеухой? Не может быть!

Он внимательно осмотрел ее и увидел, что она, свернувшись калачиком под дождем, еще дышит. Беззащитная и мокрая, как головастик, когда его вытаскиваешь из воды.

"Теперь она твоя. Можешь делать с ней все, что угодно. Только ты должен отнести ее в лес, чтобы, если кто поедет мимо..."

Он спрятал "скарабео" и "боксера" за трансформаторной будкой и пошел проверить, не видно ли их с дороги.

106.

Странно, несмотря на забившие ноздри сгустки крови, Фабиане Понтичелли казалось, что она чувствует запах грибов.

Не жареных, а свежих, когда их вытаскиваешь двумя пальцами из влажной земли, стараясь не сломать ножку.

"Здесь растут грибы".

Она вспомнила, что, когда была маленькая, именно отсюда, с этой площадки, они отправлялись в поход за лисичками. Отец ставил старую "СААБ" с залатанной крышей рядом с трансформаторной будкой, и они углублялись в чашу на поиски лисичек, маленьких рыжих грибочков, с которыми ризотто...

Она увидела себя девочкой: братишка Винченцо в коляске, мама с длинными, собранными в хвост волосами, как на фотографии в прихожей, папа, который тогда еще носил усы, и она в красной курточке и шерстяной шапочке.. Они выходят из машины, каждый берет по корзинке, папа подхватывает ее под мышками и — оп! — помогает перемахнуть через ограждение, а она упрямится: "Я сама", — и залезает на эту длинную железную перекладину... Ей показалось, что они вчетвером проходят мимо, не глядя в ее сторону, как мимо останков сбитого машиной пса, входят в лес и отец объявляет: "Кто больше всех соберет, тот и победил".

"С лисичками ризотто вкуснее, чем с белыми.

На днях мама делала ризотто. С белыми грибами. Нет, с..."

Шум.

"Значит, он никуда не делся".

Фабиана приоткрыла распухший глаз. Свет. Человек в шлеме бегал туда-сюда посреди дороги с фонариком в руке.

"Фаби, уноси ноги"

Она всего лишь должна была найти силы подняться, но это-то и не получалось. Боль перекатывалась из одной части тела в другую, проникая в кости, мышцы и внутренности и время от времени останавливая бег, чтобы запустить свои когти в ткани ее тела.

"Лес большой и темный, ты сможешь там укрыться"

Будь она в порядке, веди этот сукин сын себя честно и не подстрой он ловушку, ему бы ни за что ее не поймать.

"Я три года подряд побеждала в марафоне. Пуля-Фабиана. Так меня прозвали... Пуля".

"Если ты сейчас поднимешься и войдешь в лес, то станешь невидима".

"ПОДНИМАЙСЯ!"

"ПОДНИМАЙСЯ!"

Стиснув зубы и сжав кулаки, она медленно встала на колени. Правая рука ныла, в лодыжке, казалось, засели осколки стекла.

"ПОДНИМАЙСЯ!"

Не открывая глаз и не посмотрев, что делает этот подонок, она встала и двинулась к лесу, в сторону тьмы, которая ее укроет и защитит. Боль тем временем переместилась к лицу, она не оставляла ее ни на шаг и...

"Надо стиснуть зубы".

... каждый раз, когда в легкие попадал холодный воздух, она словно получала звонкую оплеуху...

"Представляю, какой у меня видок. Ладно, пройдет. Будешь опять как раньше. По телику показывали одну тетку после операции..."

Фабиана ничего не видела, но опасаться было нечего, потому что Бог поможет ей отыскать дорогу, пройти, не спотыкаясь, не падая, и затаиться в укромном уголке, в котором ее никто не найдет.

Она спасена, она в лесу. Ветви хлестали по куртке, шипы пытались задержать ее, но она была уже далеко, одна, в темноте, она шагала по камням и скалам, по повалившимся стволам и не падала, и все благодаря Богу.

107.

Данило Апреа спал, сидя перед включенным телевизором. Он был похож на статую фараона Хефрена. В одной руке — бутылка из-под настойки, в другой — сотовый телефон.

108.

Примерно в восьми километрах от дома Данило Рино Дзена проснулся в своем старом спальнике из камуфляжа. У него в черепе взорвалась атомная бомба. Он приподнял веки — телевизор напоминал палитру художника, толпа тупорылых идиотов распиналась о пенсиях и правах трудящихся.

Было очень поздно. Эта парочка уже не придет.

Рино натянул спальник на нос и подумал, что старина Четыресыра гигант. Отключил себе сотовый — и поминай как звали.

— Спасибо, Четыре. — Рино зевнул, повернулся на бок и закрыл глаза.

109.

"Замечательно. Так мотороллеры никто не увидит".

Довольный сделанным, Четыресыра обернулся к Рамоне и...

"Где она?"

... ее больше не было.

Показалось, наверное, слишком темно крутом. Он двинулся, ускоряя шаг, и почти бегом добежал до места, где она упала.

— Где ты? — в отчаянии взвыл он.

Он заметался по площадке, потом в сомнении подошел обратно к ограждению, где еще тридцать секунд назад лежала Рамона. Подняв глаза наверх, долго всматривался в нависшую грозной тенью черную чашу. Нет, она не могла уйти в эти колючие заросли.

"Пойди взгляни. Чего ты ждешь? Куда еще она могла подеваться?"

Четыресыра перелез через ограждение и углубился в лес, освещая себе путь фонариком.

Не пройдя и десятка метров, он увидел Рамону. Облокотившись о дерево, он с облегчением вздохнул.

Она была там, ступала наугад между деревьев, закрыв глаза и широко расставив руки, словно играла в жмурки.

Четыресыра подошел к ней поближе, стараясь не шуметь и направив фонарик на землю. Вытянул руку и уже собирался дотронуться ей до плеча, но остановился и стал на нее смотреть.

Храбрая девочка. Любая другая дурочка на ее месте никогда бы не пошла одна в лес. Сидела бы на дороге и плакала. А эта не сдавалась.

"Эй, давайте кинем его в реку!"

Четыресыра было двенадцать лет, он полз по острым камням вдоль речной отмели. Эти парни измывались над ним. Прижгли ему бычком шею, избили ногами, кидали в него камнями. Потом двое из них взяли его за ноги и потащили к воде, но он не сдавался, цепляясь за камни, за побелевшие от воды ветви, за стебли тростника. Он сопротивлялся молча, стиснув зубы. Он тоже закрыл глаза и не сдавался. Так, с закрытыми глазами, его и бросили в воду, а потом его подхватило течение.

"Она такая же, как я".

И Четыресыра сбил ее с ног.

110.

Фабиана Понтичелли упала плашмя на ветку, та прогнулась под весом ее тела и с сухим треском переломилась, порвав ей куртку и свитер и ободрав кожу на боку. Острая боль щупальцами обвила ребра.

"Значит, я не невидима. И Бога нет, или, если он есть, он только смотрит и ничего не делает".

Она чувствовала, как что-то давит на живот. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что подонок уселся верхом на ней.

Он взял ее за руку, она не сопротивлялась.

Что-то теплое и мягкое в ее ладони. Она не могла понять, что это.

"А что это, по-твоему, может быть?—сказал голос Эсмеральды. — Сделай ему это. Чего ты ждешь?"

Глотая слезы, Фабиана принялась двигать кулаком вверх-вниз.

111.

"Видал? Она сразу же взялась за дело, а ты не верил, дурачина".

Тяжело дыша, Четыресыра смотрел на маленькую руку Рамоны, на серебряное колечко с черепом на ее безымянном пальце, которое ходило вверх-вниз, медленно-медленно. Аж дыхание перехватывало.

Он закрыл глаза и прислонился боком к стволу дерева, ожидая, когда у него встанет.

Он не мог понять, в чем дело. Он желал этого больше всего на свете, почему же тогда член был такой обмякший? Он сжал ягодицы и стиснул зубы, пытаясь пробудить его, но безрезультатно.

Нет, этого быть не может, именно теперь, когда Рамона ему...

— Медленно. Помедленнее, пожалуйста... — Четыресыра поднял в воздух дрожащий кулак и стукнул себя в грудь.

Он знал, что способен кончить за минуту. Но эта штуковина была как будто чужая. Мертвый придаток. Горячая ладонь и его тело, холодное и бесчувственное. Почему у него самого получалось, а с нею нет?

"Это она виновата. Во всем виновата эта шлюха".

Он вцепился ей в волосы и в отчаянии взмолился: "Медленнее. Медленнее. Прошу тебя..."

112.

Никогда у него не встанет.

Фабиане Понтичелли казалось, что прошло не меньше часа, а член этого урода все оставался дряблым, как мертвая улитка. Казалось, он тает у нее в руке, словно кусок масла.

— Медленнее. Медленнее. Прошу тебя...

Она бы рада, но куда уж медленнее...

— Нет, сожми его. Сильно. Очень сильно. Тяни.

Поди разбери, то ему медленно, то... Но сделала, как он просил.

В какой-то момент Фабиана остановилась, сокрушенная и испуганная. Подняв глаза, она увидела, что подонок плачет.

— Успокойся, приди в себя, а то не получится, — вырвалось у нее. — Вот увидишь, погоди...

Но мужчина яростным движением отбросил ее руку и начал лихорадочно расстегивать ей ремень и штаны. Потом он спустил с нее трусики...

Сердце Фабианы бешено забилось. Глотая ртом воздух, она впилась пальцами в холодную землю.

"Ara, вот и оно. Спокойно. Ничего страшного. Не двигайся". — Это был голос матери. Как в тот раз, когда ей накладывали швы на лбу после того, как она упала с велосипеда, и в больнице...

"Пусть он сделает свое дело, и все закончится".

Она почувствовала, как он возится у нее между ног, потом он с криком схватил ее за волосы.

"Так. Думай о чем-нибудь. О чем-нибудь хорошем, далеком. Так. Думай о Милане. О том, как ты будешь учиться в Милане, в университете. О квартирке, которую ты снимешь. Маленькая. Комната для меня, другая для Эсме. Да, Эсме тоже. Постеры. Книги на столе. Компьютер. Привычный беспорядок. Маленькую квартирку надо держать в порядке. В холодилке, ясное дело, пусто. Еще бы, чтобы у нас с Эсме... Зато есть дверь, которая ведет на балкон, залитый солнцем и полный цве..."

113.

Брошенный на полу сотовый завибрировал, и спустя мгновение заиграла полифоническая версия "Лети же, мысль" Джузеппе Верди [35].

Рино Дзена медленно разлепил веки и потратил несколько секунд на то, чтобы понять, откуда раздается звук.

Зевнув, он усталым жестом потянулся за трубкой, уверенный в том, что это опять зануда Данило, однако на экране мигала надпись "4 СЫРА".

Продолжая зевать, Рино ответил:

— Ты остался дома?

Но вместо ответа он услышал безудержные рыдания.

— Четыресыра?

Он услышал, как тот шмыгнул носом и опять заскулил. Дома он быть не мог, потому что слышался шум дождя.

— Что происходит?

На том конце Четыресыра продолжал горестно стенать.

— Говори! В чем дело?

Немного погодя он услыхал сквозь всхлипы бессвязные слова:

— О господи... Господи... Приезжай... Срочно.

Рино вскочил на ноги:

— Куда?! Скажи мне, где ты!

Четыресыра всхлипывал, но ничего не говорил.

— Кончай реветь! Послушай меня. Скажи, где ты. — Рино начал терять терпение. — Возьми себя в руки, черт побери, и скажи, где тебя искать, мать твою.

114.

Данило Апреа проснулся с воплем, отбросив сотовый на пол.

Ему снилось, что он сжимает в руке теннисную ракетку, которая вдруг превратилась в гремучую змею.

"Телефон!"

Он резко поднялся, чтобы ответить, но ему пришлось сесть обратно. Комната ходила ходуном. Хмель не прошел.

Данило протянул руку и поднял с пола телефон, прищурился, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на дисплее: наверняка звонил этот придурок Четыресыра.

— Алло?! Ты куда запропастился?!

— Это Рино.

— Рино?.. — Во рту был тошнотворный привкус, как будто он съел мертвую мышь.

— Четыресыра попал в переделку. С ним что-то случилось. Воет, как полоумный. Я еду к нему.

Данило потер виски и помотал головой. Рино ему очки втирает.

— Что с ним стряслось?

— Не знаю.

— А почему он плакал? Не понимаю. Что-то в голове не укладывается.

"Могли бы придумать что-нибудь поумнее".

— Ты вообще слышишь, что я говорю?

Данило помял себе живот:

— Ну и?.. Что ты мне этим хочешь сказать? Что дело откладывается?

— Сообразил, молодец.

— На сколько?

"Сейчас он мне скажет, что не знает".

— Ты понял, что Четыресыра попал в аварию?

Внутренности разорвало болью такой силы, что Данило не сумел ответить на этот наезд, ставящий под сомнение его умственные способности. Такое ощущение, что в желудке выбило пробку. Как когда взбалтываешь бутылку с "Просекко" [36]. Только вместо вина наружу вырвалась пенящаяся ярость со вкусом горькой настойки.

Ему хотелось разнести все крутом. Разбить ногами телевизор, раздолбить киркой стены, взорвать дом, возглавить эскадрилью бомбардировщиков и стереть с лица земли Варрано и всю эту чертову долину, а лучше сбросить на Италию водородную бомбу.

Его прорвало:

— Понял! Понял я, ты что себе думаешь?! Понял, не дурак! И хочешь знать одну вещь? Поделом ему! Так ему и надо, он заслужил. Я ему сказал: приезжай ко мне. Я его даже на ужин, пригласил. Я ему сказал: двигай сюда, съедим по тарелке спагетти с помидорами и потом вместе выдвинемся. Куда там. Если бы он приехал сюда, то не попал бы ни в какую аварию. Но вы же меня никогда не слушаете! Я, конечно, балбес, а вы — два умника. — Мудрый голос тихо советовал ему заткнуться, но он уже ничего не хотел слышать. Как хорошо разрядиться. Он принялся раскачивать головой, как голубь. — Я в любом случае знал. Прекрасно знал.

— Что?

— Я понял, ты что думаешь, я кретин? Вы не хотите никакого налета. Так и скажите. Чего проще. А то рассказываешь мне сказки про аварию... "Мы не хотим, мы бздим", — так и скажи. Не проблема. Ничего страшного. Такое с нашим братом случается. Я давным-давно это понял. Вы боитесь не только дела, но и денег и перемен в вашей дерьмовой жизни, боитесь перестать быть вечными неудачниками. — Данило изливал до дна накопившуюся злость и горечь, игнорируя замигавший в мозгу сигнал тревоги. Единственный раз в жизни он дал волю закусившему удила коню, и ему было в высшей степени начхать на то, что этот лживый ублюдок Рино Дзена мог выйти из себя. Наоборот, коли уж его прорвало, он прибавил оборотов: — И вообще, так вам и надо. Вы — два голодранца, готовые весь свой век жить в нищете, как свиньи в грязи.. Больше всего мне жаль Кристиано, он ни в чем не виноват... Я...

— Ты напился вдрызг, дерьмо вонючее, — перебил его Рино.

Данило застыл, вытянул шею, выпятил грудь и, возмущенный до глубины души, словно его обвиняют в том, что он мочится в раковину, оскорбленным тоном заявил:

— Ты с ума сошел? Что ты такое несешь?

— Если мы свиньи, которые валяются в говне, то ты тогда кто? Пьянчуга хренов, записавшийся в вожаки?

— Но... — Данило попробовал ответить, поставить Рино на место, но куда вдруг делся весь гнев? Желание все разнести? Испарились вместе с даром речи и решимостью.

У него заходил кадык.

— Правда, мой дорогой Данило, в том, что ты просто алкаш, параноик и эгоист, которому начхать на всё и вся. Четыресыра попал в переделку, а тебе до этого и дела нет. Да ты еще и думаешь, что это вранье. Меня тошнит от тебя. Думаешь только о своем сраном бутике, мечтаешь стать большим человеком. Но ты всего лишь жалкий засранец, который плачется, потому что его оставила баба, у которой не было больше сил вытирать задницу этому засранцу, который...

"Убил ее дочь, ну, так и скажи", — подумал Данило.

—... разрушил ей жизнь. Твоя жена правильно сделала, что ушла от тебя. Очень правильно. И я дам тебе один совет. Если ты еще хоть раз попробуешь сказать мне, как воспитывать сына, я... Оставь меня в покое, Данило. Не лезь. Держись от меня подальше, а то пожалеешь.

115.

— ...Оставь меня в покое, Данило. Не лезь. Держись от меня подальше, а то пожалеешь. — Тряхнув головой, Рино Дзена поставил точку в разговоре, закурил сигарету и вышел из дому. — Вонючий кусок дерьма...

У него чесались руки. Если бы не надо было мчаться к Четыресыра, он бы охотно наведался к старине Данило Апреа, чтобы окончательно со всем разобраться.

"Какой дорогой быстрее всего доехать до Сан-Рокко?"

Между всхлипами Четыресыра промямлил, что он в лесу Сан-Рокко. Рядом с трансформаторной будкой.

"Что он там забыл?"

Рино забирался в кабину, когда вдруг накатила слабость, внезапный упадок сил; ему показалось, что он теряет сознание, сигарета выпала изо рта, колени дрогнули, и он повалился на землю.

"Какого хрена со мной творится?"

Он попытался встать, но не смог, кружилась голова. Пришлось сидеть на земле, под проливным дождем, дожидаясь, когда полегчает. Руки дрожали, в груди бешено колотилось сердце.

Немного придя в себя, Рино сел в "дукато" и выехал за ворота. Боль в голове была такой сильной, что он не мог даже сообразить, какой дорогой ехать — по шоссе и потом вдоль реки или по дороге через лес рядом с окружной.

116.

Данило Апреа застыл, как парализованный, с трубкой у уха.

Рино Дзена ему угрожал. А этот двинутый нацист слов на ветер не бросает. Он может явиться и прикончить тебя без долгих раздумий.

А главное, он ничего не забывает.

Как-то один бедняга подрезал его на дороге, так Рино сломал ему три ребра. Причем не сразу, а спустя полгода. Все это время он вынашивал в себе обиду, и когда однажды столкнулся с тем типом в пивной, сперва повалил его на землю, треснув пивной кружкой, а потом ногой выбил ему три ребра.

Внезапно почувствовав, как заныло в кишках и начал ритмично сокращаться анальный сфинктер, Данило бросил телефон и ринулся в туалет. Спустив струю поноса, он остался сидеть на унитазе, уткнувшись локтями в колени и обхватив ладонями пылающий лоб.

У него и так проблем по горло, и прибавлять к ним угрозы Рино...

— Ладно, если хочешь убить меня, давай, убивай. Что я могу тебе сказать... — пробормотал он. — Я просто хотел помочь вам разбогатеть..

Тут он вспомнил еще об одном кошмаре. Завтра около полудня приедут из магазина на диване и привезут картину с паяцем-скалолазом.

— И что я им скажу? "Извините, у меня нет денег. Картина мне не нужна. Я ошибся", — изобразил он, оседлав биде.

Он не мог вот так упустить этот шедевр.

— Я все равно не боюсь тебя, дорогой Рино Дзена. Плевать я хотел... — Он задрал губу, обнажив, как злобный волк, зубы, и набрал в рот жидкость для полоскания. — Отвали, понял? Поосторожнее с Данило Апреа!

Данило вернулся в гостиную в одних трусах и ветровке. На губах у него играла коварная улыбка. Он оскалился. "Кто это алкаш? Я алкаш? А ты тогда кто, дорогой Рино Дзена? Жалкий нацисталкоголик? Неудачник? Отбросы общества? Кто, а? Решай сам. Как нам тебя называть? Нет, ты уж скажи. — Он закивал. — С тобой у нас покончено. Я тебя не боюсь. Только подойди, я тебя... — он не мог подобрать слово, — истреблю. Ты будешь горько раскаиваться, что отмочил эту глупость. Ну? Ты не понял, с кем имеешь дело! — Он повалился на диван и закончил речь, подняв указательный палец к потолку: — Отвалите все от Данило Апреа! Надо мне заказать футболку, чтоб там это было написано крупными буквами".

117.

Беппе Трекка был уверен, что Ида уже не придет.

"Оно и к лучшему".

Он провел кошмарный вечер, запертый в этой зловонной каморке. Будет знать, как охмурять жену лучшего друга.

Все, пора возвращаться домой, забраться под одеяло, и пусть рассеивается это нелепое наваждение, эта страсть к Иде Ло Вино. То было лишь искушение, воспламенившее его душу, чтобы обречь ее на вечные муки.

"Я переборщил" Надо было сесть и сочинить эсэмэску, объяснить Иде, что для их обоюдного блага с этой историей надо заканчивать.

"Но что я ей напишу? "Извини, что побеспокоил"? "Забудем все, что было?"

Нет. Как-то малодушно. Беппе увидится с ней завтра и все обсудит. Напомнит, что у нее есть дети и любящий муж, так что расстаться будет единственно верным решением.

Точно, это проверка характера, благодаря которой он снова почувствует себя в ладу с совестью и с Богом.

Но тут совсем рядом бибикнул автомобиль.

Беппе бросился к окошку и увидел под дождем две желтые фары.

"Это она! Она приехала. Сейчас я ей все скажу.

Надо привести себя в порядок... "

Он собрался было заглянуть в туалет, чтобы посмотреться в зеркало, но вспомнил, что заперто там внутри.

Тогда Беппе, глядя в разлинованное дождем стекло, поправил галстук, прошелся пальцами по волосам и немного попрыгал, наклоняя голову вправо и влево и поводя плечами, как готовящийся к поединку боксер.

Надо подобрать слова, чтобы не ранить ее. Но, откровенно говоря, он не верил, что сможет говорить, настолько он был взволнован. Желудок свело, а во рту пересохло.

"У меня изо рта небось так несет, что носорог копыта откинет".

Дрожащей рукой он залез в карман и достал баночку с мятными конфетами, высыпал горсть себе в рот и стал перемалывать зубами, одновременно прокручивая в голове слова, сказанные однажды великим мотогонщиком Лорисом Реджани: "Я провел большую часть жизни за рулем гоночного мотоцикла, понимая, что мог бы достичь лучших результатов, если бы умел лучше управлять своими эмоциями и лучше распорядиться своим потенциалом".

"Так что держись. Спокойно. Ты справишься"

Глубоко дыша, он распахнул дверь кемпера.

Ида Ло Вино, насквозь промокшая, юркнула внутрь.

— Что творится? Всемирный потоп? — воскликнула она, снимая мокрый дождевик.

Беппе хотел ответить ей, сказать хоть что-нибудь, но при виде Иды голосовые связки напрочь парализовало.

"Боже, какая она красивая"

Даже в дыму ароматических палочек она смотрелась богиней. На ней была юбка до колен, черные туфли на шпильках и жакетик персикового цвета.

"И она приехала сюда ради тебя".

— Холод какой, дрожь берет, — сказала она, зябко ежась.

Беппе молча протянул ей бутылку с дынной водкой.

Ида недоуменно поглядела на него:

— Даже стакана не дашь?

— Извини... Ты... — Он взял со стола бокал и передал его ей.

Осматриваясь кругом, она плеснула себе на донышко.

— Места немного. Но хорошо спланировано. — Она скривила нос. — Ты зажег ароматические палочки? Запах какой-то странный...

Было ощущение, что сидишь внутри жестяного барабана, такой оглушительной дробью стучал дождь по крыше. Он прокричал в ответ:

— Да, так и есть.

Ему хотелось спросить, как ей удалось уйти из дому, не вызвав подозрений Марио, но он промолчал.

Ида одним глотком выпила водку.

— Ух, хорошо. А то совсем продрогла.

Она казалась взволнованной и смущенной пуще него.

— Ой, больше не могу терпеть. Есть тут туалет?

Беппе указал на дверь и хотел было предупредить, что лучше ее не открывать, за ней сущий ад, так что, может быть, лучше... Но дар речи не желал возвращаться.

— Я на минуточку. — Ида отворила дверь и скрылась внутри.

Социальный работник сокрушенно уронил голову на ладони.

118.

Река вышла из берегов, залив поля, еще немного, и узкая полоска асфальта, по которой катил фургон Рино Дзены, тоже скроется под водой. Фары дальнего света скользили по затопленным полям.

Затертые щетки "дворников" с трудом справлялись с дождем, стекла запотели.

Рино протирал стекло рукой, продолжая недоумевать, какого черта Четыресыра поперся в лес. И чего он ревел? Есть повод для серьезного беспокойства? Или это очередной сдвиг по фазе?

Рино уже давно отказался от попыток понять искривленную логику Четыресыра. Приключение на плотине, конечно, усугубило ситуацию, но он и раньше не то чтобы блистал. У него не было всех этих тиков и хромоты, но он всегда был с приветом.

Помнится, еще в интернате за ним водились странности: он, например, мог часами играть в теннис без мячика и ракетки с воображаемым партнером по имени Аурелио.

Рино проехал мимо пустынной заправки "Аджип". Оттуда дорога подымалась на поросший лесом холм. Под светом фар поблескивали капли льющего стеной дождя, но стена деревьев вдоль дороги была непроницаема.

По телефону Четыресыра, хлюпая носом, сказал, где его искать: на площадке с трансформаторной будкой.

Наконец, незадолго до поворота Рино увидел по левой стороне длинный асфальтированный карман. В глубине, у самого ограждения, стоял покрытый разноцветными надписями бетонный параллелепипед.

"Вот она".

Рино съехал с дороги, заглушил мотор, достал из ящика с инструментами фонарик с резинкой и нацепил его на голову.

Никого не было. Может, не та будка. Он уже повернул к фургону, когда из-за будки что-то блеснуло. Подойдя, он увидел знакомый "боксер" и рядом с ним — "скарабео"

"Чей это мотороллер?"

И тут он понял.

Четыресыра нарвался на какого-то ублюдка, которому больше нечего делать, как доставать окружающих.

Однажды его окружила банда отморозков и всласть поизмывалась над ним, заставляя плясать и петь. Их особенно добивало, что Четыресыра не сопротивлялся.

— Вот говнюки. Если вы его хоть пальцем тронули, я вас убью. — Рино вытащил из кармана штанов пистолет, вернулся к фургону, достал пули и зарядил, чувствуя, как от ярости вскипает кровь.

Включив фонарь, он двинул в чащу.

119.

Данило Апреа лежал на кровати в трусах и ветровке и глядел в потолок, хватая ртом воздух.

"Как мне паршиво".

Подмышки ледяные. Ступни горят. Кишки стянуло узлом. И настораживающая боль в груди. Словно перед инфарктом. Острый коготь коршуна, разрывающий сердечные желудочки.

— Сейчас меня кондрашка хватит. И со всем будет покончено. Наконец-то все будут счастливы. — Он икнул, отрыгнув перегаром.

Он хотел выключить орущий в гостиной телевизор, от голоса Бруно Веспы [37] и прочих засранцев, треплющихся о дефиците, налогах и инфляции, начинало мутить, но он боялся уснуть и во сне дать дуба. На кой он налакался этой дряни?

"Настойки портятся?"

И потом, стоило Данило закрыть глаза, как он начинал проваливаться в бездонную яму, — так недолго долететь и до раскаленного центра Земли.

Надо было сосредоточиться. Хотя в таком состоянии и под бьющий по мозгам аккомпанемент теледебатов это было непросто.

Первым делом следовало уяснить, что первоначально задуманный план по съему банкомата полетел ко всем чертям. Второе, он порвал с Рино и Четыресыра.

— Как говорится, лучше одному, чем попасть в кутерьму, — пробурчал Данило, держась рукой за сердце.

Он должен воплотить в жизнь свой план. Без них. Это была лучшая идея, которую родила его голова с тех пор, как он появился на свет. Ее нельзя было пустить на ветер. Гениальность этого плана состояла в том, что его можно было осуществить в любой момент. В любую ночь. Нужно только в напарники взять надежных людей, а не трусов.

Он найдет настоящих профессионалов, с которыми можно будет начать все сначала. Он пока не знал, кто они, где их искать, но завтра, на свежую голову, он несомненно что-нибудь придумает.

— Албанцы. Эти не сдрейфят, — сказал он, задыхаясь. — Дорогой Рино, ты ничего про меня не понял. Как жаль. Поезд ушел. Ты так и не уяснил, с кем имеешь дело. Чтобы остановить Данило Апреа, нужно уложить его из базуки.

Блики от телевизора за приоткрытой дверью окрашивали в голубой цвет потолок над кроватью. Странно, но среди синеватых разводов ему померещилось темное пятно, которое мало-помалу обрело человеческие очертания.

— Это ты, дорогой? — спросил Данило, глядя в потолок.

— Ну конечно я.

Паяц-скалолаз смотрел на него сверху вниз, распластанный по потолку, как Человек-Паук.

— Я правильно сделал, что послал Рино в задницу, правда? Нечего наезжать на меня, они этого никак не поймут. Обидно только, что завтра привезут картину, а у меня денег нет. До смерти обидно. — Он потянулся рукой к полу, ища бутылку с настойкой, но не нашел. — Ты не волнуйся... Поверь мне.. я свою жизнь на помойку не выкину, — говорил он клоуну над головой. — Я тебя не брошу. Я не то что некоторые. Клянусь тебе, клянусь головой...

Лауры.

— ...Терезы, самого дорогого мне человека, что ты будешь здесь, в этом доме. Завтра. Уж лучше я продам все, что имею.

Внезапно в грудине разорвался комок боли, словно лопнул пузырь. Данило коснулся лица руками. По щекам текли слезы, а он и не заметил, что плачет.

— Мне плохо, — всхлипнул он. — Что мне делать? Скажи мне. Прошу тебя, скажи, что мне делать.

— Позвони ей. Она одна тебя понимает. — Паяц улыбнулся ему с потолка.

— Неправда... Она ушла от меня... Я не виноват в том, что Лаура умерла. Я знаю, она винит меня...

— Скажи ей, что с завтрашнего дня ты бросишь пить.

Данило знал, что там, на потолке, не было никакого паяца. Что это давал блики работающий телевизор. И все же он как будто с ним говорил.

— Бесполезно зубы заговаривать, ничего у меня не выйдет. — Еще один пузырь боли лопнул под адамовым яблоком.

— Выйдет. Если она вернется и поможет тебе, у тебя все получится... Расскажи ей про бутик. Вот увидишь, она вернется.

Данило приподнял голову и сощурился:

— Сейчас? Прямо сейчас позвонить?

— Да, сейчас.

— А если она рассердится?

— С чего ей сердиться?

— Уже очень поздно. Я поклялся, что не буду звонить по ночам.

— Для того чтобы сказать правду, никогда не бывает поздно. Чтобы сказать, что любишь. Что ты для нее собираешься сделать. Что только ради нее ты готов забраться на самую высокую гору. Женщины мечтают такое услышать. Скажи ей про бутик. Вот увидишь...

Данило поднял голову от подушки, и все закружилось. Он начал глубоко дышать, нащупал выключатель и зажег настольную лампу. Свет ударил по глазам. Данило одной рукой заслонился от света, а другую протянул к лежащему на тумбочке телефону. "Пожалуй, я позвоню ей на сотовый". — И он набрал номер Терезы.

Абонент недоступен.

— Видишь, не отвечает!

— Позвони ей на домашний.

Вот это уж точно была полная нелепость. Особенно в такой час, когда дома этот хренов шиномонтажник. И все же Данило должен сделать это, он должен услышать голос Терезы — единственное, от чего ему могло полегчать. Ну, давай же. Если ответит он, ты просто повесишь трубку.

— Верно...

И потом, в этот раз все иначе. Данило позвонит, чтобы сказать ей, что все исправит. Серьезно. Он дошел до точки и, если не возьмет себя в руки, протянет ноги. Она поймет. Тереза поймет, как он страдает, и вернется к нему. Утром он проснется и увидит ее рядышком, свернувшуюся калачиком, в маске для сна на глазах.

— Чего ты ждешь?

Указательный палец скользнул на кнопки и с поразительной для состояния Данило скоростью набрал номер.

120.

Сначала он принял его за пса, потом за кабана и, наконец, за гориллу.

Рино Дзена отступил на три шага и инстинктивно направил на темный силуэт пистолет, но, как только посветил фонариком, стало ясно, что перед ним человек.

Он стоял на четвереньках посреди леса, рядом валялся шлем. Мокрый до нитки. Черные волосы облепили череп... Из раны на плече сочится кровь. Руки утоплены в грязи.

— Четыресыра?! Что произошло?

Вначале Рино показалось, что тот его даже не слышит, но затем он медленно обернулся к свету.

Рино инстинктивно зажал рот рукой.

Глаза у Четыресыра были вытаращены — две дырки, просверленные в орбитах, а нижняя челюсть отвисла, как у слабоумного.

— Что они с тобою сделали?

Изможденное лицо превратилось в изрезанный тенями череп. Казалось, будто в мозгу Четыресыра что-то замкнуло, как иногда случается с больными в результате лоботомии. Он даже на себя не был похож.

— Где они? Где эти скоты? — Рино вытянул перед собой пистолет, уверенный, что они здесь, затаились где-то в темноте. — Выходите, сукины дети. Будете иметь дело со мной! — Держа пистолет наперевес, он наклонился к Четыресыра, взял его под руку и попытался поднять на ноги, но тот, казалось, врос в землю. — Давай! Вставай. Надо выбираться отсюда. — Наконец, ему нечеловеческими усилиями удалось поставить Четыресыра на ноги. — Я с тобой. Не бойся. — Он собирался вести его за собой, когда заметил, что у него торчит из ширинки член.

— Какого хре...

— Я не хотел. Не хотел. Я не нарочно, — промямлил Четыресыра и зарыдал. — Прости меня.

Рино как будто кто-то вспорол ножом живот и одновременно стал заталкивать в горло носок.

Он отпрянул, отпустив Четыресыра, и тот тряпкой осел на землю. Теперь Рино понял, что ошибался. Жестоко ошибался.

"На "скарабео" же ездила эта девочка... Из школы Кристиано... Наклейка с рожицей".

С леденящей ясностью он осознал, что Четыресыра в конце концов сошел с рельсов. И сделал что-то дурное.

Потому что Рино знал: разговоры о том, что Четыресыра в жизни мухи не обидит, — такая же собачья чушь, как и треп о снижении налогов.

Каждый день кто-нибудь непременно так или иначе доставал его — пародируя его походку, наливая меньше супа в столовой, заставляя его почувствовать себя идиотом, а он не заводился, растягивал губы в улыбке, вот все и твердили, что Четыресыра, мол, выше этого.

"Хрена с два выше!"

Эта полуулыбка, появлявшаяся на его губах после того, как кто-то подразнит его или обзовет дерганым, была не знаком святости Четыресыра, а свидетельством того, что оскорбление достигло цели, попало в чувствительную зону, боль растеклась и пошла на подпитку той части его мозга, где пульсировало что-то извращенное, что-то больное. И рано или поздно эта мерзость в нем пробудится.

Тысячу раз думал Рино об этом и тысячу раз говорил себе: дай бог, чтобы я ошибался.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы заговорить с Четыресыра. Как будто ему саданули по набитому желудку.

— Что ты наделал? Что, мать твою, ты наделал?

Рино развернулся на покрытой листвой тропинке, сделал несколько шагов, и свет надетого на голову фонарика скользнул по вытянувшемуся вдоль тропки телу Фабианы Понтичелли. Голова размозжена булыжником.

— Девочка... Ты убил девочку.

121.

Длинные гудки.

"Я кладу трубку...

Нет. Подожду еще чуть-чуть.."

— Алло?

Данило запыхтел и сделал глубокий вдох. Во рту пересохло, язык обмяк.

— Тереза, это я.

Мучительно долгое молчание.

— Данило, чего тебе нужно? — В голосе не слышалось гнева, слышалось нечто гораздо худшее, отчего Данило сразу же горько пожалел, что позвонил. В нем сквозила обреченность смирившегося человека. Как смиряется с напастью крестьянин, в курятник к которому время от времени забирается лисица и дерет кур.

— Послушай. Мне надо с тобой поговорить...

— Ты пьян.

Он попытался изобразить обиду, почти возмущение такой клеветой:

— С чего ты взяла?

— Слышно.

— Ты ошибаешься. Я не выпил ни капли. Почему ты всякий раз думаешь..

— Ты поклялся, что не будешь больше звонить.. Знаешь, который час?

— Поздно, я знаю, но это важно, я не идиот, не стал бы я тебе просто так трезвонить. Это очень важно. Послу...

Тереза его перебила:

— Нет, Данило, послушай ты меня. Я не могу отключить телефон, мать Пьеро в больнице в тяжелом состоянии, и ты это знаешь.

"Черт, я совсем забыл"

— Ты прекрасно это знаешь, Данило. От каждого телефонного звонка у нас обрывается сердце. Пьеро рядом со мной. И он уже понял, что это ты. Ты должен оставить меня в покое. Что мне сделать для...

Ему удалось прервать ее:

— Извини, Тереза. Извини. Ты права. Прости меня. Но у меня для нас с тобой есть невероятный сюрприз. Ты обязательно должна это услышать..

Теперь перебила она:

— О каких нас с тобой ты говоришь? Это ты должен меня выслушать. Так что прочисти уши. — Она перевела дух. — Я беременна, Данило. Мы с Пьеро ждем ребенка. Уже три месяца. Ты должен себе уяснить. Я не хочу возвращаться к тебе, я тебя не люблю. Я люблю Пьеро. Лаура мертва, Данило. Нам надо смириться с этим. Я хочу счастья, и я счастлива с Пьеро. Я хочу снова создать семью. А ты продолжаешь мучить меня, звонить по ночам! В конце концов мне придется пойти в полицию. И если этого недостаточно, я уеду, исчезну. Если ты правда любишь меня, как говоришь, оставь меня в покое. Я умоляю тебя, заклинаю: оставь нас в покое! Если не хочешь сделать это для меня, подумай хотя бы о себе. Забудь обо мне. Вернись к жизни. Прощай.

Гудки.

122.

"Она мертва"

Прошло не меньше пяти минут с тех пор, как Ида закрылась в уборной.

Она могла потерять сознание от вони.

Беппе Трекка в тревоге прислонился ухом к двери. Из-за стука дождя и воя сотрясающего кемпер ветра ничего не было слышно.

Он заготовил простые, ясные слова, чтобы объяснить ей, что их роман ошибка.

Беппе кашлянул.

— Ида?.. Ида, все в порядке?

Дверь распахнулась, и бледная как привидение Ида Ло Вино вышла из туалета.

Он сглотнул.

— Там немного воняет?

— Ида кивнула и прошептала: — Беппе, я тебя люблю. Люблю тебя больше жизни. — И засунула язык ему в рот.

123.

— Что ты, мать твою, натворил? Ах ты, грязный сукин сын, психопат, душегуб! — кричал Рино, схватив Четыресыра за локоть. — Ты убил девочку! У тебя ум за разум зашел, дебил помешанный... — Он влепил ему такую сильную пощечину, что хрустнуло в ладони.

Четыресыра рухнул на землю и жалобно заскулил.

— Не реви, засранец. Заткнись, не то я тебя убью. — Рино приподнял голову, как шакал, воющий на луну, заскрипел зубами, растирая ушибленную руку, и пнул Четыресыра по ребрам.

Тот, захрипев, откатился в грязь.

— Ты раскроил ей камнем голову. — Удар. — Ты это понял, ублюдок? — Еще удар.

— Я... не хо... тел. Кля... нусь, я не... хотел. Мне.. жаль, — подвывал Четыресыра, сокрушенно качая головой. — Я сам... не знаю... почему.

— Ах, ты не знаешь? И я тоже не знаю. Вонючий насильник, кусок дерьма... — Рино схватил его за волосы и приставил дуло пистолета к глазу. — Я убью тебя!

— Да, убей меня! Убей! Я заслужил... — бормотал Четыресыра.

Алая, неистовая ярость воспламенила голову, напрягла мускулы и натянула сухожилия указательного пальца, сжимавшего курок пистолета. Рино знал, что должен сейчас же, немедленно успокоиться, иначе дело кончится тем, что он выпустит этому засранцу мозги.

Подошвой ботинка он треснул Четыресыра по зубам, тот сплюнул кровью и свернулся на земле, укрыв руками голову.

Тяжело дыша, Рино засунул пистолет за пояс, обеими руками поднял с земли тяжелое бревно и разломал его о дерево.

Этого было недостаточно. Внутри еще слишком сильно кипел гнев.

Тогда он взялся за весивший не меньше полусотни килограммов голяк, чтобы бросить его куда-нибудь, с криком поднял его из грязи, но тотчас же онемел.

Камень выскользнул у него из рук.

Мир вокруг него распался на сотни цветных осколков, как треснувшее стекло, и тяжелые, словно из раскаленной добела массы свинца, тиски сдавили череп. Два острых шила вонзились в виски, а по всем конечностям забегали мурашки.

Он застыл, согнув колени и наклонившись вперед, как борец сумо, вытаращив глаза и осознав, что до сих пор не имел ни малейшего понятия о том, что такое головная боль.

Несколько мгновений спустя он потерял равновесие и плашмя рухнул на землю.

124.

Прошло десять минут с тех пор, как Тереза сообщила ему о том, что беременна, но Данило Апреа все еще сидел в той же позе на краю кровати.

Он знал, что должен как минимум разрыдаться, как максимум — выброситься из окна и покончить с этим раз и навсегда.

"Если бы мне хватило духу покончить с собой. Вот тогда ты попляшешь, дорогая Тереза... Какое блаженство! Всю жизнь будешь мучиться угрызениями совести"

Проблема была в том, что Данило жил на третьем этаже. И со своей невезучестью рисковал только сделаться паралитиком.

В любом случае он должен был что-нибудь предпринять. Может, просто уехать. Далеко-далеко. Отправиться жить куда-нибудь в Индию. Но в Индию ему не хотелось. Грязная страна. И мух полно.

Но если он будет размышлять на подобные темы всю ночь до утра, до зари, до рассвета, эта ночь, самая гадкая ночь самой гадкой жизни, пройдет. Данило знал, что, если не занять чем-то голову, он может выкинуть какую-нибудь глупость, о которой потом горько пожалеет.

Он взглянул на потолок. Клоун все еще был там. Он висел в темном углу, до которого не доходил свет телевизора.

"Бедняжка, бог знает что она себе вообразила... Может, она думала, что это радостное известие так тебя поразит, что ты возьмешь и повесишься на люстре? Думаешь, ее будут мучить угрызения совести? Нет, она будет только рада. Наконец она от тебя избавится. Вот на что рассчитывает эта женщина. Что ж, она ошибается. Чтобы тебя прикончить, нужно стрелять в тебя из базуки"

Данило хотел ухмыльнуться, но губы словно склеились. Тогда он закивал головой.

Наивная дурочка. Она так ничего и не поняла. Он прекрасно знал, что рано или поздно это случится.

"Она забыла Лауру. Думает, что ее сможет заменить другой ребенок"

— Молодчина! — Он захлопал в ладоши. — Какая же ты у нас молодчина!

"Но это ничуть не меняет твоих планов. Потому что на самом деле Терезе наплевать на этого вылизанного продавца покрышек. Просто-напросто он ей был нужен, чтобы жить на его деньги и чтобы забеременеть. Точка. Как только появишься ты с бутиком и с настоящими деньгами, она вернется к тебе".

— Да кому она нужна? — пробормотал Данило, хлюпая носом.

"Ты один ограбишь банк. Тебе никто не нужен. Принимайся за дело прямо сейчас. Немедленно"

Данило поглядел на паяца. "Ты прав. Конечно, я могу все сделать сам, и как я об этом раньше не подумал?"

За окном над пустынным городом продолжала бушевать гроза. Ему даже трактор не понадобится. Хватит машины.

Машина у него была. В гараже, она стояла там со дня похорон Лауры. Ему несколько раз представлялась возможность продать ее, но он этого не сделал. Спрашивается: почему? Не потому, что он рассчитывал однажды снова сесть за руль, и даже не оттого, что из салона этой машины отправился на небеса его ангел. Нет. Все потому, что она ему потребуется, чтобы в одиночку совершить налет.

— Все сходится.

Значит, и то, что Рино и Четыресыра сошли с дистанции, было частью большого плана, придуманного Богом специально для него.

"Все деньги будут твои. Не придется ни с кем делиться"

Он станет по-настоящему богат, всем назло. И Тереза, поджав хвост, прибежит как миленькая.

— Извини, Тереза. Ты забыла Лауру. Ты сказала, что любишь шиномонтажника. Что захотела от него ребенка. Вот и оставайся с ним, — сказал Данило, подняв указательный палец, словно она стояла там, перед ним, и впервые за долгие часы ощутил слабое удовольствие.

Данило знал, что должен делать.

Он встал и, шатаясь, направился в уборную совать себе в рот два пальца.

125.

В ту секунду, когда Рино Дзена приставил ему к лицу пистолет, Четыресыра отчетливо осознал, насколько любит жизнь.

Он твердил "убей меня", давая Рино понять, что чувствует себя виноватым, но на самом деле не хотел этого, на самом деле он, как никогда прежде, хотел жить.

Жить. Жить, лишив жизни другого. Жить, несмотря ни на что. Жить с грузом вины. Жить в тюрьме весь остаток жизни. Жить, до конца дней своих терпя побои и унижение.

Не важно как, главное — жить.

И, даже почувствовав носом стальной холодок пистолета, он мог поклясться, что Рино не выстрелит и, как всегда, все исправит.

Надо только дать ему выпустить гнев.

Четыресыра свернулся, как еж, и все было правильно, он заслужил, конечно, он заслужил побои, хотя Рамона сама виновата в том, что умерла. Не поехала бы она лесом, ничего бы не случилось.

Лежа на земле, закрывая руками голову, он следил за черным силуэтом Рино, видел, как тот заметался, схватил бревно и разломал его о ствол дерева. А потом, как гигант со светящимся посредине лба глазом, подхватил громадный камень и, поднимая его, внезапно застыл как вкопанный. Четыресыра подумал было, что его разбил радикулит, но потом Рино бревном повалился на землю.

И остался неподвижно лежать. Не говоря ни слова, не издав ни звука.

И так продолжалось уже пять минут.

Четыресыра приблизился к нему, готовый дать деру, если тот поднимется.

Глаза у Рино были открыты, а на лице было странное выражение, которое Четыресыра затруднялся описать. Словно он ждал ответа.

— Рино, ты слышишь меня? — спросил Четыресыра, тряся его за плечо.

Челюсти Рино были крепко сжаты, из уголка рта стекала белая пена.

Четыресыра в медицине разбирался плохо, но с Рино явно приключилось что-то нешуточное. Когда у тебя в мозгах что-то заклинивает и ты становишься почти трупом.

"Кома"

— Рино! Ты что, в коме?

Тишина.

Он шлепнул Рино по щеке, но тот никак не отреагировал, а так и остался лежать с вопросительным выражением на лице.

Еще один шлепок, посильнее.

Ничего.

Тогда Четыресыра вытащил у него из-за пояса пистолет, повертел в руках и приставил Рино ко лбу, подражая его рычащему голосу:

— Вонючий насильник! Я убью тебя! — И давай совать дуло ему в ноздри, в рот, размазывать пену по подбородку.

Когда ему это надоело, он немного постоял над телом Рино, не думая ни о чем, растирая ноющие ребра и время от времени шлепая рукояткой пистолета себе по бедру.

126.

Перед глазами Рино Дзены плясали светлячки. Еще он видел, как тяжелые, словно из ртути, капли дождя падают ему на лицо.

Остальное было муравьиным кишением.

В ногах. В руках. В животе. Во рту.

"Как будто набитый муравьями кожаный мешок".

Он не помнил, где находится, но, если сосредоточиться, мог даже слышать: шум собственного дыхания, грозу над лесом.

Его накрывало фиолетовое облако, застилая от него светляков.

Точно, он в лесу. И там, где пятно было светлее, судя по всему, стоял Четыресыра.

— Помоги, — попросил его Рино. Но ни рот, ни язык не пошевелились, ни слова не слетело с его губ, хотя и отозвалось у него в ушах отчаянным воплем.

Что-то коснулось его щеки. Это могла быть пощечина. Или ласка. Далеко-далеко. Словно его голова обтянута шерстью. Грубой шерстью. Темно-зеленым сукном, как одеяла в интернате.

Поразительно, что он еще мог соображать.

Короткие мысли. Одна за другой. Фиолетовые мысли, плывущие в бесконечной темноте.

— Рино! Ты что, в коме?

Сердце забилось сильнее. Слова Четыресыра острыми стрелами пробивали лиловую пелену, снова затягивавшуюся за ними, и достигали его ушей.

— Не знаю, — ответил он, чувствуя, что не издал ни звука.

— Вонючий насильник! Я убью тебя! — Новый рой стрел продырявил завесу. Но в этот раз Рино не понял, что они значат.

Если бы удалось хоть пальцем пошевелить..

"Пальцем, полным муравьев"

Он сделал усилие, пытаясь пошевелить рукой. Может, ему это и удалось, но как он об этом узнает?

— Ты умер? — спросил его Четыресыра.

"Палец. Пошевели этим чертовым пальцем"

Надо было дать понять Четыресыра, что его надо срочно отвезти в больницу.

"Давай двигайся!"

Он приказал всем муравьям в теле ползти в палец и поднять его.

Но они не желали слушаться, внезапно туман сгустился, тело начало сотрясаться в судорогах, и его стало засасывать в фиолетовую мглу, переходящую в полную черноту.

В груди вспыхнуло пламя, вытягивая из легких воздух.

Рино молил Бога помочь ему, вытащить из черной дыры, и судороги прекратились так же внезапно, как и начались, после чего он погрузился в сумрак и тишину.

127.

Четыресыра видел, как Рино изо всех сил бьется с невидимой силой, которая схватила его и пытается утащить за собой. Рино колотил ногами и руками, таращил глаза, выгибал дугой спину, кривил рот, бился головой, и обезумевший фонарик у него на лбу тысячей золотых лезвий рассекал чащу.

Испуганный и потрясенный, Четыресыра попытался помочь ему, успокоить, навалившись всем телом, но получил затрещину и такой пинок ногой, что, поджав хвост, отодвинулся в сторону.

Схватившись за голову, он взмолился, чтобы это скорее кончилось. Слишком ужасное было зрелище.

Невидимая сила бушевала все сильнее, изгибая спину Рино, словно хотела ее переломить, но мгновение спустя она его отпустила, и Рино замер, распластанный в грязи. Даже фонарик погас.

"Она ушла, потому что забрала с собой душу Рино"

Его лучший друг был мертв. Единственный человек, который его любил.

Он пришел ему помочь, а Господь..

"который должен был забрать тебя, вонючий насильник и душегуб"

... лишил его жизни, когда он поднял валун.

Четыресыра свернулся в клубочек рядом с Рино.

"А теперь? Что мне делать?"

Обычно на эти вопросы отвечал Рино. Он всегда знал, что делать.

Четыресыра сел и хлопнул Рино по плечу: "Аминь". И перекрестился.

"Он умер за меня. Господь хотел кого-нибудь за Рамону, и Рино пожертвовал собой".

"Его найдут и подумают, что это он убил Рамону. Тебе ничего не будет"

Четыресыра с облегчением улыбнулся. Встал, убрал член обратно в штаны, поднял фонарь и шлем, сунул пистолет за пояс и вернулся к Рамоне.

Сняв у нее с пальца колечко с черепом, он, прихрамывая, пошагал к дороге.

128.

Алюминиевые двери лифта раскрылись, и, закутанный по уши, Данило Апреа вышел в подъезд.

В глазах все кружилось, так что он поневоле прислонился к стене шахты лифта.

Вестибюль представлял собой длинное помещение с обшитыми темными деревянными панелями стенами. Гладкий мраморный пол. Слева — швейцарская с маленьким телевизором и стопкой счетов. Справа — лестница. За стеклянной дверью капли дождя мочалили насквозь промокший коврик для ног и секли кусты герани в горшках.

Выблевав три литра алкоголя и уговорив полный кофейник, Данило почувствовал себя лучше, хотя и не мог сказать, что похмелье совсем сняло. По крайней мере, его уже не тошнило.

Некрепко держась на ногах, он направился в сторону двери, незаметной в деревянной облицовке стены, открыл ее, не включая света, спустился по ступенькам, на ощупь отыскал ручку и распахнул дверь гаража. Остановившись на пороге, он потянул носом воздух.

Тот же запах сырости и бензина.

Он не входил сюда ровно с 12 июля 2001 года.

Собравшись с духом, он повернул выключатель.

Неоновые лампы замерцали, осветив длинный подвальный гараж с двумя рядами машин.

Данило прошел к своей, слыша, как гулко отдаются его шаги о бетонные стены.

"Альфа-ромео" была накрыта серым чехлом.

Данило положил руку на капот. От прикосновения к металлу по рукам побежали мурашки.

"Не думай об этом"

Сделав глубокий вдох, он стянул чехол.

На мгновение Данило представил свою дочь, сидящую в зеленом детском сиденье и заливающуюся смехом. Он отогнал это видение.

Лаура Апреа умерла из-за этого самого сиденья.

— Проклятая застежка не открылась. Заклинило, — до изнеможения повторял он потом всем. Терезе, полицейским, всему миру.

Девятого июля 2001 года Данило отпросился с работы, чтобы отвезти дочку на плановый медосмотр. Обычно этим занималась Тереза, но в тот день она с матерью оформляла документы у нотариуса.

— Все в порядке, — сказал доктор, ласково шлепнув по попке Лауру, которая хихикала голышом на кушетке. — Наш здоровячок в полном порядке.

— Это не здоровячок. Это настоящая пухляшечка, правда? — Улыбаясь до ушей, Данило обернулся к дочери. И пока доктор мыл руки, он зарылся лицом в живот малышки. Лаура рассмеялась. — А где наши пааампушееечки? Вот они! — И он ласково куснул сводившие его с ума пухлые ножки.

После врача они заехали в дискаунт.

Нешуточное предприятие — делать покупки с Лаурой, сидящей в тележке и распевающей: "Макарошки с па-па-памидором..."

Потом они вернулись к машине. Данило поставил пакеты на заднее сиденье, посадил дочку в креслице и пристегнул, сказав: "А сейчас мы поедем к маме"

И они поехали.

В то время Данило Апреа работал ночным сторожем в транспортной компании и чувствовал, что рано или поздно грянет сокращение штата. Скорее всего, его тоже сократят.

Он ехал по необычно свободному для этого часа шоссе и размышлял о том, что стоит срочно подыскать другую работу, пусть даже временную, типа в "Евробилде", строительной фирме, где часто требовались чернорабочие.

Внезапно он почувствовал, что по машине разлился запах зеленых яблок. Не настоящих яблок, а синтетический аромат шампуня от перхоти "Зеленое яблоко".

— Я принял его за запах автомобильной "Елочки", — объяснял он потом жене.

— Да ты что? У дезодоранта сосновый аромат, а шампунь был с запахом зеленого яблока. Это же разные вещи! — в отчаянии твердила жена с распухшими от слез глазами.

— Ты права. Но я сразу не понял. Не знаю почему...

Данило обернулся и увидел, что красная маечка и синие штанишки Лауры все перепачканы зеленой жидкостью.

— Лаура, что ты там учинила? — Данило увидел, что пакет с покупками разворочен, а на залитом мылом заднем сиденье валяется флакон от шампуня без крышки.

Потом — он помнил, как будто это было вчера, — он услышал сиплый вдох и сдавленный хрип и взглянул на дочь.

Малышка широко раскрыла рот, а ее голубые глаза налились кровью и вылезли из орбит. Она отчаянно дергалась, но ремни безопасности исправно выполняли свое назначение и крепко держали ее притянутой к сиденью, как приговоренного к смерти на электрическом стуле.

"Она не дышит. Крышка! Она подавилась крышкой!"

Данило стиснул руль, не глядя, резко крутанул влево и, скрипя покрышками и задев морду грузовика, который принялся сигналить как оголтелый, съехал с дороги.

"Альфа-ромео" затормозила на аварийной полосе в облачке белого дыма. Данило вылетел из машины, споткнулся, поднялся на ноги и с вырывающимся из груди сердцем обеими руками схватился за ручку задней дверцы.

— Я здесь! Я здесь! Папа идет... — задыхаясь, шептал он, просунув голову в машину и протянув пальцы к застежке автокресла, чтобы отстегнуть дочку, которая колотила руками и ногами, попадая ему по лицу и груди.

В это невозможно было поверить, но проклятая застежка не открывалась, на ней были две огромные кнопки, которые надо было одновременно нажать, он проделывал это сотню раз, и она всегда идеально открывалась — немецкая застежка, специально разработанная лучшими в мире инженерами, потому что всем известно, что немцы — лучшие в мире инженеры, застежка, прошедшая самые невероятные тесты, сертифицированная международной комиссией, и тем не менее эта проклятая застежка не открывалась.

Ни в какую.

Данило сказал себе, что должен сохранять спокойствие, что не должен паниковать, сейчас она откроется, но ужас в глазах Лауры и ее сдавленное сипение сводили его с ума, он готов был разорвать эти ремни зубами, но терять спокойствие было нельзя. Тогда он закрыл глаза, чтобы не видеть гибнущую дочку, и продолжал жать, тянуть, возиться с застежкой, в то время как малышка металась в агонии, но все впустую. Он попробовал вытащить ее из кресла, но ничего не вышло, тогда он с воплем ухватился за эту проклятую штуковину, но ремни безопасности крепко держали пластмассовый остов.

"Надо поднять ее за ноги. Поднять за ноги и потрясти..."

Но как, если он не мог ее вытащить?

Тогда, вдыхая запах зеленых яблок, он засунул свои толстые пальцы в рот дочери, которая, внезапно ослабев и обмякнув, уже не билась, и попытался найти застрявшую в глубине трахеи крышку. Подушечками пальцев он нащупал ее язычок, надгортанник, миндалины, но крышки там не было.

Лаура больше не двигалась. Головка упала на грудь, а руки свисали по бокам сиденья.

Да, он знал, что должен сделать. Как он раньше не подумал? Он должен проколоть ей горло, тогда воздух... Но чем?

Он заорал, взмолился: "Помогите, спасите, ребенок умирает, моя дочь..." — и стал протискиваться в проход между передними сиденьями, он, махина весом в сто с лишним кило, вломился между креслами, навалившись грудиной на рычаг переключения скоростей и протянув руки к бардачку. Средний палец правой руки дотянулся до кнопки, и крышка откинулась, выплюнув листки, блокноты, карты и шариковую ручку, закатившуюся под сиденье.

Задыхаясь, он ощупал рукой коврик и наконец нашел ручку и, держа ее как шило стержнем вперед, развернулся, поднял правую руку, готовый...

"Она умерла"

Ручка выпала у него из рук.

В кресле лежало безжизненное тело Лауры Апреа, с выпученными голубыми глазами, раскинутыми ручонками и раскрытым ртом...

Спустя год после трагедии, когда его жизнь с треском покатилась в тартарары, Данило наткнулся в одной газетенке на краткую заметку следующего содержания:

"В ходе проведенных в 2002 году испытаний детских автомобильных сидений выяснилось, что застежки производства фирмы Rausberg, выпущенные в 2000-2001 гг. и использованные рядом производителей, не всегда закрываются надлежащим образом, несмотря на наличие отчетливого щелчка. Если два металлических язычка вставляются под углом, ремень безопасности плохо фиксируется с одной или с другой стороны. Из-за этого застежку может заклинить, что угрожает безопасности ребенка. Неисправной застежкой комплектовались сиденья следующих фирм: Boulgom, Chicco, Fair/Wavo, Kiddy и Storchenmuhle. Рекомендуем вам проверить дату изготовления вашего сиденья и в случае, если оно было произведено в 2000-2001 гг., отослать его производителям, которые обязуются в срочном порядке заменить изделие"

129.

Фургон Рино стоял посередине площадки.

Четыресыра перелез через ограждение и с минуту глядел на него, почесывая подбородок и держась правой рукой за раненое плечо.

Надо сделать так, чтобы его заметили проезжающие машины.

Четыресыра мог вызвать полицию и сообщить об убийстве, так он еще и прославится. Его покажут по телевизору.

"Нет, нельзя"

Он же друг Рино, сразу подумают, что он в этом замешан.

Четыресыра начал колотить себя по лбу, цедя сквозь зубы: "Думай! Думай! Шевели своими гнилыми мозгами".

Если он зажжет фары, все увидят "дукато". Но аккумулятор сядет меньше чем за час.

Он открыл дверцу и включил радио на максимальную громкость. Дверцу он так и оставил открытой, чтобы горела лампочка в салоне.

Пока он шел к "боксеру", по радио зазвучала "So Lonely" [38] группы "The Police". Четыресыра принялся раскачивать головой, а потом, завертевшись как юла, распростер руки под дождем. Его распирало от радости.

Жив! Жив! Я жив!"

Он лишил жизни, а сам остался жив. И никто никогда его не разоблачит.

Он поднял с земли "боксер", сел и надел шлем. Левая рука не шевелилась, завести мотороллер оказалось непросто. Наконец, пару раз фыркнув, мотор заработал и начал выпускать белый дым.

— Молодец, малыш. — Он погладил фару и, напевая "so lonely, so lonely", отправился в сторону дома, подгоняемый дождем и ветром.

130.

Тем временем над кемпингом "Багамы" и над кемпером, в котором уединились Беппе Трекка и Ида Ло Вино, бушевала гроза.

Вывеска в форме гигантского банана, как спинакер, болталась на ураганном ветру. Один из четырех стальных тросов сорвался с резким хлопком, потонувшим в гуле ненастья.

131.

Данило Апреа свернул чехол и положил его на пол. Подойдя к дверце, он инстинктивно сунул руку в карман.

"А где же ключи?"

Когда он вспомнил, у него подкосились ноги, и ему пришлось прислониться к машине, чтобы не упасть.

— Нет, это невозможно. Невозможно, — повторял он, мотая головой. Он закрыл лицо руками. — Какая глупость.. какая несусветная глупость..

Он бросил их в канал в день, когда похоронили Лауру, поклявшись, что больше никогда в жизни не сядет за руль.

"И что теперь?" Бросить дело из-за какой-то связки ключей! Такая дурацкая проблема не станет ему помехой.

— Чтобы остановить Данило Апреа, нужно уложить его из базуки, — воскликнул он, удовлетворенно отметив, насколько уверенно и решительно звучит его голос. — И потом, достаточно подняться наверх и взять запасные ключи.

Он вернулся в квартиру и принялся открывать все ящики, искать в каждом шкафу, перерывать каждую коробку, каждый проклятый утолок.

Ключи исчезли. Улетучились. Растворились.

Данило был человек организованный. Никогда ничего не терял. Его девизом было: "У каждой вещи есть свое место, на каждом месте лежит своя вещь".

Так что ключи должны быть здесь, где-то запрятанные. Только он не знал, где еще искать.

Данило устал, раскраснелся, и вдобавок зверски болела голова. Он проплелся по квартире, через которую словно пронесся отряд ландскнехтов, и, обессиленный, рухнул в кресло.

"Если только..."

Данило вскочил, словно под ним загорелась подушка.

Если только эта тварь, Тереза, по наущению своего шиномонтажника не стащила их у него!

"Но зачем?"

У шиномонтажника был "лексус", какого черта ему могла понадобиться его старенькая "альфа"?

"Просто так. Чтобы досадить мне. Или, может быть, Тереза боялась, как бы я снова не сел за руль".

Вообще-то их мог запросто стащить Рино, когда приходил стирать белье. Или этот чертенок Кристиано. Да и полоумного Четыресыра нельзя исключать.

Все облизывались на его машину. А что будет, когда у него в гостиной появится картина с паяцем-скалолазом? Все сразу попытаются стибрить такую ценную вещь...

"Завтра первым делом надо поставить бронированную дверь с кучей запоров"

Однако Данило все еще был без ключей.

"Я ужасно устал. Может, лучше отложить на другой раз... "

Но он хорошо себя знал, стоит отступить сегодня — завтра у него ни за что не хватит духу сделать все одному. И придется делиться добычей с кем-то еще.

"Нет. Ни за что".

Только вот сил у него не было, а глаза слипались.

Надо было собраться с духом. Он умел это делать единственным способом. Зевая, Данило поплелся на кухню. Все содержимое шкафов было выворочено, и среди прочего хлама нашлась бутылка кофейного ликера "Caffè Sport Borghetti".

Данило приложился к бутылке, и ему сразу полегчало.

"Чем торчать здесь, как идиот, пойди посмотри в гараже, не оставил ли кто ключи в машине".

Эту гениальную идею подал ему не иначе как паяц, размазанный по потолку в спальне.

— Точно! Ты гений!

Если ему написано на роду, что этой ночью изменится ход его жизни, то непременно должен отыскаться незапертый автомобиль.

132.

Начать с того, что боли он не чувствовал.

И это уже хорошо.

И потом, он был уверен, что не умер.

И это еще одна хорошая новость.

Поначалу, бесконечно долгое время, после того, как сияющее облако внезапно засосала тьма, Рино ждал, что, как на экране, перед ним появится слово "КОНЕЦ".

Но теперь лиловое облако вернулось.

Никто не мог ему подтвердить, что он не умер. Но Рино всю жизнь верил в рай и в ад, а место, где он находился, не было ни тем ни другим. В этом он был уверен. Он осознавал, что все еще пребывает в своем теле.

Он мог думать. А думать — значит жить.

И хотя Рино не испытывал особенных страданий, где-то далеко он ощущал жжение, приглушенную боль и чувствовал, как по венам снуют муравьи, а еще казалось, что где-то за тысячу километров поют "The Police" и стучит по листьям, капает серебряными каплями по ветвям, стекает по коре деревьев и напитывает влагой землю дождь.

Он был слеп. Лишен осязания. Парализован. И все же, как ни странно, он слышал.

Когда Рино очнулся, мрак немного просветлел, начал медленно переходить в сияющий лиловый, и тут внезапно появились миллионы муравьев. Они ковром покрывали равнину до самого горизонта. Крупные, такие встречаются в августе в пшеничных полях. С блестящей яйцевидной головой и усами.

Рино не мог понять, снаружи они или внутри его. И пустыня, по которой они ползли, — это был он сам?

Он ощущал, что за окутывающим его лиловым облаком была другая реальность. Та, из которой его швырнуло сюда.

Лес. Дождь.

Он увидел себя в лесу с камнем в руках, Четыресыра, мертвую девочку.

Надо было каким-то образом туда вернуться.

Он полагал, что так и лежит на земле, и не сомневался, что Четыресыра побежал за помощью.

133.

Держа в руках бутылку кофейного ликера, Данило Апреа проверил машины в гараже. Все до единой.

И все, как одна, были заперты.

В этом дерьмовом кондоминиуме люди жили в страхе, что у них угонят машину. Можно было поручиться, что машины начинены хитроумными противоугонными устройствами.

Он подумал было выбить стекло какой-нибудь машины и завести ее, соединив проводки, как показывают в фильмах.

Но это было не для него. Он ухлопает день на то, чтобы отвинтить приборный щиток.

"Был бы тут Четыресыра..."

Данило заскрипел зубами, как бешеная собака, и заорал, почернев от злости:

— В задницу! В задницу всех вас! Вы меня не остановите. Понятно? Не остановите! Как ни вставляйте мне палки в колеса — ничего у вас не получится. Нет! Нет! И еще раз нет! Я должен снять этот банкомат. — И пнул стоящий напротив "мини-купер", отбив себе ногу.

Изрыгая проклятия, Данило принялся скакать на одной ноге, а когда боль приутихла, отвинтил крышку "Caffè Sport Borghetti", опорожнил ее на треть и, шатаясь, двинулся к выходу.

134.

В кармане лежал сотовый.

Когда Рино Дзена думал о телефоне, у него вставало перед глазами громадное, будто спроецированное на лиловый свод, изображение.

Это была не фотография телефона, а рисунок, сделанный толстым черным фломастером. Цифры криво нарисованы детской рукой, а на месте экрана — кружок с улыбкой и парой глаз. Он мог до бесконечности смотреть на него.

Но сейчас надо было достать его из кармана штанов...

Надо поговорить с муравьями и объяснить им, что нужно сделать.

135.

Данило Апреа стоял на парапете канала, упершись руками в бока, и завороженно следил за каплями дождя.

В слабом свете фонаря, висевшем над маленьким пешеходным мостиком, капли казались серебряными нитями, тающими на бурой поверхности реки, укрепленной земляной насыпью.

Береговые откосы и мостовые опоры были почти покрыты поднявшейся водой. Если дождь не ослабнет, до наступления утра вода затопит плотину.

Данило промок до нитки. Щеки и подбородок заледенели, стекла очков заливал дождь.

Под этим ливнем, преодолев всего каких-нибудь пятьдесят метров, которые отделяли его дом от реки, он превратился в мокрую тряпку.

Мимо, покачиваясь на волнах, как надувная лодка на колорадских стремнинах, проплыла пенопластовая коробка — из тех, что используют для перевозки рыбы, — и скрылась под мостом.

Стараясь не обращать внимания на стекающий у него по спине ледяной ручей, Данило закрыл глаза и попытался вспомнить, куда именно он пять лет назад бросил ключи.

"Примерно туда.

Двенадцатого июля пять лет назад... Стояла адская жарища, комары не давали проходу".

После похорон Лауры он отправил Терезу домой с матерью, а сам сел в "альфу" и заехал в бар, где выпил первую в своей жизни стопку граппы и для надежности взял еще целую бутылку. Затем он съездил в автомагазин, купил там чехол и вернулся домой. Поставил машину в гараж, зачехлил и отправился к каналу.

В тот день вода была совсем другой. Дождя давно не было, и канал превратился в кишащую насекомыми зловонную канаву, вода в которой неспешно омывала остовы мопедов, скелеты бытовой техники и цветущие каллы.

Данило поглядел на зеленоватую воду, затем достал из кармана ключи от машины и что было сил швырнул их в канал. Связка с ключами пролетела над водой, над поросшим тростником песчаным берегом, ударилась о насыпь и отскочила вниз, исчезнув между вросшими в застывшую грязь громадными бетонными блоками.

Это он хорошо помнил, потому что тогда у него мелькнула мысль, что надо бы спуститься и бросить ключи в воду, не то старики, которые иногда рыбачили с моста, могли увидеть их и украсть у него машину. Но он этого не сделал.

Кто угодно сказал бы, что по теории вероятностей это было невозможно, они не могли так и лежать там, их давно унесло течением и сейчас они покоятся где-то на дне морском. Но это при обычных обстоятельствах. Данило же находился далеко не в обычных обстоятельствах, речь шла о его жизни, и, если судьба решила, что он должен отыскать их, он их найдет.

Он побежал вдоль канала, пересек кирпичный мостик и вернулся обратно, к месту, куда, как ему казалось, упали ключи.

Данило глянул вниз. Было не очень высоко. Два-три метра. Если повиснуть на руках, можно спрыгнуть.

Проблема возникнет потом, когда ему надо будет оттуда выбираться.

Двадцатью метрами ниже по течению из воды торчал ствол дерева.

"Оттуда я вылезу на дорогу".

Данило снял очки и сунул их в карман куртки.

Затем он залез на парапет, достал из-под одежды цепочку с медальоном Падре Пио [39], поцеловал медальон и повис на карнизе.

Оставалось только спрыгнуть.

"Надо решиться и..."

Но даже если бы он не нашел в себе решимости, ему все равно не суметь подтянуться наверх на руках, так что...

Данило сделал глубокий вздох и разжал пальцы.

Он очутился по пояс в воде. Такой ледяной, что даже не было сил закричать. Миллиард иголок пронзил его плоть, а бурный поток тотчас подхватил его. Не уцепись он обеими руками за росшие между кирпичами растения, его бы снесло течением.

Течение было таким сильным, что ему даже не удавалось достать до дна. И ветки, какими бы крепкими они ни были, не смогут долго выдерживать вес его тела.

Данило начал искать ключи. Стоит разжать одну руку, и река потянет его ко дну.

Он нахлебался отдающей землей воды.

Вынырнув на поверхность, Данило отплевался и снова принялся шарить по дну. Подушечками пальцев он чувствовал поросшие водорослями ребра бетонных блоков и скользкие стебли водных растений. Онемевшие от холода пальцы еле шевелились.

"Нет их. Да и как они могли быть здесь? Только такой идиот, как я, мог надеяться, что спустя пять лет...

Вдруг ветка, за которую он держался, оторвалась от стенки. Данило почувствовал, как его подхватывает течение, начал молотить ногами и руками, словно тонущий пес, но сопротивляться было бесполезно, тогда он в отчаянии попробовал ухватиться за цементные блоки, но они были скользкие. Костяшками пальцев он ударился о торчащий из грязи железный штырь. Данило удалось уцепиться за него, и он повис посреди водоворотов и оглушающего гула воды, как пойманный на крючок жирный тунец.

Он знал, что долго так не продержится, было невыносимо холодно, течение тянуло за собой, но, если разжать пальцы, его унесет и он угодит прямо на решетки шлюза километром ниже по течению.

"Что я такое делаю?"

Внезапно, словно лунатик, очнувшийся на карнизе пятого этажа, он ужаснулся, осознав, в какую попал переделку. Надо быть полным безумцем, чтобы выйти из уютного дома и прыгнуть сюда, в пучину набухшего от воды канала.

Данило выпалил очередь богохульных ругательств, за которые ему точно светил бы ад, — правда, он и так был уверен, что на том свете ему суждено жариться на сковороде.

Силы оставляли его, он старался держаться, обвившись вокруг железного штыря, но теперь из воды торчал, как акулий плавник, один его нос. Данило готов уже был разжать руки, когда заметил, что на штыре что-то есть — что-то, похожее на металлическое колечко.

Он потрогал.

"Нет. Не может быть!"

От волнения он чуть не отпустил штырь.

"Ключи! Я нашел ключи! Мои ключи"

Все три. От машины, от вестибюля и от роль-ставня в гараже.

"Вот везуха!"

Нет, сказать так было кощунством. Это было чудесное обретение. Чудесное в полном смысле слова.

Когда Данило бросил ключи, они отскочили от стенки, а потом упали сверху на штырь.

Как в той игре в луна-парке: закинешь кольцо на бутылку — выигрываешь плюшевую игрушку. Только он не целился. Этот штырь он даже не видел.

Значит, так распорядился Бог, рок, случай, или как там его называть. Какова была вероятность того, что случится нечто подобное? Один к десяти миллиардам.

Все эти годы ключи были там, под водой и грязью, ожидая, когда он вернется за ними.

Чуть не утонувший, окоченевший, Данило Апреа ощутил в груди небывалый прилив тепла, которое согрело его и изгнало всякое сомнение и страх, как в горящей печи в мгновение ока сгорает листок бумаги.

Там, на небесах, кто-то ему помогал.

Он снял ключи со штыря и крепко, до боли в ладони, сжал их в руке. Потом, уверенный в том, что как-нибудь выберется на берег, сделал вдох, зажал нос и бросился в пучину.

136.

Три ржавых троса, на которых держался банан, натянулись, как ванты корабля во время шторма в северных водах.

Метрах в тридцати от вывески, запершись в кемпере "Римор супердука-688ТС", Беппе Трекка и Ида Ло Вино слились в неистовом соитии.

Социальный работник лежал в алькове над кабиной водителя, а верхом на нем, в позе амазонки, гарцевала Ида Ло Вино, тяжело дыша и массируя свои маленькие белые груди, выбившиеся из-под черного кружевного лифчика.

Оглушенный шумом дождя, раскатами грома и стуком головы Иды об обшитый мягкой обивкой потолок кемпера, Беппе, на член которого уселась жена его лучшего друга, глубоко дышал и отчаянно сражался со своей симпатической нервной системой, которая задумала в ближайшие секунды довести его до оргазма. Он чувствовал, как оргазм бессовестно спускается по спинному мозгу, сжимает ему ягодицы и, сводя мышцы, стремительно вливается в пах.

Беппе должен был придержать Иду, на секунду прерваться — хоть на секунду, потому что так он долго не выдержит...

Он взял ее за талию, пытаясь приподнять и снять с себя, но она неправильно поняла его жест, обвилась вокруг него и, продолжая двигаться, прошептала в ухо:

— Да... Да... Ты не представляешь, сколько раз я мечтала об этом. Засади его в меня глубокоглубоко!

Ясно, не сработало. Беппе должен был сам обуздать оргазм, отвлечься, подумать о чем-нибудь противном, гадком, это его успокоит. Одна секунда, и все пройдет.

Он представил, как оседлал отца Марчелло. Это обитавшее при приходской церкви отвратительное существо, с изъеденной оспой кожей и в бляшках лишая по всему телу. Беппе вообразил, как раздвигает дряблые волосатые ягодицы священника.

Это и правда немного помогло. Но когда в слабом свете от лампочки для чтения Беппе увидал искаженное гримасой наслаждения лицо Иды и заметил, как она в трансе просовывает себе во влажный рот указательный палец и проводит по нему языком, он попытался подумать о чем-нибудь еще более мерзком. Ему пришла на ум "Печальная ночь" Кортеса и массовое истребление ацтеков, но это не сработало, и он все равно, не проронив ни звука, кончил.

Он даже не успел понять, чего в этом было больше: наслаждения или разочарования. Беппе подавил крик и взмолился, чтобы член оставался твердым достаточно долго, позволив ей тоже кончить.

Он стиснул зубы, невозмутимый, как прусский пехотинец.

— Беппе... Беппе... О господи, я сейчас кончу... Кончаю! Кончаю! — промурлыкала Ида, впившись ногтями ему в плечи.

В это мгновение на улице порыв ветра последний раз качнул вывеску, тросы лопнули, и банан, слетев с петель, полетел, крутясь как бумеранг, над площадкой кемпинга, над прицепами — и вклинился в правый бок кемпера.

Беппе заорал и прижался к Иде, уверенный, что где-то рядом взорвалась бомба. Марио Ло Вино вычислил их и установил под кемпером взрывное устройство. Но потом он увидел, что стенка кемпера распорота, как консервная банка, половиной желтого банана, коричневая ножка которого выглядывает между гостиной и кухонной нишей.

Видно, вывеска попала в уязвимое место каркаса, потому что крыша кемпера с глухим стоном начала отделяться от боковой стенки, завывший в бреши ветер оторвал ее и понес прочь.

Мокрые и голые, бедные любовники в ужасе прижались друг к другу на развалинах того, что минуту назад было альковом.

137.

По пути домой Четыресыра не встретил ни души. Он и не удивился, ведь это была особая ночь.

Его ночь.

Почти пять километров затопленных дорог, поваленных деревьев и опрокинутых ураганом рекламных щитов. На пьяцца Болонья с крыши здания "Ассикурацьони Дженерали" [40] сорвался большой светящийся дисплей, указывавший время и температуру воздуха, и повис на электрическом кабеле. На улице не было ни одного полицейского, ни одной пожарной машины. Четыресыра остановился перед "Медиастором", привязал цепью, как обычно, мотороллер к столбу и, прихрамывая, направился к лестнице. Спустившись, он открыл дверь, запер ее за собой, прислонился к ней и, несмотря на боль в плече, в которую Рамона угодила зеркальцем, заплакал от радости, разинув рот и мотая головой.

Он поглядел на свои руки.

Эти руки убили.

Четыресыра сглотнул, сладострастная дрожь поднялась по бедрам и сдавила пах. Ставшие ватными ноги не удержали его. Чтобы не упасть, пришлось ухватиться за щеколду.

Он сбросил обувь и стал раздеваться, кидая одежду на пол, словно ее объяли языки пламени.

Закрыв глаза, он увидел сжимавшую его член руку девчонки, серебряное кольцо с черепом на безымянном пальце. Он полез в карман штанов, отыскал кольцо, крепко сжал его в ладони, затем сунул в рот и проглотил.

138.

Рино Дзена, Генералиссимус муравьев, разбил свое насекомое войско на миллион батальонов.

Муравьи были сообразительные, послушные, готовые исполнить все, что он им прикажет.

"Слушай мою команду!"

Под лиловым небом муравьи встали по стойке "смирно", и на Рино уставились миллиарды черных глаз.

Его рука, так, по крайней мере, ему представлялось, была длинным черным туннелем, который заканчивался подобием площадки, и от нее, в свою очередь, отходили пять маленьких тупиковых туннелей.

Муравьи набились внутрь, один поверх другого, и заполнили туннель целиком, до кончиков пальцев.

"А сейчас, если вы все вместе начнете слаженно двигаться, моя рука сможет пошевелиться и достать сотовый.

Молодцы, муравьи, вы настоящие молодцы".

139.

Данило Апреа вернулся в гараж, его все еще бил озноб, зуб на зуб не попадал. Холод проник до самых костей.

— Ничего себе холодрыга! Копыта откинешь! — бормотал он, пытаясь открыть дверцу своей "альфа-ромео"

Наконец, заржавелый ключ вошел в замок.

Данило затаил дыхание, закрыл глаза, повернул ключ, и — о, чудо! — щелкнул замок предохранителя.

— Да! Да! Да! — Он начал исполнять пируэты и размахивать руками, как танцор фламенко, потом залез в машину и стащил с себя насквозь промокшую одежду, носки и обувь, оставшись сидеть голышом.

Надо срочно что-то надеть, иначе он окоченеет.

Данило посмотрел, нет ли на заднем сиденье чего-нибудь, чтобы набросить на себя...

"Шотландский плед, который Тереза брала с собой на пикник"

... но его там не было. Зато там лежала бутылка граппы, которую он купил, возвращаясь с похорон. Наполовину полная.

— Ура! — Он так резко опрокинул ее в себя, что чуть не захлебнулся. Алкоголь прошел по пищеводу и согрел внутренности.

"Так-то лучше. Гораздо лучше".

Но этого было недостаточно. Надо было что-то накинуть на плечи, но подниматься в квартиру не хотелось.

В итоге Данило снял с передних кресел плюшевые чехлы в черно-белую клетку и надел их на себя, один поверх другого. В отверстие для подголовника он просунул голову, а руки продел в боковые разрезы.

— Отлично.

Но и этого было недостаточно. Надо было завести машину и включить на максимум печку. Данило нацепил на нос очки, всунул ключ в замок зажигания и повернул.

Стартер даже не вздрогнул.

Аккумулятор сдох.

"А чего ты ожидал после стольких-то лет?"

Он положил руки на руль и остекленелым взглядом уставился на "Елочку" с сосновым ароматом.

Странно все-таки, что машина не завелась.

Что-то не сходилось. Неужели Бог устроил так, чтобы он отыскал ключи, и при этом не подзарядил аккумулятор?

Данило опять глотнул граппы и, потирая плечи, стал размышлять о природе чуда. Обретение ключей и заряженный аккумулятор.

В самом деле, если рассудить, это явления разного порядка.

Попадание брелка с ключами на железный штырь было маловероятно, еще менее вероятно, чем выигрыш в лотерею. И все же некоторая вероятность существовала. Сколь угодно малая, но все же она была.

А вот если бы аккумулятор зарядился сам собой, это было бы чудо из чудес, типа плачущей кровью Мадонны из Чивитавеккья или умножавшего хлебы и рыбу Иисуса Христа.

Настоящее чудо: если бы о нем стало известно Церкви, этот гараж превратился бы в место поклонения.

Данило был уверен, что Господь ему помогает, но не до такой степени, чтобы совершить самое настоящее чудо против законов физики. Обретение ключей было, без сомнения, чудом, но, так сказать, чудом второго порядка, а зарядка аккумулятора была бы первосортным чудом и котировалась бы почти так же, как явление Мадонны.

— И это правильно! Спасибо и за то, что ты сделал, Господи. Спокойно, об аккумуляторе я сам позабочусь, — сказал Данило, и в это самое мгновение распахнулась дверь гаража. От слепящего яркого света фар в гараже стало светло как днем.

Данило скрылся под приборной панелью.

"Кого еще нелегкая принесла?"

В гараж въехал мощный серебристый джип с тонированными стеклами и золочеными дисками и припарковался прямо рядом с машиной Данило.

А, Никколо Донаццан, этот набитый деньгами балбес. Папа с мамой купили ему тачку за пятьдесят тысяч евро. Небось возвращается обдолбанный с дискотеки.

Куда только смотрят его родители?

Данило поглядел на часы. Под циферблат попала вода, стрелки стояли. Ему надо бы пошевеливаться, еще немного, и начнет выползать на работу народ.

Из джипа вылез Никколо Донаццан. На нем была белая косуха с бахромой, джинсовые лохмотья вместо штанов и черная бандана на голове.

В то же мгновение распахнулась вторая дверца, и оттуда выскочила девица с заплетенными в две косички на манер Пеппи Длинныйчулок соломенными волосами. Огромные темные очки наполовину закрывали ее лицо. На ней было фиолетовое пальто с меховым капюшоном и бесформенные штаны.

Данило увидел, как его юный сосед без лишних церемоний схватил девчонку за плечи и прижал к капоту "альфы"

— Какого хре... — Данило зажал рот рукой.

Донаццан стал целовать ее так страстно, что казалось, хочет вырвать ей язык.

Данило оставалось только материться, согнувшись в три погибели в салоне своей машины.

"И что теперь?"

Эта распутная парочка явно намеревалась трахнуться на его капоте. Юный Донаццан сражался с молнией на джинсах девицы. Та билась головой об стекло, дергалась и визжала, хотя парень пока ровным счетом ничего не сделал. Или она эпилептичка, или так обдолбалась, что вообразила себя порнозвездой.

Донаццан пытался успокоить ее:

— Лисенок, если ты будешь так дергаться, я не смогу расстегнуть тебе штанишки...

Данило выпрямился и заорал:

— Эй, вы двое, кончайте! Все расскажу твоему отцу!

Его слова грянули как выстрел в тишине, от неожиданности парень подскочил, словно пробка от шампанского, и отпрянул от капота. Лисенок издал жалобный вопль и тоже бросился прочь от машины.

Они прижались друг к другу, испуганные и виноватые, пытаясь понять, кто это говорит.

— Понял? Все расскажу твоему отцу. И вынесу на собрание кондоминиума.

— Наконец, они увидели в окошке "альфа-ромео" лицо здоровяка, одетого как Фред из "Флинстоунов" [41].

Никколо Донаццан не сразу сообразил, что это Апреа с третьего этажа. Он был настолько напуган угрозой втянуть в разбирательство отца, что даже не задался вопросом, какого дьявола делал Апреа в машине посреди ночи, да еще выряженный как пугало.

— Извините... Мы не знали, что вы там. Иначе... — пролепетал он.

— Иначе что бы ты сделал, сопляк?

— Иначе я бы не стал. Клянусь! Пожалуйста, извините.

— Ладно. — Данило придал лицу удовлетворенное выражение. — Дай мне свою куртку. Завтра верну.

— Мою куртку? Это ж родной "Авирекс"... Мне его пода... — Парень явно дорожил своей кошмарной косухой.

— Я что, по-арабски говорю? Давай куртку! Без разговоров. Или мне наведаться к твоему папе?

— Но...

— Никаких "но". И штаны с сапогами тоже давай сюда.

Донаццан колебался.

— Ладно, дай ему их. Ты что, не видишь, в каком он состоянии? Он не в себе, сейчас возьмет и устроит бойню, — вмешалась девица вполне спокойным тоном. Она отошла от испуга и теперь курила сигарету.

— Она права. Не видишь, в каком я состоянии? Лучше делай, как говорит твоя подружка.

Она поправила его, пустив облачко дыма:

— Я ему не подружка.

Парень тем временем стянул сапоги и штаны.

— Давай сюда. Быстро. — Данило высунул из окна руку и взял одежду. — А теперь вы должны подтолкнуть машину. У меня аккумулятор сел.

Никколо Донаццан кивнул лисенку:

— Давай помоги. У него аккумулятор сел.

Та нехотя подошла к багажнику:

— Делать мне больше нечего!

И они принялись толкать машину к выходу.

Данило подождал, чтобы они как следует разогнались, отжал сцепление и включил вторую. Мотор три раза чихнул и, выплюнув облачко белого дыма, завелся.

Эти двое были ниспосланными свыше ангелами, сказал себе Данило, выезжая из гаража.

140.

Муравьи двигали его рукой, от усилий они тысячами погибали, их выносили из туннеля и сменяли в строю другие, поступавшие из отдаленных уголков его тела.

Рино Дзена не понимал, почему они жертвуют собой, помогая ему.

Те, что были внутри руки, двигались так слаженно, что пальцы смогли согнуться и достать сотовый из кармана штанов.

"Молодцы... Молодцы, малыши. А теперь позвоните Кристиано. Я прошу вас..."

Рино попытался представить, как его большой палец два раза нажимает зеленую кнопку.

141.

В доме Рино Дзены телефон звонил нечасто.

А позже определенного часа — никогда.

Пару раз Данило Апреа, в очередном приступе ностальгии по Терезе, позвонил после одиннадцати вечера, чтобы услышать дружеский голос. Рино его выслушал, а потом объяснил, что, если тот еще раз осмелится позвонить в такое время, он ему пересчитает зубы.

Но этой ночью, после месяцев молчания, телефон вдруг ожил.

Звонок только через три минуты разбудил Кристиано, который спал на втором этаже.

Ему снился дурной сон. Он весь раскраснелся, а простыни были влажные от пота, словно его лихорадило. Кристиано поднял голову и увидел, что ураган и не думает стихать. Сломанная ставня хлопала по окну, а на улице постанывала на ветру калитка.

Он умирал от жажды.

"Это из-за ветчины".

Он протянул руку, взял с пола бутылку и, пока пил, услышал, как звонит внизу телефон.

Почему папа не берет трубку?

Он отогнул одеяло, чтобы немного остудить постель и, поскольку телефон не умолкал, зевая, пару раз стукнул кулаком по тонкой стенке, разделявшей его и отцовскую комнаты, и глухим голосом крикнул:

— Папа! Папа! Телефон! Ты слышишь?

Тишина.

Наверное, опять напился, а когда отец был пьян, у него по комнате мог проскакать табун диких гну, он бы все равно не проснулся.

Кристиано сунул голову под подушку, и меньше чем через минуту телефон умолк.

142.

После того как банан превратил кемпер в кабриолет, ураган поднял подушки, тарелки, китайскую еду и прочее и расшвырял все это по площадке.

Голые и дрожащие, Беппе Трекка и Ида Ло Вино прижались друг к другу на руинах алькова, словно были единым существом. Над их головами с завываниями корчилось небо, и огромные, как горы, тучи полыхали тысячами электрических разрядов.

От сарая взлетела надувная лодка и, описывая круги, шлепнулась в раздувшуюся от воды реку.

— Беппе, что происходит? — крикнула Ида, стараясь перекрыть шум бури.

— Не знаю. Надо нам выбираться отсюда. Давай спускаться, — ответил он. Кое-как, взявшись за руки, они вылезли из раскореженного кемпера и собрали разбросанную по площадке одежду.

Потом они забрались в "пуму".

К счастью, у Беппе в машине была сумка, с которой он ходил в спортзал. Он надел спортивный костюм, а она футболку и банный халат.

Беппе хотел сказать ей, что любит ее, как никогда еще никого не любил, и что чувствует себя заново родившимся, и что готов на все, лишь бы не потерять ее, но вместо этого он крепко прижал ее к себе, и, сидя так, они смотрели, как буря вконец разносит кемпинг.

Потом Ида нежно коснулась его шеи:

— Беппе, мне потребовалось время, чтобы понять, но теперь я уверена: я тебя люблю. И не чувствую себя виноватой за то, что мы делали этой ночью.

У Беппе само собой вырвалось:

— Что же нам теперь делать? А твой муж?

Она покачала головой:

— Не знаю... Я совсем запуталась. Знаю только, что я тебя люблю. До смерти люблю.

— И я тебя, Ида.

143.

— Течет река-а-а. Смотрю впере-е-ед. Машина мчится, оставляя позади серый дымок и меня. А этот мир, такой зеленый и такой равнодушный, потому-у-у-у что... — напевал Данило Апреа, рассекая за рулем своей "альфа-ромео"

Какое фантастическое ощущение — снова вести машину.

Как здорово держать в руках руль, чувствовать, как ноги греет теплый воздух отопления. Стрелка бензобака — на середине. В плеере — кассета с хитами Бруно Лауци [42].

"И чего я перестал водить машину?"

Он больше не мерз, голова прояснилась, печаль внезапно прошла, а вместо нее наступила пьяная эйфория.

Данило прибавил громкости: "...давным-давно, очень давно не раскрывает этот мир объятия ни для кого, как для меня, но мне же нужно, что-то большее нужно..."

"Орел" всегда был его любимой песней.

Он поймал себя на том, что вспоминает о путешествии, в которое они с Терезой ездили осенью 1995 года. Сколько раз они ставили эту кассету! И напевали вместе.

Тогда у него была "А-112" с белой крышей.

Они с Терезой только-только стали женихом и невестой. И решили съездить на три дня на море, под Римини. Как молода была Тереза! Сколько ей было лет?

Восемнадцать или девятнадцать.

Какая она была худенькая! Сейчас она немного поправилась, но фигура у нее все еще красивая.

Что это была за поездка! Твое суток кряду они занимались любовью в номере пансиончика. И ведь еще не были женаты. Поженились они сразу после этого. На свадьбе родители Терезы не появились. Они не хотели, чтобы дочь выходила замуж так рано и вдобавок за безработного.

— Но Терезе было наплевать. Она хотела выйти за меня, — с горделивой улыбкой сказал Данило.

Она была спокойна даже в тот день, когда произвела на свет Лауру. Акушеру она сказала: "Пусть войдет мой муж. Я хочу держать его за руку".

— Мой муж, — громким голосом произнес Данило. И повторил: — Мой муж.

144.

И как он об этом не подумал?

Муравьи не могут говорить вместо него.

Зря он их только гробил ради этого бессмысленного звонка.

Рино Дзена, заточенный в собственном теле, даже не знал, действительно ли муравьи пошевелили его рукой и нажали нужную кнопку. А теперь он больше ничего не слышал. Дождь пропал. Внезапно. И лиловое небо ближе к горизонту стало затягиваться синеватыми облаками.

"Слишком тихо вокруг. Может, меня похоронили заживо"

"Всякая тварь на Земле одинока в минуту смерти", — всегда повторяла ему мать.

Но она ошибалась: когда ты умираешь, с тобой муравьи.

Выстроившись стройными рядами, они молча наблюдали за ним, шевеля усиками. Он чувствовал на себе взгляд миллиардов маленьких глаз.

"Ну же, мурашечки, попробуйте еще разок. Еще один звонок, и все. Прошу вас"

145.

Пока Кристиано Дзена убаюкивал себя, засунув голову под подушку и ворочая задним местом, из глубины подсознания всплыли обрывки сна и горло сдавила тоска.

Кристиано не помнил отчего, но во сне он впал в отчаяние (может быть, у него что-то не получалось) и решил свести счеты с жизнью.

Он был в душевой школьного спортзала, только она несколько отличалась от настоящей: помещение в тысячу раз больше, в нем куча стоек, и из каждой шла горячая вода с паром. В центре стояла ванна, старинного вида, на фигурных ножках, и Кристиано лежал в ней по плечи в воде.

Он должен был покончить с собой, и сделать это по-быстрому, войди кто-нибудь и увидь его голышом, был бы позор. Вскоре появятся его одноклассники. Он слышал, как они играют в зале в баскетбол. Их перекликающиеся голоса. Стук мяча о щит.

В руке Кристиано сжимал старинную складную бритву с ржавым квадратным лезвием. Спокойно, без страха, он вскрыл себе вены на запястьях, но кровь не полилась.

Всегда так бывает, когда порежешься, проходит мгновение, и только потом начинает течь кровь, но на этот раз прошло не меньше минуты.

Тогда Кристиано стал изучать разрез, оттуда полезли муравьи, во рту у каждого был зеленый листок.

А потом он проснулся.

Хорошо бы, это не был один из тех кошмаров с продолжением, которые вновь начинаются, как только засыпаешь.

Опять зазвонил телефон.

"Значит, не ошиблись номером..."

— Вот достали!

Фыркал, он поднялся с кровати и в трусах и майке вышел в темный коридор. Была зверская холодрыга, и накопленное под одеялом тепло моментально развеялось.

Кристиано открыл дверь отцовской комнаты и на ощупь отыскал выключатель.

— Па, ты не слы...

Постель была пуста.

"Он внизу".

Если отец не слышит телефон, трезвонящий у него в полуметре от уха, значит, он совсем косой.

146.

Данило Апреа мог бы ехать и ехать без остановки. Как чудесно катить на юг, оставляя за спиной эту грозу и эту серую землю, кишащую змеями и скорпионами.

На юг, до самой Калабрии. До Сицилии. И оттуда еще дальше на юг. В Африку. Все южнее и южнее. Пустыни. Саванны. Нил. Крокодилы. Негры. Слоны. Южная Африка. До самого... Как там он называется? Мыс Горн? Там он остановится. И будет молча смотреть на океан с крайней оконечности Африки.

"... что-то большее нужно, чего ты не не можешь мне дать.. Машина мчится, и, может, кто-то, хоть кто-то, спросит меня: ну что, жив курилка?" — заливался Бруно Лауци. Одной рукой Данило принялся отбивать ритм по приборной панели.

В Южной Африке он все начнет заново. "В странах третьего мира нужна лишь инициатива, и за пять минут запустишь выгодный бизнес" Там он найдет себе молодую женщину, гораздо моложе его, и она родит ему сына.

Потом он позвонит Терезе. "Привет, это Данило, я в Южной Африке, хотел сказать тебе, что не умер, наоборот, у меня все отлично, молодая жена и сын..." — изобразил он, нажимая на газ.

Стрелка спидометра добралась до ста сорока. Фонари мелькали по бокам, сливаясь в светящуюся дорожку.

Данило выехал на ведущую к банку эстакаду.

147.

Телефон продолжал трезвонить, пока Кристиано Дзена спускался на нижний этаж, проклиная пьянчугу отца.

В гостиной было темно, невыключенный телевизор освещал часть комнаты голубоватым сиянием. На экране мужчина с седой челкой и густыми усами рисовал какие-то графики.

Лежак был пуст. Одеяло свернуто. Печка погасла.

"Где же он?"

Скача к телефону, он оказался перед окном в то мгновение, когда свинцовое небо прорезала кровавая электрическая вена, ярко осветившая шоссе и двор.

"И фургона нет".

Вот почему он не отвечал.

Значит, он зря распинался: "Я на дело не пойду... Я то, я се..." А в итоге пошел как миленький. Это тоже было странно. Отец редко передумывал. Очень могло быть, что он отправился на охоту за очередной шлюхой.

"Шут гороховый! Небось он и звонит".

Кристиано неловко перемахнул через лежак, попав одной ногой в коробку от пиццы, а другой задев пивную бутылку, которая с шумом покатилась по полу. К пятке прилип ломтик ветчины. Схватив трубку, он крикнул:

— Алло, папа?!

Раскат грома, от которого задрожали окна, оглушил его.

Кристиано зажал другое ухо:

— Алло?! Алло, пап?! Это ты?

"Теккен!"

Внутренности свело в болезненном спазме, мошонка поджалась от разлившегося по венам страха.

Это был он. Теккен. Как пить дать. Он хочет отомстить.

Дождался, пока отец уйдет, чтобы свести счеты.

Кристиано перевел дух и зарычал:

— Теккен, это ты?! Я знаю, что это ты! Говори, подонок! Что, духу не хватает? Отвечай!

Вдруг, словно небеса прорвало, изо всей силы ливанул дождь, и в то же мгновение вырубился телевизор, так что Кристиано оказался в полной тьме.

"Спокойно. Просто свет вырубило".

— Это ты, Теккен? Скажи! Это ты? — повторял он уже без прежней убежденности.

Кристиано сковырнул пальцем с пятки ветчину и, поеживаясь, свернулся клубком на диване, прижав молчащую трубку к уху и дожидаясь, когда Теккен на том конце повесит трубку.

148.

Рино Дзена показалось, что он слышит голос Кристиано.

Но голос был такой далекий, что, может, это была всего лишь игра воображения.

Если бы он только смог заговорить. Если муравьям удалось управлять его рукой, возможно, они могли заставить двигаться его рот, челюсти и язык и издавать звуки.

Слишком сложная для насекомых задача.

Его беспокоили надвигавшиеся с горизонта большие черные тучи, затягивавшие лиловое небо и погружавшие во тьму его самого, каменную пустыню и муравьев.

Да, надо попытаться.

149.

Данило Апреа съехал с эстакады и вывернул на виа Энрико Ферми, распевая во все горло:

— Не раскрывает этот мир объятия ни для кого, как для меня, но мне же нужно, что-то большее нужно, чего ты не можешь мне дать..

Вот и банк. Прямо перед носом машины.

Данило поцеловал медальон с Падре Пио, вжался в сиденье и взял курс на банкомат.

— ...машина мчится, и, может, кто-то, хоть кто-то, спросит меня: ну что, жив, курилка? — прохрипел он вместе с Бруно Лауци.

Правое колесо на скорости сто шестьдесят километров в час врезалось в бортик тротуара и сорвалось со ступицы, машина перевернулась, завертелась и в конце концов затихла, протаранив огромную бетонную клумбу для цветов, установленную здесь по решению нового городского совета, чтобы преградить автомобилям въезд на территорию так называемого исторического центра.

Данило выбил головой лобовое стекло и перелетел через клумбу, угодив лицом в стойку для велосипедов.

Пролежав там какое-то время без движения, он медленно, словно воскресший из мертвых, поднялся и, шатаясь, стал топтаться посреди пешеходной площадки.

Вместо лица у него была маска из живого мяса и стекла. Единственным зрячим глазом он увидел зеленоватое свечение.

"Банк. Получилось"

Он видел, как банкомат выплевывает деньги, словно обезумевший игровой автомат. Только вместо монет вылезали большие, как полотенца, зеленые банкноты.

"Я богат".

Он опустился за ними на колени, сплюнув на асфальт комок крови, слизи и зубов.

"Не может быть. Я умираю..."

Будь у него силы, он бы засмеялся.

"Как нелепа жизнь..."

Не забудь он пристегнуться, то не проломил бы головой стекло и, возможно, спасся бы, а Лаура, наоборот... Лаура умерла из-за...

Он рухнул, и смерть подобрала его на асфальте, под дождем, пока он улыбался и шевелил пальцами, чтобы собрать свои деньги.

150.

Переполняемый эмоциями, Беппе Трекка возвращался домой за рулем своей "пумы". Впереди светились красные огоньки "опеля" Иды.

Он покачивал головой, в которой не укладывалось случившееся. Сначала они с Идой занимаются любовью, потом рушится кемпер, и они, как герои приключенческого фильма, чудом остаются в живых... Невероятно.

После всего было тяжело, мучительно тяжело смириться с тем, что они не могут провести вместе остаток ночи и, обнявшись, встретить рассвет.

За все тридцать пять лет его жизни у него еще не было такой страстной и такой...

"Мистической?! Да, мистической связи"

Его рот растянулся в счастливой улыбке.

"Беппе... Беппе... О господи, я сейчас кончу... Кончаю! Кончаю!" — простонала она за секунду до того, как кемпер подхватило смерчем, словно домик в "Волшебнике из страны Оз".

— Высший класс, — поздравил он самого себя.

И эти объятья под вой разыгравшейся стихии закрепили союз, который образовался не просто ради мимолетного секса. Прежде чем разжать объятья, Ида прильнула к нему и заплакала, а потом сказала:

— Беппе, я тебе правда нужна?

— Конечно.

— Даже с детьми?

— Конечно.

— Тогда доведем все до конца. Поговорим с Марио и все ему расскажем.

Впервые в жизни Беппе Трекка не колебался:

— Конечно. Я сам с ним поговорю.

Зазвонил сотовый.

"Ида"

Он моментально ответил.

— Беппе, любовь моя, я здесь сворачиваю. Поспи за нас обоих, потому что я глаз не сомкну. Буду думать о тебе, пока вновь тебя не увижу. Я все еще чувствую тебя внутри.

Социальный работник сглотнул. "Мне не будет радости, пока я вновь не коснусь твоих губ"

— Созвонимся завтра?

— Конечно.

— Я тебя люблю.

— А я тебя еще больше.

Наблюдая, как автомобиль Иды включает правый поворотник и выезжает на окружную Варрано, Беппе Трекка произнес мелодраматическим голосом:

— Марио, я должен сказать тебе одну вещь. Я влюбился в твою жену. И она меня тоже любит. Я знаю... это тяжело, но так бывает. Мне очень жаль. Но перед силой любви не устоять. Две родственные души нашли друг друга, поэтому я прошу тебя, отпусти нас.

Довольный сказанным, он нажал кнопку проигрывателя компакт-дисков и стал подпевать Брайану Ферри: "More than this..."

151.

Казалось, он так и видит его, проклятого Теккена, как тот ухмыляется со своими дружками. Кристиано Дзена не понимал, что такого забавного было в этой идиотской шутке.

"С завтрашнего дня мне надо быть настороже. — Он устроился на диване и обхватил рукой большие пальцы ног. — "Теккен мне этого так не оставит".

Прямо над головой громыхнуло, и со странным стереофоническим эффектом каркающим звуком отозвалось в трубке.

Кристиано разинул рот и тут же зажал его рукой, чтобы не завопить от страха.

"Он здесь! Рядом! Он позвонил, чтобы понять, один ли я".

Он бросил телефон и кинулся проверять, хорошо ли заперта дверь. Для надежности он повернул замок на все обороты и закрыл дверь на цепочку.

"Окна!"

Кристиано опустил везде ставни, включая кухню и туалет, и на ощупь в полной темноте вернулся к телефону.

Отыскав между диванными подушками трубку, он поднес ее к уху. Этот тип был еще на линии.

— Теккен, ублюдок... Я знаю, что ты здесь... Я не кретин. Советую тебе держаться подальше от этого дома...

"Он видел, что фургона нет?"

— ...если не хочешь, чтобы я разбудил отца. Понял, урод? — Кристиано прикрыл глаза и напряженно вслушался. Какое-то время он слышал только собственное сдавленное дыхание, но потом ему показалось, что слышится что-то еще. Он прижал трубку к уху и задержал дыхание.

"Что это?"

Ветер, какой-то шелест и стук капель по листьям — шум дождя среди деревьев...

"Он здесь, рядом".

Во рту пересохло. Внутри все застыло, как высохшая половая тряпка.

Но было что-то еще. Еле слышное. Хрипение. Хрип астматика. Или раненого. Или...

"... того, кто дрочит".

Кристиано поморщился от отвращения и возмущенно крикнул:

— Кто ты, твою мать? Маньяк?! Отвечай, урод! Урод!

Он хотел бы добавить: "Я сейчас обделаюсь от страха".

"Ну, давай, вешай трубку... Чего ты ждешь? Отключайся. Проверь, крепко ли заперта дверь, и прыг в постель".

И тут его позвал по имени загробный голос.

152.

"Кри... сти... ано..." — сказали муравьи.

Язык Рино Дзены состоял из кишащей муравьями плотной черной массы. Губы, зубы, нижняя челюсть, нёбо тоже были покрыты муравьями, которые упорядоченно перемещались, словно танцоры поставленного неизвестно кем колоссального балета, отдавая свои жизни за то, чтобы он смог поговорить с сыном.

153.

— Папа?! — выпалил Кристиано, сразу же поняв, что налет на банкомат провалился. Он представил отца, израненного, истекающего кровью, преследуемого полицией, на обочине дороги шепчущего его имя в сотовый. — Папа... — Но голос его оборвался. Кто-то выкачал весь кислород из комнаты, он задыхался. Выпуская из легких последний воздух, Кристиано выдохнул: — Папа?! Папа, что случилось? Ты ранен? Папа! Папа?!

Внезапно на полную громкость включился телевизор. На экране появился мужчина с челкой и обвислыми усами, чертивший параболу и вопивший как оголтелый: "Переменные х, у и z... "

154.

Почему же он больше ничего не слышит?

Рино Дзена не был уверен, что муравьям удалось произнести имя Кристиано, он даже не знал, сумели ли они позвонить.

В живых их оставалось совсем немного.

Как знать, способны ли они еще на что-то?

155.

Буря навалилась на дом, словно хотела его придушить, а Кристиано Дзена тем временем молил в трубку:

— Папа! Папа! Пожалуйста, ответь, прошу тебя! Где ты?

Он затаил дыхание, но ответа не было.

Ему хотелось орать и крушить все вокруг.

"Успокойся. Остынь". Он откинул назад голову, отдышался и сказал в трубку:

— Папа, пожалуйста, послушай меня. Скажи, где ты. Скажи только, где ты, и я примчусь.

Ничего.

Отец не отвечал, и Кристиано почувствовал, как застрявший в горле камень плавится, лава заливает грудь и..

"Только не распускать нюни!"

... зажав рот рукой, он проглотил слезы.

"Козел, почему ты не отвечаешь?" — гудело в голове.

Он ждал и ждал — казалось, ожидание тянулось часами — и время от времени повторял:

— Папа, папа?..

"Ты знаешь, почему он не отвечает".

"Нет, не знаю"

"Знаешь.."

"Нет! Пошел ты..."

"Это так".

"Нет! Нет!"

"Он..."

"ОН УМЕР. ЛАДНО. ОН УМЕР".

Вот почему он больше не отвечал.

Он ушел. Навсегда. На тот свет.

Случилось то, чего он всегда ожидал, потому что Бог — дерьмо и рано или поздно отбирает у тебя все.

156.

"А если это и есть ад?"

Рино Дзена находился в окружении муравьев в огромной пещере, которая была его ртом.

157.

"Отбирает у тебя все. Все..." — всхлипнул Кристиано Дзена, ноги его подкосились, и он плюхнулся на пол перед телевизором, разинув рот и издав беззвучный вопль. Он сказал себе, что это очень важный момент — момент, который он запомнит на всю оставшуюся жизнь, тот самый момент, когда его отец испустил дух, а он слышал по телефону, как он умирает, поэтому он должен запечатлеть в памяти все до мельчайших подробностей, никакая мелочь в эту минуту, самую ужасную минуту его жизни, не должна ускользнуть от него: дождь, молнии, пицца с ветчиной под ногами, усач по телику и этот дом, который он оставит. И темнота. Он непременно запомнит эту тьму, обступившую его со всех сторон.

Он шмыгнул носом и дрогнувшим голосом произнес:

— Прошу тебя, папа! Ответь! Ответь мне... Куда мне приехать? Ты не можешь так со мной поступить... Это нечестно. — Он сел на диван, упершись локтями в колени, вытер сопли тыльной стороной ладони и, стиснув голову, зарыдал: — Если ты не скажешь, где тебя искать... Как мне быть... Как мне быть... Что я могу сделать... Прошу тебя, Господи... Умоляю... Помоги. Боже мой, помоги мне. Я никогда ничего у тебя не просил... Ничего.

158.

"Сан-Рокко... А... джип..."

159.

Кристиано вскочил на ноги и заорал:

— Бегу, папа! Бегу! Я скоро буду! Спокойно. Лечу! Не волнуйся. — На всякий случай он подождал еще секунду, потом повесил трубку и заметался по гостиной, не зная, что предпринять.

"Так... Так... Думай, Кристиано. Думай. — Он обхватил голову руками. — Так... На аджиповской заправке. Где же, черт возьми, в Сан-Рокко заправка "Аджип"? Которая? Та, что на перекрестке? Или перед самым Сан-Рокко? А разве это не "Эссо"? Да, "Эссо".

Он остановился и стал бить себя по щекам: "Вспоминай. Вспоминай. Вспоминай. Давай. Давай. Давай"

Нет, он не помнил, ну да не важно, уж как-нибудь отыщет.

Преодолев одним махом три ступеньки, Кристиано поднялся наверх. Влетев в комнату, он стал одеваться, рассуждая вслух: "Погоди... Погоди... В Сан-Рокко нету никакой заправки "Аджип"... Единственная заправка — после окружной. У леса. С автомойкой. Отлично! Я все понял. — Он надел штаны. — Быстрей! Быстрей! Лечу, па! А кроссовки где?"

Пришлось переворачивать вверх дном всю комнату. Наконец, приподняв кровать, Кристиано их увидал. Уселся на пол, чтобы надеть их, и тут вдруг что-то его дернуло, и он закачал головой.

"И как я туда доберусь?"

Это же у черта на рогах.

Кристиано вспомнил, что, когда шел спать, отец сказал, что ждет Данило и Четыресыра.

"А на чем те двое приехали сюда? На "боксере". Отлично!"

Он рванул вниз, запутался в шнурках и кубарем перелетел через второй пролет лестницы. Поднявшись с пола...

"Ничего страшного, я не ушибся"

... он нацепил ветровку и, прихрамывая, вышел на улицу.

160.

161.

Где же "боксер"?

Кристиано обыскал весь двор, дошел до столба на шоссе, где Четыресыра обычно его оставлял, но проклятого мотороллера нигде не было.

"Значит, Четыресыра не приезжал. Может, отец за ними сам поехал. Не понимаю".

Ну и как он теперь доберется до Сан-Рокко?

Двух минут под ливнем хватило, чтобы промокнуть с головы до ног. С неба лились ушаты воды, а при вспышках молнии Кристиано видел над головой пламенеющие тучи.

Он пошагал вдоль шоссе, решив идти пешком, но через двадцать метров передумал и повернул обратно.

"Куда я пойду? Слишком далеко"

Он даже понятия не имел, сколько километров может быть до заправки "Аджип".

"А если голоснуть?

Отпадает. На дороге ни души.

Автобус?

После одиннадцати нет никаких автобусов".

Тут он хлопнул себя по лбу.

Он должен позвонить Четыресыра или Данило. Ну конечно! Как он об этом раньше не подумал?

Кристиано бросился бегом к дому, схватился за ручку двери и повернул ее, но ничего не произошло. Холодея от предчувствия, он пошарил в кармане.

Ключей не было.

Он забыл их дома.

"И в придачу я опустил все ставни".

Он схватил горшок и швырнул его об дверь, потом, как будто этого было мало, стал пинать ступеньки и скакать под дождем, воя и проклиная себя за то, что ему нет еще четырнадцати и у него нет мотороллера.

"Будь у меня мотороллер, сейчас бы я уже...

Хватит! Шевели мозгами!"

Он старался, но у него не получалось. Как только в голове возникала какая-то мысль, ее тотчас вытесняла другая.

"Если бы отец починил старый "рено"... Я бы мог поехать на нем.

Да, но он его не починил. Так что..."

Голова не слушалась. Он только и мог, что воображать, как несется на мотороллере к отцу.

"А лучше на нормальном мотоцикле..."

Кристиано закрыл глаза и откинул голову, приоткрыв рот.

"Велосипед!"

Вот идиот, в гараже ведь есть велосипед.

Кристиано обежал вокруг дома, поднял горшок и достал ключ. Открыв замок, он, рискуя заработать грыжу, поднял рольставню и зажег свет: горный велосипед "эндуро" серо-зеленого цвета висел на своем месте, колесом на крюке.

Отец подарил его Кристиано полгода назад. Получил в подарок, накопив баллы на заправке. Но Кристиано ненавидел велосипеды, ему нравились мотоциклы, и точка. Поэтому "эндуро" так и остался висеть в гараже, нетронутый, с заводским полиэтиленом на седле и руле.

Кристиано запрыгнул на старый радиоприемник и снял велик. Отцовский подарок был весь в пыли, шины наполовину спущены. Кристиано подумал было, не поискать ли насос.

"Некогда"

Взвалив велосипед на плечо, он вынес его на дорогу, с разбегу прыгнул в седло и налег на педали с такой силой, с какой ему еще никогда не доводилось на них жать.

162.

"Пума" бесшумно, как сом, скользила под потоком воды, а Беппе Трекка распевал во все горло: "More than this... There is nothing..." Голова кивала в такт "дворникам".

С английским Беппе не был на короткой ноге, но то, что пел великий Брайан Ферри, он понимал.

"Больше этого нет ничего"

Истинная правда. Чего он, в самом деле, мог еще пожелать? Ида Ло Вино без ума от него, а он от нее. И это правда, как правда то, что этой ночью, казалось, наступил конец света.

Сердце социального работника настолько распирало от любви и ликования, что наутро он сумеет расчистить небо и вернуть сияющее солнце.

"Я чувствую себя богом".

Беппе снова подумал о кемпере. О банане.

Эрнесто удавится, когда увидит, во что превратился его дом на колесах.

"Можно не сомневаться, что этот педант застраховался от стихийных бедствий. И потом, откровенно говоря, это такие приземленные вещи, чего на них зацикливаться"

Хотелось танцевать. Какое-то время он ходил на организованные муниципалитетом уроки самбы и открыл для себя, как здорово танцевать.

"Иде тоже нравится танцевать"

Однако тут нужно было что-то поритмичнее. Беппе вынул из кармана дверцы машины футляр с компакт-дисками и принялся искать диск с музыкой поживее. Честно признаться, подборка у него была не ахти какая. "Supertramp", "Eagles", Пино Даниеле, Вендитти, Род Стюарт. В последнем кармашке нашелся сборник Донны Саммер, и Беппе запустил его в проигрыватель.

"То, что надо".

Он врубил громкость на полную катушку.

Певица заголосила: "Hot stuff. I need hot stuff" И Беппе вслед на ней.

"Hot stuff. Погорячей. Мне нужно что-нибудь погорячей".

— А, так ты плутовка вроде Иды, — хмыкнул Беппе.

Кто бы мог подумать, что Ида — настоящая хищница? Даже в самых смелых фантазиях он не мог вообразить, что внутри координатора добровольцев, молчаливой застенчивой женщины и любящей матери мог гореть такой огонь.

Дрожь наслаждения поднялась в затылок и зажгла позвоночные нервы.

"А я? Я держался, как крепость Массада [43]. Ни камешка не упало. Твердыня".

Наверное, надо сказать спасибо трем ксанаксам и дынной водке, что он не кончил сразу.

Другая музыка. Сейчас нужна была другая музыка. Он вытащил Донну Саммер, взял футляр и начал вставлять в проигрыватель диск Рода Стюарта, когда машину тряхнуло, и в то же мгновение что-то темное пролетело справа от лобового стекла.

Беппе заорал и автоматически выжал тормоза, отчего машина начала кружить по мокрому асфальту, как обезумевший виндсёрф, а потом встала на обочине дороги в полуметре от тополиного ствола.

Объятый ужасом, с негнущимися руками и прилипшими к рулю пальцами, Беппе перевел Дух.

"Мать твою!"

Еще чуть-чуть, и он вписался бы в это дерево.

Что это было?

Он на что-то налетел.

"Поваленное дерево. Собака. Или кошка. Или чайка".

Тут полным-полно было этих тварей, променявших море на местные свалки. Видно, ее ослепил дальний свет.

Беппе выключил радио, отстегнул ремень безопасности и вышел из машины, нацепив на голову пакет из супермаркета. Он обошел "пуму" спереди и от увиденного вскрикнул, сжав кулаки: "Твою мать! !

Я же ее только что забрал из ремонта"

Правое крыло над передним колесом было смято, на капоте тоже красовались вмятины. Правый "дворник" согнулся.

"На кого же я наскочил? На бурого медведя? Страховка такое оплатит?" — недоумевал Беппе, бегом возвращаясь в машину.

Захлопнув дверцу, он включил первую передачу, но потом передумал и переключил на задний ход.

"Все же любопытно..."

Проехав меньше пятидесяти метров, он притормозил. В белом свете фар заднего хода материализовалась свернувшаяся на обочине бурая туша.

"Вот он! Пес! Чертов пес".

Сделав еще три шага, Беппе обнаружил, что чертов пес носит кроссовки с надписью "Найк" на подошве.

163.

Он проделал уже с десяток километров, а указателя на Сан-Рокко все еще не встретил.

"Может, убрали. Или я не заметил и проехал".

Кристиано крутил педали посередине безлюдного шоссе. Фонарик, работавший от велосипедного генератора, едва освещал дорогу на пару метров вперед.

Он дрожал от холода, но под курткой все горело. Дождь бил в глаза, затылок и лодыжки окоченели, а подбородка и ушей он и вовсе не чувствовал.

Надо же было выехать, не накачав шины. Приходилось крутить педали за троих. Если в ближайшее время не будет выезда на Сан-Рокко, Кристиано не сомневался, что ноги ему откажут.

Время от времени всполох молнии на мгновение ярко освещал побитые грозой поля.

С тех пор как Кристиано услышал по телефону отцовский голос, прошло не меньше получаса.

"Будь у меня мотоцикл... Я бы уже был на месте".

Ничего не поделаешь, мысли навязчиво возвращались к мотоциклам.

За спиной вырос грузовик с прицепом и немецкими номерами, громадный и бесшумный, как кит-горбач, рявкнул на него и осветил желтоватым светом.

Кристиано свернул к обочине.

Фура проехала в сантиметре от него, окончательно забрызгав его грязью.

Отходя от испуга, он увидел впереди синий указатель с надписью: "САН-РОККО 1000 М".

Значит, выезд все-таки есть и он уже близко!

Несмотря на то что пальцы прилипли к рулю, а нос превратился в сосульку, он приподнялся в седле и с криком "Давай, Пантани! [44] Давай!" рванул вперед, стиснув зубы и всеми пропитанными молочной кислотой мускулами налегая на неподатливые, как ржавые шестерни, педали. Наконец, на полной скорости он съехал с шоссе и, кувырнувшись, грохнулся в лужу прямо за поворотом. Колеса потеряли сцепление с асфальтом, и велосипед повело, как на ледовом катке. Когда Кристиано открыл глаза, он лежал на земле. Поднявшись, он со всех сторон оглядел себя. Ободрана ладонь, порваны на колене джинсы, подошва одной кроссовки стерта об асфальт, но в остальном все в порядке.

Выпрямив руль, он продолжил путь.

164.

"Я сбил человека"

Повернув голову, Беппе Трекка смотрел через заднее стекло на лежащий на дороге куль. Сильно колотилось сердце, под мышками похолодело.

"Иди взгляни".

"Я не виноват. Я ехал медленно"

"Иди взгляни".

"Этот псих переходил дорогу, даже не посмотрев по сторонам"

"Ara, а ты вставлял СД в проигрыватель"

"Одна секунда. Я отвлекся всего на секунду..."

"Иди взгляни!"

"Если он..."

"Иди взгляни!!"

"Наверное, он покалечился. Может, не сильно".

"ИДИ!!!"

Беппе провел пересохшим языком по зубам и сказал: "Иду"

165.

Дорога на Сан-Рокко была уже, и светоотражателей по бокам не было.

Пригнув голову, Кристиано Дзена крутил педали, держась белой линии на асфальте. Ветер стих, и шел такой частый и прямой дождь, что в слабом свете велосипедного фонарика его струи казались серебристыми ведьмиными волосами.

Он не хотел поднимать глаза. В окружавшем его мраке могли таиться населенные скелетами замки, приземлившиеся в глуши инопланетные корабли, закованные в цепи великаны.

Когда он наконец поднял голову, то увидел светящуюся точку, которая выросла в желтое пятно, а затем превратилась в вывеску, в центре которой нарисовалась черная крапина, постепенно разросшаяся в собаку или похожее на нее чудище с шестью лапами и огненным языком.

"Аджип".

166.

Человек лежал на обочине дороги, свернувшись калачиком, словно он мирно спал в своей кровати.

Беппе Трекка ходил вокруг него, зажав рот левой рукой. Спортивный костюм насквозь промок, волосы светлыми спиральками прилипли ко лбу.

"Чернокожий".

Один из многочисленных мигрантов, работавших на местных фабриках, а еще вероятнее, один из бесчисленных нелегалов.

На человеке была бежевая куртка, а под ней цветастая туника, из-под которой торчали длиннющие черные ноги в громадных баскетбольных кроссовках. Рядом валялся большой красный рюкзак.

"Сенегалец, наверное"

Лицо рассмотреть не удавалось. Голова уткнулась в грудь. Волосы короткие с проседью.

"Дыши глубже, — сказал себе социальный работник. — И посмотри, кто это".

К горлу подступала тошнота. Он несколько раз вдохнул носом, потом наконец решился склониться над телом. Протянув руку, он задержал ее в пяти сантиметрах от плеча человека, затем легонько его толкнул, и тот откинулся спиной на асфальт.

Круглое лицо. Широкий лоб. Глаза закрыты. Гладко выбрит. На вид лет сорок.

"Никогда его не видел. Во всяком случае, не припоминаю".

Беппе по работе часто имел дело с африканцами. На заводе. В центре по приему и профориентации. Или когда навещал их в ночлежках.

"И что теперь?"

Он попробовал потрясти его, лепеча:

— Ты слышишь меня? Слышишь? Эй? — но тот ничего не ответил и не пошевелился.

"И что теперь?"

Единственное, что способна была выдать его голова, — этот бессмысленный вопрос: "И что теперь?"

Беппе был захвачен врасплох и настолько растерян, что даже перестал чувствовать дождь и ветер.

"А что, если он?.."

Сил закончить фразу не было.

Произнести это слово даже в мыслях было страшно.

"Нет! Не может быть".

Беппе потянул негра за руку.

Если он... то жизнь Беппе кончена.

Первая мысль была об Иде. Если он окажется за решеткой, все их с Идой планы накроются. И потом, адвокаты, суды, полиция... "Но мы с Идой должны..." Ему как будто перекрыли кислород. "Это не я. Это был несчастный случай.

Зачем я полез за этим диском?" Из темноты вынырнула пара фар дальнего света и ослепила его.

"Ну всё".

Беппе Трекка, согбенный над телом, заслонил глаза рукой.

167.

"Папа! Папа! Рино! Рино!" — кричал Кристиано Дзена, зажав ногами раму велосипеда.

Из-под огромного желтого навеса на насосы и на радужные нефтяные лужи лился мертвенный свет.

Отца здесь не было. И фургона тоже. Никого не было.

В дороге ему ни разу не пришло в голову, что, доехав до места, он может и не найти отца.

Паника, затаившаяся где-то внизу живота и до сих пор давшая о себе знать лишь сомнением, не перекрыт ли съезд на Сан-Рокко, теперь охватила голову и перекрыла дыхание.

— Ты же... сказал "Аджип"... И я приехал. Знаю, я долго добирался, но это же далеко. Ты... сказал... "Аджип". Где ты? — бормотал он, водя руками по мокрым волосам.

Он еще раз обошел вокруг мойки, вокруг будки.

"Иди посмотри впереди"

Он снова сел на велосипед, но через каких-нибудь двести метров после заправки дорога начинала медленно подниматься в гору и углублялась в лес.

Свет фонарика падал на нависшие над дорогой черные стволы деревьев.

"Не нравится мне это место. Здесь его быть не может".

Фургон запросто мог быть припаркован до заправки, просто он его не заметил.

Кристиано уже собирался повернуть вспять, когда что-то привлекло его внимание. Тихая, почти неслышная музыка. Звуки смешивались с льющим по дороге и кронам деревьев дождем и с шуршанием колес по асфальту.

Он остановился, внутри все свело, а по основанию затылка неприятно побежали мурашки.

"Элиза".

Певица. Он ее знал.

Элиза, поющая: "Послушай меня... Теперь я умею плакать. Я знаю, что ты мне нужен... Мы с тобой — как солнце и звездочка..."

Ему показалось, что он угадывает на той стороне дороги какой-то массивный силуэт, который по мере приближения принял очертания фургона. Дождь барабанил по металлу. Зыбкий свет окрашивал стекло дверцы в крапинах дождя.

Фургон!

Музыка доносилась из радиоприемника.

Кристиано даже не смог обрадоваться, так силен был страх.

А если внутри не отец, а кто-то другой?

"Не бзди"

Он слез с велосипеда и пригнулся к земле, стараясь не шуметь. Во рту окончательно пересохло.

"Черт, какой мандраж"

Он стал приближаться, хлюпая обледеневшими ногами. До фургона оставалось меньше метра. Он протянул руку и пощупал бампер. Вмятина на месте. Поворотник сломан.

Это была их машина.

"Два шага, берешься за ручку и... Я не могу".

Ноги подкашивались, а руки повисли как плети...

"Если открыть дверцу..."

В его воображении рисовалась картина, в которой была смерть и много крови.

"Пойду позову кого-нибудь..."

Кристиано быстро взялся за ручку, распахнул дверцу водителя и запрыгнул внутрь, готовый уклониться от нападения убийцы.

"Никого"

Красный дисплей авторадио на приборной панели освещал место водителя. Кристиано выключил его. Ключ торчал в замке зажигания. Под пассажирским сиденьем стоял ящик с инструментами. Он его открыл. Взял длинный электрический фонарь. Зажег. Потом достал тяжелый молоток, спустился и открыл заднюю дверь.

Но там тоже ничего не было, за исключением мешка с цементом, пары досок, пакета с мусором от пикника и тачки.

Направив фонарик на землю, Кристиано проверил всю площадку. Пара мусорных баков, щит с надписью "ПОЖАРООПАСНО", трансформаторная будка.

Нет, больше ничего.

168.

Беппе Трекка стоял на коленях перед распростертым на земле иммигрантом, ожидая, что свершится его судьба.

Черный автомобиль с литыми дисками затормозил перед ним, осветив дорогу и дождь многоваттным светом своих фар.

Беппе не удавалось разглядеть, кто сидел внутри.

Машина была похожа на "ауди" или на "мерседес"

Наконец, в салоне зажегся свет и опустилось стекло.

За рулем сидел мужчина лет пятидесяти. На нем была песочного цвета куртка и темно-голубая водолазка. Густая черная борода от самых скул. Волосы уложены гелем назад. В зубах зажата сигарета, которую он притушил в пепельнице, после чего, вытянув шею в сторону правого окна, поглядел, выгибая бровь, на дорогу.

— Отдал концы?

Беппе поднял на него непонимающий взгляд и промямлил:

— Что?

Бородач кивком показал на тело:

— Умер?

— Не знаю... Похоже...

— Твоя работа?

— Да, думаю, да.

— Черный?

Беппе кивнул головой.

— А чего ты ждешь? — осведомился бородач таким тоном, будто спрашивал, когда будет следующий автобус.

— То есть?

— Чего ты здесь торчишь?

Социальный работник не знал, что ответить. Он раскрыл рот и снова закрыл, словно невидимое привидение заставило его проглотить ложку дерьма.

Человек почесал бороду.

— Кто-нибудь уже проезжал?

Беппе помотал головой.

— Так сматывай удочки, чего ты ждешь? — Он посмотрел на часы. — Ладно, мне пора. Давай. Удачи.

Стекло поднялось, и "ауди" или что уж там это было, исчезла столь же стремительно, как и появилась.

169.

Кристиано Дзена вышел на середину дороги в смутной надежде, что кто-нибудь проедет.

Ну почему днем эта дорога — нескончаемый поток машин, велосипедистов и бегунов, а ночью вымирает, словно между деревьями засели чудовища?

— Папа! Папа! Ты где? — закричал он в конце концов в сторону леса. — Отзовись! — Звук его голоса затерялся в листве.

"Я в этот лес не сунусь, даже если..."

Но теперь он припоминал, что приглушенная трескотня, которую он слышал в трубке, была как раз очень похожа на шум дождя в лесу.

"А если он там?"

Кристиано подошел к ограждению. Между столбами был просвет, от которого отходила терявшаяся в зарослях травы и терновника тропка. Между поросшими мхом валунами — пакеты, бутылки, презерватив, старое автомобильное сиденье. Он направил фонарик вперед. Черные стволы и переплетение ветвей, с которых капала вода.

Он сделал шаг, остановился, а потом запрыгал, стараясь стряхнуть с себя страх.

— Зачем ты так со мной? Козел! Я спал... Если это розыгрыш... — процедил он сквозь зубы.

Кристиано еще потоптался немного в начале тропинки. Потом сделал глубокий вдох и, подняв над головой молоток, шагнул вперед. Кроссовки тут же увязли, еще шаг — и он оказался в грязи по щиколотку. Он двинул по тропинке, деревья, казалось, так и ждали его, протягивая к нему длинные ветви ("Иди к нам! Иди!"), в темноте мог таиться кто угодно, готовый выскочить из-за дерева и неожиданно напасть на него.

Кристиано прошел всего несколько метров, но ему уже казалось, что он в тысяче километров от дороги. Дождь, катившийся с листьев и ручьями стекавший по стволам. Мокрый мох. Напитанный влагой, запахом земли и гнилой древесины воздух.

Ему представилось, как во тьме возникает стая волков с красными, словно раскаленные кусочки лавы, глазами.

В правой руке он держал поднятый молоток, готовый нанести удар, если перед ним кто-либо появится, а левой лихорадочно вертел фонариком.

Свет дугой скользил по большим шершавым камням, по дереву, по ручейкам, проложившим себе в грязи дорогу, и по паре черных армейских ботинок.

Кристиано вскрикнул, отступил на два шага, споткнулся о ветку и завалился на спину. Поднявшись, он дрожащей рукой направил свет фонаря на заляпанные краской ботинки, на серую куртку с оранжевой светоотражающей полосой, которую отец надевал на работу, на плавающую в грязной жиже бритую голову, на руку и на упавший в лужу сотовый телефон.

170.

Беппе Трекка все еще стоял на коленях под дождем рядом с трупом, спрашивая себя: "Чего ты ждешь?"

Мужик на "ауди" дал ему понять, что на его месте ехал бы себе своей дорогой.

Но он — это не Беппе. Беппе — не бессовестный лихач. Беппе помогает людям и не бросает их в беде.

"Надо вызвать полицию и "скорую помощь" Вот и все"

"Зачем? Зачем губить свою жизнь? Если бы этот бедняга был ранен, при смерти, я бы его, не раздумывая, отвез в больницу. Но так?"

Беппе вытер лицо ладонью, все его тело дрожало, а зубы стучали. Он еще раз потормошил африканца. Никакой реакции.

"Он умер. Хватит. Довольно. Скажи это: умер"

И поэтому... поэтому уже ничего сделать нельзя.

Почему он не может вернуться назад во времени? Ненадолго, всего лишь на полчаса, за секунду до того, как взял в руки диск Рода Стюарта?

Леденящая мысль о том, что нет, случившееся уже не поправить, что нет на свете человека, способного исполнить это простое желание, повергла его в ужас.

"Хватит! Возьми на себя ответственность за содеянное".

"Но что от этого изменится? Ничего. Он же не оживет. А я окажусь по уши в дерьме"

Что ж, угасла одна несчастливая жизнь, а так еще одна будет загублена.

— Нет никакого смысла. Никакого, — жалобно застонал он, закрыв лицо руками. — Это несправедливо. Я этого не заслужил. Я не могу, именно сейчас не могу...

"Хватит. Пошевеливайся. Садись в машину и уматывай, пока никого нету. Вот и тот мужик сказал тебе: Чего ты ждешь?"

Беппе Трекка поднялся и, повесив голову, поплелся к "пуме"

171.

В мрачных фантазиях Кристиано Дзены отец умирал тысячу раз (зарезанный в стычке, смятый в искореженном фургоне, сорвавшийся со строительных лесов...).

И он всегда представлял себе, что ему сообщат об этом в школе. Директор вызовет и скажет: "Случилось несчастье... Мне очень жаль..."

"Да тебе наплевать, сукин сын", — ответит Кристиано, но не заплачет. Потом он подожжет их дом, сядет на торговый корабль и уплывет, чтобы никогда не возвращаться в эту дыру.

Ему ни разу не пришло в голову, что отец может сдохнуть в грязи, как скотина.

И что это случится так скоро.

"Но так и должно было быть"

Все сходится. Он начал с того, что лишил его матери, а теперь вот забирал отца.

"Только слезы лить не надо"

Кристиано хотелось вытащить отца из грязи и обнять его, но его как будто парализовало. Словно кобра укусила. Он разинул рот и попытался выплюнуть то, что мешало ему дышать.

Он все глядел и глядел на него, потому что не мог в это поверить, просто не мог поверить, что лежащий перед ним мертвец — его отец, Рино Дзена.

Наконец, Кристиано шагнул вперед. В пучке света показался кусок погруженного в серую жижу лба, нос, забрызганные землей глаза. Пена у края рта.

Кристиано зажал фонарь в зубах и обеими руками взял отца за руку, пытаясь вытащить его из грязи.

Тело Рино Дзены безвольно согнулось и медленно осело боком на большой, поросший мхом валун. Голова упала на грудь, а руки раскинулись, как крылья у дохлого голубя. Дождь стекал по лбу и по бровям, на которых налипла земля.

Кристиано приложил ухо к отцовской груди. Ничего не слышно. Стучавшая в барабанных перепонках кровь и шум дождя все заглушали.

Он застыл перед отцом на коленях, время от времени смахивая рукой с лица капли дождя и не зная, что предпринять, затем, после минутного колебания, приподнял отцовскую голову и указательным пальцем оттянул веко, открыв остекленелый, как у чучела, глаз.

Потом он подобрал в луже сотовый. Попробовал его включить. Телефон сдох. Кристиано сунул его в карман.

Он не мог оставлять отца в такой скрюченной позе.

Взяв отца за плечи, Кристиано попробовал усадить его. Но отцовское тело не слушалось. Кристиано его сажал, но стоило отпустить, и тело потихоньку сползало вниз.

В конце концов он воткнул в землю палку и вставил ее отцу под мышку.

"Чего ради он сюда притащился? Почему оставил фургон на дороге и пошел в лес?"

Наверное, ему стало плохо. У него весь день болела голова. Наверное, он сел в фургон и поехал в больницу.

"Эта дорога ведет в больницу?"

Он понятия не имел.

А потом отцу стало совсем плохо и он не мог ехать дальше, тогда он вылез из фургона и ушел в лес помирать.

"Как волк"

Когда волк чует свой конец, он оставляет стаю и уходит умирать в одиночестве.

— Почему ты меня не разбудил, козел? — спросил он и пнул ногой палку, отчего отец снова свалился в грязь.

Надо вытащить его отсюда. Единственный вариант — взять отца за ноги и дотащить волоком до дороги.

Кристиано взял его за лодыжки и начал тянуть, но тут же разжал руки, словно его дернуло током.

На мгновение ему показалось, что по отцовским ногам пробежала дрожь.

Кристиано уронил фонарь, ринулся на землю и принялся лихорадочно ощупывать бедра, руки, грудь, трясти ему голову, болтавшуюся налево и направо.

"Может, мне почудилось?"

Он положил отцу ладони на грудную клетку и стал нажимать на счет "раз, два, три", как это делали в сериале "Скорая помощь".

Он не знал, как точно это делается и зачем это нужно, но продолжал мять отцу грудь уйму времени без видимого результата, кроме того, что мышцы его рук стали жесткие, как мрамор.

Кристиано совсем выбился из сил, промок и продрог. Внезапно накопившаяся усталость и тревога подкосили его, и он рухнул на отцовскую грудь.

Ему надо поспать. Хотя бы немного. Пять минут.

А потом он перетащит отца в фургон.

Кристиано прикорнул на земле рядом с трупом. Холод не проходил. Пытаясь унять дрожь, он попытался обнять себя, прижал руки к груди, стал растирать плечи.

Вынул из кармана сотовый, но тот не желал включаться.

"Может, оставить отца здесь?"

Лучше в лесу, чем на дерьмовом кладбище рядом неизвестно с кем...

Тело разложится, превратится в удобрение. Никаких тебе священников, церквей, похорон.

Лежащий на земле фонарь рисовал светлый овал на ковре из опавших листьев и веток, на пне, на котором выросла семейка длинноногих грибов, и на отцовской руке.

Кристиано вспомнился тот раз, когда Рино остановил машину посередине моста и залез на парапет. Внизу текла река, образуя воронки вокруг острых камней.

Потом он пошел по парапету, расставив руки, как акробаты в цирке.

Кристиано тогда вышел из машины и пошел за отцом по тротуару. Он не знал, что делать. Единственное, что он мог, — идти рядом с отцом.

Мимо проезжали машины, но никто не останавливался.

Рино сказал, не глядя на него:

— Если ты надеешься, что кто-нибудь остановится и скажет мне слезть, забудь. Такое бывает только в кино. — Он посмотрел на Кристиано. — Не говори только, будто боишься, что я упаду.

Кристиано кивнул головой. Он хотел схватить отца за ногу и стянуть его вниз, но что, если он из-за этого оступится и сорвется?

— Я не могу упасть.

— Почему?

— Потому что я знаю секрет, как не упасть.

— И в чем секрет?

— Так я и выдал его сопляку вроде тебя! Сам догадайся. Я-то догадался.

— Ну, па, пожалуйста, скажи! — заныл Кристиано. У него болел живот, как будто он объелся мороженого.

— Лучше скажи мне одну вещь. Если я упаду и умру, ты будешь ходить на мою могилу молиться за своего отца?

— Да. Каждый день.

— И цветы будешь носить?

— Конечно.

— А кто тебе денег на них даст?

Кристиано слегка задумался.

— Четыресыра.

— Куда уж там... У него у самого ветер в карманах гуляет...

— Тогда я буду брать их с других могил.

Рино прыснул со смеху и спрыгнул с парапета. Кристиано почувствовал, как боль в животе рассасывается. Потом отец поднял его и погрузил себе на плечи, как мешок.

— И не думай. Мне с неба тебя будет видно, от меня ничего не ускользнет...

По пути домой Кристиано забросал отца вопросами про жизнь и про смерть. Секрет того, как не упасть с моста, стал вдруг для него самой важной вещью на свете. И с упорством восьмилетнего мальчишки он продолжал приставать к отцу, пока однажды утром, когда они валялись на диване, Рино не сдался:

— Хочешь знать секрет? Я скажу тебе, но ты не должен его никому открывать. Обещаешь?

— Обещаю.

— Все просто: я не боюсь умереть. Только тот, кто боится, умирает, вытворяя всякие такие глупости, типа пройтись по мосту. Если тебе на смерть наплевать, можешь быть спокоен — ты не упадешь. Смерть точит зуб на трусливых. И потом, я не могу умереть. По крайней мере, пока так не решит Бог. Не волнуйся, Бог не хочет, чтобы ты остался один. Мы с тобой — единое целое. У меня есть ты, а у тебя я. Больше никого нет. Так что Бог нас никогда не разлучит.

Кристиано, свернувшись в грязи, взял отцовскую руку и вздохнул: "Тогда почему Ты его забрал? Объясни, почему?"

172.

Беппе Трекка так и сидел в "пуме" на обочине дороги и глядел на выбивающиеся из сил "дворники".

Он не мог заставить себя уехать.

Нахлынули мысли о матери.

"За меня не беспокойся, Джузеппе. Ступай. Ступай..." Так сказала ему Эвелина Трекка со своей койки в палате римской больницы "Агостино Джемелли".

Он сидел рядом с матерью и не узнавал ее, настолько она высохла... Рак высосал из нее все соки.

— Мама, слушай, если ты хочешь, я останусь. Ничего страшного. Мне не сложно, — тихо ответил он ей, сжимая костлявую руку.

Эвелина закрыла глаза и вздохнула:

— Ну что тебе здесь делать, сынок? Мне столько яда вливают в вены, что я даже не могу глаза открытыми держать. Сплю целыми днями. Не беспокойся за меня, Джузеппе. Ступай. Ступай... Повеселись немного, твои годы молодые.

— Мама, ты уверена?

— Ступай... Ступай...

И он уехал. На пять дней. Только-только, чтобы съездить в Шарм-эль-Шейх к Джулии Са-валье и вернуться обратно.

Он познакомился с Джулией в университете, сейчас она работала аниматором в клубном отеле и позвала его в гости, а Беппе вообразил, что...

На третий день пребывания в "Корал-Бей [45]" Джулия объяснила ему, кем он для нее является.

Как она сказала? "Особенный. Не такой, как все. Замечательный друг"

В тот же день мама умерла. Умерла, не вложив руку в сыновние ладони. Наверное, она спрашивала себя, куда же он подевался, ведь они прожили бок о бок двадцать пять лет, ни на день не расставаясь. Умерла в одиночестве, как собака.

Беппе Трекка так себе этого и не простил.

Он закрылся в квартире матери в Аричче, подавленный и печальный, не желая никого видеть. Его планы стать социологом, подать документы на конкурс, чтобы стать научным сотрудником, пошли коту под хвост. Он прожил год, пичкая себя антидепрессантами и ходя в церковь — молился за душу матери. Единственное, что он сумел сделать за это время, помимо того что набрал десять кило, — получить диплом социального работника, не прочитав ни страницы учебника.

И когда кузина Луиза в двадцатый раз сказала ему, что в Варрано объявили конкурс на замещение должности социального работника, он, дойдя до ручки, подал заявление.

"За меня не беспокойся, Джузеппе. Ступай. Ступай..."

"Я оставил тебя умирать одну, как собаку. Прости меня. Я сбежал. И это было не из-за Джулии Савальи, а потому что я знал, что ты вот-вот уйдешь, и не нашел в себе сил быть рядом и смотреть, как ты уходишь".

Внезапно, как оглушенный боксер, которого окатили ведром воды, Беппе Трекка осознал чудовищность того, что творит.

Рыдая, он выскочил из машины, бросился к лежащему на прежнем месте африканцу, взял его за плечи и сказал:

— Спокойно. Сейчас я тебя отвезу в больницу.

Он поволок его к машине, но на полпути, задыхаясь, остановился и отпустил тело, чтобы перевести дух. Отступив на два шага назад, он во внезапном порыве ярости схватил африканца за ворот куртки и стал трясти.

— Ну почему ты губишь мою жизнь? Зачем ты появился на дороге? Чего ты от меня хочешь? Это несправедливо! Несправедливо. Я... я тебе ничего не сделал. — Он застыл, словно руки совсем обессилели. Лицо мертвеца маячило в нескольких сантиметрах от его носа.

Безмятежное. Словно ему снился хороший сон.

"Нет, я не могу. Хотел бы, но не могу".

От констатации того факта, что у него не хватало духу взять и отвезти этого человека в больницу, Беппе горько расплакался. Он раскрыл рот и, сотрясаемый рыданиями, обратился ко Всевышнему:

— Прошу Тебя, помоги мне. Что мне делать? Как быть? Скажи мне! Я сам не могу. Дай мне сил. Я не нарочно это сделал. Я не заметил... Умоляю Тебя, Господи, помоги мне. — Он заметался вокруг трупа, потом закрыл глаза ладонями и взмолился: — Все в Твоих силах, сделай это. Сделай чудо. Оживи его. Я не хотел его убивать. Это был несчастный случай. Клянусь Тебе, если Ты сохранишь ему жизнь, я откажусь от всего... Откажусь от единственного, что есть прекрасного в моей жизни... Если Ты спасешь его, я Тебе обещаю, что... — Он секунду поколебался. — Я откажусь от Иды. Больше никогда с ней не увижусь. Клянусь.

Он встал на колени и застыл без слез, низко опустив голову.

173.

Кристиано снова открыл глаза.

Похоже, он заснул.

"Надо отвезти отца домой".

Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы осознать, что темная штука, медленно шевелившаяся у него перед носом, — указательный палец отца.

"Погоди. Не шевелись"

Это могла быть очередная галлюцинация, как и дрожь, которую он почувствовал, взяв отца за ноги.

Кристиано медленно поднял голову.

Нет, он не ошибался. Палец двигался. Едва заметно, но двигался.

Кристиано, не удержавшись, взвизгнул и схватил отца за руку.

Большой, указательный, безымянный... они сгибались, словно стараясь сжать невидимый шарик.

Рино Дзена задергал губами, веки задвигались, из уголка рта показался ручеек белой пены.

Кристиано тряс его за плечи:

— Папа! Папа! Папа! Это я!

Отец закашлялся и открыл глаза.

Это было уже слишком. Кристиано прорвало, фонарь выпал у него из рук, он обнял отца и, рыдая, стал тыкать кулаком ему в грудь:

— Козел, урод. Я знал, что ты не можешь умереть. Ты не можешь умереть... Не можешь меня бросить... Я тебя убью... Я убью тебя, клянусь... — Он подобрал фонарик и направил свет отцу в лицо. — Папа, ты меня слышишь? Подай знак, если слышишь... Сожми руку, если не можешь говорить...

Вдруг по телу отца словно прошел разряд в десять тысяч ватт: Рино снова выпучил глаза и закатил их, затрясся, заскрежетал зубами и задергал ногами и руками, как бесноватый.

Это длилось не больше двадцати секунд, потом конвульсии резко прекратились.

Кристиано стал хлопать отца по щекам, пытаясь привести его в чувство, но безрезультатно...

Однако он не был мертв. Грудная клетка ходила вверх-вниз.

Надо было мчаться в больницу, вызывать "скорую", врачей...

"Беги! Чего ты ждешь?"

Кристиано поднялся и рванул к дороге, но, едва сделав несколько шагов, споткнулся, фонарик отлетел в сторону, и он оказался в темноте, распростертый на чем-то...

Он протянул руку, пытаясь на ощупь понять, что это. Мягкое, мокрое, накрытое шерстью и тканью, и у него были...

"Волосы!"

Кристиано вскочил на ноги, словно невидимая рука дернула его за шевелюру, и попятился назад; руки потянулись ко рту, а из груди вырвался вопль: "Господи! Господи!!"

Он подхватил фонарик и дрожащей рукой направил его на...

"Фабиану!"

Глаза раскрыты. Рот разинут. Руки в стороны. Ноги врозь. Куртка распахнута. Блузка распахнута. И голова тоже.

Открытая рана, раскроив пополам бровь, рассекала покрытый каплями дождя лоб. Пирсинг болтается на ошметке розового мяса. Волосы вымазаны в крови и грязи. Глаза смотрят в одну точку. Лифчик порван. Грудь и живот покрыты чем-то красноватым. Штаны спущены до колен. Ноги расцарапаны. Фиолетовые трусики порваны.

Кишки скрутило узлом. Кристиано попятился назад, широко раскрыв рот и глотая воздух, но к горлу все равно подступила горячая волна, и изо рта прыснул кислотный фонтан. Хрипя, он метнулся в лес, но, пробежав десяток метров, рухнул на колени и, обняв дерево, попытался стравить еще, но впустую.

Тыльной стороной ладони он вытер губы и сказал себе, что ничего не видел, это было просто кошмарное видение, с него хватит, ему пора уходить, прочь отсюда, и все вернется на свои места.

"Все, хватит. Сейчас ты спокойно, очень спокойно уйдешь".

Он должен был выйти обратно на дорогу, взять велосипед, вернуться домой и забраться под одеяло.

"Я смогу".

Тогда почему он не мог подняться, почему перед глазами стояла рассеченная надвое бровь Фабианы, этот ошметок мяса с колечком и залитые дождем зеленые глаза?

Главное — не думать, а лишь отдавать себе простые приказы и по одному выполнять их.

"Сейчас ты встанешь"

Он сделал вдох и, держась за ствол, поднялся.

"Теперь иди на дорогу"

Кристиано, с трудом удерживаясь на ставших вдруг чужими ногах и выставив перед собой руки, начал пробираться через темные заросли.

Наконец, он вышел на дорогу. Перемахнув через ограждение, он побежал вниз под гору, позабыв про велосипед. Вскоре лес осветился светом фар.

"Останови ее".

Он выбежал на середину дороги, поднял руки, но в последний момент, когда фары машины вот-вот должны были осветить его, он инстинктивно отскочил в сторону и перепрыгнул за ограждение до того, как его могли заметить.

Лежа в бегущем вдоль дороги ручье, Кристиано спросил себя, почему он не остановил эту машину.

174.

Хлюпая носом, Беппе Трекка сел в машину.

Господь не сотворил чуда, но и не придал ему решимости отвезти человека в больницу.

Социальный работник включил на максимум отопление, выжал сцепление, включил первую скорость, посмотрел в зеркало заднего вида и чуть не помер на месте.

Африканец был на ногах и глядел на него через заднее стекло.

175.

"Хватит. Хватит думать"

Надо взять отца и увезти оттуда, не думая о том, что произошло в этом лесу. Кристиано Дзена вернулся к фургону, пытаясь прогнать стоявший перед глазами образ мертвой Фабианы. Он залез в кузов и принялся растирать себя тряпкой, чтобы согреться. А он промерз до костей.

Потом он вытащил из кузова тачку и опять пошел в лес.

176.

— Что случилось? Я ничего не помню. — Африканец сидел рядом с Беппе, который, с выражением ужаса на лице, тащился со скоростью двадцать километров в час.

У него не было сил посмотреть на своего пассажира, настолько он был перепуган. Этот тип справа от него вернулся, как Лазарь, из царства мертвых.

Беппе был так взволнован, что даже не чувствовал радости.

"Ты просил о чуде, и вот оно произошло".

"Да разве так бывает? Чудо? Для меня? Какой в нем смысл? Почему Бог помог такому бедолаге, как я?"

"Неисповедимы пути Господни"

Сколько раз Беппе повторял эту затасканную фразу, когда попадал в передрягу. Теперь он в полной мере осознал ее смысл.

Социальный работник набрался духу и, не поворачиваясь, промямлил:

— Как ты себя чувствуешь?

Мужчина помял себе шею.

— Голова немного болит, и здесь, в боку. Видно, я упал. Не знаю, я ничего не помню... — Он был растерян. — Я собирался перебежать дорогу, и потом ничего. Очнулся на земле и увидел твою машину. Спасибо, друг.

Беппе вытаращил глаза.

— За что?

— Что остановился помочь мне.

"Он даже не понял, что это я его сбил"

Живот отпустило от разлившегося по телу ощущения блаженства, и социальный работник уверился в том, что Бог рядом с ним и что, возможно, он был слишком суров к себе.

Он оглядел африканца. Не похоже было, чтобы он очень плохо себя чувствовал

— Отвезти тебя в больницу?

Африканец замотал головой, разволновавшись, словно Беппе предложил ему наведаться в отделение Лиги Севера [46].

— Нет! Нет! Я в порядке. Пустяки. Слушай, а ты не мог бы высадить меня на следующем перекрестке?

"У него нет вида на жительство".

— Тебе бы показаться врачу.

— Пустяки, друг.

— Могу я хотя бы узнать, как тебя зовут?

Негр, казалось, мгновение колебался, говорить или нет, но потом сказал:

— Антуан. Меня зовут Антуан. — Он указал на дорогу. — Вот здесь останови, пожалуйста. Здесь в самый раз. Я приехал.

Беппе остановил машину и огляделся по сторонам. Кроме мигающего светофора, кругом ровным счетом ничего не было.

Вдали, за ангарами и линиями электропередачи, слабый свет зари отхватил у ночи кусок неба.

— Здесь? Уверен?

— Да, да. Здесь хорошо. Останови здесь. Огромное спасибо.

Антуан открыл дверь машины и уже собирался выходить, но остановился и внимательно посмотрел на Беппе. В этих огромных карих глазах Беппе увидал сияние Таинства Троицы.

— Могу я попросить тебя кое о чем?

Беппе Трекка сглотнул.

— Да, конечно.

Африканец вытащил из рюкзака пачку белых махровых носков и протянул ему.

— Возьмешь их, друг? Чистый хлопок. Сто процентов. Отдам по хорошей цене. Пять евро. Всего за пять евро.

177.

Вжавшись грудью в баранку, Кристиано Дзена гнал фургон по извилистой дороге.

Мотор "дукато" заходился воем на второй передаче.

Кристиано знал, что должен переключить на третью, но пока не кончились крутые повороты, он не рисковал.

Наконец рассвело и дождь поутих. Овалы света фар бежали по дороге, покрытой грязью, лужами и скребущими о днище фургона ветками.

Кристиано бросил взгляд назад. На поддоне в кузове лежали бок о бок Рино Дзена и труп Фабианы Понтичелли.

На теле Фабианы была куча улик. Кристиано по этой части был эксперт, он пересмотрел много детективов и знал, что под ногтями жертвы остается кожа уби...

В мозгу Кристиано что-то щелкнуло, секундный блэкаут.

...и наверняка имелся миллион улик, и полиция за пять минут поймет...

"Что?"

"Ничего"

178.

Беппе Трекка с тремя упаковками носков в руках открыл дверь своей двухкомнатной квартиры. Он молча разделся и, ни о чем не думая, принял обжигающе горячий душ, потом надел пижаму и прикрыл ставни. Дождь перестал, день уже вступал в свои права. Воробьи на кипарисах начинали робко щебетать, словно желая сказать: "Видели, что за ночка? Но она прошла, снова начинается жизнь".

Беппе сунул в уши затычки и забрался под одеяло.

179.

Кристиано Дзена выехал из леса и был уже на подъезде к Варрано.

Он почти управился. Оставалось проехать через город и выбраться на шоссе. Он вывернул на широкий бульвар и решил, что пора переключить передачу. Поглядев на истертую рукоятку рычага, он взялся за нее и уже собирался включить третью, когда услышал мрачный голос отца, напоминавшего ему:

"Сцепление. Ты выжмешь или нет это проклятое сцепление?!"

Кристиано нажал на педаль и с первой попытки включил третью.

Когда он снова посмотрел на дорогу, то заметил вдали на бульваре мигание, озарявшее синим и оранжевым светом верхушки платанов.

"Полиция!"

Он чуть не лишился чувств и инстинктивно выжал педаль тормоза. Взвизгнув тормозами, фургон резко затормозил и рывками проделал еще с десяток метров, после чего окончательно заглох на самой середине проезжей части.

Кристиано, не дыша, впился в баранку. Потом он зажмурился и стиснул зубы.

"И что теперь делать?"

Открыв глаза, он увидел, как люди в желтой светоотражающей одежде растягивают поперек бульвара сигнальные ленты. Рядом стояла полицейская машина и грузовик с оранжевыми мигалками.

Один полицейский направлялся в его сторону, помахивая жезлом.

Кристиано попробовал сглотнуть, но не смог. Он пригнулся, чтобы полицейский не увидел за рулем его сопливую физиономию.

"Живее!"

Он повернул ключ, и "дукато" закашлял, натужно толкаемый вперед стартером.

Полицейский остановился в пятидесяти метрах и показывал, что надо разворачиваться.

"Ну же... Выжми это проклятое сцепление!"

Он шумно выдохнул, вытянулся и кончиком носка нажал на педаль.

"Так. А теперь переводи на нейтралку. Она посередине".

После нескольких попыток Кристиано решил, что нашел нейтральное положение. Он еще раз повернул ключ, и на этот раз мотор завелся. Включив первую, он очень медленно отжал сцепление. Фургон тронулся, Кристиано крутанул руль и двинул в обратную сторону.

По шоссе навстречу ему плотным строем, как караван слонов, шли фуры с иностранными номерами. Небо окрасилось в темно-серый цвет, а на востоке над долиной забрезжил тусклый рассвет. Силуэт дома черным бункером выплыл из расстелившегося по полям и по дороге тумана.

Кристиано припарковал фургон, заглушил мотор, вылез из кабины и пошел открывать кузов.

Отец лежал поверх трупа Фабианы, под велосипедом. Голова угодила в остатки от барбекю, а к щеке прилипла этикетка от пива "Перони".

Кристиано запрыгнул в кузов и проверил, бьется ли еще у отца сердце. Отец был жив. Тогда Кристиано взял его за ноги и осторожно, чтобы он не ударился головой, стянул вниз и снова водрузил на тачку. Захлопнув дверцу, он покатил тачку к дому, но перед дверью вспомнил, что у него нет ключей. Ключи нашлись в кармане штанов Рино. Кристиано открыл дверь.

Не с первой попытки ему удалось взвалить отца на плечи, и он медленно, согнувшись под весом семидесятивосьмикилограммового тела, поднялся по лестнице на верхний этаж. Валясь с ног, совершенно обессиленный, он положил отца на постель.

Теперь его надо было раздеть, но это-то он делать умел. Сколько сотен раз ему доводилось укладывать в постель вдрызг пьяного отца?

180.

От чего доктор Фурлан совершенно терял голову, так это от макарон по-генуэзски.

Кладешь в большую кастрюлю три кило лука, добавляешь немного сельдерея и морковки, кусок постной телятины и варишь все это целый день на слабом огне.

Лук постепенно превращается в темное ароматное пюре, которое затем вываливаешь на макароны, щедро присыпав тертым пармезаном и бросив несколько листочков базилика.

"Седьмое небо"

Супруга доктора Фурлана готовила их просто восхитительно, потому что она клала в соус еще и кусок сала. И так долго томила его, что от телятины оставалось только воспоминание.

Беда была в том, что Андреа Фурлан, вернувшись домой к полуночи зверски голодным после того, как их команда продула финал клубных соревнований по волейболу, открыл холодильник и, не грея, уговорил полкастрюли макарон, а потом, не удовлетворившись съеденным, отправил в свой желудок три куска пирога с начинкой из латука, оливок и каперсов, а также две жареные колбаски.

Подкрепившись, он улегся спать. А через три часа уже был в неотложке — начиналась его смена.

Теперь, стиснутый между водителем, Паоло Ристори, и медсестрой Сперти, он чувствовал, как лук и колбаски пытаются подняться вверх по пищеварительному тракту. Его мутило, а живот раздулся, как баскетбольный мяч.

Самое оно было бы сейчас пересесть назад и минут пять соснуть на каталке, оставив этих идиотов лаяться между собой.

Фурлан с выражением отвращения на лице поглядел на Ристори.

Жуя жвачку, тот продолжал упорно слепить фарами грузовик с полным кузовом свиней, не желавший съезжать с полосы обгона. Шумахером себя возомнил. Под предлогом неотложности вызова гнал как очумелый.

— Ну и в общем, он наложил в штаны... — сказала Микела Сперти, светловолосая девица, облаченная в мешковатую оранжевую форму. Под комбинезоном (Паоло один раз видел ее в бикини в городском бассейне и ужаснулся) скрывалась масса настолько рельефных мускулов, что они казались рыбинами, уложенными на продажу в корзину одна поверх другой. По вине бодибилдинга она распрощалась с грудями и с менструациями.

Ристори бросил на нее беглый взгляд.

— Ты хочешь сказать, что твой приятель наложил в штаны прямо на конкурсе "Мистер Олимпия"?

— Ara. Когда стоял на сцене и демонстрировал мускулы.

— Нет... ради бо... — пробормотал Андреа и, прикрыв рот рукой, срыгнул луковым перегаром, от которого чуть не лишился чувств.

— Ну, если наглотаться "Гутталакса" за три часа до начала соревнований... — Микела принялась обкусывать себе ногти.

— Но зачем он это сделал? — недоумевал Ристори.

— У него вес на триста грамм зашкаливал. Он не проходил в свою категорию. Этот кретин с утра выпил полбутылки минералки, пошел в сауну, пропотел как проклятый, но все без толку, не сбавил ни грамма. Тогда он догадался, что у него кишечник полный. И поэтому принял слабительное, только вот сработало оно, когда он показывал "Двойной бицепс спереди".

Фурлан увидел дом и показал на него:

— Тормози! Тормози! Приехали. Останавливай.

— О'кей, шеф. — Ристори включил поворотник и, резко крутанув руль, на полной скорости влетел во двор дома Дзены так, что карета скорой помощи, скрежеща шинами по гравию, остановилась в полуметре от кузова "дукато".

Микела в бешенстве поднялась с места:

— Урод! Клянусь, в следующий раз я тебе съезжу по носу, если повернешь без предупреждения таким манером.

— Напугала! Можно подумать, ты у нас Шанна, принцесса эльфов?

Фурлан подхватил чемоданчик и вышел из машины. На свежем воздухе ему сразу же полегчало. Он направился ко входу в дом. Дверь была настежь распахнута.

Ристори с носилками и Сперти с кислородным баллоном последовали за ним, пихая друг друга, как два подростка.

Доктор оказался в большой комнате. Стол завален пивными банками. Стулья из белой пластмассы.

"Какая гадость".

В полумраке он разглядел сидящую в шезлонге фигуру.

Фурлан подошел ближе и увидел высокого и худого, как цапля, мальчишку, смотревшего на них безо всякого выражения. На нем был оранжевый махровый халат до пят и бесформенные трусы. На бледном как мел лице — темные круги вокруг опухших, с полопавшимися сосудами глаз. При виде бригады скорой помощи он лишь приоткрыл рот.

"Или накачался наркотиками, или в шоке".

— Это ты набрал 118? — спросил у мальчика Ристори.

Тот кивнул головой и показал на лестницу.

— Ты странно выглядишь. С тобой все в порядке? — спросила его Сперти.

— Да, — выдал мальчик как заторможенный.

Фурлан огляделся.

— Где он?

— Наверху, — ответил мальчик.

Фурлан взбежал по лестнице на верхний этаж и в ближней комнате обнаружил на матрасе наголо бритого и покрытого татуировками мужчину. Он был облачен в синюю в голубую полоску пижаму.

Открывая чемоданчик, Фурлан окинул взглядом комнату. Кучи наваленного белья. Ботинки. Коробки. Полотнище со свастикой во всю стену.

Он постарался сразу не заводиться. Это был не первый и наверняка не последний долбаный скинхед, которому приходилось оказывать медицинскую помощь. "Как же я ненавижу этих ублюдков..."

Он наклонился и взял мужчину за руку:

— Синьор?! Синьор?! Синьор, вы меня слышите?!

Тишина.

Фурлан надел стетоскоп. Сердце билось. Ровно. Тогда он достал из кармана карандаш и кольнул ему стержнем предплечье.

Никакой реакции.

Фурлан обернулся к мальчику, который, опершись о косяк двери, смотрел на него пустыми глазами.

— Кто он тебе? Отец?

Паренек кивнул головой.

— Давно он так?

Тот пожал плечами.

— Не знаю. Я проснулся и нашел его в таком виде.

— Что он делал вчера вечером?

— Ничего. Спать пошел.

— Он выпил? Тут внизу полно пивных банок.

— Нет.

— Он употребляет наркотики?

— Нет.

— Пожалуйста, скажи мне правду. Он употребляет наркотики?

— Нет.

— А лекарства принимал?

— Нет, не думаю.

— Он страдает какими-нибудь болезнями?

— Нет... — Кристиано поколебался, потом добавил: — Головными болями.

— Таблетки какие-нибудь пьет?

— Нет.

Фурлан не мог понять, врет ли мальчишка.

"Это не твоя проблема", — сказал он себе, как всегда в таких случаях.

Врач обратился к Ристори, кивнув на мальчика:

— Выведи его, пожалуйста.

Для начала он расстегнул куртку. Потом приподнял мужчине веки и высветил фонариком зрачки. Один расширен, другой сужен.

Девять из десяти: классическое кровоизлияние в мозг.

Несчастному нацисту, можно сказать, повезло: в больнице "Сакро Куоре" [47] в Сан-Рокко не далее как год назад открылось отделение интенсивной терапии, так что у него даже был шанс спастись.

— Сажаем на трубу, кантуем и отгружаем, — распорядился врач.

Сперти живо засунула в горло мужчине трубку, а сам Фурлан тем временем проткнул вену в предплечье.

Потом они переложили его на носилки.

И увезли с собой.

181.

Впоследствии Кристиано Дзена вспоминал момент, когда отца уносили на носилках, как переломный во всей его жизни.

Не тогда, когда он крутил педали под дождем, уверенный, что выезда на Сан-Рокко больше не встретится, не тогда, когда он обнаружил в грязи мертвое тело отца, не тогда, когда он увидел труп Фабианы Понтичелли.

Мир переменился и его существование стало важным, достойным, чтобы о нем говорить, в ту самую минуту, когда он увидел, как бритая голова отца скрывается в карете скорой помощи.

ПОСЛЕ

Тебя записали в большую игру.

Эдоардо Беннато. Когда ты вырастешь.

Понедельник

182.

В первые утренние часы гроза, всю ночь бушевавшая над равниной, сместилась к морю, в последнем приступе ярости потопила пару рыболовецких судов, после чего, окончательно выдохшись, затихла где-то на Балканах.

В восьмичасовом выпуске новостей о грозе и подъеме воды в Форджезе едва обмолвились, поскольку этой же ночью на окраине Турина был похищен известный телеведущий.

Тусклое солнце осветило серую влажную землю, и жители равнины, как крабы после отлива, повысовывались из своих нор и принялись подсчитывать убытки.

Поваленные деревья и рекламные щиты. Несколько оставшихся без крыш старых лачуг. Оползни. Затопленные дороги.

Завсегдатаи кафе "Rouge et Noir" сгрудились у мраморной стойки бара, устремив взгляды на стеклянный шкафчик, в котором держались знаменитые фаготтини [48] с начинкой из белого шоколада. Фаготтини были на месте. А раз есть фаготтини, значит, жизнь продолжается. Первую страницу местной газеты занимала снятая с вертолета фотография залитых водой полей. Форджезе прорвала дамбу за несколько километров до Мурелле и вышла из берегов, залив окрестные склады и лачуги. В одном винодельческом хозяйстве чуть не утонули батраки-албанцы, ночевавшие в погребе. Молодой человек спас на лодке целую семью.

К счастью, обошлось без жертв, за исключением некоего Данило Апреа сорока пяти лет, который, в состоянии опьянения либо из-за внезапного недомогания потерял управление автомобилем и на полной скорости врезался в стену на виа Энрико Ферми в Варрано, скончавшись на месте.

183.

Профессор Бролли сидел ссутулившись за столиком бара больницы "Сакро Куоре" и молча пил свой капучино, взирая на бледное солнце, таявшее посреди серого неба, словно кусок сливочного масла.

Бролли был наделен коротким туловищем, непропорционально длинными шеей и конечностями, с которыми, казалось, он толком не знал, что делать.

Благодаря странному телосложению он заслужил множество разнообразных прозвищ: фламинго, хлебная палочка, тяни-толкай, стервятник (безусловно, самое меткое из-за торчащих у него на голове редких волосин и потому, что он часто оперировал полутрупы). Но единственное прозвище, которое он любил, было Карла. По имени великой Карлы Фраччи [49]. Так его называли за почти балетную грацию и точность, с которыми он манипулировал скальпелем.

Энрико Бролли родился в Сиракузах в 1950 году и теперь, в свои пятьдесят шесть, заведовал отделением нейрохирургии в больнице "Сакро Куоре".

Завотделением устал. Четыре часа кряду он ковырялся в черепе бедняги, которого привезли с кровоизлиянием в мозг. Они буквально вытащили его с того света. Еще полчаса — и прости-прощай.

Допивая капучино, он подумал о жене, Марилене, которая, наверное, уже ждет его у ворот больницы.

Остаток дня у профессора был свободен, и они договорились съездить вместе за новым холодильником для домика в горах.

Бролли был вымотан, но мысль о том, чтобы прогуляться с женой по торговому центру, а потом устроить пикничок на природе, взяв с собой их собак, грела душу.

У них с Мариленой были одинаковые скромные радости. Погулять с их лабрадорами Тото и Камиллой, вздремнуть после обеда, рано поужинать и устроиться на диване смотреть фильмы на DVD. С годами шероховатости характера Энрико сгладились, и теперь они с Мариленой были как две идеально подогнанные друг к другу шестеренки.

В торговом центре Бролли думал еще прикупить телячьих голеней, чтобы приготовить оссобуко [50] и к нему ризотто с шафраном, а потом было бы недурно заехать в видеопрокат и взять "Таксиста". Перед началом операции, при виде осунувшегося лица пациента, бритого черепа и всех этих татуировок профессору вспомнился Роберт Де Ниро в "Таксисте", и он готов был дать руку на отсечение, что этого бедолагу отделали в драке. Но потом, вскрыв череп, он обнаружил, что имело место субарахноидальное кровоизлияние, вызванное разрывом аневризмы — возможно, врожденным.

Ища мелочь в карманах вельветовых штанов, Бролли встал в очередь к кассе, перед которой толклись врачи и сестры. В кармане халата завибрировал сотовый.

"Марилена"

Он достал телефон, взглянул на дисплей.

Нет, звонили из больницы.

— Да?! Алло! Что такое? — пробурчал он.

— Профессор, это Антоньетта...

Медсестра с третьего этажа.

— Слушаю вас.

— Тут сын пациента, которого вы оперировали...

— Да?

— Он хочет знать, что с отцом.

— Пусть с ним Каммарано поговорит. Я ухожу. Меня жена...

Медсестра сделала паузу:

— Ему тринадцать лет. И, судя по карте, у него нет родных.

— Этим непременно должен заниматься я?

— Он в зале ожидания на третьем этаже.

— Вы ничего ему не сказали?

— Нет.

— У него никого нет, я не знаю, друзей, с кем я мог бы поговорить?

— Он сказал, что есть только два отцовских друга. Я пыталась до них дозвониться, но они не отвечают. Ни тот ни другой.

— Сейчас буду. А пока попытайтесь их разыскать. Если не выйдет, вызовите карабинеров. — Бролли закончил разговор и заплатил за капучино.

184.

Четыресыра проснулся погруженный в море боли.

Он приоткрыл одно веко, и его ослепил луч света. Он снова закрыл глаз. Потом слух резануло слишком громкое чириканье воробьев во дворе. Он заткнул было уши, но движение вызвало такую резкую боль, что у него перехватило дыхание. Боль просто размазала его по стенке. Когда наконец Четыресыра смог широко открыть один глаз, то узнал обшарпанные обои своей спальни. Насколько он помнил, заснул он рядом с вертепом, значит, ночью перебрался в кровать, но это совершенно стерлось у него из памяти. Дышал он с трудом. Словно нос был заложен. Он пощупал покрытые коростой ноздри и понял, что это не насморк, а запекшаяся кровь. Борода с усами тоже были в сгустках крови.

Теперь он, кроме боли, чувствовал еще и жажду. Язык так раздулся, что не помещался во рту. Но чтобы попить, надо было встать.

Четыресыра рывком поднялся и от боли чуть не лишился чувств.

Придя в себя, он пополз на коленях в сторону туалета. "Черт... Черт... Рино... Рино... Ох и отделал ты меня... Ох и отделал..."

Четыресыра уцепился за раковину, подтянулся и посмотрел на себя в зеркало. На мгновение лицо показалось чужим. Не мог он быть этим чудищем.

Грудь вся в огромных, как глазунья, синяках, но больше всего Четыресыра впечатлило плечо, опухшее и кровоточащее, как бифштекс по-флорентийски [51].

Это сделал не Рино. Это дело рук Рамоны. Он нажал пальцем на рану, и от боли по щекам покатились слезы.

Значит, все правда. Ему не приснилось. Тело говорило правду.

Девчонка. Лес. Член в руке. Камень. Раскроенный лоб. Побои. Все правда.

Он приблизил лицо к зеркалу, ткнувшись носом в стекло, и начал сплевывать мокроту и кровь.

185.

Кристиано Дзена сидел в зале ожидания отделения интенсивной терапии. Склонив голову на стоящий рядом автомат с напитками, он отчаянно боролся со сном.

Он приехал с первым автобусом, и медсестра, задав ему какую-то невозможную массу вопросов, велела ждать тут. К нему выйдет профессор Бролли. Кристиано дрожал и был такой усталый... глаза слипались, голова заваливалась набок, но спать было нельзя.

Медсестра его не признала, но Кристиано ее хорошо помнил. Она временами наведывалась к ним по ночам.

Кристиано уже был в этой больнице два года назад, когда ему вырезали аппендицит. Операция прошла благополучно, но ему пришлось трое суток провести в палате со стариком, у которого из груди торчала куча трубок.

Спать было невозможно, потому что у деда каждые десять минут случался приступ кашля — казалось, у него в легких груда камней. Глаза вылезали из орбит, и он начинал колотить по матрасу, как будто вот-вот отдаст концы. И потом, старикан не произносил ни слова, даже когда его навещали сын с женой и двумя внуками. Они его расспрашивали, а он не желал отвечать. Даже жестами.

Сидя в этом кресле и ожидая, что ему скажут — жив отец или нет, Кристиано вспомнил, как на вторую ночь, когда он дремал в желтоватом полумраке палаты, старик неожиданно заговорил сиплым голосом:

— Мальчик?

— Да?

— Послушай-ка меня. Не кури. Это слишком паршивая смерть. — Он говорил, глядя в потолок.

— Я и не курю, — сказал Кристиано.

— И не начинай. Понял?

— Да.

— Вот так-то.

Когда на следующее утро Кристиано проснулся, деда больше не было. Старик умер, и, что было странно, — уходя, не произвел ни малейшего звука.

Слушая, как гудит у виска автомат, Кристиано сказал себе, что с удовольствием выкурил бы сейчас сигарету на глазах у того старика, но вместо этого достал из кармана отцовский сотовый. Он высушил его в туалете горячим феном, и тот ожил. В сотый раз Кристиано набрал номер Данило. Абонент недоступен. Попробовал дозвониться до Четыресыра. Его телефон тоже был отключен.

186.

Шагая по коридору третьего этажа, профессор Бролли еще раз подумал о молодом мужчине с бритым затылком и татуировками по всему телу, которого он сегодня оперировал. Когда он вскрыл череп и отсосал кровь, то обнаружил, что, к счастью, кровоизлияние не затронуло ответственные за дыхание участки, так что пациент дышал самостоятельно, однако в остальном его мозг не работал, и было невозможно сказать, восстановятся ли его функции.

Для пребывавшей в трудном финансовом положении больницы подобные случаи были сущим бедствием. Пациенты в коме требовали постоянного внимания медицинского персонала и занимали аппаратуру, необходимую для поддержания их жизненных функций. К тому же в этом состоянии у больных, как правило, снижался иммунитет и могли начаться инфекции. Но все это было частью его работы.

Энрико Бролли выбрал эту профессию и эту специальность, прекрасно отдавая себе отчет, с чем ему придется столкнуться. Его отец тоже был врачом. О чем Бролли ни разу не задумался за все шесть лет университета, так это о том, что после приходится говорить с родственниками пациента.

Ему шел уже шестой десяток, у него было трое взрослых сыновей (младший, Франческо, решил поступить на медицинский факультет), но он так и не обзавелся броней, чтобы выкладывать голую правду, однако и подслащивать горькую пилюлю тоже не умел. При попытках сделать это профессор начинал запинаться и заговариваться, и выходило только хуже.

За тридцать лет практики ситуация нисколечко не изменилась. Всякий раз, когда надо было сообщить родным пациента плохие вести, он готов был провалиться сквозь землю. Но этим утром его ожидало еще более трудное дело. Объяснить тринадцатилетнему мальчугану, оставшемуся одному-одинешеньку на свете, что его отец в коме.

Профессор заглянул в безлюдный зал ожидания.

Мальчик сидел на пластиковом стуле и дремал. Голова прислонена к автомату с напитками. Неподвижный взгляд в пол.

"Нет! Нет, не смогу..." Бролли развернулся и быстрым шагом направился к лифтам. "Ему Каммарано скажет. Он у нас молодой и решительный".

Но потом он остановился и посмотрел в окно. Сотни птичьих стай кружились в черной воронке, вытянувшейся на фоне белых облаков.

Он собрался с духом и вошел в зал.

187.

Беппе Трекка проснулся с криком "Обет!". Он задыхался, словно кто-то не давал ему всплыть из-под воды. Воспаленными от лихорадки глазами он растерянно огляделся вокруг. Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что он дома, в своей постели.

Перед глазами всплыло безобразное лицо африканца, смотревшего на него через заднее стекло "пумы" и протягивавшего ему пачку белых махровых носков.

"Ну и кошмар же мне приснился!"

Социальный работник поднял голову от подушки. Сквозь ставни сочился дневной свет. Беппе весь взмок, и одеяло из гусиного пуха давило так, словно он был похоронен под сотней килограммов земли. Во рту все еще оставался мерзкий привкус дынной водки. Беппе вытянул руку и зажег ночник. От света он прищурил глаза и почувствовал, как их жжет.

"У меня температура".

Он поднялся. Комната завертелась. Перед ним в вихре пролетели икеевский комод "Фоппе",-мини-телевизор "Мивар", постер с тропическим пляжем, набитый томиками энциклопедии книжный шкаф, стол, пачка белых махровых носков, серебряная рамка с фотографией мамы...

"Носки?!"

Трекка икнул и остолбенело уставился на них. Прошлая ночь прокрутилась в его голове, как кинолента. Кемпер, Ида, секс, банан, Род Стюарт, он под дождем рядом с мертвым африканцем и...

Беппе Трекка хлопнул себя по пылающему лбу.

"...обет!"

"Господи, умоляю... Клянусь Тебе, если Ты сохранишь ему жизнь, я откажусь от всего... Откажусь от единственного, что есть прекрасного в моей жизни... Если Ты спасешь его, я Тебе обещаю, что откажусь от Иды. Больше никогда с ней не увижусь, не буду с ней говорить. Клянусь".

Он просил Бога, и Бог услышал его.

Этот африканец вернулся из мира мертвых благодаря его молитве. Беппе Трекка этой ночью был свидетелем чуда.

Он взял Библию, которую держал на тумбочке, и стал торопливо листать. Найдя нужное место, он читал, с трудом вглядываясь в мелкий шрифт:

"...Итак отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня. Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет" [52].

"Точь-в-точь!"

Но какой ценой?

"Я должен буду отказаться от Иды".

Так сказал сам Беппе. И значит...

"И значит, я больше ее не увижу. Я дал обет".

Голова камнем упала на грудь, и ему показалось, что его вновь затягивает в черную дыру.

Он отдал свое сердце ради жизни человека.

"Откажусь от единственного, что есть прекрасного в моей жизни..."

С гримасой ужаса на лице он сжал под одеялом кулаки, и паника нахлынула на него, как волна на замок из песка.

188.

В дверях зала ожидания стоял высокий сухопарый врач и смотрел на него.

"Кого он мне напоминает?"

Кристиано Дзена задумался на несколько секунд, потом вспомнил. Доктор был как две капли воды похож на Бернарда, стервятника из "Попая-морехода" [53].

Прочистив глотку, врач решился начать разговор:

— Ты Кристиано, сын Рино Дзены?

Кристиано кивнул.

Ноги у доктора были длиннее, чем у Четыресыра, и Кристиано заметил, что носки на нем непарные. Оба были синего цвета, но один гладкий, а другой в рубчик.

Кристиано почувствовал к нему инстинктивную симпатию, которую тотчас же подавил.

— Я — Энрико Бролли, хирург, я оперировал твоего отца и... — Он не закончил фразу и, почесывая затылок, сунул нос в медицинскую карту, которую держал в руках.

Кристиано встал:

— Он умер. Чего там ходить вокруг да около.

Врач поглядел на него, склонив набок свою маленькую голову, как иногда делают собаки.

— Кто тебе сказал, что он умер?

— Я не буду плакать. Просто скажи мне это, и я пойду.

Бролли шагнул к нему и положил руку мальчику на плечо.

— Идем со мной. Я отведу тебя к отцу.

189.

Стоя под душем, Четыресыра поднял руки вверх, потом опустил их и поглядел на свои ладони.

Эти руки взяли камень и проломили голову девушке.

Горячая вода душа вдруг стала ледяной, подушечками пальцев он снова ощутил шероховатую поверхность камня и ноздреватый мох на нем, почувствовал, как камень завибрировал при контакте с лобной костью девчонки..

Голова закружилась, его качнуло на кафель, и он, как мокрая тряпка, осел на пол.

190.

Рино Дзена лежал на кровати с тюрбаном из белых бинтов на голове. Над изголовьем горела лампочка, и его умиротворенное лицо в овале мягкого света, казалось, плыло над подушкой, словно лик призрака. Тело было накрыто бледно-зеленой простыней. У изголовья расставлены мониторы и электронные приборы, тихонько пикающие и мигающие разноцветными лампочками.

Кристиано Дзена и Энрико Бролли стояли в паре метров от кровати.

— Он спит?

Врач покачал головой:

— Нет, он в коме.

— Но он же храпит?!

По губам Бролли скользнула улыбка.

— Иногда люди в коме храпят.

— Он в коме? — Кристиано обернулся к доктору, словно не понял его.

— Подойди к нему, если хочешь.

Бролли увидел, как мальчик неуверенно шагнул вперед, словно перед ним лежал усыпленный лев. Потом взялся за изголовье койки:

— И когда он проснется?

— Не знаю. Обычно требуется самое меньшее две недели.

Повисло молчание.

Казалось, мальчик не слышал того, что ему сказали. Стоял не шелохнувшись, вцепившись пальцами в изголовье, словно боялся упасть. Бролли не знал, как объяснить ему ситуацию. Он подошел к нему:

— У твоего отца была аневризма. Возможно, с самого рождения.

— Что такое... эта анев..? — не оборачиваясь, спросил Кристиано.

— Аневризма — это небольшое расширение артерии. Такой мешочек, наполненный кровью. Он не эластичный, как другие сосуды, и со временем может порваться. У твоего отца она разорвалась прошлой ночью, и кровь попала в суб... в общем, между мозгом и черепной коробкой, и проникла в мозг.

— И что при этом бывает?

— Кровь давит на мозг и нарушает химический баланс..

— И что вы ему сделали?

— Мы убрали кровь и зашили артерию.

— И что теперь?

— Теперь он в коме.

— В коме... — эхом отозвался Кристиано.

Бролли хотел было положить ему руку на плечо, но передумал. Не похоже, чтобы этот парнишка искал утешения. Вид у него был измученный, но глаза сухие.

— Твой отец не может проснуться. Кажется, что он спит, но это не так. К счастью, он может дышать самостоятельно, без помощи аппаратуры. В этой висящей вверх дном бутылке, — он указал на капельницу, — питание для него. Потом мы подсоединим трубку, которая будет подавать ему пищу прямиком в желудок. Его мозг перенес серьезную травму, и сейчас все его силы направлены на самовосстановление. Остальные функции — еда, питье, речь — приостановлены. Временно...

— Но вену прорвало из-за того, что он сделал что-то не то? — Задавая вопрос, Кристиано дал петуха.

Врач поднял бровь:

— В каком смысле что-то не то?

— Не знаю... — Мальчик замолк, затем добавил: — Я его нашел в таком виде...

Может, тем вечером он чем-то рассердил отца и теперь чувствовал себя ответственным за происшедшее. Бролли попытался успокоить его:

— Он мог и спать, когда случилось кровоизлияние. У него была весьма обширная аневризма. Его никогда не проверяли? Ни разу не делали компьютерную томографию?

Мальчик помотал головой:

— Нет. Он ненавидел врачей.

Бролли повысил голос:

— Не говори о нем в прошедшем времени. Он не умер. Он жив. Его сердце бьется, кровь течет по венам.

— А если я ему что-нибудь скажу, он услышит?

Врач вздохнул:

— Не думаю. Пока не обнаружатся признаки того, что он приходит в себя, например, откроет глаза... честно говоря, не думаю, что он тебя услышит. Но может быть, это и не так... Знаешь, это состояние и для нас, врачей, загадка. В любом случае, если хочется поговорить с ним, ты можешь это сделать.

Мальчик пожал плечами:

— Сейчас не хочется.

Бролли подошел к окну. Машина жены стояла у дороги. Он знал, почему Кристиано не хочет говорить с отцом. Мальчик чувствовал себя брошенным.

Доктор Давиде Бролли, отец Энрико Бролли, всю свою жизнь вставал в семь утра. Ровно полчаса спустя он выпивал свой кофе. В восемь ноль-ноль выходил из квартиры, спускался по лестнице в кабинет, где принимал больных до без пяти час. В час, к началу выпуска новостей, он был дома. Обедал доктор в одиночку перед телевизором. С половины второго до двух десяти он отдыхал. В два десять возвращался в кабинет. Домой приходил в восемь вечера, ужинал и проверял у детей домашнее задание. А в девять ложился спать.

Так было шесть дней в неделю, за исключением воскресенья. По воскресеньям он ходил на мессу, покупал булочки и слушал по радио футбольные репортажи.

Порой, когда возникали сомнения в сочинении или в переводе с латыни, маленький Энрико выходил из квартиры с тетрадкой под мышкой и спускался в отцовскую приемную.

Чтобы войти к нему, приходилось пробираться по набитому хнычущими малышами, мамами и колясками коридору. Он ненавидел всех этих малявок, потому что отец относился к ним как к родным детям. Энрико часто слышал, как он говорит им: "Они мне как дети".

И Энрико не мог понять, то ли отец обращается с ним, как с этими детьми, то ли обращается с детьми, как с ним.

Когда Энрико исполнилось тринадцать, Давиде Бролли начал брать его с собой на ночные вызовы. Он поднимал его с кровати в любое время ночи и возил на голубой "джульетте" по темным сельским дорогам в поисках лачуги с больным младенцем. Энрико сидел сзади, закутавшись в одеяло, и спал.

Когда они приезжали на место, отец выходил со своим черным чемоданчиком, а он оставался в машине. Если они освобождались после пяти, то останавливались в пекарне съесть по свежей, с пылу с жару, булочке.

Они садились на деревянную лавку у входа в пекарню и смотрели, как ночь тает в утренних лучах. Внутри белые от муки люди сновали туда-сюда с огромными противнями, полными хлеба и выпечки.

— Ну как? — спрашивал отец.

— Вкусно.

— Да, булочки у них отменные. — И он теребил сына по волосам.

До сих пор Энрико Бролли продолжал задаваться вопросом, зачем отец возил его с собой по ночам. Много лет он хотел спросить его об этом, но все как-то не хватало духа. А теперь, когда он был готов задать этот вопрос, отца больше не было в живых.

"Может, из-за булочек. Братья их не любили".

Отец умер почти десять лет назад. Его кишечник был съеден раком. В последние дни он почти не мог говорить. Но и накачанный морфием, он продолжал выписывать ручкой на простынях рецепты. Рецепты лекарств от гриппа, скарлатины, диареи.

За два дня до того, как оставить их, в краткий момент прояснения сознания, детский врач посмотрел на сына, крепко сжал его руку и прошептал: "Бог карает самых слабых. Ты врач, и должен это знать. Это важно, Энрико. Болезнь липнет к самым бедным и к самым слабым. Когда Бог в гневе, он обращает свою ярость на самого слабого".

Энрико Бролли посмотрел на стоящего у отцовской кровати парнишку, покачал головой и вышел из палаты.

191.

Сидя за столом в гостиной с градусником под мышкой, Беппе Трекка глотнул сиропу от кашля, но он не отбил привкуса дынной водки. Беппе скривил губы и искоса поглядел на свою "нокию", лежавшую перед ним на столе. На дисплее мигал конвертик, справа от него — надпись "ИДА".

"Я могу его прочитать?"

Он обещал Всевышнему не говорить с ней и не видеть ее, так что теоретически он не нарушит обета, прочитав сообщение. Но лучше было этого не делать. Он должен уяснить себе, что Ида Ло Вино — законченная глава его жизни, ее надо забыть и вывести из крови токсины этой любви.

"Как наркоману".

Полное воздержание. Тогда, может быть, это пройдет.

Он будет страдать, как собака. Но этим страданием он выплатит свой долг перед Господом.

"И это страдание поможет мне стать лучше".

Он вообразил себя киногероем, который совершает преступление и, благодаря данному Богу обету, становится миротворцем, высшим существом, который посвящает себя униженным и оскорбленным.

"Был такой фильм с Робертом Де Ниро..."

Беппе не помнил названия, но это была история о рыцаре, который убивает невинного. Потом он раскаивается и в знак покаяния тащит за собой волоком свое оружие и доспехи через бразильские леса, по высоким горам, а затем становится священником, который помогает индейцам.

И он тоже должен так поступить.

Беппе взял телефон, отвернулся, выпрямил руку, словно ему собирались ее ампутировать, и, стиснув зубы, стер Иду Ло Вино из своей жизни.

192.

— Это я. Кристиано. Папа, послушай! Я рядом с тобой. Держу тебя за руку. Ты в больнице. С тобой был несчастный случай. Доктор сказал, что ты в коме, но что через несколько недель очнешься. Сейчас ты чинишь свой мозг, потому что у тебя было это... кровоизлияние. Не волнуйся. Я обо всем позаботился. Никто ничего не узнает. Я в этих вещах секу, ты же знаешь. Так что давай, чини себя, а в остальном положись на меня. Не волнуйся. Я пробовал звонить Четыресыра и Данило, но они не отвечают. — Кристиано смотрел на отцовское лицо, стараясь уловить малейшее движение, дрожание ресниц, подергивание мышц лица, которое подтвердило бы, что отец его слышит. Он еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что рядом никого нет, протянул руку и указательным пальцем нажал отцу на левый глаз, сначала легонько, потом посильнее. Никакой реакции. — Послушай. Я могу приходить сюда каждый день, но совсем ненадолго. Так что сейчас я пошел и вернусь завтра. — Он собирался уже выпрямиться, но передумал. Вместо этого он нагнулся к отцовскому уху и прошептал: — Я знаю, ты меня не слышишь, но я все равно тебе скажу. Я сказал всем, что ты вошел в кому дома, во сне, так что... никто не подумает, что это был ты.

Кристиано зажал себе рот рукой. Желудок сжался, как вакуумная упаковка. Он шмыгнул носом и потер глаза, чтобы не расплакаться. Поднявшись, он вышел из реанимационной палаты.

193.

Четыресыра сидел перед вертепом.

Он как следует вымылся, закутался в банный халат и высыпал в рот все имевшиеся в доме лекарства, а именно: три таблетки аспирина, две ибупрофена, одну пастилку парацетамола, один регулакс и одну растворимую таблетку алка-зельтцера. На грудь и плечо он вымазал целый тюбик проктоседила [54].

Ему полегчало, но чем больше он рассматривал раскинувшийся во всю комнату вертеп, тем яснее осознавал, что все в нем неправильно. В чем именно дело, он не знал. Виноваты были не солдатики, не статуэтки и куколки, не машинки, не приклеенный к яслям младенец Иисус. Он неправильно устроил мир. Горы. Реки. Озера. Все нагромождено кое-как, без порядка и смысла.

Четыресыра закрыл глаза, и ему показалось, что он левитирует. Он увидел широкую, от стены до стены, долину из красной глины и высоченные, до самого потолка, каменные горы. И реки. И горные потоки. И водопады.

В центре долины лежало обнаженное тело Рамоны.

Мертвая великанша. Девичий труп, окруженный солдатиками, пастухами, машинками. На маленьких грудях — пауки, игуаны и овечки. На темных сосках — маленькие зеленые крокодильчики. В зарослях волос на лобке — динозавры, солдатики и пастухи, а внутри, в пещере, — младенец Иисус.

Почувствовав, что летит в пропасть, Четыресыра вытаращил глаза и судорожно ухватился за стул. Согнув покалеченную руку, он вскрикнул от боли — было ощущение, что по ней прошлись циркулярной пилой.

Дождавшись, когда боль утихнет, он поднялся на ноги.

Теперь он знал, что делать.

Он должен вернуться в лес, забрать тело блондинки и устроить его в вертепе.

Вот для чего он ее убил.

И Бог ему поможет.

194.

Беппе Трекка держал в руках градусник.

"Тридцать семь и пять. Похоже, грипп. Это вам не пустяк. Не остановишь в самом начале — болезнь затянется на месяцы".

Стоит устроить себе выходной. Так он лучше продумает стратегический план исполнения обета. Нужно отключить сотовый, а как только он оправится от гриппа, сменить номер. Еще надо отказаться от руководства приходскими собраниями. И на работе надо будет по максимуму избегать Марио Ло Вино. Конечно, Ида знает, где он живет, так что ему надо будет переехать. Хотя в таком крохотном городишке немудрено столкнуться с ней где угодно. Наверное, разумнее будет снять домик где-нибудь в округе и стараться не показываться в центре Варрано.

Фактически ему придется жить, забаррикадировавшись, как в бункере, без работы и без друзей. Кошмар.

Он так не сможет. Единственный выход — уехать отсюда.

"Ненадолго".

На время, которого будет достаточно, чтобы дать понять Иде, что прежнего Беппе Трекки — того, который сказал, что возьмет ее вместе с детьми, больше не существует. Что это был ночной мираж.

"Прочь отсюда, пока она меня не возненавидит".

Это было самое страшное. Хуже мучения от разлуки с нею.

Ида подумает, что он ничтожество, подлец. Мерзкий тип, который обесчестил ее в кемпере, надавал обещаний и потом удрал, как последний трус.

"Если бы я только мог рассказать ей правду".

Может, стоило открыться кузине Луизе и попросить ее объяснить все Иде. Это, по крайней мере, несколько облегчит боль. А Ида, чуткая и набожная женщина, конечно, поймет его и будет втайне любить и уважать до конца своих дней.

Нет, Беппе не мог этого сделать. Суть хренового обета именно в этой муке и крылась. Прослыть чудовищем и не иметь возможности что-либо сделать в свое оправдание. Избавившись от этого мучения, он бы нарушил обет.

К тому же, если он расскажет Луизе о чуде, придется и насчет кемпера признаваться.

"Нет, исключено. Ее благоверный меня прикончит".

Зазвонил сотовый.

Социальный работник в ужасе посмотрел на вибрирующую на столе трубку.

"Забыл выключить. Это она".

Сердце забилось в грудной клетке, как канарейка при виде кота. Беппе стал хватать ртом воздух, его бросило в жар. И это был не грипп, а испепеляющая его страсть. Одна мысль о том, что он услышит ее нежный голос, кружила ему голову, и все остальное теряло смысл.

"Ида, я тебя люблю!"

Он хотел бы распахнуть окно и крикнуть это всему миру. Но не мог.

"Проклятый африканец".

Беппе закрыл лицо руками и сквозь просвет между пальцами посмотрел на дисплей. Это не был номер Иды. И не их домашний. А что, если она звонит ему с другого телефона?

Он секунду колебался, но затем ответил:

— Да?! Кто говорит?

— Добрый день. Это старший капрал Мастрокола, я звоню с поста карабинеров Варрано. Я хотел бы поговорить с Джузеппе Треккой.

"Они обнаружили кемпер!"

Беппе сглотнул и промямлил:

— Слушаю вас.

— Это вы занимаетесь... — Молчание. — Кристиано Дзеной?

В первый момент это имя ничего ему не сказало. Потом он вспомнил.

— Да. Конечно. Я им занимаюсь.

— Нам нужна ваша помощь. Его отец тяжело пострадал, сейчас он госпитализирован в больницу "Сакро Куоре" в Сан-Рокко. Сын там, рядом с ним. Вы могли бы к нему подъехать?

— А что случилось?

— Не могу вам сказать. С нами связались из больницы, и мы позвонили вам. Вы можете приехать? Похоже, у несовершеннолетнего нет родных, кроме отца.

— Дело в том, что... у меня температура. — Но тут же прибавил: — Не важно. Я выезжаю прямо сейчас.

— Хорошо. Заедете к нам на пост за документами?

— Конечно. До свидания. Спасибо вам... — Беппе повесил трубку и некоторое время переваривал информацию.

Он не мог оставить бедолагу одного.

Приняв две таблетки аспирина, он начал одеваться.

195.

Не реши Фабиана Понтичелли ехать лесом Сан-Рокко, то до "Джардино Фьорито" — жилого комплекса, в котором она вместе с родителями прожила все свои четырнадцать лет, ей бы пришлось добираться долгими кружными путями.

"Джардино Фьорито" был расположен примерно в шести километрах от Варрано. Надо было выехать на окружную, затем съехать на шоссе в сторону Марцио и через пару километров повернуть налево в направлении автострады. Еще через два километра пути мимо промышленных корпусов, складов и строительных рынков прямо по курсу вырастал, окруженный стеной, как средневековая крепость, элитный жилой комплекс "Джардино Фьорито".

Двести коттеджей, или "ранчо", построенных в начале девяностых годов известным архитектором Массимилиано Малербой в причудливом мексиканско-средиземноморском стиле. Синие рамы, округлые формы и охристая штукатурка — своим видом коттеджи смутно напоминали индейские глинобитные хижины. Полгектара сада на каждый дом. Плюс магазин и спортивный комплекс с тремя теннисными площадками и олимпийским бассейном. Три въезда с частной охраной в голубой униформе. И мощные фонари по всему периметру внешней стены.

Надменных обитателей жилого комплекса в округе недолюбливали. "Джардино Фьорито" в народе прозвали "Побегом из Нью-Йорка" по аналогии с фильмом Джона Карпентера, в котором Большое Яблоко, отделенное от мира огромными бетонными бастионами, превратилось в тюрьму особого режима, куда бросали всех преступников Америки.

Вплоть до прошлой ночи рядом с ранчо № 36, находящимся во владении семьи Понтичелли, стоял, устремив ветви в пространство, старинный дуб высотой больше двадцати метров. Его крона укрывала зеленым зонтом большую часть улицы Цикламенов. Ствол был так широк, что обнять его можно было только втроем.

Дерево росло на этом месте с тех пор, когда здесь были одни болота, пристанище змей и комаров. Оно пережило вырубку леса, ирригационные работы, уцелело в бетонных тисках жилого комплекса, но не устояло перед phytophthora ramorum — грибком-вредителем канадского происхождения, который, как кариес, поразил ствол, превратив плотную древесину в ноздреватую рыхлую массу.

Этой ночью буря нанесла последний удар по вековому исполину, и он обрушился всем своим весом на гараж семьи Понтичелли.

Возможно, не порази его грибок, дуб, как и прежде, выстоял бы в ненастье, не превратил бы гараж в груду обломков, и Алессио Понтичелли сразу бы обнаружил, что его дочь Фабиана не ночевала дома.

Отец Фабианы был образцовым жильцом "Джардино Фьорито". Предприниматель приятной наружности. Рост метр восемьдесят. Сорок два года. Волосы с легкой проседью и ослепительно-белые зубы. Женат на Паолетте Нарделли, экс-"Мисс Элегантность — 1987" области Трентино. Заботливый отец семейства. Ходит в клуб и терпеть не может политику. А самое главное, его деньги чистые и пахнут потом. Он заработал их, запустив с нуля "Золотой сад" — компанию по продаже товаров для сада, каталог которой включал все мыслимое и немыслимое, от алюминиевых беседок до железобетонных бассейнов.

В ночь, когда погибла его дочь, Алессио Понтичелли застрял в Бриндизи. Рейс, которым он должен был лететь домой, отменили из-за неблагоприятных погодных условий.

Он предупредил жену, поужинал пересоленной пиццей и переночевал в отеле "Вестерн". Первым утренним рейсом Алессио Понтичелли вернулся домой.

На то, чтобы добраться до дома, у него ушло почти два часа. Пришлось ехать в объезд почти до самого Чентури: мост Сарка был поврежден паводком, а шоссе затопило.

Когда Алессио Понтичелли припарковал свой внедорожник "БМВ" перед домом, то подумал было, что ошибся ранчо. Перед их виллой выросли зеленые джунгли. Он не сразу понял, что это ветви старого дуба.

Он вышел из машины с ощущением, что подошвы прилипают к земле, и, пробравшись сквозь ветви, с ужасом обнаружил, что от гаража остались одни развалины. Фирменный кейс от "Боттега Венета" выпал из рук, когда взгляду открылись сплющенный в лепешку "ягуар", обломки стола для настольного тенниса и превращенный в кучу металлолома мини-трактор "Джон Дир", только-только купленный в рассрочку.

От увиденного он остолбенел. Вокруг стояла неестественная тишина. Он обернулся — навстречу ему шел Ренато Барретта, владелец ранчо № 35. В спортивном костюме и сером пуховике, с граблями, которые он нес на плече, как алебарду. Ренато подошел и покачал головой:

— Грохнуло-то как! Когда я утром это увидел, меня чуть удар не хватил. — И с гордостью добавил: — Не беспокойся, я уже вызвал администрацию и пожарных. Слава богу, в доме никого не было...

Алессио поглядел на коттедж. Ну, хоть он уцелел. Жалюзи в спальне были опущены.

"Спит"

Жена наверняка еще спала, напичканная снотворными и с затычками в ушах. Она ничего не заметила.

Уж Фабиана-то должна была услышать".

196.

Оседлав "боксер", Четыресыра снова катил вверх по извилистой дороге через лес Сан-Рокко.

Плечо жгло огнем. Каждая колдобина на асфальте отдавалась мучительной болью. Но даже это было знаком того, что Бог с ним.

"Как цветы в руках Падре Пио".

Несмотря на шлем, он слышал ошалелый галдеж воробьев.

Выглянувшее из-за облаков солнце проникало между веток, рисуя на земле светлые пятна. Влажные листья на деревьях сверкали, как изумруды. Ночью вода прорыла в земле ручьи, которые все еще продолжали заливать грязью дорогу.

У Четыресыра не было никакого плана, как увезти домой тело девчонки. Погрузить труп на мотороллер он не мог. Но Бог подскажет, как быть.

Четыресыра был возбужден. Еще немного — и он вновь увидит Рамону и сможет получше ее разглядеть и потрогать. Он опасался, что удар камнем ее обезобразил. Но он найдет способ, как это исправить.

Он остановился на площадке и слез с мотороллера. Снял шлем. Легкие заполнил свежий влажный воздух.

Мимо проехала машина..

"Осторожно!"

...и он повернулся спиной к дороге, чтобы его не узнали.

Если полиция его схватит, он проведет в тюрьме остаток своих дней. Мысль об этом повергала его в ужас. Там ведь полно плохих людей. Он дошел до обочины и уже собрался спуститься на тропинку, но нога зависла в воздухе.

Что-то было не так.

"Фургон... Куда подевался фургон?"

Четыресыра в растерянности вернулся обратно и огляделся. Место было то самое... В этом он был уверен.

Он почувствовал, как холодеет кожа и ледяная рука сжимает ему мошонку.

Четыресыра бросился в лес. Проделав десяток метров, он начал колотить себя по ноге и вертеться, не веря своим глазам.

Трупа Рино не было, и трупа Рамоны тоже.

"Где же они?"

В панике он вернулся назад, потом побежал вперед...

"Может, подальше".

Продираясь через колючие заросли, он начал ошалело кружить по лесу, перелезая через гнилые стволы, забираясь на валуны, а в глазах все плыло и рябило от солнечных зайчиков.

"Нет, вы не можете так со мной поступить... Не можете".

197.

Сидя за рулем "пумы", Беппе Трекка глядел на шоссе, которое лежало между затопленных полей, как полоска лакричной карамели. Он ехал, пристроившись в хвост к фуре, груженной гигантскими бетонными трубами. Беппе бросил взгляд на Кристиано Дзену, спящего на соседнем сиденье, натянув на голову капюшон.

"Бедняга".

Трекка нашел его в больнице, потерянного и отсутствующего, словно его отец уже умер. Кристиано еле держался на ногах, так что Беппе пришлось поддерживать его, пока они спускались по лестнице. Едва сев в машину, мальчик отключился.

Доктор объяснил социальному работнику, что Рино Дзена — пациент с неясным прогнозом и, когда он выйдет из комы, никто не знает. Но даже если он очнется в скором времени и у него не будет осложнений, для полного выздоровления ему в любом случае потребуется пройти долгую реабилитацию.

"Как минимум шесть месяцев. А кто будет присматривать за этим беднягой?"

Он включил поворотник и обогнал грузовик.

У Кристиано даже матери нету, и, уж конечно, эти два балбеса, приятели Рино, не в состоянии о нем позаботиться.

Беппе знал, что должен позвонить судье по делам несовершеннолетних и поставить его в известность. Но тот, само собой, сразу отправит Кристиано в какой-нибудь приют.

"Я могу подождать пару дней. Посмотрим, что там с Рино. Так Кристиано хотя бы сможет побыть рядом с отцом".

Беппе мог бы на время переехать жить к ним.

У него загорелись глаза.

"Гениально! Там Ида меня никогда не найдет".

Из динамика тихонько лилась знакомая песенка. Он чуть прибавил громкости. Хриплый голос пел: "Maybe tomorrow I'll find my way home..."

Может быть, завтра я найду дорогу домой. Да, может быть.

198.

А если ему все приснилось? Если Рамоны никогда не существовало? Или она существовала только в фильме?

Тогда откуда эта боль, эти синяки, эта рана в плече?

Но почему там больше не было тел Рино и Рамоны?

"Кто-то их стащил".

— На что они вам, сукины дети? Ну, скажите мне! На что они вам? — Стоя на коленях, Четыресыра заливался слезами и колотил кулаком об землю. Потом, как актриса в дешевом сериале, он поднял лицо к заслонявшим небо ветвям деревьев и обратился прямиком к Всевышнему: — Куда Ты их дел? Скажи мне. Прошу Тебя... Скажи хотя бы, было ли это на самом деле. Ты не можешь так со мной поступить... Ведь это Ты мне помог. — Голова его упала на грудь, и он зарыдал. — Так нечестно... Нечестно...

"У тебя есть кольцо"

Он вспомнил, как снимал с руки Рамоны серебряное колечко с черепом и потом...

"Я его проглотил. Вернулся домой и проглотил".

Он положил руки на живот. Кольцо было там. Он чувствовал, как оно горячим угольком жжется внутри.

"Ступай домой".

Прихрамывая, Четыресыра выбежал из леса, поднял "боксер" и, пустив облачко дыма, понесся домой.

Будь он чуточку поспокойнее, остановись и пораскинь мозгами, то вспомнил бы, что оставил мотороллер Фабианы Понтичелли за трансформаторной будкой.

199.

В комиссариате полицейский объяснил Алессио Понтичелли, что, прежде чем подавать заявление об исчезновении человека, принято ждать как минимум двадцать четыре часа. Особенно в случаях с подростками.

Каждый год в розыск передаются данные примерно о трех тысячах несовершеннолетних, но в восьмидесяти процентах случаев поиски завершаются несколько часов спустя, когда пропавшие сами возвращаются домой.

Полицейский задал ему кучу вопросов: есть ли проблемы в семье, есть ли у девушки жених, бывает ли она в сомнительных компаниях, не выражала ли когда-нибудь желания уехать в путешествие, строптивый ли у нее характер, принимает ли она наркотики и уходила ли из дому раньше.

На все эти вопросы Алессио Понтичелли ответил "нет", "нет" и еще раз "нет".

С недавних пор у них в отделении полиции работает психолог, который в таких случаях может действительно очень помочь, и если синьор хочет...

Алессио Понтичелли пулей вылетел из комиссариата и поехал прочесывать дорогу, которая вела от дома Эсмеральды Гуэрры к "Джардино Фьорито".

Сначала он поехал длинным путем, по окружной. Двигался он со скоростью двадцать километров в час, не переставая ругаться про себя и повторять: "Будь проклят день, когда я купил ей мотороллер. Это я виноват. Ее и на экзамене-то первый раз завалили! — Потом, словно обращаясь к жене: — Нет, это ты виновата, что уговорила меня купить ей мотороллер..."

Он поверить не мог, что эта дурында наглоталась снотворного и отправилась спать, не дожидаясь, когда Фабиана вернется домой. Особенно в наше время, когда повсюду разгуливают марокканцы и албанцы и насилуют девушек на каждом шагу. А иногда похищают людей.

— Ты мне за это заплатишь, Бог свидетель... — Он оставил жену дома, вдруг будут звонить.

На всякий случай он решил проверить дорогу, идущую лесом Сан-Рокко. Хотя он не верил, что дочь по ней поехала. Он тысячу раз говорил ей не делать этого.

Петляя, машина взобралась вверх по холму и проехала по дороге через лес. Выехав из леса, отец Фабианы решил проделать этот путь еще разок. Он припарковал свой "БМВ" на площадке рядом с трансформаторной будкой и вышел из машины.

До конца своих дней Алессио Понтичелли продолжал задаваться вопросом, что заставило его остановиться именно там, но ответа не находил. Согласно исследованиям американских ученых, некоторые животные чувствуют запах боли. У боли свой запах, сильный и резкий. Он въедливый и долго выветривается. Возможно, Алессио Понтичелли как-то почувствовал страдание, которое пережила его дочь перед смертью.

Как бы то ни было, когда он увидел мотороллер дочери, кинутый за трансформаторной будкой, что-то в нем дрогнуло и умерло. В эту секунду он с ясностью осознал, что Фабианы на свете больше нет.

Он слышал свое неровное дыхание. Вселенная сжалась до кучки разрозненных мыслей, на которые тенью опустилась боль — боль, которая, как верный пес, будет сопровождать его до конца дней.

200.

Четыресыра уселся на толчок и с рокотом и хлюпаньем спустил струю зловонного поноса. Потом с болью и блаженством он ощутил, как твердый, словно камень, предмет спускается вниз по прямой кишке.

"Это оно!"

Он начал корчиться и пыжиться, словно в родовых муках, и в конце концов выдавил из себя что-то, звонко дзинькнувшее о фаянс.

Четыресыра поднялся и поглядел в унитаз.

Стенки затянуты известковым налетом и пленкой темной грязи. В черной, как гудрон, жидкости на дне унитаза отражалось его бледное лицо.

Свисающая с потолка голая лампочка подсвечивала его шевелюру, создавая вокруг головы светящийся ореол, как у святых в церкви.

Четыресыра погрузил руку в свое дерьмо и вытащил ее обратно зажатой в кулак. Подставив руку под струю воды, он раскрыл ладонь.

Там лежало массивное серебряное кольцо с черепом. Довольный, он принялся его промывать. "Вот оно. Видишь? Видишь, я не ошибался! Я убил ее, и вот доказательство"

Он улыбнулся, открыл рот и снова проглотил кольцо.

Теперь предстояло выяснить, что случилось с телами блондинки и Рино.

201.

"Ты смотри, я ведь и сама могу его спросить. Думаешь, струшу? Да мне раз плюнуть!" Так сказала ему Фабиана тогда в торговом центре.

Была суббота. Той ночью Кристиано с отцом отправились искать Теккена и вернулись домой. Все воскресенье они провели вместе.

"У них не было времени познакомиться".

"Да мне раз плюнуть!"

"Если ей было раз плюнуть, значит, они уже были знакомы", — рассудил Кристиано.

Они поехали трахаться в лес, чтобы их никто не засек.

"В такую дождину? Да среди ночи?

А потом у него случилось кровоизлияние, и он впал в кому. А она.."

Кристиано потер ноги одна об другую. Озноб все не проходил, несмотря на обжигающе горячий душ и несколько слоев одеял, под которыми он зарылся.

Трекка обосновался внизу и включил телик на полную громкость. Сломанные жалюзи хлопали на ветру, будильник продолжал мигать. Все переменилось, но этот идиотский будильник продолжал отмерять время, а жалюзи — хлопать, как будто ничего не произошло.

Кристиано сунул голову под подушку.

"И мой отец раскроил ей камнем голову".

Почему — вот чего он не мог понять.

"Потому что она пообещала всем рассказать, что он ее трахал. Она несовершеннолетняя. Они поругались, он вышел из себя и убил ее".

Бред собачий. Быть такого не может.

"Должна быть какая-то другая причина".

Что могло заставить отца сделать такую ужасную вещь?

"Хватит, — сказал себе Кристиано, обхватив руками коленки. — Сейчас мне надо поспать. Я не должен думать об этом".

Он закрыл глаза и вспомнил книгу, которую нашел, когда ему было десять лет, — кто-то оставил ее на лавке на автобусной остановке. Книга была потертая, с пожелтелыми страницами, словно ее читали и перечитывали тысячу раз. В центре неприметной серой обложки красными буквами было напечатано название: "Мария взбунтовалась''.

На первой странице черно-белая иллюстрация. Посередине — девочка в больших круглых очках, с косичками и в передничке, из-под которого торчали тоненькие, как спицы, ножки. Справа — толстомясый священник с зачесанными назад волосами, двойным подбородком и безжалостной линейкой в руке, слева — дородная тетка с пучком и противным вздернутым носом. В книжке рассказывалось о Марии, девочке в очках, которая была сиротой (ее богатые родители погибли в аварии на железной дороге) и жила на огромной английской вилле (из кухни в спальню она ездила на велосипеде) с противной теткой и жирдяем священником, который был у нее учителем и колотил ее за каждый неправильный ответ. Эта парочка разбазаривала ее наследство и уже прибрала к рукам виллу, которая разваливалась на глазах, так что по дому гулял ветер. Мария была одна-одинешенька, без друзей, даже без собаки. Когда эти двое оставляли ее ненадолго в покое, она уходила исследовать превратившийся в джунгли сад.

Однажды она играла в заросшей дикими розами и плющом беседке, стоящей на островке посреди темного озера. И тут она заметила какое-то движение. Мышь, подумала Мария. Она подошла и увидела двух человечков и крохотную женщину, которые пасли корову высотой в два сантиметра.

Это были лилипуты, привезенные в Англию неким Гулливером по возвращении из путешествий в неведомые земли. Им удалось сбежать, и они жили в этой беседке посреди пруда.

Мария поймала одного человечка и посадила его в обувную коробку. А потом они подружились.

Классная была книга. Кристиано прятал ее в шкафу. Ему бы сейчас тоже хотелось иметь своего лилипута, с которым можно поговорить, он бы носил его в кармане куртки...

Зазвонил сотовый Рино.

Кристиано, почти уснувший, подскочил в постели.

Кто это?

"Это доктор Бролли. Я хотел сказать тебе, что твой отец умер"

Он слез с кровати и вытащил телефон из кармана штанов.

— Кто это? — Молчание. — Кто это?

— Рино...

— Четыресыра?! Куда ты подевался? Сколько времени не отвечал по телефону! Что с тобой стряслось?! Я беспокоился.

— Кристиано?

— Почему ты не отвечал? Я тебе тысячу раз звонил. Что ты там делал?

— Я — ничего.

— А вчера вечером? Что случилось?

— Я плохо себя чувствовал.

Кристиано понизил голос:

— А налет? Вы его провернули?

— Я — нет. Я дома остался... А Рино?

Он должен был подобрать правильные слова. Ведь Рино — его единственный настоящий друг.

— С папой плохо. У него было кровоизлияние в голову.

— Это серьезно?

— Ну, в общем, да. Но скоро ему должно стать лучше.

— И как это случилось?

Кристиано собирался выложить все как есть, когда вспомнил, что по телефону никогда нельзя ничего рассказывать. Его могут прослушивать.

— Вчера ночью. Он спал, и с ним случилась эта штука, он впал в кому. Сейчас он в больнице Сан-Рокко.

Четыресыра не отвечал.

— Эй, ты на линии?

— Да. — Голос у него дрогнул. — Как он сейчас?

Кристиано повторил еще раз:

— Он в коме. Это как будто спишь, только проснуться не можешь.

— А когда это кончится?

— Врач говорит, что не знает. Может, через неделю, может, через два года... Может, умрет.

— А ты что будешь делать?

— Пока останусь здесь. — Кристиано понизил голос по шепота: — Тут Трекка! Он здесь поселился.

— Трекка. Социальный работник?

— Да. Это он ради меня старается. Сказал, что пробудет здесь неделю. Но мы с тобой все равно можем видеться.

— Слушай, а навещать Рино можно?

— Да. Но только по расписанию. Слушай, приходи ко мне, а? Мы бы вместе к папе поехали.

— Я не могу...

— Да ладно тебе, приходи. — Кристиано хотел было добавить, что он ему нужен, но, как всегда, промолчал.

— Мне нездоровится, Кри. Давай завтра?

— Хорошо. Все равно я в школу в эти дни не пойду.

— Но как... как ты вчера обнаружил насчет Рино?

— Никак. Зашел к нему в комнату, а он в коме.

Пауза, потом:

— Понятно. Ладно. Пока.

— До завтра?

— До завтра.

Кристиано собрался уже вешать трубку, но все тянул.

— Четыре? Четыресыра?

— Да, что?

— Слушай, я так понял, что, если папа не проснется в ближайшее время, меня отправят в интернат. Они никогда не оставят меня здесь одного. Если что... — Он поколебался. — Можно мне переехать жить к тебе? Знаю, что ты не хочешь, чтобы к тебе в дом кто-нибудь заходил... Но я буду вести себя хорошо, ты только дай мне угол, я там и буду спать. Ты же знаешь, я парень спокойный, только пока папа не...

— Вряд ли. Ты знаешь, что они обо мне думают.

Виток боли обвил Кристиано горло.

— Да, знаю. Они дерьмо. Ты не сумасшедший. Ты лучше всех. Как ты думаешь, может, тогда мне пойти к Данил о?

— Да. Может быть.

— Я ему обзвонился, но он не отвечает ни по сотовому, ни по домашнему. Ты с ним говорил?

— Нет.

— Ладно. Увидимся завтра.

"Я должен столько всего тебе рассказать".

— До завтра.

202.

Джованни Пагани, молодой человек избыточно высокого роста, но без избытка серого вещества, сидел на оградке перед больницей "Сакро Куоре". Он недавно купил себе такую же куртку, в которой канадский путешественник Ян Рош Бобуа на дельтаплане перелетел через Анды, и был весьма доволен идеальной устойчивостью изделия к воздействию атмосферных явлений. Наряду с этими соображениями практического свойства, он размышлял о том, как бы убедить подругу сделать аборт. Марта пошла забирать результаты теста на беременность, и он, учитывая, как последние месяцы ему хронически не везло, был на все сто уверен, что результат окажется положительным.

Так что мозг Джованни Пагани занимали две далекие друг от друга мысли. Им там было тесно, как двум борцам сумо в телефонной будке, и все же туда сумела протиснуться еще одна мысль.

Тип, который слез с разбитого "боксера", казалось, только что сбежал из дурдома, по дороге угодил в кузов мусоровоза и в довершение всего был избит бандой хулиганов.

Джованни видел, как тот отвязывает с багажника большие настенные часы, но тут заметил, что Марта, сияя, выходит из больницы, помахивая листочком, и мысль, едва родившись, исчезла, сметенная известием о подтвердившемся отцовстве.

В вестибюле "Сакро Куоре" на потертых желтоватых креслах сидели престарелые больные. Кто в халате, кто в пижаме, они, как ящерицы по весне, ловили первые теплые лучи солнца, лившиеся сквозь прозрачную стену, выходившую на автостоянку. Все в один голос твердили: как удивительно, что после эдакой ночи — и такой солнечный денек, и вообще, кто ее разберет, эту погоду.

Микеле Каволи, шестидесяти четырех лет от роду, госпитализированный с циррозом печени, утверждал: во всем виноваты ублюдки арабы, которые выпускают в атмосферу кучу химических ядов, чтобы всех нас уморить. Будь он президентом Соединенных Штатов, он бы не колебался и пяти секунд. Скинуть пару атомных бомб на Ближний Восток — и все. Он собирался выдать историческую справку, что если бы на этих вонючих японцев не сбросили... Но прервался, заметив, что еще одного ублюдка следовало бы раздавить ногтем, как вошь. Франко Баэалью [55]. Треклятый Базалья с его дерьмовым законом погубил Италию, выпустив разгуливать по улицам и по больницам толпы полоумных психопатов. Взять хотя бы этого мужика, с настенными часами под мышкой, какого черта он не заперт в уютненькой, обитой войлоком палате? Стоит как идиот, пялится на люстру и жестикулирует, словно под потолком кто-то висит. С кем он там беседует, со Всевышним?

Микеле Каволи попал в точку.

Четыресыра стоял в центре вестибюля и, задрав кверху нос, вопрошал Бога, что ему делать, но Бог ему больше не отвечал.

"Ты сердишься. Я сделал что-то не так... Но что? Что я сделал плохого?"

Он перестал что-либо понимать. Кристиано сказал, что Рино был дома, когда с ним случился удар. Как такое возможно? Он собственными глазами видел, как Рино умер в лесу.

Он был совершенно растерян... Если бы не кольцо с черепом в животе, он бы опять начал думать, что ему все приснилось.

Бог пришел Четыресыра на помощь и провел его за руку через бурю, преподнес ему Рамону, поразил ударом Рино. Он открыл ему, для чего была нужна смерть девчонки, а потом, вот так, без объяснений, покинул его.

У него оставался только Рино. Единственный, с кем он мог поговорить.

Четыресыра огляделся. В холле толпилось много народу. Никто не обращал на него внимания. Он нарочно прилично оделся. На нем был синий костюм, который подарил ему Данило, так как он ему стал тесноват. Коричневый галстук. Под мышкой — часы-барометр в форме скрипки, которые он нашел несколько месяцев назад в мусорном ящике.

"Подарок для Рино".

Проблема была в том, что Четыресыра ненавидел это место. Он провел здесь три месяца после того, как чуть не убился, задев удочкой провода высокого напряжения. Три месяца, которые засели в его памяти черной дырой, подсвеченной несколькими болезненными воспоминаниями. Черной дырой, из которой он выбрался с кучей тиков и с головой, которая не варила, как раньше.

Четыресыра подошел к ведущей наверх лестнице. Прямо напротив него была приоткрытая дверь из темного дерева. Сквозь щелку пробивалась полоска золотистого света. Над дверью висела синяя табличка с золотыми буквами: "КАПЕЛЛА".

Четыресыра огляделся по сторонам и зашел внутрь.

В глубине узкой длинной комнаты стояла статуя Богоматери, освещенная лампочкой и обставленная медными чашами с цветами. Пара пустых лавок. Из двух динамиков приглушенно лились григорианские песнопения.

Четыресыра упал на колени и начал молиться.

203.

Беппе Трекка растянулся в шезлонге, в котором Рино Дзена в последнее время проводил большую часть своих вечеров. На полу валялась пара замшевых мокасин "Геокс".

Беппе подвигал озябшими ногами. После того как он зажег печку, комната стала потихоньку согреваться. Сквозь жалюзи, налив янтарным светом пустую пивную бутылку, пробивались последние лучи умиравшего солнца.

Беппе невидящим взглядом уставился в телевизор. Он чувствовал себя разбитым и голодным. Последнее, что попало в его желудок, — цыпленок с миндалем, которого он ел в кемпере. С каким удовольствием он уговорил бы сейчас кебабчик от Сахида!

Ну и вкусный же был этот экзотический сэндвич! С острым соусом, йогуртом, помидорами и чудесным мягким хлебом. В холодильнике нашлась только банка маринованных овощей и сырная корка. В шкафу — горстка рису и пара кубиков мясного бульона.

"А что, если смотаться к Сахиду? Сколько уйдет времени? Самое большее полчаса".

Кристиано был такой разбитый, что до завтра не проснется. Беппе поднялся проведать его — мальчик спал под двумя одеялами, точь-в-точь как кебаб... Беппе первый раз в жизни поднялся наверх, на второй этаж. Увидел комнату Рино — мерзкий хлев со свастикой на стене. Грязный сортир с выбитой дверью. Комнату Кристиано — заставленный коробками голый куб без батарей.

Этот паренек не должен жить на такой помойке. Надо его как можно скорее пристроить. Беппе найдет ему нормальную семью, которая до совершеннолетия возьмет над ним опеку.

И все-таки... И все-таки Беппе не был уверен, что так будет правильно. Эти двое жили один ради другого, и что-то ему подсказывало, что, если он их разлучит, будет только хуже. Страдание либо погубит их, либо ожесточит.

Пустой желудок вернул социального работника к реальности. Он прикинул, что фургончик араба стоит недалеко от дома Иды, а значит, в запретной зоне.

"Рису, что ли, сварить?"

В конце концов, он мог приготовить рис, добавив бульонный кубик.

Оглядевшись кругом, он потянулся и задался тем же вопросом, который возникал у него всякий раз, когда он приходил проведать семью Дзена.

Как эти двое умудряются жить в подобном месте? Без стиральной машины? Без утюга? Без единого намека на уют?

Он тоже вырос в небогатом доме. Отец работал билетером на местных поездах, мать была домохозяйкой. Они тоже с трудом дотягивали до конца месяца, но его родители были людьми аккуратными и ответственными. Войдя в дом, ты должен был снять обувь, вымыться и надеть пижаму и тапочки. Уличная одежда убиралась в чулан, и все, включая отца, ходили по дому в пижаме. Беппе с ностальгией вспомнил семейные ужины. Они садились за стол в своих ночных костюмах, румяные и свежие после горячего душа.

"Вот это я понимаю, нормальный образ жизни".

Дом Дзены тоже мог бы стать гораздо симпатичнее, требовалось только чуть-чуть фантазии и икеевской мебели. Свежая штукатурка на стенах да генеральная уборка — и все будет выглядеть иначе.

Раз уж ему предстоит провести здесь неделю, можно начать наводить порядок.

"Если бедный Рино умрет, я мог бы усыновить Кристиано и перебраться жить сюда", — в приливе энтузиазма подумал Беппе Трекка, вставая с лежака.

В голове возникла лелеющая душу картинка: он с Кристиано, Ида и ее дети в этом доме, который он заново отделает. Все в пижамах. А потом походы по горам с рюкзаками за плечами. Они с Идой занимаются любовью в канадской палатке...

"О господи, Беппе... Я кончаю".

Он почувствовал, как острое лезвие вгрызлось ему в кишки. Этой грезе не суждено сбыться. Он никогда больше не поцелует эту женщину. Никогда больше не доставит ей наслаждение.

Он в отчаянии рухнул на диван и застонал, словно ему делали ректоскопию [56].

"Ты должен справиться. А если не справишься, придется уехать"

Наверное, это был единственный способ вернуться к жизни. Уехать. Навсегда. Можно вернуться в Ариччу и попытаться снова попасть в университет.

Его внимание привлекли кадры местного телеканала.

Машина, расплющенная о стену, как консервная банка.

"По-видимому, Данило Апреа потерял управление автомобилем, который врезался в стену здания на виа Энрико Ферми. Когда приехали спасатели, было уже поздно. Апреа было со..."

Социальный работник застыл с разинутым ртом.

Это коллега Рино. Кристиано в больнице сказал, что пойдет жить к нему.

"Вот почему он не мог до него дозвониться"

Да что же это такое, черт побери? В одну ночь твой отец оказывается в коме, а его лучший друг, единственный человек, который может тебе помочь, попадает в чудовищную аварию и приказывает долго жить? За что рок так ополчился на этого несчастного? Что он сделал плохого?

"И как мне ему об этом сказать?"

Оставленный на полу сотовый засветился и дважды пикнул, сердце Беппе в ответ сделало два сальто-мортале.

"Еще одна эсэмэска".

Третья по счету за это утро.

"Хватит. Заклинаю тебя, хватит".

Ему стало душно. Одеревеневшими пальцами он ослабил узел галстука, потом инстинктивно схватил телефон и крепко сжал в ладони. Сквозь пальцы от дисплея, словно от радиоактивного элемента, сочился голубоватый свет.

Он еле удержался от того, чтобы не швырнуть телефон об стену. Закрыв глаза, сделал глубокий вдох. Открыл глаза.

НОВОЕ МУЛЬТИМЕДИАСООБЩЕНИЕ.

ОТКРЫТЬ?

Вопреки инстинкту, рассудку, логике, вопреки желудку, горлу, крови, стучащей в венах, вопреки вставшим дыбом волосам, дрожащим рукам и подгибающимся коленкам, вопреки всему тому, что ему кричало "нет, нет и еще раз нет", социальный работник увидел, как его большой палец, анархист и самоубийца, нажимает на зеленую кнопку.

На маленьком экране телефона стало медленно возникать изображение, и душа Беппе Трекки вспыхнула, как газетная бумага.

Ида улыбалась ему, слегка надувшись, как маленькая девочка, у которой отобрали конфеты.

Внизу была подпись:

ЛЮБОВЬ МОЯ, ТЫ МНЕ ПОЗВОНИШЬ? :(

204.

— Ты молишься о близком человеке, да?

Не вставая с колен, Четыресыра обернулся на голос.

В полумраке капеллы угадывался темный силуэт.

Человек шагнул к нему.

Перед ним стоял низкорослый мужчина, росту в нем было от силы полтора метра. Большой гном. На покатых плечах посажена круглая голова. Голубые глаза горят, как лампочки. На лысину зачесаны светлые волосы. Маленькие сплюснутые уши. Серый фланелевый костюм. Коротковатые брюки на кожаном ремне с массивной серебряной пряжкой. Рубашка в клетку плотно, как воздушный шар, обтягивает круглое брюшко. Под мышкой гном держал черный кожаный кейс.

— Ты молишься за того, кто страдает?

У него был низкий голос и картавое "р" Понять, откуда он родом, по говору было трудно.

Человечек опустился на колени рядом с ним. Четыресыра почувствовал запах его одеколона. Похож на ароматизатор для туалета, от которого начинает болеть голова.

— Можно мне присоединиться к твоей молитве?

Четыресыра кивнул ему, продолжая глядеть на плачущую Богоматерь. Он уже собирался встать и уйти, когда мужчина взял его за руку и, глядя в глаза, сказал:

— Ты ведь знаешь, что Господь забирает к себе самых лучших? И что проникнуть в его промысел нам, грешным, невозможно, как невозможно ничего разглядеть безлунной зимней ночью?

Четыресыра в изумлении разинул рот. Голубые глаза человечка сверлили его насквозь.

А если он послан Богом? Если он — посланец, который все ему объяснит и поможет избавиться от путаницы в голове?

— Ведь ты это знаешь, верно?

— Да. Знаю, — услышал свой ответ Четыресыра. Голос у него дрожал, и, казалось, мир кругом то расплывается, то опять фокусируется, будто кто-то играет с объективом фотоаппарата. Боль в плече обострилась, и в то же самое мгновение ему показалось, что доносящийся из больничного вестибюля шум затих. Из динамиков теперь текла тихая фортепьянная музыка.

— Только вера поддерживает нас в трудную минуту и помогает справиться с болью.

Человечек смотрел на него мудрым и добрым взглядом, и Четыресыра ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

— Но иногда одной веры недостаточно. Нужно что-то большее. Что-то, что позволит нам общаться с Богом. С глазу на глаз. Как с другом. Могу я узнать твое имя?

Четыресыра почувствовал, что в горле пересохло. Он сглотнул.

— Моя имя... Коррадо Румиц... — Он собрался с духом. — Хотя все зовут меня Четыресыра. Я устал от этого имени.

— Четыресыра, — без тени улыбки отозвался тот.

Первый раз в жизни его прозвище не вызвало смеха.

— Что ж, очень приятно, Коррадо, меня зовут Риккардо, и у меня тоже есть прозвище. Рики.

Четыресыра показалось, что глаза Рики стали огромными, во все лицо.

Мы можем обменяться жестом примирения?

— Жестом примирения?

Гном обнял Четыресыра и надолго застыл, сжимая его ушибленные ребра. Четыресыра стоило немалых усилий не взвыть от боли.

Когда Рики его отпустил, он казался взволнованным.

— Спасибо. Порой достаточно простых объятий незнакомца, дабы почувствовать, что Бог любит нас. Порой одной только веры не хватает, чтобы обрести Божью благодать. Часто нужно что-то большее. Часто нам требуется... — Он вдохновенно поглядел на свою руку, — требуется антенна для связи со Всевышним. Я тебе кое-что покажу. — Рики поднял с пола свой кейс и проворно открыл его короткими мясистыми пальцами. — Тебе повезло встретить меня именно сегодня. Мое чутье, или воля самого Бога, всегда приводит меня к людям, которые нуждаются в помощи. — Он понизил голос до невозможного — так, что было трудно разобрать, что он говорит.

— Рики достал обтянутый синим бархатом футляр и открыл его перед носом Четыресыра. Внутри на белом атласе лежало маленькое потемневшее распятие на золотой цепочке.

— Коррадо, ты ведь наслышан о Лурде?

Четыресыра знал, что с пьяцца Болонья раз в месяц отправляется в Лурд огромный серебристый автобус, туда ездит куча народу, особенно старики, поездка стоит двести евро и длится восемнадцать часов. Тебя водят покупать всякие плошки и керамику, потом ты молишься в гроте, там, где святая вода, которая, если в нее окунуться, творит чудеса. Он думал было съездить туда со своими тиками.

— Да, — ответил Четыресыра, нервно теребя бороду. Между тем его правая нога принялась двигаться, как ей заблагорассудится.

— Ты никогда там не был? — Голубые глаза человечка сверлили его с такой силой, что у Четыресыра от беспокойства начал подергиваться рот. Говорить он уже не мог, было такое ощущение, что вокруг шеи обвились тонкие черные щупальца.

Он отрицательно помотал головой.

— Но ты знаешь о чудотворной воде Лурдской Богоматери?

Четыресыра кивнул.

— И что эта вода исцеляет хромых, парализованных, людей со всеми недугами, даже больных, на которых официальная медицина поставила крест? — Голос Рики вливался в уши, как теплое растительное масло. — Видишь это распятие? На вид не дашь за него и гроша. Потемневшее. Простенькое. В любой ювелирной лавке найдешь сотню в сто раз более ценных распятий. Платиновые, с бриллиантами и другими драгоценными камнями. Но ни одно из них, говорю тебе, ни одно не стоит этого. Это особенное. — Он подхватил цепочку большим и указательным пальцами и поднял с таким благоговением, словно это был обломок Ноева ковчега. — Вряд ли ты знаешь, что у затворниц обители Лурдской Богоматери есть потайной бассейн с чудотворной водой...

Почему этот человек продолжал его допрашивать? Он ничего такого не знал.

— Нет, — ответил Четыресыра.

Рики улыбнулся, обнажив ряд слишком белоснежных и правильных, чтобы быть натуральными, зубов.

— Да, этого никто не знает. Кроме сильных мира сего, как обычно. В этот наполненный до краев чудотворной водой бассейн уже тысячи лет окунаются больные раком папы, короли, стоящие одной ногою в могиле, пораженные недугами политики. Президент Совета министров несколько лет назад тяжело заболел. Рак пожирал его, как змея поедает яйцо. Ты представляешь, как змея ест яйцо? Вот так... — Он разинул рот и, сощурив глаза до двух черных щелок, проглотил невидимое яйцо.

Четыресыра схватился за горло. Он хотел сказать Рики, что ему нет никакого дела до святого бассейна. Он всего лишь должен узнать, куда делся труп Рамоны. Но у него не хватало храбрости, к тому же десны и язык онемели, как в тот раз, когда ему вырвали гнилой коренной зуб.

— В общем, привезли его в потайной бассейн, и он в нем искупался. Каких-нибудь десять минут. И все. Пару раз проплыл туда и обратно вольным стилем. А рак исчез. Испарился. Врачи глазам своим не поверили. Сейчас он пышет здоровьем. — Гном покачал у него перед носом распятием, как гипнотизер. — Посмотри на него! Я сейчас скажу тебе кое-что, и это такая же истинная правда, как и то, что мы с тобой тут разговариваем. Знаешь, сколько крест пробыл в том бассейне? Десять лет. Я не шучу. Десять долгих лет. Менялся мир, вспыхивали войны, падали башни-близнецы, нашу страну заполоняли иммигранты, а крест тем временем покоился в чудотворных водах. — Казалось, он рекламирует виски на чистом шотландском солоде. — Одна монахиня... Сестра Мария. Она спрятала его в нише стока и под большим секретом передала потом мне. Видишь его? Поэтому он такой тусклый. Я не сочиняю, нет. Подумай теперь, какой целебной силой должна обладать эта вещица. Из бассейна крест попал прямиком в этот футляр. Никто ни разу не вешал его себе на шею. И знаешь почему? Чтобы он не утратил свою силу. Его не перезарядишь, как сотовый. Оказавшись в контакте с кожей больного человека, он начинает излучать свою... — впервые за время монолога Рики затруднялся подобрать слово, но быстро нашелся, — врачебную силу... в общем, силу, которая врачует. Но главное — никогда его не снимать. Ни с кем не обмениваться. И не говорить о нем. — Он пристально посмотрел на Четыресыра и спросил в упор: — Ты здесь ради кого? Ради себя, Коррадо? Или ради кого-то другого?

Четыресыра, медленно осевший на скамью, склонил голову и пробормотал:

— Нет, не ради себя. Рино в коме. — Он запнулся, прочистил горло и продолжил: — Мне надо с ним поговорить. Я должен узнать...

— Он в коме. — Рики в раздумье потер щеки. — Хм, с этим распятием он мог бы очнуться в тот же день. Запросто. Знаешь, что это такое, когда на тебя изливается море божественной энергии? Может даже статься, что он преспокойно встанет с постели, возьмет свои вещи и в полном здравии отправится домой.

— Правда?

— Поручиться не могу. Может, ему потребуется больше времени. Но я бы попытался. Тебе выпал редкий шанс, не упусти его. Есть только одна проблема...

— Какая?

— Нужно внести пожертвование.

— Какое пожертвование?

— Денежное, для лурдских сестер. Они..

— Сколько? — перебил его Четыресыра.

— Сколько у тебя есть?

Не знаю... — Он сунул руку в задний карман брюк и достал пухлый бумажник, набитый чем угодно, кроме банкнот. Порывшись в бумажках, он наконец извлек одну купюру в двадцать и другую в пять евро.

— Больше у тебя нет? — В голосе Рики сквозило разочарование.

— Да. Мне очень жаль. А нет, погоди. Может быть... — Четыресыра вытащил из бумажника сложенный пополам конверт. Гонорар за последнюю работу, которую он делал вместе с Рино и Данило. Нетронутые. Четыреста евро. — У меня есть еще это. Держи. — Он протянул их человечку, и тот с проворством куницы взял их и отдал взамен футляр.

— Не забывай, прямо на кожу. И ни с кем о нем не говори. А не то — прощай, чудо.

Мгновение спустя Четыресыра вновь был один.

205.

Я НЕ МОГУ НИ ЗВОНИТЬ ТЕБЕ, НИ ВСТРЕЧАТЬСЯ С ТОБОЙ.

ПРОСТИ МЕНЯ.

Заливаясь слезами, Беппе Трекка набирал сообщение на телефоне.

Оставалось только нажать на кнопку, и Ида сможет успокоиться. Решит про себя, что он трус.

"Беппе, я тебе правда нужна?"

"Конечно"

"Даже с детьми?"

"Конечно".

"Тогда доведем все до конца. Поговорим с Марио и все ему расскажем. Я не боюсь"

"Я тоже. Беру это на себя".

Беппе предпочитал, чтобы его считали трусом, но только не подлецом, который исчезает, ничего не объяснив.

Но он не мог так поступить. Он нарушил бы их уговор.

Может, стоило поговорить со специалистом, экспертом по части обетов Господу. С кем-нибудь, кто, как и он, давал обет.

"Отец Марчелло".

Он должен исповедаться и все ему рассказать. Хотя вряд ли тот ответит на его вопрос.

Беппе откинул голову на спинку дивана, всхлипывая и глотая воздух. Сквозь слезы он посмотрел на сотовый и, терзаемый приступом колита, стер сообщение.

206.

Четыресыра раскрыл синий футляр, но не коснулся распятия.

Посланец сказал ему, что стоит его тронуть — и оно утратит свою силу.

Надо надеть его на Рино, тогда он выйдет из комы и скажет, где спрятана Рамона.

Но Рино был так зол. Он просто взбесился, когда увидел труп.

"Чуть не забил меня до смерти".

А вдруг вместо того, чтобы помочь, Рино выдаст его полиции?

В конечном счете хуже всех друзья. Те, кому доверяешь.

Какое-то время Четыресыра работал в рыбной лавке — чистил рыбу и доставлял заказы на дом. Каждый день привозили пластмассовые ящики, доверху груженные крупными раковинами с моллюсками. Они были еще живые, их бросали в чан с водой, и через десять минут эти твари высовывали наружу длинную белую трубку, которой сосали воду и кислород. Но стоило только поднести к раковине кончик ножа, как они тут же захлопывались и еще по крайней мере час не открывались. Но когда ты до них дотрагивался в следующий раз, они закрывались уже только на полчаса. Если ты продолжал их дразнить, они в конце концов к этому привыкали и больше не закрывались.

Тут-то и наступал им конец. Ты просовывал в раковину кончик ножа, тупоумные моллюски захлопывались, однако лезвие было уже внутри. Ты его поворачивал, и раковина раскалывалась, а в воду выстреливало коричневое облачко мяса и экскрементов.

К чему панцирь, если тебя приучают не пользоваться им?

Лучше уж совсем без него, голышом, если он только помогает ножу тебя прикончить. Рино был как это лезвие ножа. Четыресыра привык к нему, и поэтому Рино мог причинить ему больше зла.

И Кристиано не лучше отца: скрывает от него правду, чтобы обжулить.

"Эти двое подлизываются ко мне, а потом возьмут и прикончат. Рино откроет глаза, вырвет иголку из вены и, наставив на меня палец, заорет: "Это он, он убил девочку, бросьте его за решетку!"

Так он и сделает. Четыресыра его хорошо знал. Рино никогда не поймет, что он убил Рамону, потому что...

У него снова перед глазами встала белая рука с тонкими пальцами, сжимающими его твердый, как мрамор, член.

Затылок пробило ледяной дрожью. Он закрыл глаза и почувствовал, как летит вниз с небоскреба.

Очнулся он на полу, распростертый между скамейками для молящихся, тяжело дыша и сжимая в руке распятие.

Четыресыра расстегнул рубашку и надел цепочку на шею. Подвеска легла на поросшую темной шерстью грудь. Он чувствовал, как благотворная сила креста теплым потоком растекается по ноющему телу, по треснутым ребрам, проникает в рану, пронизывает израненную и поруганную плоть.

Он коснулся тела кончиками пальцев, и ему почудилось, будто он ласкает гладкую кожу Рамоны. И в сокровенных недрах влажного женского тела ему явился младенец Иисус.

"Нам, грешным, невозможно проникнуть в Его промысел, как невозможно ничего разглядеть безлунной зимней ночью. Нам требуется антенна для связи со Всевышним", — сказал ему Рики.

Теперь у него была антенна.

Четыресыра поднялся и, прихрамывая, вышел из капеллы.

Теперь он знал, что ему делать. Он должен убить Рино.

Если Рино очнется, он на него донесет.

Вот кто противится воле Бога.

Бог почти лишил его жизни, и Четыресыра доведет дело до конца.

Ведь он и Бог — по сути, одно.

Тяжело дыша и сжимая под мышкой часы в форме скрипки, Четыресыра пересек вестибюль и сел в набитый врачами и посетителями лифт.

На третьем этаже он вышел.

Четыресыра помнил, что самых тяжелых больных держат здесь. Он тоже побывал тут после того случая с удочкой, а потом его перевели этажом выше.

Стараясь проскользнуть незамеченным, он прошел через родильное отделение. Люльки с новорожденными за прозрачной стенкой. Застекленная дверь. Длинный коридор с рядами закрытых дверей. Он добрался до отделения интенсивной терапии. На двери висел листок с часами посещений.

Время визитов закончилось.

Четыресыра попробовал повернуть ручку. Дверь открылась. Почесывая щеку, он проскользнул в коридор.

Свет в этом отделении был приглушенный, потолки ниже. Вдоль стены — ряд оранжевых пластмассовых кресел. В окно было видно лиловую полоску, отделявшую темноту ночи от земли.

Здесь, похоже, все вымерло.

Четыресыра собрался с духом и вошел. Стараясь не шуметь, он прикрыл дверь и чуть дыша стал пробираться вперед. Справа приоткрытая дверь вела в большую темную палату. В глубине ее могильный свет лился сверху на кровать, на которой неподвижно лежал человек.

Вокруг светились датчики и зеленоватый монитор.

Чувствуя, как скрутило в животе, Четыресыра подошел к кровати.

Рино лежал с закрытыми глазами. Казалось, он спит.

Изогнув шею, Четыресыра стал его рассматривать. Наконец он взял Рино за руку и потянул, как тянут ребенка, который не хочет вставать с постели.

— Рино... — Он опустился на колени рядом с кроватью и, продолжая держать его за руку, прошептал в самое ухо: — Это я. Четыресыра. Вернее... Коррадо. Коррадо Румиц. Так меня зовут. — Он погладил Рино по щеке. — Рино, скажи мне, пожалуйста, где Рамона? Это важно. Она нужна мне для одного дела. Очень важного дела. Ты мне скажешь, а? Мне нужно тело. Если скажешь, Бог тебе поможет. Знаешь, почему ты в коме? Это сделал Бог. Он наказал тебя за то, что ты со мной сделал. Но я на тебя зла не держу. Я простил тебя. Ты сделал мне больно, но это не важно... Я добрый. А теперь, прошу тебя, скажи мне, где Рамона. Будет лучше, если скажешь. — Он посмотрел на него какое-то время, шмыгая носом и почесывая щеку, потом нетерпеливо фыркнул: — Понял, не дурак... Ты не хочешь мне говорить. Ну и ладно. А я принес тебе подарок. — Он показал Рино часы и поднял их над головой, готовый размозжить ему голову. — Это все тебе...

— Что вы здесь делаете?

Четыресыра подскочил в воздух, как пробка от шампанского. Опустив часы, он резко обернулся.

В дверях, скрытый полумраком, кто-то стоял.

— Сейчас не время посещений. Как вы сюда вошли?

Высокий худой человек в медицинском халате приблизился к нему.

"Он не заметил. Не заметил. Было темно".

Сердце ошалело колотилось в груди.

— Дверь была открыта...

— Вы видели расписание?

— Нет. Я увидел, что дверь открыта, и подумал...

— Простите, но вы должны уйти. Приходите завтра.

— Я пришел проведать друга. Уже ухожу, не беспокойтесь.

Врач подошел ближе. Маленькая, наполовину лысая голова делала его похожим на стервятника. Или нет, на новорожденного голубя.

— Что вы собирались сделать с этими часами?

— Я? Ничего. Я искал...

"Ну, давай. Скажи что-нибудь..."

— ...место, куда бы их повесить. Кристиано сказал мне, что Рино в коме, и я подумал принести ему часы. Это может помочь ему очнуться. Нет?

Врач кинул взгляд на монитор и покрутил колесико на одном из приборов.

— Не думаю. Вашему другу сейчас нужен только покой.

— Хорошо. Спасибо, доктор. Спасибо. — Четыресыра протянул ему руку, но тот не пожал ее, а проводил его до дверей.

— Это отделение интенсивной терапии. Так что категорически необходимо соблюдать часы посещений.

— Извините меня...

Врач захлопнул дверь у него перед носом.

Вторник

207.

Ровно в четыре утра зазвонил будильник.

Кристиано Дзена прихлопнул его рукой. Он как повалился на кровать, так и проспал как убитый много часов подряд. Даже в туалет не вставал. Мочевой пузырь чуть не лопался. Но чувствовал он себя лучше.

Он включил фонарик и потянулся.

За окном — усыпанное звездами черное небо.

Кристиано помочился, сполоснул холодной водой лицо и оделся потеплей. Стараясь не шуметь, спустился по лестнице. Внизу температура воздуха была повыше.

Беппе Трекка спал, уткнувшись лицом в спинку дивана. Он свернулся в клубок под слишком коротким одеялом, одна пятка торчала наружу.

Кристиано на цыпочках пробрался на кухню, тихонько прикрыл дверь, достал пачку сухих хлебцев и молча сгрыз их один за другим. Потом запил съеденное двумя стаканами воды.

Теперь, поспав и поев, он был готов.

С этого момента каждый шаг надо взвешивать как минимум трижды.

На кухонном столе лежала оставшаяся от Рино пачка "Дианы"

"Выкурим-ка сперва сигаретку"

Отец всегда так говорил, прежде чем взяться за дело.

"Интересно, пока Рино в коме, ему хочется курить или нет?" Может, придя в себя, он избавится от этой привычки.

Кристиано взял коробок и достал одну спичку. Приставил ее к коричневой полоске.

"Так, если загорится с первого раза, то все получится"

Он чиркнул спичкой, та выдержала секундную паузу, словно не решаясь загореться, но потом, как по волшебству, вспыхнуло голубое пламя.

"Все получится..." Кристиано закурил, сделал две глубокие затяжки, но у него закружилась голова.

Он затушил сигарету под краном.

"Я готов", — прошептал он.

208.

Пока Кристиано курил, Четыресыра, в трусах и халате, сидел перед телевизором, прихлебывая из двухлитровой бутыли фанту.

На экране усатый повар готовил рулетики из корейки и кускуса, расписывая, какая выходит изысканная и оригинальная закуска для пикника на природе. Потом пустили рекламу, после чего эксперт по части хороших манер, низкорослый тип с крашеными волосами, начал объяснять, как раскладывать на столе приборы и как целовать даме ручку.

Четыресыра нажал ногой кнопку старта на видеомагнитофоне, и появилась Рамона, закованная в наручники, в кабинете шерифа.

— И что же мне сделать, чтобы не попасть в тюрьму?

Генри, мускулистый чернокожий полисмен, поигрывая дубинкой, смерил Рамону взглядом.

— Нужно внести залог. Кругленькую сумму. И что-то мне подсказывает, что денег у тебя нет.

Выпятив свои большие сиськи, Рамона лукаво ответила:

— Это правда. Но есть и другой способ. Попроще.

Генри снял с нее наручники.

— Ну, единственное — это как можно скорее отыскать труп блондинки. Ты должна найти его и водворить в вертеп.

— Хорошо, босс. Я иду искать.

Четыресыра отпил еще фанты и с потухшим взглядом пробормотал: "Молодец, Генри". Тут его внимание привлекло странное жужжание на кухне. Может, это холодильник. А может — не сумевшая выбраться гигантская оса. Оса с размахом крыльев два метра и жалом длиною в руку.

Должно быть, пока он спал, насекомое ужалило его в грудную клетку, потому что он чувствовал, как гниют его внутренности, а кожа словно утыкана миллионом раскаленных иголок. И головная боль не желала проходить. Вверх по шее поднимался огонь, от которого плавились мозги. Он чувствовал, как по лбу, надбровным дугам и глазам бегут мурашки.

Распятие не действовало.

Он, как и велел Рики, носил его не снимая, но боль только нарастала.

"Бог зол на меня. Я потерял Рамону. Я ничего не заслуживаю. Такова правда".

209.

Было холодно, но толстая куртка, фланелевая рубашка и флисовый джемпер хорошо грели Кристиано. Пока он поднимал ворота гаража, ледяной воздух попал в горло, в котором все еще першило от сигареты. Он включил длинные неоновые лампы, которые, потрескивая, разлили желтоватый свет по большому полуподвальному помещению. Около стойки с инструментами он нашел пару оранжевых пластиковых перчаток, в которых моют посуду, и надел их.

Затем он вышел к фургону, достал из кармана штанов ключи и открыл задние дверцы, надеясь, что по какой-нибудь неведомой причине тела Фабианы там не окажется.

Включив фонарик, он направил его внутрь.

Труп был там. Лежал в углу. Как ненужная вещь.

"Как что-то мертвое".

Внутри кузова стоял сладковатый запах, хотя и не очень сильный.

"Через двадцать четыре часа труп начинает вонять"

Если Кристиано и был в чем-то уверен, так это в том, что когда он все сделает как следует, то сможет избавиться от тела, убрав с него все улики, которые могли бы вывести на отца.

Эта уверенность основывалась на том факте, что он не пропустил ни одной серии "Места преступления", которые показывали целых три года.

"Место преступления" — американский сериал, в котором команда непревзойденных медиков-криминалистов самыми современными методами исследует трупы, а гениальные детективы умудряются выжать информацию даже из мельчайших и на вид несущественных косвенных улик.

Например, находят ботинок. Исследуют подошву. На ней следы собачьего дерьма. Через анализ ДНК устанавливают породу. Далматинец. Где кладут кучи далматинцы? Команду агентов рассылают по всем городским паркам изучать места сосредоточения далматинцев, в конце концов с математической точностью вычисляют, где живет убийца. Ну и тому подобные штуки.

В своей прежней жизни, слушая выпуски новостей, Кристиано часто принимался анализировать, какие ошибки допустили итальянские убийцы. Они все орудовали черт-те как, оставляя кучу следов, и их всегда ловили.

Он-то провернет дело как следует, и, чтобы все сработало, он должен обращаться с трупом так, как будто это цыпленок из целлофанового пакета, ни больше ни меньше.

"Так что за дело".

Кристиано взял тело за ноги и подтащил его к краю кузова. Без особых затруднений удалось опрокинуть его в тачку. Потом он закрыл обратно дверцы.

Уборкой фургона он займется потом.

Кристиано закатил тележку, которую слегка заносило то в одну, то в другую сторону, в гараж и опустил за собой ворота.

План был продуман в деталях. Нужно убрать с тела все следы, упаковать его и сбросить в реку.

Кристиано стянул с фортепьяно служившую чехлом полиэтиленовую пленку, расчистил от картонных коробок, деталей двигателя и покрышек стол для настольного тенниса и накрыл его полиэтиленом. В углу среди железных трубок он нашел деревянную доску в пятнах краски и прислонил ее к столу. Сверху он положил труп Фабианы и, используя доску как рычаг, поднял тело на уровень столешницы и перекатил туда. Он устроил тело по центру, словно на столе для вскрытия в морге.

Фабиана показалась ему тяжелее, чем когда он затаскивал ее в фургон прошлой ночью.

Все это время Кристиано избегал смотреть ей на голову, но сейчас ему поневоле пришлось это сделать. Уродливая маска из пятен засохшей крови в рамке из вьющихся светлых волос была раньше лицом самой симпатичной девчонки в школе, на которую засматривались все, кому не лень.

"Почему он ее убил?"

Кристиано не переставал задавать себе этот вопрос. Он отчаянно старался отыскать ответ, но не получалось. Как у отца хватило духу раскроить голову такой красивой девчонке? И что такого ужасного должна была сделать Фабиана, чтобы заслужить смерть?

Его отец...

"Кончай".

...на коленях над телом лежащей под дождем Фабианы... "Кончай!"

... поднимает камень..

"КОНЧАЙ ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ!!!"

... и грохает им по голове.

Кристиано сделал вдох и снова почувствовал сладковатый запах мертвечины, который проникал ему в рот и в нос и спускался по горлу, как ядовитый газ. Желудок и все тело затрясло, и ему пришлось отступить на несколько шагов, чтобы его не вывернуло только что съеденными хлебцами.

Он взял полиэтиленовый пакет из супермаркета и, борясь с отвращением, натянул Фабиане на голову.

Когда тошнота отступила, Кристиано снова взглянул на лежащее посреди зеленого стола тело девушки с раскинутыми руками и ногами. С пакетом на голове было гораздо лучше.

Он внимательно осмотрел тело. Желтоватая кожа. Вздувшиеся лиловые вены, по которым больше ничего не текло, испещряли ее мелким рисунком, как расколовшаяся на тысячу фрагментов молния. Измазанная грязью и кровью одежда. Молния на джинсах расстегнута. Куртка распахнута. Свитер и блузка порваны, словно Фабиану пытался разодрать живьем волк. Из-под белого кружевного лифчика выглядывал темный кружочек соска. Из-под трусиков выбивались светлые волосики.

Кристиано тысячу раз воображал ее голой, но в таком виде — никогда.

Надо вычистить у нее под ногтями.

Ногти жертвы часто выдают преступника. Под них забивается какая-нибудь шерстяная нитка, частички кожи убийцы, так что достаточно сделать текст на ДНК — и он пропал. Потом надо бы...

"Мы нашли во влагалище следы семенной жидкости. Он обречен". Так всегда говорили в сериале.

И поэтому?

И поэтому он должен опустить ей трусики. И вымыть ее. Внутри и снаружи. "Нет, это нет".

Он никогда не сможет этого сделать. Это уже слишком. И потом, штаны расстегнуты, но трусики с нее не стягивали.

"Он с ней не трахался. Нет, не трахался. Мой отец никогда не стал бы этим заниматься с четырнадцатилетней девочкой".

Кристиано взял в руки шланг.

"Но почему он ее убил?"

И моющее средство, чтобы смыть с рук жир.

"Потому что Рино Дзена — маньяк-убийца".

Но тогда ему надо идти в полицию.

"Мой отец убил Фабиану Понтичелли. Ее тело у нас в гараже".

Нет. Должно быть другое объяснение. Конечно должно. Когда отец выйдет из комы, он ему объяснит, и Кристиано все поймет.

Потому что его отец неуравновешенный тип, пьяница, все, что угодно, но не убийца.

"Однако же тогда ночью он поколотил блондинку, которая забежала ко мне в комнату. Но он только пинал ее в зад. Это не то же самое. Мой отец — хороший человек".

Нахмурившись, Кристиано стал рассматривать правую руку девушки. Что-то в ней было не так, что-то странное, но он не знал что. Он перевел взгляд на левую руку и сравнил их.

Не хватало колечка. Колечка с черепом.

Фабиана всегда носила его на пальце.

"Где же оно?"

210.

Беппе Трекка внезапно проснулся, перевернулся на другой бок и чуть не упал с дивана. Несколько мгновений он не мог сообразить, где находится, и растерянно оглядывался крутом.

Работает старенький телевизор. Шезлонг.

Это — дом Кристиано Дзены.

Беппе сел и зевнул, почесывая затылок. Спину сильно ломило, и в придачу все чесалось.

"Тут что, блохи, что ли, водятся?"

В таком хлеву могло водиться что угодно. Даже вши, чего доброго.

Ему хотелось помочиться и попить воды. Казалось, во рту полкило соли. Это все рис с бульонным кубиком.

Трекка поглядел на циферблат своих часов "Свотч".

Четыре пятьдесят пять.

Продолжая зевать, он поднялся. Помял себе поясницу — там, где был треснутый позвонок.

Еще одну ночь на этом диване он не выдержит. Врач настоятельно рекомендовал ему спать без подушки и на ортопедическом матрасе, предпочтительно из натурального латекса.

Во всем виноват тот осел, падре Итало, это он его доконал. Беда случилась три года назад, в Буркина-Фасо. Падре Итало, миссионер-доминиканец родом из богом забытого городишки в Кампании [57], огрел его лопатой, повредив третий поясничный позвонок.

Беппе Трекка в составе группы волонтеров копал там колодцы для международного проекта "Подари улыбку Африке". Под солнцем, нещадно жарившим нейроны, среди отощалых коров, он трудился ради дела милосердия и ради одного из координаторов, Донателлы Грассо, за которой ухаживал с переменным успехом.

Это был изнурительный труд, к тому же Беппе, сам не понимая почему, скатился с руководящей роли на место чернорабочего.

В день, когда это произошло, он целое утро, отмахиваясь от назойливых мух, разгружал бетонные блоки под непреклонным взглядом падре Итало. Наконец настало время обеда. Он схлебал тарелку супа, в котором плавали похожие на стружку клочки мяса. Затем, чтобы избавиться от чесночного привкуса, решил пососать освежающую мятную карамельку.

Беппе поискал пакетик в кармане штанов и заметил, что карман продырявился и карамельки завалились в низ штанины. Он оперся рукой о бетономешалку и начал трясти ногой, чтобы конфеты выпали на землю.

Нечеловеческий вопль пронзил тишину саванны. Беппе успел только обернуться и увидеть, как падре Итало подскакивает к нему и замахивается по почкам дубинкой.

Беппе, как кегля, рухнул на землю, а доминиканец тем временем орал: "Отключите электричество! Его ударило током! Ударило током! Отключите!"

От изумления и пронзительной боли Беппе не мог ничего сказать. Он попытался было встать, но священник, как одержимый, вместе с тремя неграми прижал его к земле, схватил за голову и раскрыл ему рот. "Язык! Язык! Он кусает себе язык. Остановите его, ради всего святого!"

Два дня спустя напичканный болеутоляющими Трекка был посажен на самолет и отправлен на родину с повреждением позвонка и вывихом челюсти.

Держась рукой за бок, Беппе побрел в туалет. Ему показалось, что он слышит внизу какие-то звуки. Он навострил уши, но услышал только, как по стенке унитаза стекает моча.

Потом он доплелся до дивана и опять повалился на него, зевая: "Какая же скверная штука жизнь".

211.

На горизонте стало видно, что ночь скоро уйдет. Полоска густого, как вата, тумана легла между рядами тополей, которыми были обсажены берега реки. Темные верхушки деревьев выглядывали из него как флагштоки кораблей-призраков.

Тяжело дыша, Кристиано Дзена толкал тачку с трупом Фабианы Понтичелли по идущей через залитые лужами поля дорожке.

Поскольку фонарик зажигать было нельзя, приходилось двигаться по памяти.

Он долго провозился в гараже, еще немного, и начнет светать, так что он мог на кого-нибудь наткнуться.

На крестьян. На рабочих, которые идут в смену на щебеночный карьер и срезают здесь дорогу. На байкеров, которые упражняются здесь на кроссовых мотоциклах.

Надо быть полным кретином, чтобы не понять, что под этим брезентом человеческое тело.

Так что...

"Так что ничего, если меня поймают, значит, это судьба. Скажу, что это был я. И когда папа проснется, он поймет, как я его люблю".

Руки начинали дрожать, а до реки был еще километр ходу. Футболка на спине и под мышками насквозь промокла от пота.

Кристиано тысячу раз проделывал этот путь. Когда решил построить себе плот из пустых канистр, чтобы заняться рафтингом, когда ходил с Четыресыра на рыбалку, когда просто было нечем заняться.

Мог ли он вообразить, что однажды ему придется тащиться здесь с трупом Фабианы Понтичелли в тачке?

Будь рядом с ним хотя бы Четыресыра. Может, он знает, не было ли тайного романа между отцом и Фабианой. Или спросить об этом у Данило. Но тот исчез. Он сто раз ему звонил. Абонент все время недоступен. И дома тоже никто не отвечает.

Кристиано вспомнился разговор с Четыресыра. Не сказать, чтобы его поразило известие о том, что Рино в коме.

"Ты же знаешь его, он такой", — сказал себе Кристиано, смахнув капельки пота со лба.

Ему не терпелось увидеть и обнять его.

Он был почти на месте. Шум реки перекрывал гул проносящихся по шоссе автомобилей.

Кристиано снял куртку, завязал ее на поясе и вновь двинулся в путь. По мере приближения к реке тропинка постепенно превращалась в болото, и маленькое колесико тележки буксовало и тонуло в грязи. На подошвы кроссовок налипли тяжеленные комья земли. В нескольких десятках метров перед ним, освещенная дальними огнями электростанции, лежала топкая трясина.

Кристиано не помнил, чтобы Форджезе хоть раз разливалась аж досюда.

212.

Четыресыра так и сидел на стуле. Его била дрожь, а боль обжигающими волнами накатывала от плеча на грудную клетку.

В одной руке он сжимал распятие.

Он было задремал, но жуткий кошмар обволок его вонючей простыней, и он, к счастью, проснулся.

По мозгам бил включенный на полную громкость телевизор, но Четыресыра не хотел убавлять звук. Каркающие голоса телевизора были в тысячу раз лучше тех, что звучали у него в голове.

К тому же стоило закрыть глаза, и ему являлась Рамона, распростершаяся нагишом среди гор, и пастухи с солдатиками взбирались по ней вместе с овечками. Он так жаждал ее, что дал бы отрезать себе руку, лишь бы ее заполучить.

И потом, этот жуткий кошмар, который ему приснился.

Он порос липким мехом и был одной из темных тварей, которые стаей копошились в какой-то черной кишке. Тварей с острыми зубами, красными глазами и длинными голыми хвостами, которые толкались, визжали, царапались, чтобы первыми добежать до конца туннеля.

Потом все вгрызались в кишащую слепыми личинками, сороконожками, тараканами и лопающимися от крови пиявками тушу мертвого животного. И начинали пожирать гнилое мясо и насекомых. И он ненасытно глотал вместе с другими.

"Псы Апокалипсиса не едят и другим не дают", — говорила ему в приюте сестра Эвелина.

Затем его внезапно ослеплял ледяной свет, и в центре светящегося луча появлялась сотканная из нитей фигура женщины, говорившей ему: "Ты — Человек-падаль"

"Кто? Я?" — "Да, ты! — И она показывала на него, в то время как остальные твари в ужасе бежали прочь. — Ты Человек-падаль"

Потом он проснулся.

Он с размаху пнул ногой телевизор, тот упал с тумбочки, но не замолчал.

Какого черта Рамона решила ехать лесом?

"Она перепутала. Я же говорил ей. Я не виноват, что она поехала лесом".

Если бы она поехала по окружной, то ничего бы не произошло и он бы был в порядке, а Рино не впал бы в кому. И все было бы как раньше.

"...Как раньше", — пробормотал Человек-падаль и стукнул себя по ноге.

213.

Вода поднялась слишком высоко. Кристиано Дзена оставил тачку, и, когда он подтаскивал труп к реке, над долиной начало рассветать.

Он не встретил ни души. Ему повезло, в такой разлив сюда никто не сунется.

Беппе наверняка уже проснулся и ищет его.

Перед Кристиано торчала из воды длинная ограда с колючей проволокой. Поверх нее расселись большие черные вороны. Береговые откосы полностью скрылись под водой. Кристиано поставил ногу на ржавую проволоку, просевшую под его весом в воду, и перекинул завернутый в целлофан труп через ограду.

Вода доходила ему до колен, течение начинало тянуть за собой.

Вначале он хотел привязать к телу камни и утопить его в речке, но теперь понял, что будет лучше, если его унесет течением.

Когда тело найдут, оно будет далеко отсюда, и никому не придет в голову подумать на них. Если повезет, оно доплывет до моря, а там уж рыбы доведут дело до конца.

Кристиано последний раз взглянул на обернутую в прозрачную пленку Фабиану.

Вздохнул. Сейчас ему даже не было ее жалко. Он чувствовал себя усталым, опустошенным, измученным. Одиноким.

"Как убийца".

Его переполняла жгучая ностальгия по временам, когда он ходил на реку играть.

Кристиано закрыл глаза.

Он отпустил тело, как тысячу раз делал с ветками, воображая, что это корабли и галеоны.

Когда он снова открыл глаза, труп стал уже далеким островком.

214.

Мост Сарка длиной триста двадцать три метра, сооруженный по проекту знаменитого архитектора Хиро Итойя и торжественно открытый несколько месяцев назад с запуском воздушных шаров, фанфарами и фейерверками, тоже порядком пострадал от разгула стихии.

Насыпи южного берега не выдержали натиска паводка, и шоссе на сотни метров затопило мутной водой Форджезе.

На работы по восстановлению насыпи были брошены аварийные бригады, а тем временем машины откачивали воду и выпускали ее обратно в реку, клокочущую и бурлящую, словно на дне полыхало пламя.

Транспортный поток, заполонивший все дороги равнины, замедлил движение, и в конце концов машины встали, образовав неподвижную, гудящую на все лады пробку.

Меньше чем через тридцать шесть часов после грозовой ночи была вновь открыта для движения одна полоса, заработали временные светофоры, замахали жезлами работники дорожной полиции, и колонна прибывших из-за границы или направляющихся туда фур вперемежку с автомобилями спешащих на работу людей начала рывками продвигаться вперед.

На самой середине моста в черном, как оперение кондора, "мерседесе" класса S ехали супруги Бальди.

Рита Бальди, тридцати одного года, худенькая бледная женщина, была одета в джинсы и короткий свитер, из-под которого виднелся похожий на пельмешку пупок и полоска семимесячного животика. Она красила лаком ногти, время от времени бросая невидящий взгляд в темное небо.

Вернулась промозглая погода.

Винченцо Бальди, тридцати пяти лет, казался гибридом Бреда Питта и бурого ушана — обитающей на острове Джильо маленькой летучей мыши с огромными ушными раковинами. Черная борода доходила до черной оправы очков. Он курил, пуская через щелку в окошке струйки никотина.

Они торчали в пробке уже почти два часа.

Перед ними стояла немецкая фура, бог знает куда везущая органическое удобрение, а проще говоря, коровий навоз. Прикрепленный к воздуховоду фосфоресцирующий флакон дезодоранта старался как мог, но запах свежих экскрементов из салона не выветривался.

Встреча с инженером Бартолини уже накрылась.

Бартолини нашел решение, позволяющее, по его словам, раз и навсегда извести сырость, которая, как таинственное проклятие, преследовала их виллу. Влага поднималась по стенам, которые обрастали разноцветной плесенью. Штукатурка трескалась и отваливалась кусками. Шкафы вело во все стороны, отсыревало в ящиках белье. По мнению Бартолини, выход был в том, чтобы вскрыть по горизонтали все несущие стены дома и вставить герметичную прокладку — скандинавекая технология, — чтобы остановить губительный подъем влаги.

Пробка усилила нервозную атмосферу в салоне автомобиля. С тех пор как эти двое сели в машину, они не обменялись и парой слов.

Точнее, уже неделю их диалоги не превышали четырех реплик (они поругались, но ни один из них не помнил точно из-за чего), так что Рита поразилась, когда Винченцо нарушил молчание фразой: "Я купил новую машину".

Ей потребовалось время, чтобы прийти в себя, облизать губы и ответить:

— Что? Не поняла. — Хотя она прекрасно все поняла.

Он, кашлянув, повторил:

— Я купил новую машину.

Рука с кисточкой застыла в воздухе.

— Какую машину?

— Тоже класса S. Но более продвинутая модель. Тоже на бензине. На несколько лошадей помощнее. Пара новых прибамбасов.

Рита Бальди глубоко вдохнула.

Ее подруга детства Арианна Ронки, пробившаяся в парламентарии, рассказывала ей, что благодаря своей профессии научилась, вместо того чтобы отвечать, не подумав, и потом сожалеть о сказанном, сжимать в руках какой-нибудь предмет и разряжать на него гнев, как электрическую батарейку. Но реагировать инстинктивно было свойственно Рите по природе, как свойственно дикобразу поднимать шипы при приближении хищника. И поэтому она не смогла удержаться:

— Почему ты мне не сказал?

— О чем?

Многим людям случалось уже после заключения брачного договора с болью осознавать, что мужчина (женщина), которого или которую ты считал умным и чутким существом, оказался форменным ослом.

Что в таком случае остается делать?

Согласно недавним исследованиям, в тридцати шести процентах случаев звонят адвокату и разводятся. Рита Бальди входила в оставшиеся шестьдесят четыре процента. Она свыклась с этим фактом, но не уставала каждый раз поражаться мужниному идиотизму.

— Что хочешь сменить машину! Ты эту когда купил? Не прошло и полугода! Почему ты мне не сказал?

— Что, я обо всем тебе должен докладывать?

На вопрос Винченцо отвечал вопросом — это злило ее до безумия и вызывало жгучее желание сокрушить все вокруг.

Рита сделала глубокий вдох и внешне спокойным голосом начала:

— Ну, хорошо. Я объясню тебе почему. Так... — Еще один медленный вдох. — Потому что ты только что купил мотоцикл "БМВ". Еще ты купил датский холодильник для... — помимо воли у нее вырвалось: — твоих вонючих вин. Еще ты купил этот... Как его? Трактор для лужайки. Еще..

Он ее перебил:

— И что? В чем проблема? Кто за них платит?

— Уж не ты, коль скоро мы должны выплачивать взносы до 2070 года. За них будет расплачиваться твой сын и, возможно, сын твоего сына... — Она была слишком вне себя, чтобы суметь четко выразить эту идею микроэкономики. — Скажи мне одну вещь. Эта машина тебя не устраивает? Что в ней не так? Надоела? Ну, раз надоела.. — И она ткнула шпилькой туфли от "Прада" по панели управления кондиционером. И еще раз по дисплею навигатора.

Левая рука Винченцо Бальди метнулась к ней с той же убийственной скоростью, что и хвост атакующего скорпиона, его пальцы сжали ее шею в районе сонной артерии, пригвоздив ее к спинке сиденья. Только тогда ее муж повернул к ней голову и улыбнулся. Темные очки скрывали пылающие ненавистью щелки глаз.

— Если еще раз так сделаешь, я тебя прибью! Учти, я не шучу.

При этих словах она, словно козленок, Бэмби или кто там еще, начала дергаться, кричать, извиваться, шипеть:

— Так! Так! Убей меня! Убей! Убей меня и своего сына, жалкий... — и уже собиралась договорить, когда здоровый инстинкт самосохранения заставил ее замолчать.

Он убрал руку, и она, тяжело дыша, распрямилась, схватила сумочку и вылетела из машины.

Винченцо Бальди опустил стекло: "Вернись в машину. Куда тебя понесло?"

Опять вопрос.

Рита не ответила. Она прошла между выстроившихся в ряд машин, обогнула полосатые конусы разделительной линии и, подойдя к краю моста, перегнулась через ограждение.

Она знала, что не бросится вниз. Хотя, представив это, почувствовала себя лучше.

"Малыш, если бы я бросилась вниз, я избавила бы тебя от дерьмового отца... Но не волнуйся, рано или поздно я от него уйду", — сказала она сыну, которого носила в чреве.

Рита закрыла и снова открыла глаза. От реки, готовой, казалось, взорвать бетонные преграды, поднимался приятный запах воды и влажной земли.

Взгляд упал на мертвые остовы деревьев, застрявшие между опорами моста. Ветки все в разноцветных пакетах, словно на новогодней елке у оборванца. Рядом отдыхает пара уток. Самец с зеленой переливчатой макушкой и самка в бурой ливрее. Уж конечно, эта парочка пернатых ладит между собой. Такие спокойные, уселись бочком к бочку чистить перышки на большом пакете...

— Что это? — вырвалось у нее.

Рита Бальди прищурилась, заслонившись ладонью от бликов.

Что-то непонятное. Казалось...

Она достала из сумки очки в тонкой оправе от "Дольче и Габбана" и нацепила их на нос.

Ладони инстинктивно потянулись туда, где росло ее дитя, и она завопила.

215.

Человек-падаль гнил заживо.

Ни разу в жизни он еще не чувствовал себя так скверно. Даже после удара током. Тогда через него прошел огонь, а потом опустилась тьма.

Сейчас было иначе. Сейчас он медленно загнивал.

Он лежал на кровати и продолжал массировать свой твердый и упругий, как барабан, живот.

Он чувствовал их. Личинки мух шевелились, питались его плотью и прогрызали кишки. Боль исходила оттуда и распространялась по всему телу до кончиков волос и до ногтей на ногах.

"Наверное, надо поехать в больницу"

Но его замучают вопросами, захотят узнать, что с ним такое произошло, и потом заставят остаться в больнице.

Он знал, что это за люди. Люди, которые хотят знать. Которые задают вопросы.

А потом его положат рядом с Рино. И Рино откроет глаза, выпрямится и закричит, показывая на него пальцем: "Это он! Это он! Это он убил девочку".

"И угодишь в тюрьму, где по ночам тебя берут и..."

При мысли о тюрьме режущая боль пронзила плечо, выбив тысячи искр из шеи и из головы. Он почувствовал, как боль брызжет из его пораженного тела, проходит сквозь пропитанный потом матрас, проникает в ножки кровати, растекается по полу и по стенам, через кирпичи, фундаменты, по трубам в темную землю, оттуда по корням деревьев, и те начинают сохнуть, терять листву и скрючиваются в тишине.

Человек-падаль положил на живот крест, который дал ему посланец Бога Рики, и ему показалось, будто немного полегчало.

Он встал, доковылял до туалета и посмотрел на себя в зеркало.

Сквозь кожу на лице проглядывал оскал смерти. Он накинул на голову капюшон банного халата, и его костлявое лицо скрылось в полумраке. Лишь плыли в пустоте его горящие, в красной сетке сосудов, глаза и желтоватые зубы.

Это было лицо смерти. И когда она оставит его бездыханное тело, то улыбнется точно так же, как он сейчас.

В раннем детстве он переболел менингитом, температура у него тогда поднималась за сорок.

"Ты чудом выжил. Благодари Господа", — говорили ему монахини.

Такая высокая температура, что его опустили в фонтан напротив приюта. Он помнил, что в фонтане плавали угри, вода закипела, угри сварились и побелели.

"Но может, это и неправда"

Еще он помнил шипучий аспирин. Вот это была правда.

Он так и видел его перед собой. Огромный белый диск, он плавал в стакане и таял, превращаясь в пузырьки, брызги и шипение.

Ему нужна была таблетка шипучего аспирина. Он бы отдал все, что имел, за то, чтобы почувствовать на сухом языке его солоноватый привкус.

Человек-падаль сходил на кухню. На буфете стояла набитая мелкой монетой банка от варенья. Деньги на аспирин имелись.

Загвоздка была в том, чтобы выйти из дому. При одной мысли оказаться на людях ему стало казаться, что он задыхается, что тысяча рук уцепилась в него и тянет в морскую пучину.

"Если не примешь аспирин, умрешь"

Сперва он не узнал голос. А потом улыбнулся.

Кристиано.

Это был голос Кристиано.

Сколько времени он не вспоминал о мальчугане? Как он мог позабыть про него? Это был его лучший друг, его единственный настоящий друг.

Боль, гораздо сильнее той, что терзала его тело, сжала сердце, и что-то твердое и колющее застряло у него в горле.

Всего одна ночь, и все переменилось.

"Что ты наделал? Что ты натворил?"

"Это не я. Это Бог. Я не хотел, правда. Клянусь вам, я не хотел. Бог заставил меня делать эти вещи. Я ни при чем"

"Все переменилось", — произнес он и почувствовал, как глаза наполнились слезами.

Походы с Кристиано в торговый центр, их прогулки вдоль реки, вечера с Рино и Данило, когда они, сидя перед теликом, ели любимую пиццу.

Ничего этого больше не будет.

Он больше не Четыресыра. Теперь он Человек-падаль.

Постанывая, он надел штаны, свитер с высоким горлом, куртку, замотался шарфом и нахлобучил на голову шапку с помпоном.

"Иди прямиком в аптеку, купишь аспирин — и мигом домой. Если сделаешь так, ничего с тобой не случится".

Он достал из плошки пригоршню монет, перекрестился, подошел к выходу и распахнул врата ада.

216.

"С чего бы такая пробка? Не понимаю", — ворчал Беппе Трекка, сидя за рулем своей "пумы". Кристиано, сидевший рядом скрестив руки, в надвинутом на лоб капюшоне толстовки, едва слышал социального работника.

Полусонным взглядом он скользил по ангарам, торговым центрам и тянущимся вдоль дороги бесконечным оградам.

Они продвигались на пять метров и опять вставали. Та еще пытка. На шоссе за полчаса они проехали самое большее полкилометра.

Трекка раздраженно стукнул кулаком по баранке.

— Видать, что-то случилось! Авария. Иначе откуда пробка?

Кристиано краем глаза посмотрел на социального работника. Он никогда еще не видел его таким нервным.

Он прикрыл глаза и прислонился головой к стеклу.

"Интересно, почему он все еще не отправил меня к судье?"

Кристиано слишком устал, чтобы думать. Он бы охотно проспал еще двенадцать часов. А от мысли о том, чтобы вернуться к отцу и увидеть его на койке, ему становилось и вовсе скверно.

Мысль о том, что солнце всходит и заходит, что люди стоят в пробке, что могут сбросить атомную бомбу, что Иисус может вернуться на землю, что санитары, вероятно, издеваются над отцом, а он лежит там как истукан и не шелохнется, вызывала у него тошноту и такую злость, что по рукам начинали бежать мурашки.

"Если я узнаю, что кто-то над ним смеется, я убью его, клянусь Богом, убью"

"Спать надо вполглаза, Кристиано. Пока будешь дрыхнуть, тебе как раз и вмажут", — сказал ему отец той ночью, когда послал его разделаться с собакой Кастардина. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

Нет, не сможет он пойти к отцу.

Кристиано хотел вернуться домой и снова заняться поисками кольца, проклятого кольца с черепом. Сбросив труп в реку, Кристиано вернулся домой и, пока Трекка спал, принялся его искать.

Он перевернул вверх дном гараж, прибрался в фургоне — ничего.

Кольца не было.

Он обшарил карманы отцовской куртки и штанов.

Нету.

Наверное, оно осталось в лесу!

Отпечатки пальцев отца на этом проклятом кольце были единственной уликой, которая могла связать его со смертью Фабианы.

— Слушай, а если свернуть на виа Борромео? Может... — спросил его Трекка.

Кристиано притворился спящим. Пока они стоят в пробке, они не движутся к больнице.

"Трекка идет, скорее доставай "Монополию"

Перед закрытыми глазами всплыла картинка, как они с отцом наспех раскладывают карточки и деньги на игровом поле, пока Трекка паркует машину, и губы тронула еле заметная улыбка.

Чего Кристиано никак не мог понять, так это почему Трекка разбивается ради него в лепешку.

"Я бы ради него ничего не стал делать".

Трекка приехал за ним в больницу, отвез домой, заработал больную спину, потому что проспал ночь на диване, а теперь вот вез обратно к отцу.

"Никто ничего ни для кого за просто так не делает. За этим всегда что-то стоит, Кристиано", — учил его Рино.

И все же у него было ощущение, что Беппе Трекка не получит сверхурочных в конце месяца за то, что возился с ним.

"Может, он ко мне хорошо относится".

В любом случае через несколько дней, если отец не придет в себя, судья упечет его в интернат или сдаст под опеку какому-нибудь козлу.

Кристиано должен был как можно скорее отыскать Данило. Тот мог бы его усыновить, по крайней мере, пока папа не выйдет из комы.

"Если я, конечно, его найду".

А если ему не разрешат остаться с Данило, он сбежит.

217.

Беппе Трекке позарез требовалось глотнуть кофе.

— С чего бы эта пробка? Не понимаю, — произнес он, не ожидая ответа от Кристиано.

Где-то через километр был бар, но с такими скоростями... Он даже представить не мог, за сколько они до него доберутся.

Социальный работник раздраженно стукнул кулаком по баранке.

— Видать, что-то случилось! Авария. Иначе откуда пробка?

Помимо кофе ему не помешал бы хороший массаж. Пружины продавленного дивана вконец разбили ему спину.

Что за адская ночка. Слишком холодно, слишком. И плюс к этому доносящийся с шоссе гул грузовиков. Когда ты закрывал глаза, было ощущение, что лежишь прямо на аварийной площадке автострады.

Краешком глаза он взглянул на Кристиано.

Тот как будто спал, спрятав лицо в капюшоне.

Идеальный момент для того, чтобы обо всем ему рассказать.

"Послушай, Кристиано, я должен тебе кое-что сказать. Данило погиб в аварии" "Ладно, я потом ему скажу"

Сегодня надо было еще позвонить судье по делам несовершеннолетних. Может, удастся его уговорить повременить чуток. Пару дней.

За это время Ида забудет его.

Но сколько ему понадобится времени, чтобы забыть о ней?

Он не видел и не слышал ее всего один день, но Беппе этот день казался годом. Раньше они постоянно виделись. Раз в неделю ездили за покупками в "Четыре башни" И Ида не давала ему покупать всякую замороженную дрянь. Потом они забирали детей из бассейна. И если им случалось пару дней не видеться, созванивались по телефону. Ида была его лучшей подругой.

"Спутницей моей жизни".

Его преследовали навязчивые воспоминания о том, как они в кемпере занимались любовью. О волнующем запахе ее кожи. О ее гладких волосах. О том, когда она задрожала у него в объятиях. Лучше в его жизни ничего не было. Впервые он повел себя как мужчина. Проявил решительность и готовность взять на себя ответственность за свои поступки.

В то мгновение он внезапно понял, что такое жить.

Однако теперь, в отчаянии, он вычеркнул бы ту ночь из своей жизни и вернулся во времена, когда они были просто друзьями. Времена, когда он врал самому себе.

Он огляделся по сторонам.

Направо был "Труффарелли", крупный магазин сантехники.

Они ходили туда с Идой выбирать плитку для ванной, когда Марио купил домик в горах.

Все в этих проклятых местах напоминало ему о ней.

"Хватит!"

Он должен уехать. Далеко. В Буркина-Фасо, копать артезианские колодцы. Другого выхода не было. Как только он пристроит Кристиано, сразу уволится и снимется с места.

218.

До аптеки он добрался легко.

Никто не удостоил его и взглядом. А если кто и удостоил, Человек-падаль этого не заметил, потому что шел опустив глаза.

Он стоял перед старинной аптекой "Молинари", с мигающим над входом неоновым крестом, с обмотанным бинтами коричневым манекеном и рекламой антицеллюлитных кремов в витрине.

Оставалось войти, попросить аспирин, заплатить и ретироваться.

Человек-падаль чесал щеку, кривил рот и стучал себя по бедру.

Он не решался входить. Этот аптекарь был псих, совершенно не в себе. Решил про него неизвестно почему, что он заядлый болельщик "Ювентуса".

А Человек-падаль терпеть не мог психов и странных типов — словом, всяких ненормальных. К тому же от футбола его воротило.

Ему нечасто случалось заходить в аптеку, но всякий раз этот тип, кощей с тремя волосинами на голове и козлиной бородкой, заговаривал с ним об игроках, которых он не знал, и о турнирной таблице, а один раз даже позвал поехать в Турин на матч Лиги чемпионов.

— Давай-давай, поехали с нами, вливайся в нашу разбитную компанию. Повеселимся. Едем на автобусе.

Беда Человека-падали была в том, что, если кто-то говорил ему про него неправду, он не умел возразить. Ему было неловко.

Он и на йогу стал ходить оттого, что коллега на строительной фирме сказал, что ему обязательно понравится.

Так и на этот раз он оказался втиснут в автобус, битком набитый рвущимися на стадион болельщиками. Когда они прибыли на место, Человек-падаль сделал вид, что идет в туалет, а сам спрятался за полицейским фургоном и вернулся в автобус только после конца матча.

Что, если сейчас он войдет в аптеку, а аптекарь снова начнет уговаривать его ехать на стадион?

Человек-падаль присел на скамейку, не зная, как ему быть. Ему нужен был аспирин.

Он, конечно, мог пойти в аптеку на станции. Далековато, надо брать мотороллер, но все же это лучше, чем общаться с психом.

Он уже собирался вернуться домой, когда из "Мясного бутика" на противоположной стороне улицы вышли две дамы и остановились у входа в аптеку.

Дамам было под шестьдесят. Одна — высокая и сухопарая, как богомол, другая — маленькая и зеленая, как гоблин. Гоблин тащил за собой четвероногое создание, похожее на тасманийского сумчатого дьявола.

Человек-падаль видел, как они оживленно беседуют о чем-то, стоя перед аптечной витриной. Если они решат войти, аптекарь будет слишком занят, чтобы донимать его разговорами.

Наконец богомол толкнул стеклянную дверь, и парочка скрылась внутри заведения.

Человек-падаль поднялся и, прихрамывая, тоже вошел в аптеку. Он спрятался за вращающимся стендом со средствами для ног.

За прилавком, кроме психа, стояла пожилая женщина в белом халате, которая читала рецепты и с силой штамповала их. Вот у кого он должен попросить аспирин.

В очереди, помимо двух дам, были еще старик в кепке и паренек.

Сжимая в кулаке свои монеты, Человек-падаль начал репетировать про себя, что он должен сказать: "Здравствуйте. Добрый день. Дайте мне, пожалуйста, аспирин, который растворяется в воде. Спасибо. Сколько с меня?"

Тем временем дамы, в полуметре от него, заговорщицки перешептывались.

— И в общем, он позвонил мне пять минут назад... — говорил гоблин, показывая подруге сотовый, словно в подтверждение правдивости своих слов.

Лысая дылда на секунду нахмурила брови:

— Так я не поняла, твой муж сейчас где?

— На мосту! Уже два часа. Движение полностью парализовано.

— И что именно он тебе сказал?

— Матильда, ну почему я должна по сто раз повторять тебе одно и то же? Ты таблетки для головы, которые тебе доктор выписал, принимаешь?

— Разумеется, принимаю, — теряя терпение, отрезала каланча. — Ты что тебе сказал твой муж? Так и сказал, что под мостом нашли труп?

— Да. Точно. Послушай, дорогая Матильда, почему бы тебе не сделать доброе дело? Может, сядешь в такси и отправишься посмотреть? Тогда и поймешь, что к чему.

"С тобой совершенно невозможно разговаривать!" — хотела ответить каланча, но успела произнести лишь "С то...", потому что человек в непромокаемой куртке, вцепившийся в крутящийся стенд с изделиями от доктора Шолля, падая, придавил ей большой палец ноги, и дама завопила — отчасти со страха, отчасти от боли. Упав, человек в непромокаемой куртке попытался подняться на ноги, но, как лось на рассыпанных по земле шариках, начал скользить и колотить пятками по пластырям для мозолей и по дышащим стелькам с запахом ментола, а когда наконец он сумел подняться, то, хромая, стеная и ревя, как осел на бойне, бросился к стеклянным дверям аптеки и скрылся.

219.

— Простите, а что случилось? — обратился Беппе Трекка к шоферу, вылезшему из кабины длинной желто-черной фуры и курившему сигарету.

Человек выпустил облако дыма и скучным голосом, словно такое случалось на его веку уже миллион раз, ответил:

— Вроде мертвеца в речке нашли.

Кристиано, все еще силившийся задремать, дернулся, словно ему дали под дых. По затылку пробежала дрожь, похолодело под мышками, вспыхнули щеки.

Он закрыл и снова открыл глаза. Широко разинул рот. Попытался расслышать то, о чем переговаривались Беппе и шофер, но мешал гул в ушах.

Ему удалось уловить только одну фразу: "В таких случаях перекрывают движение до приезда властей".

Вот и обнаружили тело Фабианы.

"Моментально".

Он-то надеялся, что оно доплывет моря и его там съедят рыбы, а вместо этого через каких-нибудь четыре часа его находят в двух шагах от его дома.

Кристиано попробовал сглотнуть, но безуспешно. Ему необходимо было стравить. Он вышел из машины, положил руки на теплый капот и опустил голову.

"Ты правда думал, что тело исчезнет, как по мановению волшебной палочки?"

"Надо было ее закопать".

"Ты правда думал, что Бог или добрая фея помогут тебе, потому что ты спасаешь отца?"

"Надо было залить ее в бетон".

"С той минуты, когда ты вошел в тот лес и решил..."

"Надо было облить ее кислотой. Превратить в груду головешек".

"Ты стал..."

Кристиано знал слово.

"СООБЩНИКОМ".

"Надо было разрубить ее на тысячу кусочков и скормить свиньям или псам"

"Ты виновен больше, чем он"

— Кристиано? — окликнул его Беппе Трекка.

"Ты хуже его".

— Кристиано?

"И теперь тебя вычислят. Вычислить тебя им раз плюнуть. Ты пропал".

— Кристиано, ты меня слышишь? Что с тобой?

Он огрызнулся, обнажив верхние зубы:

— Чего тебе на хрен от меня надо, а? — Сжав кулаки, Кристиано внезапно почувствовал неодолимое желание превратить рожу этого козла в котлету.

Социальный работник испуганно отпрянул и вжал голову в плечи.

— Ничего. Ты бледный как полотно. Что-то не так? Тебе плохо?

В горле у Кристиано заклокотало, и, брызгая слюной, он выпалил:

— Отвали! Тебе какая к черту разница, как я себя чувствую? Да кто ты такой? И какого хрена тебе от меня надо? — Говоря это, он заметил, что вокруг них собралась кучка любопытствующих водителей, которые повылезали из машин, уверенные, что перед ними разыгрывается классическая сцена ссоры между отцом и сыном-подростком. Может, надеялись, что они вконец разругаются и дело дойдет до драки.

Как бы ему хотелось держать сейчас в руках увесистую железяку, чтобы проломить все эти дубовые бошки. Хоть бы отделал всех перед тем, как сесть за решетку до конца своих дней.

"Этих убил я. Вот этими руками. Так что, когда придешь в себя — если это случится, козел, — поглядим, кто угрохал больше народу, ублюдочный сукин сын".

Трекка приблизился к нему:

— Кристиано! Послушай...

Но Кристиано Дзена не слушал. Он смотрел на небо, на бурые облака, настолько низкие, что он мог дотянуться до них кончиками пальцев, на эти облака, которые скоро снова прольют воду на эту дерьмовую землю, и почувствовал, как поднимается в воздух, словно внезапно пришельцы засосали его в межпланетное пространство. Голова закружилась, он качнулся, поднял руки к облакам, откинул назад голову и представил, как выпускает наружу все, что держал в себе, всю эту черную злобу, страх, ощущение, что ты ничего не стоишь, что ты последний неудачник на этой планете, самое одинокое и несчастное существо на свете. Наружу. Да, наружу. Он должен был выплюнуть изо рта все мысли, все тревоги, все. И превратиться в черного пса. Черного пса, который бездумно бежит, вытянув лапы, выгнув спину и задрав хвост. Он едва касался земли и парил словно ангел.

"Словно ангел..." — вырвалось у него, потом он со странной улыбкой взглянул на Беппе, на шофера в кожаной жилетке, на кажущихся манекенами водителей и позади них, за шоссе, — на зеленую полоску бурьяна, разделявшую два вспаханных поля, по которой он мог бы бежать до бесконечности, пока наконец не прибежит туда, где он будет свободен. Свободен.

Он еще раз посмотрел на Трекку и метнулся в сторону полей, в невероятном прыжке перемахнул через ограду и на бесконечно долгое мгновение почувствовал, что летит.

220.

Дождь хлестал по зонтам сотен зевак, сгрудившихся на мосту и на обоих берегах, по серебристым прожекторам, рассеивавшим пучки мертвого света по черным волнам реки, по целлофану, под которым скрывался труп, по плащам сотрудников дорожной полиции, по временному навесу, кое- как натянутому в том самом месте, откуда Рита Бальди первой увидела тело, по полицейским машинам и по грузовикам пожарников, по джипам водолазов, по микроавтобусам местных телеканалов и по желтой непромокаемой куртке Человека-падали.

Он был там, у моста, зажатый в толпе.

Полусотней метров ниже красная резиновая лодка сражалась со стремнинами и водоворотами, пытаясь добраться до завернутого в пленку тела.

Взгляд Человека-падали перешел с реки на утыканные зонтиками береговые насыпи, оттуда скользнул на забитое машинами шоссе и на промокших полицейских, поднялся к небу, где кружил вертолет, и, наконец, опустился на его дрожащие руки.

Руки, которые сделали все это...

"Когда муравей находит труп мыши, он не хранит его для себя, как сокровище. Первое, что он делает, — несется как сумасшедший в муравейник и всем объявляет: "Спешите! Спешите! Вы не представляете, что я нашел!" Полчаса спустя мертвое тело полностью покрыто снующими по нему муравьями. Аккурат то же самое с людьми".

Не убей он девчонку, сейчас все эти люди сидели бы по домам. А не мокли бы тут под дождем, чтобы взглянуть на то, что он сделал.

И эту пробку длиной в десять километров тоже он устроил. Эти прожекторы зажег он. И карабинеры приехали по его милости. И он усадит людей за стол, чтобы они о нем написали.

И самое невероятное — то, что никто из присутствующих не мог себе представить, что среди них находится тот, кому Бог повелел это сделать.

"Видите вон того? Хромого калеку, которого вы считаете мелким дерьмом? Дамы и господа, это он. На него Господь возложил эту миссию".

И все аплодируют: "Браво! Браво! Счастливец!"

Это было здорово. Правда здорово.

Человек-падаль вспомнил, что как-то раз Дуччо Пинелли, сварщик из их бригады на "Евробилде", рассказывал им с Рино, что, когда ему было восемнадцать, он, возвращаясь после пьянки в пабе, сбил велосипедиста на дороге в Богоньяно. На место аварии приехала "скорая помощь" и полиция; дорогу, точь-в-точь как сейчас, перекрыли черт знает насколько, и образовалась десятикилометровая пробка.

— Это — самое важное из всего, что случилось со мной за всю мою жизнь, — пояснил он. — Знаешь, сколько народу набирается в десятикилометровой пробке? Тысячи людей. Вы только прикиньте, тысячи людей потеряли четыре часа своей жизни по моей вине! Пропустили встречи, опоздали на работу и кто знает, какие невероятные возможности упустили. Я изменил их судьбу. Начиная с велосипедиста и его семьи. Нет, "важное" — это не то слово. "Важное" — это как будто речь идет о каком-то достижении. Есть другое слово, более точное, но оно мне никак не идет в голову. Вертится на языке...

— Существенное? — подсказал Рино, в изрядном подпитии.

— Точно! Существенное! Я в своей жизни повлиял на судьбу двух, максимум трех человек. Но в день аварии я изменил тысячи судеб. — Он надолго погрузился в молчание, вперив взгляд в пустоту. Потом вдруг добавил: — Может, кому-нибудь даже в лучшую сторону, поди тут узнай. Может, именно благодаря той четырехчасовой задержке они смогли встретиться, познакомиться и полюбить друг друга. — Он потянулся и прибавил: — Да, это был самый существенный момент в моей жизни.

А теперь и Человек-падаль сделал что-то важное. В тысячу раз более важное, чем то, что сделал Дуччо Пинелли, сбив велосипедиста.

Его история попадет на первые страницы газет, а может, даже в новости по телевизору.

221.

Кристиано Дзена сидел в обгорелом кузове "Фиата-127" и смотрел, как, расправив крылья, сотни чаек выводят под дождем широкие спирали над заваленным отбросами котлованом.

Тысячи тонн дымящихся отходов, на которых пировали вороны и чайки, по которым карабкались бульдозеры и грузовики.

Сам того не ожидая, он оказался на свалке.

Бросившись прочь от шоссе и что есть мочи припустив по полям, мимо складов, вдоль оград, оставляя позади лающих ему вслед цепных псов, в какой-то момент он поднял глаза к небу и увидел чаек, кружащих, как стервятники над падалью. Он зашагал вперед по поросшей сорной травой каменистой земле, держась рукой за живот в районе селезенки и низко опустив голову, и оказался перед круглым котлованом шириной почти с километр.

"Все дерьмо свозят сюда".

Кристиано зажег последнюю сигарету из пачки, которую таскал в кармане уже неделю, и затянулся, не испытав никакого удовольствия.

Он обернулся. Через пустые глазницы окошек была видна оставшаяся от солнца фиолетовая полоска.

"Полиция уже наверняка взялась за поиски убийцы".

При мысли о том, что сотни людей там пытались сейчас понять, кто же мог убить Фабиану, Кристиано начинал задыхаться.

Вообще-то он чувствовал себя так с того самого момента, когда отцовский звонок разбудил его среди ночи. Он никак не мог надышаться, и даже если расправлял грудь и делал глубокий вдох, все равно легкие воздухом полностью не заполнялись.

Неожиданно он вспомнил пираний, которых видел в зоомагазине в торговом центре.

Видные рыбины с красными животами. Размером с зубана на две порции. Триста, четыреста граммов.

Кристиано пираньи совсем не нравились. Зависают себе неподвижно посреди аквариума и ничего не делают. Нет на свете более скучной рыбы.

У этой к тому же был особенно тупой вид: морда невыразительная, торчащие изо рта кривые зубы и черные, как лакричные карамельки, глаза. Ее посадили в слишком тесный аквариум, вместе с большой водяной черепахой — зеленой, с оранжевыми пятнами на щеках. Таких держат в ванночках с пластмассовой пальмочкой, пока они не наскучат, а потом сливают в унитаз.

Ну, водяных черепах трогать не надо. Серьезные твари. Хладнокровные. Вообще не мрут. Хоть они и тропические животные, привыкшие жить в теплой воде, но прекрасно себя чувствуют и в холодной, вырастая огромными, как сковородки. В природе редко встретишь более прожорливых и агрессивных животных. Хуже крокодилов — те тоже прожорливые, но, когда насытятся, валятся на берегу, и хоть ты их ногами пинай, они и в ус не дуют. А черепахи, в отличие от них, вечно голодные.

В общем, пиранья и черепаха сидели в крохотном аквариуме в зоомагазине. Черепаха барахтала лапками, как будто совсем не умела плавать, вытягивала шею и потом — цап! — хватала пиранью за плавники своей острой пастью. Она уже отгрызла у нее полхвоста, а от боковых плавников остались одни культяпки.

Кристиано, увидев, что вытворяет это чудовище, побежал рассказать все хозяйке. Но та удостоила его таким же вниманием, с каким оглядывала банки с кормами для золотых рыбок.

Кристиано вернулся к аквариуму, где черепаха продолжала увечить пиранью, которая принимала пытку столь терпеливо и смиренно, что у него сворачивались кишки.

В какой-то момент черепаха, куснув плавник, нацелилась на жаберный карман рыбы. Удар. Еще один. Наконец она вгрызлась в налитые кровью жабры. Оттуда плеснула красная струя, окрасившая в розовый цвет воду в аквариуме. И эта кровь дошла до носа пираньи. Ее глаз загорелся, как монитор компьютера, рыба задрожала, возбуждаясь точь-в-точь как акула, учуявшая кровь жертвы, только это была не кровь жертвы, а ее собственная. Пиранья неожиданно пришла в движение: обнажив ряд острых зубов, она раскромсала черепахе горло с той же легкостью, с какой рвутся капроновые чулки.

Кристиано удалось сачком (он бы ни за что на свете не сунул туда палец) вытащить из воды рептилию до того, как пиранья ее прикончит, и шлепнуть в другой аквариум, полный маленьких неоновых рыбок. Черепаха, сама едва живая, тут же набросилась на рыбешек, заглатывая их целиком, но те целыми и невредимыми выплывали через дырку в горле.

Так вот, Кристиано Дзена в это мгновение ощущал себя точь-в-точь как та пиранья в торговом центре, атакуемая со всех сторон. Когда наконец он почует запах крови, своей собственной крови, он сорвется и устроит кровавую бойню.

Он бросил на землю окурок и подошвой ботинка растер его в кашу.

"А что, если меня кто-нибудь видел?"

Внезапно он понял, что теперь не так уж уверен, что никто не видел, как он кидал труп в реку. Может, там был рыбак, да кто угодно, даже на расстоянии нескольких сотен метров, тогда он пропал.

Кристиано провел рукой по лбу. Лоб покрылся испариной, и вообще он чувствовал себя неважно.

"Меня найдут. Как пить дать найдут.

Погоди!

Стоп! Черт, погоди минутку! Это не ты ее убил! Что на тебя нашло? Не ты ее убил! Это был не ты! Ты ничего не сделал. Только то, что сделал бы каждый сын"

"Каждый сын поступил бы, как я, — пробурчал Кристиано, прижав пальцы к губам. — Они поймут".

"Поймут, как же... Сяду за решетку на всю жизнь".

"Ну почему? Черт!" — Он резко поднялся, и в тот момент, когда он пинал ногой по сплющенной дверце машины, зазвонил сотовый. Он вытащил его из кармана, надеясь, что звонит Данило. Но это был Трекка...

Он не стал отвечать. Тренькнув десяток раз, телефон замолк, и Кристиано еще раз попробовал дозвониться до Данило. Сотовый по-прежнему не отвечал. Он набрал домашний номер.

Длинные гудки. Он звонил, звонил, но никто не подходил.

Кристиано уже совсем было отчаялся, когда неожиданно раздался женский голос:

— Да, алло?

— Алло... — в изумлении ответил Кристиано.

— Кто это?

— Это Кристиано...

Секундное молчание, потом:

— Ты сын Рино?

Кристиано узнал голос. Это была Тереза, жена Данило.

— Да... Можно поговорить с Данило?

Снова пауза, потом Тереза упавшим голосом сказала:

— Ты ничего не знаешь?

— О чем?

— Тебе никто не сказал?

— Нет. Чего?

— Данило... Данило с нами больше нет.

— Как нет? Куда же он подевался?

Он попал в ужасную аварию. Машину занесло, она врезалась в стену и...

Нет, не может быть..

— Он умер? Я не понял, он что, умер?

— Да. Умер. Мне очень жаль..

— Но почему он умер?

— Кажется, он был пьян. Потерял управление... — Голос Терезы словно шел из колодца.

Кристиано отнял телефон от уха, рука бессильно скользнула вниз. Он разъединился, глядя на чаек в небе, на мусор, на столбы черного дыма.

Данило был мертв.

Как сердце Кристиано.

Которое больше ничего не чувствовало. Ровным счетом ничего.

Ему было абсолютно по барабану, что Данило, его приемный дядя, толстяк Данило, умер, разбившись об стену.

Единственное, что пришло ему в голову, — это что теперь он по-настоящему в дерьме.

"Надо сматываться. Я должен найти Четыресыра, и мы сбежим".

Но сначала надо объяснить все папе.

222.

В нескольких километрах от свалки, на реке, надувная лодка карабинеров наконец-то сумела подплыть к трупу.

Толпа разом смолкла, остался только шум барабанящего по зонтикам дождя, жужжание раскаленных ламп, от которых поднимались струйки пара, и гул реки.

С лодки прыгнул спасатель в водолазном костюме, со страховкой и спасательным крутом. На секунду показалось, что пучина затянула его, но вот он вынырнул, и течение понесло его прямо к дереву, в ветвях которого застрял труп. Он обхватил руками тюк, и общими усилиями его подтянули обратно к лодке.

С обоих берегов и с моста сорвалась волна аплодисментов, потерявшаяся в грохоте реки.

Человек-падаль, стоя у парапета, до крови расчесывал себе шею.

"Рамона".

Кто это сделал? Кто завернул ее в полиэтилен и бросил в реку?

"Это не мог быть Бог. Он рук не марает".

Бог всегда действует через других, Он повелевает, а кто-то идет и делает.

"Почему Ты не дал сделать это мне? Я бы понял. Я бы отказался от мысли закончить вертеп. Я все для Тебя сделал".

Он огляделся. Вокруг были сотни промокших людей. Где-то среди них, может быть, стоял и тот, кто бросил тело в реку.

"Кто ты? Где ты? Я хочу с тобой поговорить. Может, ты мне поможешь понять".

Он обхватил руками голову и сжал виски.

Слишком много мыслей кружилось в голове. Слишком много голосов звучало одновременно, оглушая его. Хотя он предчувствовал, что скоро эти разлагающие мозг голоса утихнут и наконец наступит тишина.

В кармане зазвонил сотовый. Он достал его:

— Алло?

— Алло, Четыресыра?

"Хватит!!! Меня зовут иначе, ясно вам или нет?!!" — захотелось ему крикнуть.

— Кто это?

— Это я, Кристиано. Слушай. Это важно. Ты где?

— На улице.

— Увидимся в больнице? Мне надо с тобой поговорить.

— Когда?

— Сейчас. У меня родилась идея. Приезжай поскорее.

Человек-падаль услышал за спиной вой сирены. Он обернулся и увидел, как через толпу медленно пробирается полицейская машина. За расчерченным дождем задним стеклом виднелся силуэт пассажира.

"Это он. Он сбросил в реку труп". Его качнуло, ноги не держали, пришлось схватиться за перила.

— Четыресыра, ты меня слышишь?

— Извини. — Человек-падаль отключил сотовый и двинул следом за полицейской машиной, шатаясь, тяжело дыша, низко опустив голову, с трудом расчищая себе дорогу локтями среди общего безумия, почти теряя сознание от боли в боку и в плече. Все растворилось во тьме, населенной монстрами, которые злились, посылали ему проклятия, замечали его, запоминали его лицо, но все это было не важно: он должен был следовать за тем человеком.

Наконец, выключив сирену, машина остановилась.

Человек-падаль хотел подойти ближе, но полицейский кордон не позволял этого сделать.

Женщина с зонтом и фонариком в руках открыла дверцу автомобиля. Человек вышел, прикрывая голову газетой. Потом они стали спускаться по железной лестнице к реке и скрылись из виду.

Человек-падаль протолкнулся в первые ряды, чтобы следить за ними.

Он увидел, как по длинной железной лестнице они спустились вниз к берегу, где положили Рамону. Увидел, как человек присел на корточки рядом с трупом и закрыл руками лицо.

"Так это отец..."

Он разинул рот, и на мгновение проблеск света озарил его сердце. Потрясенный горем этого человека, дочь которого он убил, он окаменел.

"Что я наделал?"

Но озарение продлилось не больше минуты. Тьма снова заволокла его сердце, и он сказал себе, что никогда не закончит вертеп. Теперь Рамону положат в гроб и зароют в землю.

Все, что он сделал, оказалось бесполезно. Никто не понимал, что она умерла ради великой и важной цели. "Потому что так велит Бог".

Народ начал расходиться по машинам. Представление окончилось.

Девочка в синем плаще, со стриженными под горшок черными волосами и мокрыми от слез глазами, держала за руку мать и хлюпала носом. Человек-падаль остановился, посмотрел на нее, и ему тоже захотелось плакать. Он поднял руку и, всхлипывая, помахал девочке. Та закрылась ладошкой, словно испуганная видом этого долговязого человека, который плакал тайком под желтым капюшоном, но потом помахала ему в ответ.

Они улыбнулись друг другу. "А если это Рино бросил Рамону в реку?" Мысль вспышкой озарила сумеречное сознание Человека-падали.

А если Рино не умер в лесу, как ему показалось? Если он притворился?

223.

Беппе Трекка, запертый в салоне своей "пумы", все еще не мог выбраться с шоссе. Еще полчаса тому назад машины тащились черепашьим шагом, но теперь дело пошло быстрее. Впереди в сотне метров, как мираж, маячил выезд с шоссе.

Он нервным жестом захлопнул крышку сотового.

Сорванец не отвечал.

Это было уже слишком. Что за манеры? Он пытается помочь мальчишке, а тот берет и удирает как сумасшедший. А если с ним что-нибудь случится?

"И у кого возникнут проблемы? У меня!"

Как только Кристиано отыщется, он ему выскажет все начистоту.

"Наверное, к отцу пошел. Куда еще он мог отправиться? А если его не будет в больнице? Если этот балбес сбежал?"

Было такое ощущение, что его душит удав. Беппе ослабил узел галстука, расстегнул воротничок на рубашке и задышал полной грудью, пытаясь прогнать прочь тревогу.

"В придачу еще и ксанакс закончился"

В этой треклятой машине нечем дышать. Он открыл окно, но лучше не стало. Из-за этой бесконечной пробки ему было так плохо. Он чувствовал, что вскипает.

Беппе съехал на запасную полосу, включил аварийку, достал с заднего сиденья зонтик и вышел из машины.

"Это всего лишь приступ паники. Примешь капли, и все пройдет"

Он оперся рукой о капот, словно изнуренный долгим марафоном бегун, и огляделся. Серое как свинец небо. Гудящие машины. Непрекращающийся дождь.

"Зачем я все еще здесь? Мне надо ехать в Буркина-Фасо".

Будет лучше отправить Кристиано в интернат. Беппе все, что мог, уже сделал. Все, хватит с него.

"И вообще... Я свободный человек".

Он ни от кого не зависел. И от него никто не зависел. Он сам выбирал, что делать со своей жизнью. Сам решил вести холостяцкую жизнь, чтобы свободно путешествовать, открывать для себя новые миры, новые культуры.

"И какого хрена меня занесло на эту унылую равнину? Помогать людям, которые не хотят, чтобы им помогали. Если кто и нуждается в помощи, так это я. Ни одна собака не поинтересуется, каково на душе у этого несчастного! Даже кузина, хоть бы раз позвонила..."

Беппе глянул на неподвижный ряд машин. В десятке метров от него стояла малолитражка. За рулем сидел монах. На заднем сиденье — два внушительных сенбернара, от дыхания которых запотели стекла.

Обомлев, Беппе воззрился на монаха.

"Мне надо с ним поговорить. Немедленно"

Он подошел к машине и постучал в окошко. Человек за рулем от неожиданности подскочил в кресле.

— Простите, простите. Я не хотел вас пугать.

Стекло опустилось.

Он увидел худощавое, обрамленное гладкой седой шевелюрой лицо. Смуглая кожа. На длинном носу — узкие очки.

— Вам нужна помощь?

— Да.

— Проблемы с машиной? — Сторожевые псы высунули наружу свои морды, словно чтобы посмотреть, что это за тип, а потом принялись радостно обливать слюной сиденье водителя.

— Изольда! Тристан! Хватит! Место! — прикрикнул на них монах и снова обернулся к Трекке. — Уже три часа сидят здесь взаперти...

— Можно я сяду в машину? Мне надо исповедаться.

Монах нахмурил брови:

— Простите, я не понял?

— Вы должны меня исповедать.

— Здесь? Сейчас?

— Да, сейчас. Прошу вас... — взмолился социальный работник. И, не дожидаясь ответа, сел к нему в "рено-эспас".

224.

Млечный свет фонарей заливал широкую лестницу больницы "Сакро Куоре". Человек-падаль припарковал мотороллер. Из-под кепки и замотанного в несколько оборотов шарфа виднелись только его глаза. Сгорбившись и хромая, он вошел в полупустынный вестибюль больницы. Кристиано стоял у лифта.

Он подошел к мальчику:

— Вот он я.

Тот в первый момент как будто не признал его. Но потом взял за руку:

— Что с тобой случилось?

Человек-падаль собирался выдать ему заготовленную заранее идиотскую небылицу ("Я упал с мотороллера"), но тут его посетило озарение.

Он потупил взгляд.

— Меня побили.

Кристиано отступил на шаг и сжал кулаки, словно боксер на ринге.

— Кто?

— Парни на мотоциклах подсекли меня и поколотили кулаками и ногами.

— Когда это случилось?

— В воскресенье вечером. Я ехал к Данило...

— Кто это был? — Гримаса ненависти исказила черты лица Кристиано. — Скажи мне правду. Это был Теккен? Теккен это сделал?

"Он клюнул"

Тут Человек-падаль, как искушенный актер, кивнул головой.

— А почему ты мне не позвонил?

— Не знаю... Когда они уехали, я сел на мотороллер и вернулся домой. А потом не мог встать с кровати.

— Почему ты ничего мне не сказал, когда мы говорили по телефону?

Четыресыра пожал плечами.

— Ты должен был мне рассказать, Четыре. Теккен побил тебя, потому что ты мой друг. У него зуб на меня, а отыгрался он на тебе. Этот ублюдок мне за все ответит. Клянусь Богом, ответит. — Кристиано посмотрел на его щеку с огромным фиолетовым фингалом: — Ты врачу не показывался?

Человек-падаль попытался замять тему:

— Пустяки... Я в порядке.

Кристиано потрогал ему лоб.

— Да ты горишь. У тебя температура. На ногах не держишься... Здесь есть отделение скорой помощи...

— Нет! Я сказал тебе, нет. Меня куда-нибудь упекут. Они спят и видят...

Кристиано втянул воздух через ноздри.

— Ты прав, Четыресыра. Меня тоже хотят запихнуть в интернат. Послушай-ка, у меня родилась идея. Хорошая...

Человек-падаль не слушал его. Побелев, он скрежетал зубами, словно хотел стереть их в порошок, и раздувал щеки. Уже третий раз Кристиано называл его "Четыресыра", и это не шло ни в какие ворота. Больше никто не должен был так его называть. Никто и никогда.

Он еле удержался от того, чтобы не схватить его и не шмякнуть о стеклянную стену холла, крича: "Никто! Никто не должен меня так называть. Понял?! Никто!"

Вместо этого он пару раз хлопнул себя по лбу и, горько вздохнув, буркнул себе под нос:

— Ты не должен меня так называть.

— Что? — Кристиано не расслышал его за своими словами. — Что ты сказал?

— Ты не должен больше меня так называть.

Кристиано недоуменно поднял бровь:

— В каком смысле, извини?

Человек-падаль два раза стукнул себя по бедру и опустил глаза, как нашкодивший ребенок.

— Как ты только что меня назвал. Больше так не называй.

— Так — как? Не хочешь, чтобы я звал тебя Четыресыра?

— Да. Мне неприятно. Прошу тебя, не делай так больше.

225.

"Так-так, значит, это ты Четыресыра".

Кристиано так и слышал голос Теккена и его дружков, когда они избивали его друга.

"Славный у нас сырок"

Вот почему он не хочет больше слышать это имя.

"Теккен, кусок дерьма, за это ты мне заплатишь".

Он подошел к Четыресыра и крепко обнял его, чувствуя сквозь куртку, что тот превратился в дрожащий скелет. И еще от него воняло.

Все эти дни он был один. Мучился, как собака. Без еды. Без чьей-либо помощи.

Кристиано представил, как Четыресыра лежит на кровати в этой своей конуре. Горло сжалось, словно он проглотил морского ежа.

Дрогнувшим голосом он сказал:

— Обещаю. Я больше никогда не буду тебя так называть. Не волнуйся.

И услышал, как тот пробубнил в ответ:

— Я — Человек-падаль.

Кристиано отстранился и поглядел ему в глаза.

— Как ты сказал?

— Человек-падаль. Теперь меня так зовут.

"Приехали. Он тронулся".

Рино в коме. Данило мертв. А у Четыресыра окончательно поехала крыша.

Может, он после этих побоев совсем свихнулся.

— Послушай... — Кристиано старался говорить ясно и медленно. — Послушай, что я тебе скажу. Мы с тобой должны смотаться отсюда... Если не дадим ходу, все это плохо кончится. Я точно знаю.

— И куда мы отправимся?

Кристиано снова обнял Четыресыра, чтобы шепнуть ему на ухо. За стеклянными дверьми бара компания врачей за столом смеялась, глядя на бармена, который клал монету себе на локоть, подбрасывал и потом ловил ее на лету.

— В Милан. Мы поедем в Милан. Послушай. Мне сказали, что в подземельях Милана живет куча народу. Люди, которые не хотят жить с теми, кто наверху. У них есть король и что-то вроде армии, которая живет в туннелях метро и решает, можешь ли ты войти. Думаю, тебя вначале испытывают. Но мы с тобой пройдем испытания. И потом мы найдем тихий уголок, где сможем устроить себе дом. Ну, знаешь, место с потайным входом, о котором знаем только я и ты. Внутри сделаем себе кровати и место для готовки. А по ночам будем выбираться наружу и, пока все спят, искать себе все необходимое. Что скажешь? Нравится моя идея? Неплохая, верно?

Кристиано прикрыл глаза, уверенный, что Четыресыра ни за что не поедет с ним. Он никогда не оставит свой городок и свой дом.

Вместо этого он услышал, как тот прошептал:

— Хорошо. Поехали.

226.

Человек-падаль плакал на плече у Кристиано.

Наконец кто-то сказал ему, что делать. Кристиано, его друг, был здесь, с ним, и он его никогда не покинет...

Да, они должны уехать в Милан и жить там под землей. И больше никогда не возвращаться. Никогда. Забыть все. Рамону. Дождь. Лес.

От чудовищности того, что он совершил, закружилась голова, и ему показалось, что под ногами разверзлась бездна. Он схватился за Кристиано, вытер слезы и спросил:

— А Рино? Как мы поступим с Рино? Оставим здесь?

— Пойдем к нему. — Кристиано протянул ему руку. — Давай я помогу тебе.

Человек-падаль крепко сжал руку мальчика.

227.

"...Но, падре, как вы считаете, если я пошлю ей сообщение, я нарушу обет? По сути, ведь я ее не увижу..."

Беппе Трекка и монах сидели в машине на аварийной площадке, в то время как дорога слева от них наконец ожила. Дождь барабанил по металлическому корпусу "рено"

Беппе обо всем ему рассказал. Про ночь. Про Иду. Про Марио. Про аварию. Про иммигранта. Про обет. Про чудо. Это было сущее избавление.

Монах молча слушал его.

Теперь он развел руками.

— Сын мой, что я могу тебе сказать.. Обет — это торжественное обязательство перед Богом. Нарушить его — тяжкий проступок. — Он поглядел Беппе прямо в глаза. — Очень тяжкий. Все остальное должно отойти на второй план, чего бы это ни стоило...

Трекка, убитый горем, отодвинул от себя морду сенбернара, который принял его за леденец.

— Значит, даже сообщение нельзя?

Монах покачал головой:

— Бог вразумил тебя. Он дал тебе возможность не вступать на дурной путь. Ты бы разрушил семью. Оскорбил друга. Господь вернул тебя на путь истинный. Тебе посчастливилось. Всякий раз, как у тебя появится желание нарушить обет, молись — и ты обретешь силу, чтобы устоять.

Социальный работник вздохнул:

— Я так и делал. Я молился. Но у меня ничего не выходит. Она — часть меня. Я смогу жить только рядом с нею.

Монах взял его за руку и крепко сжал ее.

— Мальчик мой, прекрати! Послушай меня. Ты был избран Всевышним. Твоя молитва была услышана. Ты стал свидетелем чего-то безмерного. Думаешь, Бог каждый день творит чудеса? Забудь эту женщину. Теперь у тебя есть миссия. Рассказать свою историю другим, как только что поведал ее мне. — И, охваченный внезапным волнением, он тряхнул Беппе за плечо. — Поедем со мной. Беппе съежился и, робея, спросил:

— Куда, падре?

— В Швейцарию. В Сент-Уайен, в странноприимный дом у перевала Сен-Бернар. Я познакомлю тебя со своим духовным начальством. Ты понимаешь, насколько твоя история может быть поучительна для молодежи? В обществе, которое утратило веру, ты — как маяк, сияющий во тьме. Чудеса для того и нужны, чтобы вернуть людям надежду.

Трекка высвободил руку:

— Отличная мысль. Мне надо только машину запереть. Я мигом.

228.

Кристиано Дзена и Человек-падаль опустились на колени у кровати Рино. Дождь бесшумно стучался в двойные стекла окон. Время от времени входила медсестра и в полумраке, как привидение, проскальзывала по палате.

Рино, лежавший в том же положении, в котором Кристиано видел его в прошлый раз, казался не таким бледным, а синяки вокруг глаз превратились из фиолетовых в ярко-алые.

Четыресыра (у Кристиано язык не поворачивался называть его идиотским новым именем) сжимал Рино за руку:

— По-твоему, он может нас слышать?

Кристиано пожал плечами:

— Не думаю... Не знаю... Нет... — Он должен рассказать Четыресыра про лес. Про Рино и Фабиану. Четыресыра был единственный человек, кому он мог об этом поведать. Единственный, кто его поймет. Он собрался с духом.

— Послушай... Я должен тебе кое о чем рассказать... — Но он запнулся.

Четыресыра смотрел на Рино так пристально, словно общался с ним без слов, а потом, не оборачиваясь, сказал:

— Твой отец — большой человек.

— Почему? Четыресыра сжал губы.

— Потому что он меня спас.

— Когда?

Он принялся почесывать себе щеку.

— Все время спасал. С самого первого раза, когда мы познакомились в колледже. Меня затолкали в бочку и стали катать по двору. А он пришел и спас меня. Он даже не знал, кто я такой.

Кристиано на самом деле очень мало знал о школьных годах отца, когда они познакомились. Рино рассказал ему, что в ту пору у Четыресыра не было тиков и хромоты, он был только слегка чудаковатый.

— А потом он помог мне после того, как меня ударило током на реке... Когда меня выписали из больницы, я ходил на костылях. И он возил меня на машине. Однажды он привез меня на пустырь, где теперь склад запчастей "Опеля", отобрал костыли и сказал, что если я хочу вернуться домой, то должен шагать без них. И если у меня не получится идти, то я могу добираться ползком, его задолбало нянчиться со мной, я прекрасно могу ходить сам, а все проблемы — только в моей гнилой башке.

— И что?

— Потом он сел в машину и уехал, оставив меня одного.

— И что случилось?

— Я черт знает сколько провалялся на земле. Высоко надо мной тянулись линии высокого напряжения, я слышал гудение быстро бегущего тока. Если смотреть с земли, эти провода казались струнами гитары. Хорошо, у меня с собой была пара кексов в целлофановой упаковке. Я их съел. Потом, лежа на земле, я увидел, как из-за пшеничных колосьев выглядывает темная горбатая фигура. Это было чудовище. Оно не двигалось. Стояло на месте. И смотрело на меня. На нем был длинный-предлинный черный балахон, а лицо было как у ворона. С черным клювом и перьями вот здесь. — Он показал себе на плечи. — Он мне ничего не делал. Только сверлил своим недобрым взглядом. Рукава у него на одежде были длиннющие, до самой земли. Потом он приблизился, и из-под рукавов выглянули концы костылей, знаешь, с пластиковыми накладками, чтобы не поскользнуться. — Он сделал паузу и вздохнул. — Это была Смерть.

Кристиано в молчании выслушал всю историю, но на этом месте не удержался от вопроса:

— Это папа тебя так разыгрывал?

— Нет. Это была смерть. Она дожидалась, когда я умру. Но я закрыл глаза, а когда открыл их, ее больше не было. И тогда я встал и пошел. Я говорил своим ногам: "Шагайте! Шагайте!" — и они шагали. А потом передо мной вырос твой отец, куривший сигарету, опершись о капот "рено-5" Я обернулся: Смерти больше не было.

— Это ты заставил ее уйти, когда встал на ноги.

— Нет. Это был твой отец. Твой отец прогнал ее.

Кристиано взял Рино и Четыресыра за руки, уткнулся головой в простыню и заплакал.

229.

Человек-падаль гладил по голове сотрясаемого рыданиями Кристиано и в ужасе неотрывно глядел в темный угол палаты.

Он рассказал не всю историю. Не смог. Смерть была там, с ними. Он видел ее. Она была в палате. Притаилась в правом углу. За тележками с мониторами. Сливалась с тенью, но это была она. Такая же, что и тогда в поле, тот же клюв и те же перья на плечах, те же длиннющие руки с металлическими костылями.

Человек-падаль застыл в ужасе. Во рту пересохло.

"Знаю, ты пришла за Рино. Пришла забрать его".

230.

"И все это мне? Сент-Уайен, странноприимный дом, бернардинцы! — Беппе Трекка вел машину и говорил сам с собой громким голосом. — Послушать его, так я должен ехать в Швейцарию, забираться черт знает куда в горы, чтобы, как последний идиот, рассказывать по Иду и про кемпер. Вот это уж нет!"

Он сел в машину и на полной скорости промчался мимо монаха, который как раз отвел в сторонку своих псов. Для надежности он посмотрел в зеркало заднего вида, не преследует ли его служитель культа. Никого.

Как бы то ни было, монах однозначно дал понять, что обет нарушать нельзя. Это было очень серьезное ослушание. Он посмотрел на Беппе с недвусмысленным выражением — тем самым выражением, с которым встретит его Господь, когда Беппе постучится в двери рая. Так что никаких контактов с Идой, никаких CMC, ММС, никаких писем и тому подобного. Никто не мог ему помочь, пора было в этом себе признаться. Это была только его проблема. С которой он должен был разобраться, как мужчина и как верующий.

И был один только способ с ней разобраться. Скрыться. Завтра он отвезет Кристиано к судье, после чего, собрав чемоданы, вернется в Ариччу, а оттуда улетит в Африку.

Он затормозил перед больницей в тот самый момент, когда оттуда выходили Кристиано и Четыресыра."Теперь-то он меня выслушает"

Он бибикнул. И закусил губу. Забыл, что здесь больные.

Кристиано подошел к машине. Глаза у него были красные. "Видать, плакал"

Желание высказать ему все начистоту улетучилось. Он открыл дверцу и позвал Кристиано в машину.

Среда

231.

В шесть утра Кристиано разбудило негромкое хлопанье двери в отцовскую спальню.

"Он вернулся. Папа вернулся домой"

Это было невозможно. Он знал, что, даже если отец придет в себя, он не сможет самостоятельно встать с кровати. И все же Кристиано слез с постели, надеясь, что это он, как надеется остаться в живых падающий с крыши небоскреба человек.

Комната Рино была пуста.

Дверь хлопала из-за сквозняка, потому что было открыто окно в туалете. Он закрыл его, вернулся к себе в комнату, выпил воды, сел за стол и стал писать.

"Привет, папа,

я счастлив что ты читаешь это письмо, значит ты очнулся. Меня здесь нет, я уехал в Милан. Я сбежал, потому что меня хотели упечь в интернат. Они нашли способ нас разлучить. Ты всегда мне говорил, что они ищут любой предлог, и вот они его нашли. Приезжай ко мне в Милан. Мы с 4 Сыром живем в туннелях метрополитена.

4 Сыра очень болен и мне кажется что с головой у него тоже не все в порядке. Он тоже боится что его посадят в психушку.

Данило умер. Он попал в смертельную дорожную аварию.

Не сердись что меня нет, со мной все в порядке. Ты лучше приезжай ко мне в Милан. Или увидимся, где ты скажешь.

Что касается того дела, не волнуйся, я обо всем позаботился, но ни с кем не говори. Важно чтобы никто ничего не заподозрил.

Я не бросил тебя. Я просто тебя жду.

Я тебя люблю.

Кри"

Кристиано перечитал письмо и поморщился. Оно было ужасное, хотелось сказать отцу миллион вещей, но в этот момент слова не шли ему в голову. И потом, через это письмо полиция и социальные работники выйдут на его след.

Он встал и выбросил его в унитаз, а потом начал собирать чемодан.

Он найдет способ сообщить отцу, что они с Четыресыра в Милане.

232.

Пока Кристиано собирал чемодан, Человек-падаль лежал у себя на кровати перед телевизором.

Его била лихорадка. Он был словно завернут в пропитанную потом плащаницу, внутри все пылало. А пять минут назад он колотил зубами от озноба.

Во рту пересохло, язык был весь в ранках и язвочках.

"Надо позвонить Кристиано, сказать, что сегодня у меня никак не получится выехать в Милан. Может быть, завтра..."

"Я не могу ему звонить! Он ведь сюда явится... и обнаружит вертеп", — вздохнул он.

Ночью он начал бредить. Увидел, как простыни и стены комнаты покрываются маргаритками. Огромными железными маргаритками. Он пытался сорвать их, но они были слишком тяжелыми, чтобы удержать их в руке.

Хотелось выключить телевизор, от которого спекались мозги. Но для этого надо было встать.

"В лаборатории Гарнье разработаны новые кремы для волос "Фруктис". Вместе с шампунем и бальзамом они защищают и укрепляют волосяной покров головы", — орал голос в телевизоре.

Человек-падаль коснулся волос. Они болели и пульсировали, как электрические провода.

Тогда он стал медленно размазывать этот невидимый крем по голове. Он почувствовал облегчение, крем ему очень помогал, с ним эти гремящие в голове голоса совсем скоро утихнут.

233.

Кристиано Дзена запихнул в рюкзак кое-какую одежду, банку с маринованными овощами, фонарик, чтобы светить в туннелях, и все, какие были в доме, лекарства — для Четыресыра.

Была одна загвоздка. Деньги. У него на все про все было двадцать пять евро, которые он копил на игровую приставку "Сони". На эти деньги им до Милана не доехать. Он перерыл все отцовские вещи, все карманы и ящики и набрал еще три евро.

Итого двадцать восемь.

Ясное дело, у Четыресыра нет ни гроша.

Где добыть недостающее?

"Беппе Трекка".

Кристиано медленно спустился вниз, стараясь как можно меньше шуметь.

Социальный работник спал на диванчике перед включенным телевизором. Какая-то блондинка объясняла, как с помощью обычных шнурков и пуговиц сделать абажур.

Потом пустили рекламу.

Беппе повесил брюки и рубашку на спинку стула. А на полу у кровати положил сотовый, ключи от машины и бумажник.

Не дыша, Кристиано нагнулся и поднял его.

Он собирался его открыть, когда на экране появилась заставка выпуска новостей и пошел обзор главных событий.

"Сегодня в Варрано, в церкви, состоится прощание с юной Фабианой Понтичелли, обнаруженной вчера в водах Форджезе. Судья дал санкцию на погребение после получения результатов вскрытия, проведенного вчера вечером доктором Вьотти..."

Фотография улыбающейся Фабианы во весь экран.

Кристиано застыл как вкопанный с бумажником в руках.

Это было давнишнее фото, когда у нее еще были короткие волосы.

— Что ты делаешь?

Кристиано подскочил и от испуга чуть не подбросил бумажник в воздух.

Трекка, зевая, глядел на него:

— Что ты делаешь с моим бумажником в руках?

Кристиано замялся, пытаясь придумать оправдание. В конце концов он промямлил что-то вроде:

— Ничего... Хотел посмотреть, есть ли у тебя деньги. Думал сходить купить чего-нибудь к завтраку... Я бы тебе их вернул, не волнуйся. — И положил бумажник на стул.

Трекка смерил его недоверчивым взглядом, но потом как будто поверил. Потянувшись, он обернулся к телевизору:

— Это из-за нее мы застряли в той пробке. Бедняжка.

Тем временем начался репортаж о Фабиане. Показали ее родителей, осаждаемых журналистами. Затем прокурора, женщину средних лет в строгом костюме, которая сказала, что поиски убийц развернулись по всем направлениям и что будут тщательно проверены все версии. Потом перешли к назначенным на это утро похоронам. Кардинал Бонанни в присутствии представителей власти отслужит заупокойную мессу.

Ноги не держали Кристиано, он вцепился в спинку дивана, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. Его словно затянуло на дно колодца с ледяной водой, мышцы и сухожилия как будто таяли под кожей.

Беппе снял со стула рубашку и надел ее.

— Она училась в твоей школе. Ты ее знал? Сделав над собой нечеловеческое усилие, Кристиано вынырнул на поверхность и ответил:

— Да... — Он хотел добавить, что они были мало знакомы. Но на это сил не было.

— Ты только представь! Ее изнасиловали и потом убили, раскроив череп. Что за нелюдем надо быть, чтобы сделать подобное? Четырнадцатилетнюю девочку!

Кристиано чувствовал, что должен что-то ответить, но в голову ничего не пришло.

"Сейчас меня стошнит".

— В любом случае убийца обречен. Его моментально поймают.

— Ах... да? — вырвалось у Кристиано.

Беппе поднялся с дивана, продолжая смотреть на экран.

— Если убиваешь человека, знай — тебя найдут. Рано или поздно тебя обязательно вычислят. Можешь не сомневаться. Достаточно какой-нибудь мелочи, самой незначительной, и ты пропал. Нужно быть полным дураком или полоумным, чтобы верить, что можно совершить убийство и выйти сухим из воды. Единственная возможность совершить идеальное убийство — никому не должно быть дела до того, чтобы найти виновного. Так ведь убили не нелегального иммигранта. Изнасиловали и зверски убили четырнадцатилетнюю девочку. Всем важно найти убийцу. Ее родным, полицейским, которые не хотят выглядеть последними ничтожествами, жителям города, которые не желают, чтобы на свободе разгуливал монстр, убивающий их детей, сторонникам смертной казни, тем, кто просто хочет взглянуть в глаза монстру, телевизионщикам и журналистам, для которых такие дела — хлеб насущный. Этого типа — я тебе говорю — поймают максимум за неделю. Как пить дать. Спасти его может только чудо. Будь я убийцей, я бы сдался в руки правосудия. Или нет, скорее пустил бы себе пулю в лоб.

Он надел брюки.

— Мы должны поехать на похороны. Вся школа там будет. Ты тоже должен пойти. Потом на прием к судье. Постараемся понять, как нам быть. Хорошо?

— Хорошо. — До конца своих дней Кристиано Дзена задавался вопросом, где он тем утром нашел в себе силы удержаться, чтобы не выложить всю правду.

234.

Человек-падаль смотрел на улыбающуюся ему с экрана Рамону. Она попала в новости по телевизору.

"Благодаря мне"

Губы растянулись в улыбке, и он протянул руку, чтобы погладить ее, но не дотянулся.

Он закрыл глаза, а когда вновь открыл их, не мог сообразить, сколько прошло времени и вообще спал он или нет.

Через дверь в гостиную была видна восточная оконечность вертепа, подступавшего почти к входной двери. Здесь была самая пустынная зона. Скудная растительность. Песчаные дюны. Тут обитали роботы, космические корабли, инопланетяне и доисторические монстры. Опасная, зараженная зона, куда не совали нос пастухи и даже солдаты ходить не решались.

Человек-падаль приподнял голову и бросил взгляд на противоположный край вертепа. Он помнил, где нашел каждую статуэтку, каждую зверушку, каждую машинку. Например, вон тот черный робот с красными глазами и клещами вместо пальцев — его он вытащил год назад из фонтана в сквере. Какая-то мамаша подарила его своему сыну. Ребенок разодрал коробку, скрежеща зубами, словно внутри сидел враг, с которым ему предстоит сразиться. Достав робота, он зажег ему глаза, подвигал ногами, а потом, наигравшись, выбросил игрушку в фонтан с золотыми рыбками.

Женщина присела на корточки рядом с малышом и сказала ему: "Антонио, зачем ты бросил его в воду? Так не делают. Мама заплатила за него кучу денег. И к подаркам надо относиться бережно" Они оставили робота в воде, а Человек-падаль достал его и поселил в зоне будущего.

Здорово было бы вернуться в те времена.

Когда еще ничего не случилось.

235.

Кристиано Дзена стоял посреди гостиной. Трекка дожидался его на улице.

Может, он больше никогда не увидит этот дом. Кристиано посмотрел на шезлонг, в котором обыкновенно сиживал Рино. Посидел в нем.

Он никогда не любил этот недоделанный дом у самого шоссе, но при мысли о том, что он покидает его, у него сжималось сердце. Он родился здесь, в этих стенах. Кристиано огляделся по сторонам, ища что-нибудь на память, но взять было решительно нечего.

— Кристиано! Поехали. Мы опаздываем. — Голос Трекки звал его с улицы.

— Секунду, иду!

Потом Кристиано увидел свернутое в углу засаленное одеяло, которым укрывался отец. Он взял его, понюхал и сунул в рюкзак. После чего, хлопнув дверью, вышел из дома.

Солнце только-только поднялось над горизонтом, но уже сейчас было понятно, что день будет теплый и безоблачный. Воздух был прозрачный, ветви деревьев шевелил легкий ветерок.

— Что у тебя в рюкзаке? — спросил Беппе Трекка у Кристиано, отпирая ключом машину.

— Одежда.

— Одежда?

— Да, отцовская одежда для Четыресыра. Когда приедем в Варрано, я занесу ему, а потом подойду к тебе в церковь.

Они сели в машину.

Социальный работник завел мотор и пристегнулся.

— Не думаю, что это хорошая мысль. Сначала поедем на похороны. Для учеников школы отвели специальные места. Тебя ждут. Потом нам надо к судье, а после отвезем ему одежду.

Кристиано натужно хохотнул:

— Меня? Кто меня ждет?

— Твои преподаватели, одноклассники...

Автомобиль выехал на шоссе.

Кристиано задрал ноги на приборную панель.

— Что ты говоришь? Да они на меня плевать хотели.

— Ошибаешься. Я говорил с твоей учительницей итальянского и рассказал ей, что случилось с твоим отцом. Она очень огорчена и надеется, что ты скоро вернешься к занятиям.

Кристиано, хохоча, закачал головой:

— Какая сволочь.. Нет, ну ты только посмотри, каковы люди?

— Что?

Кристиано опустил и снова поднял стекло.

— Ничего. Забудь.. Все равно без толку. Некоторых вещей тебе не понять.. — Но потом продолжил: — Что именно она тебе сказала? Ну же, скажи мне.

— Что ей очень жаль и что она надеется, что ты как можно скорее вернешься к занятиям.

— Знаешь, сколько раз эта мымра говорила, что мне лучше бы как можно скорее распрощаться со школой? Тогда почему она хочет, чтобы я вернулся? Не понимаю. И знаешь, что она сказала о моем отце, перед всем классом? Хочешь знать? Что он скверный тип. Кто она, черт возьми, такая, чтобы говорить, что мой отец скверный тип? Она с ним знакома? Они друзья? Мне так не кажется. Это она скверный тип. Шлюха. Знаешь, чего стоит сказать по телефону: "Мне очень жаль, надеюсь, что он скоро вернется к занятиям"? Ничего. Ноль. Никаких усилий. Только рот раскрыть. Представляю, как она огорчилась, узнав, что мой отец в коме... Весь день небось проплакала. Да она спит и видит, чтобы он умер. Напрасно надеешься, потому что мой отец придет в себя! Не хочу я идти на эти хреновы похороны.

Социальный работник включил стрелку и остановил машину на аварийной площадке, потом долго смотрел на Кристиано, прежде чем заговорить:

— Вот уж этого я не понимаю. Ведь Фабиана была твоей подругой.

— Начнем с того, что кто тебе сказал, будто Фабиана была моей подругой? Мы с ней были едва знакомы. Дружба — это другое. И потом, на эти похороны люди явятся, только чтобы показаться перед другими и показать, какие они хорошие. Будут притворяться, что плачут. Все ложь. Никому нет никакого дела до Фабианы Понтичелли. Ты что, не понимаешь?

— Слушай, если твой отец умрет, ты огорчишься?

— Что за вопросы ты задаешь? Конечно.

— А Четыресыра огорчится?

— Конечно.

— А Данило, если бы был жив, не огорчился бы?

— Конечно.

— А я огорчился бы?

Кристиано хотел ответить "нет", но не решился:

— Да... Думаю, да.

— А родители Фабианы не огорчены тем, что их дочь избили, изнасиловали и убили? Огорчены они, как ты думаешь?

— Да.

— А ее братишка, ее родственники, друзья, да вообще всякий, у кого не черствое сердце, не испытает боли от того, что невинная девочка, единственная оплошность которой состояла в том, что она слишком поздно возвращалась домой, была зверски убита — хуже, чем скотина на бойне?

Кристиано не ответил.

— Твой отец прикован к больничной койке. Данило из-за выпивки умер, врезавшись в стену. Уж ты бы должен знать, что значит страдание, и должен уметь сочувствовать. Знаешь, что такое сочувствие? Послушать тебя, так возникает ощущение, что тебе оно совсем незнакомо. Ты всех ненавидишь. Готов взорваться от злости. Кристиано, сердце-то у тебя есть?

— Нет. Я его потерял... — только и сумел сказать Кристиано.

236.

Голоса из телевизора продолжали толочь лихорадящий мозг Человека-падали. Какая-то неразборчивая каша из музыки, выпусков новостей, кулинарных рецептов и рекламы. Однако одна фраза отделилась от этой мешанины звуков и достигла его понимания: "Мы беседуем об ужасном преступлении в лесу Сан-Рокко с профессором Джанни Калькатерра, известным криминологом, ведущим передачи "Преступление и наказание".

Человек-падаль повернул голову к телевизору со скоростью лабораторной обезьянки, которой вкололи опиум, зажмурился и с трудом попытался сосредоточиться.

На экране в белых креслах сидели два человека. Одного, сухопарого, он знал — тот каждое утро появлялся на первом канале. Другой был толстяк с острой бородкой и длинными седыми волосами, немного смахивавший на Данило. Серый костюм в полоску, в зубах — потухшая трубка.

— Итак, профессор Калькатерра, что вы думаете насчет убийцы или убийц несчастной Фабианы? Начнем по порядку: первые данные говорят о том, что действовал одиночка или несколько человек?

Профессор выглядел раздраженным, как будто его силком затащили на передачу.

— Сразу хочу предупредить: учитывая, что в моем распоряжении совсем мало фактов, все, что я скажу, не имеет никакой научной ценности, это всего лишь мои догадки, чтобы помочь зрителям разобраться.

— Вы правы. Обращаем внимание зрителей на то, что сказанное профессором не имеет никакой научной ценности.

Профессор Калькатерра взял трубку и скривил лицо, словно проглотил свежее дерьмо.

— Начнем с того, что насилие всегда порождается непростыми отношениями с собственной сексуальностью.

Человек-падаль был уверен, что тип в телевизоре — это Данило, притворяющийся профессором Калькатеррой. А если не он, то какой-нибудь его родственник.

— Насилие порождается ощущением беспомощности и неполноценности по отношению к миру и в особенности к миру женщин. Вероятно, в случае с Фабианой Понтичелли насильник убил девушку, потому что не смог получить удовлетворение при изнасиловании...

Ведущий перебил Калькатерру:

— То, что вы говорите, профессор, очень, очень интересно, вы, несомненно, открываете новые перспективы в понимании этого ужасного убийства, которое потрясло всю Италию. Жаль, что у нас остается мало времени. Последний вопрос, профессор. Как продвигается расследование?

— В поисках убийц Фабианы Понтичелли уже достигнуты определенные результаты, следственная комиссия и полиция, хотя пока и не делают официальных заявлений, настроены умеренно оптимистично относительно шансов отыскать виновного в короткие сроки. Кое-кто кое-что знает, и он заговорит.

Тьма спустилась на Человека-падаль, и новый, безмерный, неведомый до сих пор страх овладел им. Из головы улетучились все мысли, и голоса тоже внезапно замолкли.

Он сидел, пригвожденный к креслу, тяжело дыша и пристально глядя в потолок. Из тьмы медленно всплыла одна мысль, одно имя.

"Рино. Рино Дзена".

Только Рино мог на него показать. Это он знает и заговорит. Он увидел, как рука Рино поднимается и тычет в него указательным пальцем.

Но ведь Рино уже должен был умереть. Человек-падаль видел, как Смерть крутится вокруг него.

А если она явилась туда за кем-нибудь другим? Каждый день в больнице умирает куча народу.

Шатаясь, он поднялся, взял с комода пистолет, который забрал у Рино в лесу, и крепко сжал его в ладони.

На этот раз его не остановят.

237.

Они оставили машину на стоянке у спортивного центра.

— Что здесь делают все эти люди? — спросил Кристиано, показывая на колонну автобусов.

Беппе нацепил жуткие темные очки в поллица.

— Школьники, приехали на похороны.

Кристиано подумал, что или Фабиана Понтичелли знала полсвета, или люди приехали на похороны, не будучи с ней знакомы.

В центре улицы перекрыли, везде стояли наряды муниципальной полиции, так что, не имея специального разрешения, въехать было нельзя.

— Мессу отслужат в церкви Сан-Бьяджо, — напомнил Беппе.

Кристиано шел впереди.

Трекка, не спуская глаз, следил за ним.

"Как за собакой, которую первый раз спустили с поводка.

Наверное, что-то учуял".

Толпа молчаливо двигалась к церкви на пьяцца Болонья. По пути Кристиано обратил внимание, что все магазины на улице закрыты, а на опущенных ставнях висят черные банты.

Он не видел такого скопления народу даже прошлым летом, когда приезжал Габиббо [58] и его дивы, но когда вышел на площадь, то и вовсе обомлел.

Площадь превратилась в сплошной живой ковер, из которого торчали крыши телевизионных микроавтобусов с тарелками антенн, мраморная конная статуя и фонари, на которых гроздьями были развешаны громкоговорители. В окнах многоэтажных зданий вокруг площади тоже теснились люди. Вдоль балконов тянулись наспех расписанные белые полотнища: "ФАБИАНА, ТЫ НАВСЕГДА ОСТАНЕШЬСЯ В НАШИХ СЕРДЦАХ", "ФАБИАНА, НАУЧИ НАС БЫТЬ ДОБРЕЕ", "ФАБИАНА, ТЕПЕРЬ ТЫ ЖИВЕШЬ В ЛУЧШЕМ МИРЕ".

— Дай руку, а то потеряемся в этой сутолоке. — Трекка протянул ему ладонь, и Кристиано пришлось подчиниться.

Они кругом обошли площадь и наконец приблизились к церкви — современной постройке из серого бетона с остроугольной крышей, крытой широкими листами позеленевшей меди. В центре фасада — громадный витраж с тощим Христом. На ступенях толпился стремящийся попасть внутрь народ.

— Пошли отсюда. Нас не пустят, — бросил Кристиано, пытаясь высвободить руку.

— Погоди... Ты же учился с ней в одной школе. — Трекка что-то сказал сотрудникам охраны, и их пропустили. Они пересекли правый неф, с трудом протискиваясь в давке. В воздухе стоял сильный запах ладана, цветов и пота.

Кристиано столкнулся нос к носу с Кастардином, владельцем мебельной фабрики, тем самым, чью собаку он прикончил.

Кастардин вгляделся в него:

— Если не ошибаюсь, ты сын Рино Дзены.

Кристиано собирался сказать "нет", но рядом стоял Трекка.

Он кивнул головой.

— Мне рассказали про твоего отца. Мне очень жаль. Как он?

— Спасибо. Хорошо.

Тут вмешался социальный работник:

— Он еще в коме. Но врачи настроены оптимистично.

Кастардин надрывал голос, словно они были на дискотеке в Римини.

— Хорошо. Хорошо. Ну, как только он придет в себя, передавай от меня привет, понятно? Как только отец выйдет из комы, скажи ему, что старик Кастардин передает ему большой-пребольшой привет. — И он дважды щелкнул Кристиано по затылку.

Кристиано представил себе, как отец приходит в себя и ему говорят, что Кастардин шлет ему большой-пребольшой привет. Да он от такого как минимум опять навсегда впадет в кому.

Рядом в нескольких метрах стояла Марианджела Сантарелли, парикмахерша, у которой с отцом был роман, когда Кристиано был совсем маленький. Она надела мини-юбку, а лицо закрыла вуалью. И Макс Маркетта, хозяин "Евробилда", тоже был тут. Разоделся, как жених на свадьбу, и разговаривал по сотовому. В инвалидном кресле, которое толкал филиппинец, сидел Маркетта-отец.

Они добрались до рядов, где сидели ученики школы. Те, как только увидали Кристиано, стали перешептываться и пихать друг друга локтями, показывая на него.

Кристиано стоило больших усилий не развернуться и не смотаться оттуда.

Учительница итальянского, пробравшись вперед, подошла к нему, крепко обняла и прошептала в ухо:

— Мне рассказали про твоего отца. Мне очень жаль.

"Как Кастардин, слово в слово"

238.

Человек-падаль вошел в больницу.

Казалось, сердце вот-вот выскочит из груди. И еще ему надо было отлить. Одну руку он прижимал к животу, а другой касался стального корпуса спрятанного в трусы пистолета.

В конце концов ему удалось сюда добраться. Он даже не знал, как это у него получилось. Даже мотороллер завелся с первого раза.

Город словно сошел с ума. В лавках все ставни опущены. Дороги перекрыты. Стоянки забиты автобусами. Улицы заполонили идущие в сторону центра люди.

Он хотел спросить, куда все идут, что за чертовщина творится кругом, но духу не хватило. Повсюду стояла охрана и постовые.

Может, сегодня был концерт Лауры Паузини [59] или политическая демонстрация.

Он хотел сразу рвануть наверх, к Рино, но сперва надо было помочиться. Мочевой пузырь чуть не лопался.

Он вошел в туалет рядом с баром. Слава богу, там никого не было. Человек-падаль поспешил к писсуару и облегчился, откинув голову и прикрыв глаза.

Ему тут же пришлось опереться рукой об стену, чтобы не упасть на пол, такая была адская боль. Казалось, он писает огнем вперемежку с осколками стекла.

Открыв глаза, он увидел, что белые стенки унитаза забрызганы красным, а из члена сочится кровавая моча. Кислый аммиачный дух сливался с металлическим запахом крови.

"Черт", — в отчаянии пробормотал он.

В этот момент со скрипом хлопнула пружинная дверь уборной.

Человек-падаль наклонился к стене и посмотрел в дыру, в которую стекала его алая моча.

За спиной послышалось цоканье каблуков по кафельному полу. Краем глаза он увидел мужскую фигуру, зависшую в трех толчках от него.

— Ааааах! Говорят, терпеть вредно. Особенно когда ты уже не мальчик, — выдохнул человек, и в тот же момент звучно ливануло.

Человек-падаль обернулся.

Это был Рики. Посланный Богом ангел.

На нем был тот же серый фланелевый костюм и та же рубашка в клетку. Те же светлые волосики поверх проплешины, будто только что облизанные коровой. Все то же самое.

— Рики, — вырвалось у него само собой. Человечек обернулся, оглядел его и выгнул дугой брови.

— Кто ты, дорогой?

— Это я. Ты меня не узнаешь?

— Прошу прощения?

— Да как же? Ты мне вот это дал. — Человек-падаль вытащил из-под свитера висевшее на шее распятие.

Рики как будто колебался, признать ли его или отпереться и дать деру. В конце концов он кивнул:

— Да. Конечно... Теперь припоминаю. Как дела?

Человек-падаль шмыгнул носом:

— Я умираю...

Рики застегнул ширинку.

— Так распятие было для тебя? — Он подошел к раковине. — Ты должен был сказать мне об этом... Я бы дал тебе что-нибудь другое. Почему ты мне не сказал?

Пожав плечами, Человек-падаль признался:

— Не знаю. Знаю только, что умираю и что Бог меня покинул.

Рики отступил на пару шагов, промокая руки бумажной салфеткой.

— Ты молился Господу?

— Бог со мной больше не разговаривает. Он выбрал кого-то другого. Что я сделал плохого? — Человек-падаль, хромая, подошел к человечку и взял его под локоть.

Рики окаменел.

— Этого я не знаю. Но ты должен продолжать молиться. Более настойчиво.

— Но, Рино, должен я его убить? Или Бог уже позаботился обо всем? — Он принялся лупить ногой по земле, словно пытаясь раздавить невидимого таракана.

Рики испуганно, словно перед ним был прокаженный, высвободил руку:

— Слушай, извини, но мне надо идти. Удачи.

Человек-падаль увидел, как тот скрывается за дверью, и его губы скривились в гримасе ужаса, он упал на колени, обнял себя, поник головой и заплакал, причитая:

— Скажите, что мне делать. Прошу вас.. Вы мне только скажите. И я сделаю.

239.

Беппе Трекка стоял, прислонившись к колонне бокового нефа и скрестив на груди руки.

Он оставил Кристиано с одноклассниками и теперь видел его светлую макушку между их голов.

Там, среди них, Кристиано казался пришельцем. Он даже не удостоил их взглядом.

"Парень с характером, да еще с каким"

Кристиано оправится, в этом Беппе не сомневался. Он ни разу не хныкнул, Беппе не видел на его глазах ни единой слезинки. Вот как нужно вести себя перед лицом испытаний.

А он как раз чувствовал себя усталым и слабым.

Нестерпимо хотелось поехать домой, принять душ, побриться и написать заявление об увольнении. Завтра он закроет счет в банке, уложит свои скромные пожитки и отправится на машине в Ариччу.

Беппе снял очки, протер их и снова нацепил на нос. Прищурившись, он увидел Иду, она сидела в центральных рядах. Рядом с ней — Марио и дети.

Ему следовало подскочить, поперхнуться, спрятаться за колонной, а он вместо этого застыл в прострации, глядя на нее. В эти дни он тысячу раз представлял себе эту минуту и ни разу не подумал, что может так прореагировать. Он был безмятежен, спокоен, потому что стоило увидеть ее, как все тревоги и страхи растворялись, словно соль в воде. Он знал, что видит ее в последний раз, и хотел хорошенько ее запомнить, чтоб никогда не забыть. И жить воспоминаниями о ней.

На ней был строгий черный костюм и серая водолазка. Волосы собраны на затылке. Длинная шея. Она была великолепна. Время от времени она смахивала рукой челку со лба.

"Какого хрена я дал этот обет?"

И потом, кто сказал, что африканец был мертв? Он лежал на земле, но мог просто лишиться чувств. Беппе ему даже сердце не послушал. Какой болван! Это чувство вины двигало им. В панике он решил, что тот отдал концы. Хоть один врач констатировал его смерть?

"Негр был в полном порядке. Еще и носки мне всучил.

И потом, чудес не бывает. Это все выдумки для укрепления веры. Господь — не купец; у которого можно выторговать милость в обмен на обещание.

Да как мне в голову могло прийти, что стоит помолиться, и Бог воскресит мертвеца? Тогда бы вообще никто не умирал!"

Не было никакого чуда. А если не было чуда, то и обета тоже. Если он ошибается и за свое счастье ему придется платить, что ж, он готов заплатить.

"Я люблю Иду Ло Вино и ни за что на свете не хочу ее потерять"

Он почувствовал, как по телу разливается тепло, руки и ноги обмякают. Он словно рождался заново. Кто-то снял с его груди тяжкий груз, не дававший дышать.

Беппе наполнил воздухом легкие, выдохнул и провел пальцами по волосам.

Разгладив руками пиджак и поправив узел на галстуке, он решительным шагом двинулся сквозь толпу и стал пробираться в ряд, где сидела Ида.

До него донесся манящий аромат ее духов. Он взял ее под локоть:

— Ида?

Женщина обернулась и увидела его. В ошеломлении она прошептала:

— Беппе! Где ты пропадал?

— Сводил счеты с Богом, — ответил он, потом сделал знак подождать и (обернулся к Марио Ло Вино, приветливо улыбающемуся в его сторону: — После службы мне надо с тобой поговорить. — Беппе сел и сжал в ладонях руку Иды.

240.

Кристиано пришлось обниматься со всеми одноклассниками. Некоторые его даже целовали. Даже Колицци, этот жалкий ботаник, который всегда его ненавидел. Единственная, кто не удостоил его взглядом, была подруга Фабианы, Эсмеральда Гуэрра.

В первый момент он ее даже не узнал, такую элегантную, с заплетенными в длинную черную косу волосами. Даже пирсинг сняла. Красива она была невероятно и выглядела повзрослевшей. В руке у нее был листок, который она беспрерывно перечитывала. Ее окружала свита фрейлин, всячески ее утешавших.

Кристиано сел рядом с Пьетролином, которого как-то поколотил в торговом центре картонной фигурой Бреда Питта.

Пьетролин пихнул его в бок:

— Гуэрра будет читать стихи, которые написала для Фабианы. А завтра в три тридцать ее будет показывать "Жизнь в прямом эфире".

В другом крыле церкви рядом с исповедальней стоял Теккен со всеми своими дружками. Дукато, Мушмула, Меммо и еще трое или четверо, которых Кристиано не знал по именам. Он был загипсован с головы до ног.

"Поделом тебе досталось. Я тебя что надо отделал. Ты этого заслуживаешь. Учитывая, что ты сотворил с Четыресыра..."

Внезапно по церкви пробежала волна шепота.

Кристиано обернулся.

Вошли отец, мать и братишка Фабианы. Толпа расступилась, чтобы пропустить их. Крепко взявшись за руки, они робко двигались вперед посреди людского моря. Кто-то поднимал над головой сотовый, чтобы сфотографировать их и заснять на видео. В полумраке церкви дисплеи телефонов светились как погребальные свечи.

Семью Понтичелли усадили в первый ряд рядом с мэром, кучей других важных персон и полицейскими в форме. Операторы крупным планом навели телекамеры на мать, взявшую сынишку на руки.

— После отпевания будет процессия до кладбища. Я так и не понял, надо нам идти или нет.

Кристиано посмотрел на Пьетролина, не зная, что сказать. Он избегал смотреть в сторону алтаря с первой минуты, как вошел в церковь, но теперь не удержался.

На красном ковре стоял белый гроб. Он утопал в ирисах, тюльпанах, маргаритках. Вокруг — десятки венков и целая стайка белых плюшевых крольчат.

Нескончаемым потоком люди двигались к алтарю, чтобы положить цветы или просто коснуться гроба.

"Внутри лежит Фабиана, и я последний, кто прикасался к ней".

У него перед глазами всплыло мгновение, когда, сбрасывая в реку завернутый в пленку труп, он нечаянно коснулся пальца на ее ноге.

241.

Человек-падаль открыл дверь отделения реанимации.

Сердце гулко билось в груди, но ритм был ровный.

У комнаты, где лежал Рино, царило оживление, туда-сюда сновали врачи и медсестры.

Завывал сигнал тревоги.

Он подошел, кусая ладонь.

Закрывая ему обзор, вокруг кровати толпились и что-то обсуждали доктора.

На него никто не обращал внимания.

Тогда он собрался с духом и подошел поближе. Под свитером он чувствовал давящий на ноющие ребра пистолет.

За спинами медиков он увидел укрытое простыней тело Рино. Его шею, подбородок, щеки, опущенные веки... Испещренную наколками руку, из которой торчали прозрачные трубки. Рука поднималась над кроватью. Указательный палец показывал в его сторону. Голубые глаза глядели прямо на него.

Рино открыл рот и сказал:

— Это был ты!

242.

Зазвучала музыка, и церковь затихла. Слышен был только детский плач.

В глубине, рядом с алтарем, четыре девочки в черных юбках и белых блузках выводили на скрипках печальную мелодию. Кристиано уже слышал ее в каком-то фильме про войну.

Эсмеральда взглянула на Карраччо, преподавательницу математики, та кивнула ей, что пора выходить, и школьники повставали со скамей, пропуская ее и подбадривающе похлопывая по плечу.

В церкви стояла такая тишина, что стук черных каблуков отдавался гулким эхом под железобетонными арками.

Эсмеральда с достоинством поднялась по трем ступеням, прошла рядом с гробом и встала за пюпитром. Потом она наклонилась к микрофону и, несколько раз сделав глубокий вдох, с третьей попытки заговорила тающим голоском:

— Я прочитаю стихотворение. Я написала его для тебя, Фабиана. — Она провела рукой по глазам. — Улыбчивая Фабиана. Добрая Фабиана. Фабиана, освещавшая своим светом самые мрачные дни... Фабиана, смешившая нас. Теперь ты... — Эсмеральда опустила голову и беззвучно зарыдала, вздрагивая плечами. Она попыталась продолжить: — Теперь ты... Теперь ты... — но не могла. Наконец она пролепетала сквозь всхлипы: — Нам будет одиноко без тебя, мотылечек. — Она отошла от пюпитра и, закрыв ладонями лицо, бросилась на свое место.

Алессио Понтичелли посмотрел на жену и крепко сжал ее руку. Переведя дух, он поднялся к микрофону.

Кристиано несколько раз видел его у школы. Красивый дядька, спортивного вида, с непременным бронзовым загаром. Но сейчас он казался больным, словно из него высосали все силы, — бледный, растрепанный, с лихорадочно горящими глазами. Он вытащил из кармана пиджака сложенный листок, развернул, посмотрел в него, но потом засунул обратно в карман и тихо заговорил:

— Я написал о Фабиане, о моей дочери, о том, каким чудесным созданием она была, написал про ее мечты, но я не могу, простите меня... — Он шмыгнул носом, смахнул с глаз слезы и заговорил уже более решительно: — Говорят, Бог умеет прощать. Говорят, что Бог в своей безграничной доброте создал людей по своему образу и подобию. Только одного я не понимаю: как мог Он создать чудовище, которое убило мою малышку? Как мог Он при всем этом присутствовать? Как мог Он смотреть, как бедную девочку сбивают с мотороллера, бьют, насилуют, а потом лишают жизни, раскроив камнем голову? Видя все это, Бог должен был возопить с небес так громко, чтобы мы все оглохли, должен был устроить светопреставление, должен был... Но Он ничего не сделал. Дни идут, и ничего не происходит. Солнце всходит и заходит, а гнусный убийца расхаживает среди нас. И меня просят говорить о прощении? Я не нахожу в себе сил. Он лишил меня лучшего, что у меня было... — Он опустился локтями на пюпитр, закрыл лицо ладонями и разрыдался. — Я хочу увидеть его мертвым...

Мать Фабианы поднялась, подошла к мужу, крепко обняла его и увела прочь.

За алтарем кардинал Бонанни, дряхлый-предряхлый сгорбленный старичок, хриплым голосом начал служить мессу: "Вечный покой даруй им, Господи, и свет вечный да светит им".

Вся церковь поднялась со скамей и повторила за ним:

— Вечный покой даруй им, Господи, и свет вечный да светит им.

Кристиано остался сидеть, беззвучно плача. С трудом сдерживая рыдания, он почти не мог дышать.

"Я чудовище, чудовище".

Как он мог тащить окровавленное тело Фабианы, не испытывая никакой жалости? Как он прожил эти дни, не чувствуя стыда? Не думая о том, что принес горе в чью-то семью? Как он нашел в себе силы мыть ее тело, не мучаясь угрызениями совести? Как он оказался способен на все это?

"Потому что я чудовище и не заслуживаю прощения"

243.

В гостиной Человека-падали было жарко.

Лучи высоко стоящего в небе солнца лились сквозь застекленные двери, в восточной части вертепа занималась заря.

Из настежь распахнутой двери уборной доносилось чириканье воробьев, гудки автомобилей и пронзительный рев мегафонов, передававших идущую в церкви Сан-Бьяджо мессу.

Человек-падаль вышел из кухни, держа в руках стул.

"Из глубины взываю к Тебе, Господи: Господи! услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих", — прокаркал из громкоговорителей кардинал Бонанни.

Человек-падаль, стараясь ничего не опрокинуть, поставил стул посреди вертепа. Одна ножка попала в озеро, сделанное из синего пластмассового тазика. Другая встала на железнодорожные пути. Третья вклинилась в стаю раздирающих покемона белых медведей. Четвертая оказалась в центре площадки, где были припаркованы в ряд танки и пожарные машины.

"Надеюсь на Господа, надеется душа моя; на слово Его уповаю. Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи — утра".

Затем Человек-падаль вернулся обратно и разделся. Снял с себя дождевик. Черно-белый шарф "Ювентуса". Свитер и майку. Стянул ботинки и носки. Сбросил штаны. Вынул пистолет и положил его поверх кучи с одеждой. Наконец дошла очередь до трусов.

"Во имя Отца и Сына и Святого Духа".

Он развел руки, как подбитый голубь, выпятил вздутый живот, наклонил вбок голову и посмотрел на свое отражение в дверном стекле.

Длиннющие руки. Распухшее, фиолетовое правое плечо. Кадык. Черная борода. Маленькая круглая голова. Распятие на волосатой груди. Худое тело в темных пятнах синяков. Темный пенис спереди висящих, как спелые плоды, яиц. Правая нога — кривая, пораженная разрядом. Шрам поперек икры, твердый, как сучок дерева. Черные ногти на ногах.

Он увидел, как за плечами скользнула тень. Оборачиваться не стал, потому что и так знал, кто это. Казалось, он слышит цоканье ее костылей и шуршание волокущегося по полу черного балахона.

"Братья и сестры, чтобы совершить это Святое Таинство за упокой души младой сестры нашей Фабианы с надеждой, которая дается нам через Воскресшего Христа, осознаем смиренно грехи наши", — заходился священник.

Человек-падаль вытащил из розетки зарядку от телефона и, переступая, словно колосс, через пустыни, реки и города, взобрался на стул. Поднял одну ногу. Маленькая белая буренка впилась в подошву. Он отлепил ее и прикрутил к цепочке вместе с распятием.

"Да помилует нас Всемогущий Бог и, простив нам наши грехи, приведет нас к жизни вечной".

Человек-падаль протянул руки к потолку. Прямо над ним торчал крюк для светильника и два электрических провода, вылезавшие из-под штукатурки, как раздвоенный змеиный язык.

Он в несколько оборотов закрутил провод от зарядки вокруг крюка и потом обернул его вокруг шеи.

"Господи, всегда милующий и прощающий: прими в доме Твоем сестру нашу Фабиану, которую Ты призвал из этого мира; в земной жизни она верила в Тебя и уповала на Тебя, а потому позволь ей вкусить вечное счастье. Через нашего Господа..."

Как странно. Он словно бы не находился больше в своем теле. Он был близко. Совсем рядом. Видел самого себя, нагого, оборачивающего провод вокруг горла. Слышал свое тяжелое дыхание.

"Он — это я?"

"Да, он — это ты".

Какого черта этот человек залез голышом на стул и затягивает себе петлю на шее?

Человек-падаль знал ответ.

Это все его голова.

Его маленькая голова в черных волосиках, как в вороньих перьях. Его безумная голова. Голова, разрушившая его жизнь. В ней было нечто, что заставляло его чувствовать слишком многое, из-за нее он всегда ощущал себя лишним, не похожим на других, голова, которая заставила его делать вещи, о которых он никому не мог рассказать, потому что никто бы его не понял, голова, которая наполняла его ужасом, ликованием, ослепляла, заставила укрыться в этой грязной дыре, дрожащего как мышь, голова, которая заставила его мечтать о вертепе, способном покрыть собою всю землю, заменить настоящие горы, моря и реки горами из папье-маше и морями из оловянной фольги.

Так вот, он устал от этой головы.

"Да, устал", — сказал Человек-падаль и толкнул ногой стул. Он повис над пастухами, солдатиками, пластмассовыми зверушками и бумажными горами.

"Как Бог".

Задыхаясь, он развел руки.

"Господь мой пастырь: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Он подкрепляет душу мою, направляет меня на путь истины ради имени Своего".

Теперь, когда ему больше нечем было дышать, когда его легкие отчаянно вопили "воздуха, воздуха!", когда мозг готов был лопнуть, когда ноги бились, как в тот день, когда через них прошел ток, он внезапно понял.

Понял, чего не хватало вертепу.

Не Рамоны.

Как все просто.

"Меня. Меня не хватало"

Четыресыра улыбнулся. Ослепляющая вспышка. Одна. Вторая. Третья.

Потом наступила несущая свободу тьма.

244.

"Придите, Святые Божий, выйдите навстречу, Ангелы Господни. Примите ее душу и предстаньте с нею перед престолом Всевышнего. Да приимет тебя Христос, который призвал тебя, и ангелы да введут тебя с Авраамом в рай. Примите душу ее и предстаньте с нею перед престолом Всевышнего. Вечный покой даруй ей, Господи, и да воссияет ей свет вечный. Примите ее душу и предстаньте с нею перед престолом Всевышнего"

Кристиано все еще сидел среди товарищей, но мысли его были далеко, в другой церкви. Пустой. Он стоял перед пюпитром рядом с гробом, в котором лежал его отец. Четыресыра и Данило сидели в первом ряду.

"Мой отец был плохим человеком. Он изнасиловал и убил невинную девушку. Он заслуживает того, чтобы отправиться в ад. И я вместе с ним за то, что помогал ему. Я не знаю, почему я ему помогал. Клянусь, что не знаю. Мой отец был пьяница, жестокий человек, самый что ни на есть скверный тип. На всех лез с кулаками. Мой отец научил меня стрелять из пистолета, мой отец помог мне избить парня, которому я же порезал седло мотоцикла. Мой отец всегда был рядом со мной со дня, когда я родился. Мать сбежала, и он меня вырастил. Мой отец брал меня с собой на рыбалку. Мой отец был нацист, но он был хороший человек. Он верил в Бога и никогда не богохульствовал. Он любил меня, и Четыресыра с Данило он тоже любил. Мой отец знал, что такое хорошо и что такое плохо.

Мой отец не убивал Фабиану.

Я это точно знаю"

Провод зарядного устройства лопнул. Четыресыра рухнул на пастушков, на домики из кирпичиков "Лего", на уточек и розовых барбапап.

На больничной койке Рино Дзена пошевелил рукой.

Чей-то голос над ним произнес:

— Вы слышите меня? Если слышите, подайте знак. Любой знак.

Рино улыбнулся.

Кристиано Дзена открыл глаза.

Все стояли и аплодировали вслед проплывавшему к выходу белому гробу.

Он тоже встал и крикнул: "Это был не мой отец!"

Но его никто не услышал.

Примечания

1

Козенца — город в Калабрии. (Здесь и далее — примечания редактора.)

2

Полента — каша из кукурузной муки грубого помола.

3

Черный и белый — официальные цвета футбольного клуба "Ювентус".

4

Знаменитый итальянский мотогонщик.

5

"Спортивная газета" (ит.).

6

"Красное и черное" (фр.).

7

"Четыре колеса" (ит.).

8

"Англичанин в Нью-Йорке" (англ.).

9

Гардаленд — парк развлечений, расположенный недалеко от озера Гарда.

10

"Фантастическая четверка" — команда супергероев из фантастического кинокомикса.

11

"Водафон" — компания сотовой связи.

12

"Ядовитый" (англ.).

13

Знаменитый итальянский бард, режиссер и художник.

14

Город на севере Италии.

15

Барбапапа (Barbapapa) — персонаж популярной серии детских книг и мультфильмов.

16

ОБИ (OBI) — магазины товаров для ремонта и дачи.

17

Социальный работник — сотрудник социальной службы, имеющий дело с неблагополучными категориями населения.

18

Компания сотовой связи.

19

Известная скороговорка.

20

Вторая по высоте горная вершина после Джомолунгмы.

21

"Воин мира" (англ.).

22

"Радужный флаг" — флаг с цветами радуги и надписью "РАСЕ" ("Мир"), символ пацифистского движения.

23

Известная песня Джино Паоли.

24

Мортаделла — вареная колбаса, которую производят в Болонье.

25

Вьери Кристиан — известный футболист.

26

Танец, популярный в Латинской Америке.

27

Лурд — город во Франции, прославившийся как место паломничества после того, как в середине девятнадцатого века местной жительнице явилась Дева Мария.

28

Перевод Н. Демиуровой.

29

"Стучаться в райские врата" (англ.).

30

"Цветущий сад" (ит.).

31

Реган — главная героиня известного фильма ужасов "Экзорцист", одержимая дьяволом.

32

Выдающийся джазовый трубач.

33

Ксанакс — транквилизатор из группы бензодиазепинов, оказывает также снотворное действие.

34

Персонаж мультфильмов.

35

Знаменитый хор евреев из оперы Верди "Набукко".

36

"Просекко" — белое игристое вино.

37

Веспа Бруно — известный итальянский тележурналист, ведущий программ, посвященных политике.

38

"Такой одинокий" (англ.).

39

Падре Пио — монах-капуцин, один из самых почитаемых католических святых.

40

Крупная страховая компания.

41

"Флинстоуны" — знаменитый американский мультсериал.

42

Бард и автор песен, прославившийся в 60-70-е годы.

43

Крепость в Израиле, символ стойкости иудеев в борьбе против римских завоевателей.

44

Пантани Марко — знаменитый велогонщик.

45

Коралловая бухта (англ.).

46

Лига Севера — политическая партия, пропагандирующая националистические убеждения.

47

"Сакро Куоре" — Святейшее сердце Иисуса, католический символ любви и милосердия.

48

Сорт выпечки.

49

Фраччи Карла (р. 1936) — звезда итальянского классического балета.

50

Оссобуко — традиционное итальянское блюдо из телятины или говядины.

51

Бифштекс по-флорентийски славится внушительными размерами порции и тем, что мясо подают малопрожаренным.

52

Евангелие от Иоанна, 11:41-44.

53

"Попай-мореход" — известный в Италии анимационный сериал.

54

Проктоседил — противогеморроидальное средство.

55

Базалья Франко — психиатр, по инициативе которого в 1978 году был принят закон, реформировавший психиатрические клиники и значительно улучшивший положение душевнобольных в Италии.

56

Ректоскопия — метод исследования прямой кишки с помощью ректального зеркала или ректоскопа.

57

Кампания — область на юге Италии.

58

Ведущий популярной телепрограммы "Ползучие новости". У этого неуклюжего кукольного персонажа есть две красотки ассистентки, непременно блондинка и брюнетка.

59

Паузини Лаура — итальянская поп-певица.

Content

Амманити Никколо Как велит бог

Пролог

ДО

Пятница

Суббота

Воскресенье

НОЧЬ

ПОСЛЕ

Понедельник

Вторник

Среда

Примечания