Елена Хаецкая

Тролли в городе

Царица вод и осьминогов

(Трансформация Гемпеля)

Город принимал странный вид: дома, улицы, вывески, трубы – все было как бы сделано из кисеи, в прозрачности которой лежали странные пейзажи, мешаясь своими очертаниями с угловатостью городских линий; совершенно новая, невиданная мною местность лежала на том же месте, где город…

Широкая, туманная от голубой пыли дорога вилась поперек степи, уходя к горам, теряясь в их величавой громаде, полной лиловых теней. Неизвестные полуголые люди двигались непрерывной толпой по этой дороге; это был настоящий живой поток; скрипели обозы, караваны верблюдов, нагруженных неизвестной кладью, двигались, мотая головами, к таинственному амфитеатру гор; смуглые дети, женщины нездешней красоты, воины в странном вооружении, с золотыми украшениями в ушах и на груди, стремились, перегоняя друг друга…

Толпы эти проходили сквозь город, дома, и странно было видеть, как чистенько одетые горожане, трамваи, экипажи скрещиваются с этим потоком, сливаются и расходятся, не оставляя друг на друге следов малейшего прикосновения…

А. Грин. Путь

С тех пор как мой приятель, Андрей Иванович Гемпель, бесследно пропал, прошло немало времени, но обстоятельства его исчезновения никогда не переставали меня тревожить. Гемпель, в общем-то, был человек со странностями. Не смею утверждать, что я, будучи его давним знакомцем, хорошо его знал. Полагаю, подобным не вправе похвастаться никто.

Мы с ним вместе учились в школе, но это вовсе не значит, что я изучил его характер вдоль и поперек. Скорее, напротив. В детские годы весь мир представлялся мне совершенно ясным и не требующим никаких дальнейших исследований.

Я, например, не давал себе труда задумываться о личной жизни учительниц. С моей точки зрения, они так и появлялись на свет – в заношенных деловых костюмах и с растрескавшимися от постоянного соприкосновения с мелом пальцами. Все их предназначение было обучать меня химии, геометрии и другим наукам. С наступлением вечера они растворялись в небытии, чтобы утром опять возникнуть из пустоты с учебником наготове.

То же самое относилось и к одноклассникам. Эти создания, во многом похожие на меня, совершенно не требовали особого внимания с моей стороны. Ничего в них не было такого, к чему следовало бы приглядеться пристальнее. Такие же интересы, как и у меня, с незначительными вариациями, такие же проблемы, те же непонятливые родители, двойки и прочие оценки, портящие жизнь, причудливые взаимоотношения друг с другом. Их способ существования был лишь немногим сложнее, чем у учительниц; они возникали из пустоты не только на время школьных занятий, но и в любое другое – например, когда мне хотелось выйти погулять, в кино или на вечеринку. Тогда я брался за телефон, нажимал на кнопочки – и очередной одноклассник изъявлял свою готовность к скорой материализации.

Живя с подобным представлением о мире, трудно составить себе настоящее впечатление о каком-либо конкретном человеке.

В первые годы студенчества меня ожидало немало открытий, но по-настоящему я изменил свое отношение к жизни после неожиданного звонка Андрея Гемпеля.

Гемпель выдернул меня из моего бытия и перетащил в свое, причем сделал это так непринужденно и с такой бесцеремонностью, что мне поневоле пришлось усомниться в своем положении во вселенной в качестве пупа. Ужаснее всего оказалось, что и Гемпель таковым пупом не являлся. Центр мироздания находился где-то в совершенно ином месте, и место это было удалено от нас обоих на тысячи световых лет.

Мы встретились в кафе. Гемпель, по первому впечатлению, переменился мало. Он был высок, худ, с кудрявыми светлыми волосами, которые в детстве делали его похожим на киношного мальчика, обаятельного хулигана-шестиклассника. В его лице было очень много хрящей. Теперь, когда он вырос и превратился во взрослого мужчину двадцати одного года, это особенно бросалось в глаза.

Нет, кое-какие перемены в его облике все же имелись. Я еще подумал: «Как много, оказывается, значат для нашей внешности волосы, прическа!» В самом деле, милые кудряшки, обрамлявшие костлявую физиономию Андрея, составляли бóльшую часть его обаяния. Сейчас он спрятал их под шапку.

Не успел я открыть рот, чтобы поздороваться, как Гемпель меня опередил.

– А ты все такой же, – сказал он вместо приветствия. – Рад тебя видеть.

Мы поговорили о вузах, о женщинах, о перспективах заработать в самое ближайшее время, о съеме квартир, о невыгодах иметь соседа, о забавных случаях с мобильниками. Все эти темы, как я видел, не слишком-то занимают Гемпеля. Его что-то глодало. Несколько раз он как будто решался заговорить со мной об этом, даже набирал воздуху в грудь, но останавливался в нерешительности.

Ну и что мне оставалось делать в такой ситуации? Сам пригласил, а теперь молчит. Вот я и болтал, в основном о всякой ерунде. В частности, о своей поездке в Чехию с двумя однокурсницами. Об этой поездке я рассказывал уже в сотый раз, поэтому история, поначалу довольно забавная, сделалась скучной даже мне самому. Я пытался оживить ее, вываливая горы пикантных подробностей на свежего человека, однако чувствовал: попытка безнадежно провалилась. Гемпель почти не слушал. Он был поглощен собственной проблемой. Трогал чашку пальцами и пытался что-то высмотреть в глубинах остывающего кофе. Не передать, как такое поведение меня раздражает.

Я зевнул, увял и спросил:

– Что с тобой творится? Давай выкладывай.

Он помолчал еще немного (оказалось, Гемпель умеет на удивление тягостно молчать!) и наконец высказался:

– Ну, понимаешь, я этим ни с кем не могу поделиться, кроме тебя.

– Почему? – Я почувствовал себя польщенным. Впрочем, ненадолго.

– Потому что у нас с тобой нет ничего общего, – ответил Гемпель. – Нет общих девчонок, нет общих знакомых, нет общих дел. Мы в разных вузах, наши родители не знакомы друг с другом. Вероятность того, что информация через тебя доползет до кого-нибудь, кому об этом знать не стоит, крайне мала. Разве что ты выложишь эту историю «В контакте», но, надеюсь, у тебя хватит ума не делать этого.

– Да? – переспросил я, уязвленный. – Почему ты так решил?

– В противном случае я тебя убью, – просто сказал Гемпель. – С другой стороны, – продолжал он прежним рассудительным тоном, – мы с тобой знакомы с третьего класса, так что ты можешь считаться практически родственником. Во всяком случае, тебе не будет все равно, когда я тебе кое-что о себе открою. По этим двум причинам ты был идеальным выбором.

Заметьте: именно он меня выбрал, а не я его, как происходило обычно. Вы будете считать меня законченным эгоцентриком, но такое со мной произошло впервые. Если бы я знал, что меня ожидает! Та встреча действительно полностью сотрясла основы моего прежде такого стабильного и уютного мироздания. И началось с малости, а дальше события накручивались в геометрической прогрессии.

– Слушай, может, просто пойти выпить пива, – заговорил было я, но Гемпель меня даже не слышал.

Стоило ему открыть рот, как остановиться он уже не мог. Он говорил, говорил и говорил… Сперва, слушая его излияния, я даже испугался: не слишком ли далеко он зашел в поисках смысла жизни. Выражаясь грубо – уж не перешел ли мой Гемпель с пива на наркотики.

Один наш одноклассник уже имел подобный опыт. Он живет неподалеку от меня, и мы часто встречаемся просто на улице. Как-то раз мы остановились поболтать на полчаса, и его прорвало: он был переполнен впечатлениями и жаждал с кем-нибудь поделиться. Рассказывал, что недавно с невероятной отчетливостью увидел и понял бессмысленность всего, – его это очень поразило, вот эта бесконечность пустоты, – поэтому он вскрыл себе вены и поглядел, что выйдет. Ничего путного, разумеется, не вышло, отсидел два месяца в дурке и был теперь под сильным впечатлением от палаты для буйных, которые завывали у него над головой, поскольку размещались этажом выше. «Их легко завести: завоешь сам, они услышат и тоже начинают», – делился он откровениями.

На меня это не произвело тогда впечатления. Я подумал, что он полный псих, вот и все. Какой дурак начнет добровольно принимать наркотики! Это же зависимость, да и деньги постоянно нужны. Но выслушал с интересом и сочувствием.

Однако Гемпель был совершенно другой, и скоро уже у меня в этом не оставалось никаких сомнений. В том, что он видел и пережил, не наблюдалось ни малейшего признака всеохватной пустоты. Напротив. То, что он говорил, устрашало, скорее, своей перенасыщенностью. Вселенная по Гемпелю оказалась настолько избыточна, что дышать в ней было трудно, а уж передвигаться – тем более.

– Помнишь, был такой Лазарев? – начал Гемпель.

Ну, помнил я какого-то Лазарева, только смутно. Он учился с нами с пятого по восьмой классы, потом куда-то подевался. Уехал с родителями на другой конец города и там перешел в другую школу.

Оказывается, Гемпель не терял с ним связи. Они вместе ходили на авиамоделирование, ездили за город. Еще одно доказательство автономности мира: люди запросто общаются между собой, не ставя меня в известность. Нет, даже так: не ставя в известность Величайшего Меня.

Никакой я не пуп. Обидно.

– Года на полтора Лазарев куда-то подевался, – продолжал Гемпель. – А тут мы опять встретились. С этого все и началось…

Рассказ Андрея Гемпеля

(в кафе)

Столкнулись мы с Лазарем неожиданно, в кинотеатре. После фильма он пригласил меня к себе. У него была огромная комната в коммуналке. Утверждает, что четверть бального зала, но наверняка врет. Дом собирались расселять. Впрочем, сколько я помню, этот дом вечно собирались расселять. Там половина квартир стояла необитаемая, и в них заползали бомжи, а потом они устраивали пожар, и их выгоняли или они сами сгорали. Раза четыре на моей памяти было.

Чем еще примечательна та квартира, так это тараканами. Но к ним уже все привыкли, даже брезгливости никакой не было. Когда мы еще были в школе, то частенько заходили к Лазарю поиграть в «Дум» или поводиться на всю ночь. У него родители часто уезжали и оставляли его «на хозяйстве», как он выражался, ну и Лазарь этим пользовался. А теперь он вообще живет один. Ждет, когда ему дадут отдельную квартиру. Родители его отбыли жить в деревню, в Псковскую область. У них там родовое гнездо. Вроде как они решили возрождать вековые традиции, для чего отец занялся росписью наличников в фольклорном стиле, с птицами и солнцами, но потянул спину и угодил в областную больницу.

Лазарь сказал, что у него по пятницам собирается компания. Половина ребят знакомых, из кружка авиамоделирования, ну и еще двое или трое, кого я не знаю. Нормальные ребята. Мне понравятся.

У меня, как ты знаешь, слабость к традициям. В отличие от тебя, я хожу на встречи выпускников, например… В общем, я принял приглашение и твердо собрался прийти.

Намечалась трэш-пати, как раз в связи с фильмом, на котором мы с Лазаревым и встретились. Про вампиров-коммунистов, которые замышляют захватить мировое господство. В фильме их побеждают храбрый американский летчик и дочь советских диссидентов, которую играет какая-то американская актриска с фигурой модели и глупым личиком. Она все время пытается сделать все по-своему, а когда ее хватают вампиры, громко визжит. Этих двоих, как сказал Лазарь, мы отыгрывать не будем. Вампиры only.

Я пришел в дедушкином пиджаке с засаленными плечами. Ребята тоже вырядились в костюмы советской эпохи, кроме одного извращенца, который щеголял в белой шелковой рубашке. Словом, это были типичные советские вампиры эпохи семидесятых, когда русские воспринимались могущественной империей зла.

Компания действительно оказалась приятная. Восемь человек, включая Лазаря, и я девятый. Мы заседали за длинным столом, который собрали из табуреток и досок, у нас был графин с водой, нарзан в стеклянных бутылках, а один принес папиросы «Казбек», чудом сохранившиеся у него на антресолях.

Начали мы с хорового пения «Интернационала». Все встали и старательно вопили, кое-кто даже мелодию не врал. Лазарь загодя скачал слова из интернета и раздал всем распечатки. Не знаю, что подумали соседи и бомжи, клубившиеся в доме. Наверное, испугались. А может, уже привыкли. Лазарь всегда чудил и частенько собирал у себя большие компании.

Упырь с внешностью секретаря парткома называл всех «товарищи» и периодически призывал к спокойствию, хотя никто особенно не буянил. Лазарев время от времени принимался деловито строчить в блокнотике. Он был журналистом из «Правды» (о существовании в Советском Союзе других газет авторы фильма не догадывались).

На заседании рассматривали поданное мной заявление в партию (которое одновременно с тем было и прошением о принятии меня в клан вампиров). Это был основной сюжет предложенной Лазарем игры. Я стоял во главе стола, напротив председательствующего. Его звали Филипп Милованов. Лазарев всегда немного краснел, когда встречался с ним глазами. Это можно было отнести на счет свойственной Лазарю впечатлительности, однако другие участники тоже немного нервничали, если он на них смотрел. Я познакомился с Миловановым только что и мог сказать о нем лишь то, что он был немного старше остальных и действительно обладал тяжелым взглядом.

– Товарищ Гемпель зарекомендовал себя как активный борец, – говорил Костя Рудаков. Этого парня я знал давно, еще по кружку. Он напялил синюю тужурку невероятной заношенности, – надо думать, его дед служил где-то сторожем. – Я рекомендую обратить внимание на послужной список товарища Гемпеля. Взрыв боинга! – Он явно намекал на одну мою неудачную модель, которая бесславно плюхнулась на брюхо прямо в разгар соревнований. – Систематические подрывы основ порядка! Раскуривание папирос в мужском туалете! И наконец, волосы. Прошу обратить внимание на его волосы.

Именно на этой фразе лицо Милованова вдруг приобрело заинтересованное выражение, а все остальные странно оживились и задвигались. Они разглядывали меня так, словно Милованов предложил им остричь овцу и теперь следовало прикинуть – много ли шерсти даст означенное животное и хороша ли окажется прибыль.

В первую секунду меня это возмутило, потом позабавило, я начал горячо поддерживать докладчика, приводить все новые и новые факты, доказывающие, что если не телом, то душой я совершеннейший упырь…

Но затем случилось нечто, чему ты, возможно, не поверишь, тем более что никаких внешних событий не происходило. Все вокруг меня вдруг начало изменяться. Происходило это постепенно, но довольно скоро у меня сложилось ничем не подкрепленное ощущение, что здесь происходит нечто неестественное. В общем-то, конечно, ничего естественного и не происходило. Чего уж там! Начало двадцать первого века, собрались на дружескую пирушку студенты, оделись в потасканные дедовские пиджаки и разыгрывают на полном серьезе партийное заседание упырей.

С другой стороны посмотреть – обычная тематическая вечеринка. Сейчас таких много устраивают. Играют в гангстеров, в американских безработных (подчеркиваю: американских! – в наших играть неинтересно, потому что у многих это игра пожизненная), да в кого угодно, хоть в гавайских куроводов… У меня приятель один есть, у него начальница устроила на Восьмое марта офисную «пати» в форме полета на боинге. Эх, меня, то есть «товарища Гемпеля», рядом не оказалось, чтобы все это взорвать!

В общем, я к тому, что, с одной стороны, «советские упыри» были вечеринка как вечеринка, в порядке вещей, а с другой – очень уж все выглядело серьезно.

А главное, у меня вдруг возникла отчетливая мысль: «Живым ты отсюда не выйдешь».

Но вот Милованов смерил меня последним взглядом, выпил из стакана нарзан и молвил:

– Полагаю, товарищи, характеристика, данная товарищу Гемпелю товарищем Рудаковым, а также рекомендация такого испытанного товарища, как товарищ Лазарев, могут считаться достаточным основанием для принятия товарища Гемпеля в наши ряды с установлением обычного испытательного срока.

Все зааплодировали, а я криво улыбнулся, чувствуя себя на удивление счастливым: ну еще бы, мне оказали такое доверие! И одновременно с тем я сам себе казался дураком. Как-то это происходило все сразу.

Лазарев вскочил и завопил:

– Ура товарищу Милованову!

А другой, я его не знал, встал и очень серьезно предложил:

– Товарищи, я предлагаю отметить это важное событие пением «Интернационала».

Все опять стоя исполнили «Интернационал», после чего я сел вместе с остальными за стол, а Лазарев притащил водку и закуски. Все делалось в строгом соответствии с «первоисточником»: селедку подавали на газете (к сожалению, это была не «Правда», а «Метро» и «Мой район»), водку – в граненых стаканчиках, купленных в «Икее».

После второго тоста – «Ленин и теперь живее всех живых!» – все окончательно расслабились. Только Милованов сидел выпрямившись во главе стола, молчаливый и, по всей видимости, трезвый, и наблюдал за происходящим холодными глазами.

Лазарев совсем раскис. Он и раньше-то пить не умел, а теперь на него сильно влияло большое сборище, общее возбуждение, болтовня. Говоря коротко, Лазаря развезло. Он улегся грудью на стол и объявил:

– Непременно надо Гемпеля с Алией познакомить. Тем более что и волосы…

Он с сокрушенным видом провел рукой по собственным коротко стриженным волосам и икнул.

Кругом зашумели как-то особенно громко, и в гуле голосов слышались возгласы:

– О, Алия!

– Ну да, Алия!

– Хо-хо, Алия!

Разговор перешел на эту самую Алию, и вскорости выяснилось, что решительно все, не исключая и Милованова, были так или иначе в нее влюблены. Как она выглядит и где живет, я не выяснял, но спустя какое-то время пассивного плавания по волнам бессвязного разговора мне все это и так сделалось известно.

Называли адрес на Васильевском острове и с каким-то непонятным упоением описывали грязно-розовый дом, стоящий особняком на углу. Разумеется, рядом с домом Алии, вплотную к нему, был в свое время выстроен другой, но вот уже лет восемь как этот соседний дом снесли, так что теперь с одного боку жилище Алии овевает ветер пустыря, а с другого – ветер перекрестка. Поэтому у нее в квартире всегда сквозняки.

– По этой примете легко вычислить, кто у нее в фаворитах, – сказал Милованов (все сразу замолчали и повернулись к нему, как бы из опасения пропустить хотя бы слово, изошедшее из уст вождя). – Простуда, – пояснил Милованов. – Если часто ходить к Алии, непременно начнешь чихать и кашлять. Просквозит, непременно просквозит, как ни оберегайся. Там отовсюду дует.

– Ну вот еще! – возмутился один из собравшихся. – Вампиры ведь не простужаются. Они не подвержены болезням.

– Вот ты себя и выдал! – вскричал Лазарев с глупым смехом. – Что значит «они»? «Мы»! Это ведь мы – вампиры, забыл?

Говоривший ему не ответил, только пожал плечами и отвернулся. Лазарев, впрочем, этого не заметил.

– Что же Алию сюда не пригласили, если она такая знаменитая? – спросил я.

На меня воззрились с таким удивлением, словно я брякнул несусветную глупость. Но я решил настаивать:

– Заодно и меня бы с ней познакомили… А может, и я бы ей понравился, кто знает? Никогда нельзя предвидеть, где встретишь судьбу.

Конечно, я был пьян, ничем иным нельзя оправдать подобную патетичность. Но здесь следует заметить, что для русского человека «судьба» по преимуществу означает поиск брачного партнера, в то время как для персонажа американского комикса это же самое слово имеет смысл более зловещий: «встретить судьбу» – это попросту умереть.

Именно это и имел в виду Милованов, когда ответил:

– Встретиться с судьбой никогда не поздно. И лучше позднее, чем раньше. А еще лучше – никогда. Поэтому мы и избрали путь Детей Мрака.

Мы поболтали еще немного, стараясь построже придерживаться вампирской тематики. Лазарь периодически ходил в подвал блевать и возвращался оттуда бледный, несчастный, но с осмысленным взором. Прочие истребляли рыбные закуски, щедро заливали их водкой и громко, перебивая друг друга, говорили… Рыбный запах стоял нестерпимый, внутренности потрошеной селедки валялись повсюду, разбросанные по столу и растоптанные на полу. Я сам, отправляясь в туалет, наступил на рыбий пузырь, и он хлопнул под ногой.

Когда я вернулся, меня поразила одна вещь. Я как будто заново увидел всех своих товарищей по пирушке и в первое мгновение не узнал их. В них всех проступило нечто общее и в то же время они сильно отличались от обычных людей. Я не мог сформулировать этого для себя – ни тогда, когда был сильно пьян, ни теперь, когда я абсолютно трезв. Это было именно «нечто», что-то не поддающееся четкому определению.

Но хуже всего было другое. Хоть они по-прежнему шумно и весело болтали, я теперь не понимал ни слова. Какие-то тягучие звуки изливались из их уст, не похожие ни на один человеческий язык. Не были они и подражанием животным. Никаких там «му-му» или «кукареку». Нет, это была именно речь, и притом осмысленная, но… нечеловеческая. Может быть, одушевленные рыбы переговариваются на подобном наречии, подумал я тогда в смятении, но эта мысль была такой же абсурдной, как и все остальное, что происходило в тот вечер.

Я не помню, как уходил, закрывали ли за мной дверь и прощался ли я с Лазарем или же смылся «по-английски», никому ничего не сказав. Проснулся я дома с сильной головной болью, и тотчас картины того, что происходило накануне у Лазаря, отчетливо нарисовались в моем воспаленном мозгу.

Когда я говорю о «воспаленном мозге», я имею в виду именно это. Когда-то, лет десять назад, в макулатуре, которую я тащил выбросить на помойку, я увидел книжку «Господство и подчинение» и, повинуясь обычному любопытству, полистал ее в поисках картинок. В подобных книжках иногда помещают изображения голых женщин в собачьих ошейниках. Будучи подростком, я испытывал к ним сильный интерес.

(В жизни бы не подумал! Сколько всего важного, оказывается, я упустил. – Примеч. мое.)

Однако книжица меня разочаровала. Там имелись в основном довольно скучные схемы вроде: «субъект» – стрелочка – «воля» – стрелочка – «объект». Но одна картинка оказалась забавная. Там был весьма условно нарисован некий «субъект» с вытаращенными глазами. Над его головой волнистые линии изображали высокую температуру. Волосы «субъекта» стояли дыбом. Подпись гласила: «Воспаленное состояние мозга».

Вот у меня в то утро после пробуждения было именно такое состояние мозга. Полагаю, волнистые линии над моей головой оказались бы весьма кстати. Я выпил очень много холодной воды из-под крана, оделся и, сообщив домашним, что иду в вуз, вышел на улицу.

День был тихий и пасмурный. Гудение в моей голове, по крайней мере, прекратилось, но чувствовал я себя очень странно. Если говорить коротко, то я как будто не узнавал самого себя. Что-то во мне переменилось, и произошло это после вчерашней вечеринки.

Дело было не в похмелье, как мог бы предположить какой-нибудь местечковый циник вроде тебя. (Странный выпад в мой адрес! Кажется, я вообще ничего не предполагал и уж точно никаких тупых острот не высказывал. Не говоря о полной сомнительности предположения касательно того, что я могу иметь отношение к «местечковому цинизму»! – Примеч. мое.)

Всем моим естеством я ощущал, что и сам я, и весь мир, в котором я отныне обречен существовать, не имеем ничего общего с прежним. Я как будто видел все вокруг совершенно другими глазами. Когда я дотрагивался до какой-либо вещи, на ощупь она оказывалась совершенно незнакомой. Словно все поверхности разом кто-то смазал слегка жирной влагой, от которой чуть склеиваются пальцы. Иными сделались и запахи. Я не мог избавиться от назойливой селедочной вони, которая как будто нарочно застряла у меня в ноздрях и пропитывала собой решительно всё. Скажу сразу, что все эти искажения восприятия сохранились. Разве что теперь я не воспринимаю их так остро, как в те первые дни.

Туман полз по улицам, и украшения на фасадах домов – все это барокко и рококо, которым так гордится центр Санкт-Петербурга, – сцеплялись с завитушками тумана, сливались с ними в единое целое. Серая, взвешенная в воздухе влага была истинной кровью насильственно выпрямленных, растянутых жил приморского города. Она изливалась из неведомого источника и, пройдя по всем улицам, площадям, переулкам, исчезала в незримом устье.

Я шел, не выбирая направления, однако ноги сами принесли меня к реке, и я увидел, что Нева набухла и поднялась. Она залила ступени и медленно подбиралась к парапету. От зеленоватой воды тянуло подгнившими огурцами.

Впервые в жизни я начал понимать назначение всех этих каменных и металлических львов, установленных возле спусков к Неве. Я понимал, почему они скалятся и кто тот незримый враг, которого они тщетно пытаются запугать своими ощеренными мордами.

Ни тогда, ни теперь у меня нет слова для того, чтобы дать этому врагу четкое определение, однако уже тогда я с обостренной ясностью осознавал, что и сам сделался частью этого враждебного львам окружения. Я был из «тех», а львы – из «этих», я был, условно говоря, из числа ночных и влажных, а они – из воинства солнечных и земных. И смысл их откровенного уродства стал мне теперь очевиден.

Я ступил на мост. Вдали виднелись вырастающие из облачной гущи сломанные шеи портальных кранов. Круглый купол церкви с ангелом был наполовину съеден белесой дымкой. Васильевский остров медленно плыл, оставаясь притом на месте.

Я миновал готическую церковь, краем глаза заметив в ее высокой башне странные огни. Одно время в этой церкви устроили заводской склад, а после она долго стояла заколоченная.

По мере того как я уходил все дальше в глубь острова, туман сгущался. Неожиданно я перестал узнавать пейзаж. На привычные петербургские доходные дома начали накладываться совершенно иные картины. Я видел серый камень, покрытый фантастической резьбой: изображения глубоководных гадов с переплетающимися щупальцами, морских дев со свисающими до пояса грудями и жабрами за ушами, витые рога, раковины, медуз и тритонов. Все это двигалось и видоизменялось, перетекало из одного в другое, растворяясь в тумане и снова материализуясь перед моим изумленным взором. Но – и это показалось мне самым странным – прежние фасады зданий тоже оставались на месте. Они то проступали сквозь призрачные, незнакомые, то исчезали, но никогда не пропадали насовсем. Их присутствие постоянно угадывалось, а иногда – особенно после очередного порыва ветра – делалось единственным.

Приблизительно то же самое произошло и с людьми. На улицах было довольно мало прохожих: в основном это были бабки с авоськами или офис-женщины, спешащие куда-то с папочкой в руке. Но среди них ленивой, расхлябанной походкой бродили совершенно другие личности: в грязных шароварах, босые, в балахонах или вовсе полунагие, с острым горбиком между лопаток, согнутые, кривобокие, чрезмерно тучные или, наоборот, ужасно тощие. Одни были черны как сажа, другие обладали болезненно-белой кожей и одутловатыми щеками. Они текли по мостовым, то и дело натыкаясь на жителей Васильевского острова, но никогда не вступая с ними в контакт.

Казалось, я неведомым образом обрел способность видеть два непересекающихся мира одновременно и находиться сразу в обоих. Я до сих пор не вполне избавился от этого, и, признаюсь честно, иногда подобное существование становится мучительным.

Когда я увидел тот самый дом, то мгновенно узнал его. Розовый фасад, пустырь с одной стороны и перекресток – с другой. У меня не возникло ни малейших сомнений в том, что я у цели. Возможно, с самого начала я направлялся именно сюда, к таинственной Алии, о которой велись разговоры вчера за столом у Лазарева, и только сейчас осознал это.

Розовый дом выступал из тумана, как плечи Элен Безуховой из кружев бального платья; он одновременно был и очень красив и производил отталкивающее впечатление. Казалось, в нем есть нечто сальное, нечистое, такое, что заставляет, прикоснувшись, тотчас отдернуть руку. И чем дольше я рассматривал его, тем менее понимал, в каком из двух открывшихся мне миров он находится. Дом был достаточно материален, чтобы считаться принадлежностью мира здешнего, и вместе с тем абсолютно призрачен, как всякий выходец из мира потустороннего (или, если угодно, параллельного).

Некоторое время я разглядывал его и пытался понять, чего я хочу: уйти и никогда больше не думать ни о доме, ни об Алии, ни даже о бедном Лазаре; или же, напротив, – войти и стать частью этой истории.

Мысли в голове не то чтобы путались – их было слишком мало для того, чтобы они могли перепутаться или даже просто встретиться в моих пустынных мозгах. Мое умственное состояние в тот миг можно было выразить одним-единственным словом: недоумение. Я вообще не понимал ни своих желаний, ни своих ощущений, ни того, что происходило у меня под носом, ни того, что случилось со мной вчера. Словом, сплошной туман. Обыкновенная питерская погода, но разве не она свела с ума целую кучу народу?

В конце концов одно чувство выделилось из бесформенного клубка слабо выраженных эмоций и открыто заявило о себе. Это чувство было любопытством.

Повинуясь его импульсу – не потому, что он был сильным, а потому, что он был единственным, – я вошел в подъезд и сразу же остановился.

Это был самый обыкновенный подъезд. Здесь пахло кошками. В стене, разрисованной таинственными иероглифами местных хулиганов, красовались остатки камина, и даже многократные покраски казенной синей краской не смогли вполне уничтожить лепнину, его украшающую. Широкие ступени были выщерблены, перила кое-где обвалились.

Сквозь немытые стекла медленно сочился серый свет. Как и на всякой лестнице в старом петербургском доме, здесь начинало чудиться, будто ты погружен глубоко под воду.

Я сделал несколько шагов и стал подниматься по ступенькам.

* * *

Здесь мой собеседник вдруг зевнул и спросил меня, не выпью ли я с ним коньяку. Мы отправились в другое место, потому что в том кафе, где мы встречались, коньяку не подавали.

Я заметил при этом, что Гемпель сильно изменился. Если в начале нашей встречи он радовал меня как раз тем, что остался похожим на прежнего Андрюшу Гемпеля, необходимую принадлежность моего безмятежного детства, то теперь, по мере того как развивался его рассказ, я все больше замечал тревожащие перемены в его облике.

При ходьбе он стал сутулиться и все время оглядывался через плечо, как будто боялся, что за нами следует некто, кого надлежит опасаться. Я, конечно, ему ничего не сказал. Приступы паранойи могут случиться со всяким. В некоторых журнальных статьях даже пишут, что в этом состоянии нет ничего особенного. Вариант нормы психического развития. Нужно только отдавать себе в этом отчет и не заострять внимания.

По правде говоря, больше всего меня напрягала голова Гемпеля. Что-то в ее форме было неестественным. Она выглядела распухшей и шишковатой. А то обстоятельство, что он ни разу не снял свою вязаную шапочку, только усиливало впечатление ненормальности. Впрочем, я надеялся на коньяк. Русский человек (я имею в виду – русский мужчина) всегда обнажает голову при употреблении крепких спиртных напитков. Связано ли это с инстинктом, с традицией, с какими-то реликтовыми воспоминаниями, которые передаются нам вместе с генами, – или же причина тому еще более таинственная, – я сказать не могу.

Несколько раз Гемпель останавливался и тихо спрашивал меня, вижу ли я «это».

– Что именно? – недоумевал я. Все, что я видел, была улица и совершенно обычные прохожие на ней. Возможно, одна или две бабули могли бы потянуть на Бабу-ягу, но это оставалось под вопросом и уж тем более вряд ли смущало Гемпеля.

Мой собеседник вдруг страдальчески сморщил лицо и зажмурился. Кажется, даже и с опущенными веками он продолжал видеть то, что мучило его все последнее время, потому что вскорости он опять открыл глаза.

– С каждым днем оно становится все ярче, – проговорил он, – все живее, в то время как настоящий город уже почти совсем выцвел. Может быть, я вообще опоздал.

– С чем опоздал? – спросил я.

С психами надо разговаривать ласково. И не перечить.

Он задергал ртом так быстро и страшно, что я замолчал и больше не произнес ни слова. Ну его совсем. Еще набросится. Я уж стал прикидывать, как бы мне ловчее от него удрать, но Гемпель, кажется, угадал мое намерение и схватил меня за локоть. Я поразился крепости его пальцев.

– Вон хороший бар, – сказал он, указывая кивком на заведение, оформленное в темно-зеленых и золотых тонах – тонах дорогого бильярда.

Мы забрели туда, взяли по коньяку. В зале никого не было, только в очень темном углу кто-то курил.

Гемпель нагнулся ко мне через стол и приглушенно заговорил:

– Все двери в том доме были заперты.

Я сразу понял, что он вернулся к своему воспоминанию о посещении жилища Алии на Васильевском острове, и, как ни странно, почувствовал облегчение. Все лучше слушать связный рассказ, пусть даже полубезумный, чем гадать, что творится в мыслях собеседника, и быть вынужденным отвечать на его отрывочные и по большей части непонятные замечания.

– Знаешь, Гемпель, – сказал я, – вообще-то людям свойственно держать двери своих квартир запертыми. Так, на всякий случай. Это старая традиция.

Он грустно улыбнулся:

– По-твоему, я – сумасшедший?

– С чего ты решил?

– Ты со мной так разговариваешь, как будто я псих.

– У меня был опыт общения с психом, – сказал я. – С настоящим, из психушки. Он мне про буйных интересно рассказывал.

– Я не буйный, – медленно проговорил Гемпель, – и, боюсь, не псих… Те двери были закрыты по-другому. Не так, как обычно.

– Как дверь может быть закрыта необычно? – возмутился наконец я. – Ты хоть себя со стороны слышишь? Что ты несешь?

– Я полностью отдаю себе отчет в том, что говорю, – ответил Гемпель. Я видел, что он совершенно серьезен. – Когда за дверью есть жизнь, она закрыта бережно. Тщательно. И в любое мгновение может распахнуться. Она… – Тут он криво усмехнулся: – Она дышит. Понимаешь?

Я сказал «да», хотя ровным счетом ничего не понял.

Гемпель не придал моему лицемерию ни малейшего значения. Он продолжал:

– А те двери просто прикрывали мертвые помещения. Они были обшарпанные, с многократно смененными замками, с содранной обивкой, с какими-то выцветшими и покрытыми пылью квитанциями, засунутыми в щель… К ним никто не прикасался очень много лет. И все же за ними я угадывал нечто…

– «Всюду жизнь», – глупо процитировал я и тотчас пожалел об этом.

Лицо Гемпеля передернулось, как от физической боли.

– Вовсе нет! – горячо возразил он и только тут обнаружил, что еще не допил свой коньяк. Он посмотрел на стаканчик с таким удивлением, словно только что впервые в жизни по-настоящему поверил в Санта-Клауса.

– Я закажу тебе еще, – предложил я и подошел к стойке.

Гемпель замер и сидел в той же самой позе все то время, пока я ходил. Стоило мне вернуться и сесть на место, как он ожил, словно в замочке, приводившем его в движение, опять повернули ключик.

– За этими дверьми находилось нечто, – повторил Гемпель, – но назвать это жизнью нельзя ни в коем случае. Это не имело к жизни – как мы ее понимаем – ни малейшего отношения. Нечто, чему не место в нашем мире, в нашем городе, возможно на нашей Земле, копошилось и ползало в тех запертых квартирах. Если приложить ухо к двери, можно было расслышать их шепот. Они как будто переговаривались друг с другом, несмотря на разделяющие их стены. И несколько раз мне слышалось, что они называли мое имя.

– Какое? – спросил я.

Гемпель вздрогнул, как будто его пробудили от глубокого забытья со сложным сюжетным сновидением.

– В каком смысле?

– У русского человека, как известно, три имени: собственно имя, отчество и фамилия. Вот я и спрашиваю, по какому имени они тебя окликали?

Гемпель вдруг погрузился в задумчивость. Он молчал довольно долго. Допил коньяк. Вздохнул несколько раз. А потом улыбнулся обезоруживающей улыбкой обаятельного киношного хулигана-шестиклассника:

– Понятия не имею… Оно не было звуком. Оно не имело звукового оформления, если угодно. Некое понятие, обозначающее меня, и только меня. Оно существовало исключительно в их разуме, который узнавал меня и тянулся ко мне, как бы пытаясь заманить к себе.

– Странно… но в целом понятно, – вынужден был признать я.

Продолжение рассказа Андрея Гемпеля

(в баре)

Я поднялся на шестой этаж и увидел наконец «живую» дверь. Она стояла полуоткрытой, и из нее выползала полоска желтого света. Как только я остановился перед ней, она мгновенно распахнулась, и на пороге появилась девушка.

Представь себе бледное лицо с большими темными глазами. Глаза эти сияли так, словно были ограненными полудрагоценными камнями. Знаешь, если сравнивать глаза с самоцветами, то встречаются отполированные, вечно смазанные слезками, бывают озаренные внутренним светом, эдакие глаза-абажуры… У Алии это была тончайшая огранка. Иначе не выразишь.

Носик у нее хорошенький, с горбинкой, губы почти черные, причудливые. Целовать такие губы не хочется, это уж точно, но прикоснуться к ним – ладонью, щекой – так и тянет. У нее были длинные гладкие черные волосы, прямые плечи, маленькая грудь. Она носила длинное платье, темно-красное, очень простое, даже без талии.

Я влюбился сразу… И дело не в ее красоте, и не в тех загадках, которыми она была окружена… Не существовало ни малейшего сомнения в том, что мне суждено влюбиться в нее без памяти. Это нельзя даже назвать предопределением. Оно было так же естественно, как естествен ход солнца по небу днем и луны – ночью. И так же обыденно. И так же неотменимо. В том мире, где мы оказались, Алия была единственной женщиной, а я – единственным мужчиной. Адам не сказал Еве, когда увидел ее, – мол, я люблю тебя, и все такое. Он сказал – вот плоть от плоти моей. Вот приблизительно это я и чувствовал к Алии. Кощунственный Адам в кощунственном Эдеме.

(Прежде я не замечал за Гемпелем обыкновения ссылаться на Адама и Еву и вообще на такие вещи и немного испугался: нет ничего более нудного, чем проповедник из числа новообращенных. Но, к счастью, Гемпель ограничился этим сравнением, и впоследствии его мысль ушла далеко от всяких там божественных штучек. – Примеч. мое.)

Алия взяла меня за руку и затащила в квартиру. Она сделала это так просто и дружески, что я сразу почувствовал к ней полное доверие. Да, она была другом, верным, добрым другом – не менее, но и не более!

– Хорошо ли вы добрались? – спросила она, когда мы оказались в гостиной. – Без происшествий?

Я не вполне понимал, что она имеет в виду под «происшествиями», и поэтому только покачал головой. Этот жест можно было истолковать как угодно: и как «да», и как «нет», и как «были неприятности, но я, как видите, недурно справился».

К счастью, она не стала уточнять.

– Мне звонил Милованов, – пояснила Алия. – Он предупреждал о вашем скором визите. А вы давно с ним знакомы?

Я сказал, что Милованова видел впервые на вечеринке у Лазарева, а вот с Лазарем действительно знаком уже много лет. Кажется, это ей было на самом деле совершенно не интересно. Она сказала, что приготовит чай, а я остался в комнате ждать и заодно осматриваться.

Это была просторная комната с высоким потолком. Лепнина была довольно примитивной – выпуклые ракушки, окруженные хороводом из десятка маленьких «камушков». Обоев практически не было видно: все стены гостиной были заставлены стеллажами, на которых громоздились огромные аквариумы. За стеклом медленно шевелились водоросли самых разных оттенков, от нежно-зеленого до густо-красного, плавали рыбы, в том числе и очень крупные, мерцали пластмассовые украшения, купленные в каком-нибудь недорогом магазине. Здесь были античные храмы, амфоры, затонувшие корабли и даже русалка. Последняя настолько заросла тиной, что казалась бородатой.

Все это булькало и источало острый запах, какой обычно бывает на побережье ранней весной, когда на берег выбрасывает сгнившие водоросли и дохлых моллюсков.

Алия возвратилась с чайником и двумя чашками на подносе. Она поставила все это на стол, уселась напротив меня и повернула ко мне свое восхитительное лицо.

– Будете пить чай? – спросила она, как будто все еще сомневалась в моих желаниях.

Я молча кивнул. Она не двинулась с места и не сделала ни малейшего поползновения налить мне в чашку. Продолжала сидеть и рассматривать меня. Наконец она сказала:

– У Милованова случается иногда весьма забавно. Не находите?

– Вы ходите на эти сборища? – спросил я.

Она пожала плечами:

– Была пару раз. Милованов бывает довольно милым.

– Я был вовсе не у Милованова, а у Лазарева, – поправил я.

– Лазарев? – Она опять пожала плечами. – Возможно. Трудно вспомнить.

– Они все были в вас влюблены, – неожиданно для самого себя брякнул я.

Она засмеялась.

– Кто?

– Все.

– «Все» – это пустое место, – сказала Алия. – Кто, например?

– Например, Лазарев.

– Я такого не помню. Наверное, да. Влюблен. Это всегда очень странно.

– А меня вы тоже забудете? – спросил я.

– Вас? – Она удивленно уставилась на меня. – Вас?

– Гемпель, – сказал я. – Андрей Гемпель.

– О! – воскликнула Алия. – Гемпель! Нет, вас я не забуду. Я не могу забыть всех.

– «Все» – это пустое место, – попытался я поддеть ее.

Она неожиданно испугалась. Потянулась ко мне через стол, накрыла мою руку своей.

– Никогда так не говорите! – воскликнула Алия. – Никогда не смейте этим шутить! – Она слегка сжала мои пальцы, а потом откинулась назад и произнесла совершенно другим тоном: – Вам никто не говорил, что к вашим волосам отлично пошли бы дреды?

Я абсолютно не ожидал подобного поворота. При чем тут дреды? Мы, кажется, только что обсуждали проблему общей влюбленности в Алию. Если только это может считаться проблемой. В общем, передо мной сидела экзотическая красавица, я, как и положено всякому уважающему себя мужчине, в подобной ситуации нес разную чушь, – и вдруг она заговаривает о дредах!

Я замолчал, сбитый с толку, и тупо уставился на нее. А она смотрела на меня и улыбалась все лучезарнее. И тоже ничего не говорила.

– Пожалуй, я налью себе чаю, – брякнул наконец я. – А вам налить?

Она пожала плечами. Я расценил это как отказ и старательно взялся за чайник. Он оказался пустым.

– Здорово! – вырвалось у меня. Я поставил чайник на место.

Алия, уличенная в таком серьезном хозяйственном промахе, вовсе не выглядела обескураженной. (Обычно женщины ужасно расстраиваются, и нет большей трагедии, нежели неудавшийся пирог или не вовремя закончившийся кипяток в чайнике!) Она же склонила голову набок и весело рассматривала меня. Кажется, она не вполне понимала происходящее. Точнее, внешний пласт того, что разворачивалось сейчас в гостиной, оставался для нее непроясненным. Очевидно, это не имело значения. Чай, стол и стулья, лепнина на потолке, сквозняк, плохо закрытая входная дверь. Всего этого она попросту не замечала. Важным было нечто иное.

– Я умею заплетать дреды, – сказала она наконец. – Сейчас это модно. И многим идет. Такие, как ваш Лазарев, говорят, что это только для негров или, там, для ямайских вудуистов, но он крепко и однозначно ошибается. Белым людям дреды идут точно так же, как и черным. Это очень здорово, как вы выражаетесь. Красиво, понимаете?

Ее губы шевелились, слова слетали с них одно за другим, но я почему-то отчетливо видел: для Алии и это все просто бессмысленный ритуал. Говорение. Объяснения. Фразы. Звуки. Люди придают значение тому, что делают. Люди разговаривают, сидя за столом и непременно что-нибудь жуя или выпивая. (Вот как мы сейчас.) Без еды и питья невозможны разговоры, а без разговоров не делается дело. Одно связано с другим, так принято, и не надо спрашивать, почему так заведено.

Я вдруг осознал, что Алия чрезвычайно вежлива. Все ее поступки продиктованы исключительно одним: стремлением соблюдать человеческие традиции. И даже внешний облик Алии полностью соответствует нашим ожиданиям. Она все продумала. И очень старается.

Это растрогало меня, и я посмотрел на нее совершенно другими глазами.

– Расскажите мне о ваших рыбах, – попросил я.

Она повернулась к своим аквариумам и взглянула на них так, словно видела впервые.

– Я люблю рыб, – сказала она спокойно.

– Почему? – настаивал я, хоть и прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько глупо это звучит.

Почему человек любит то или иное? Просто любит. Любовь иррациональна. Даже дружба, по большому счету, лишена рациональности.

– Почему? – переспросила Алия. – Рыбы красивы. Рыбы естественны. Я испытываю потребность в том, чтобы видеть их. Обычно это состояние называется любовью. Притяжение. Постоянное, необходимое для жизни притяжение.

– В таком случае, и я люблю вас! – вырвалось у меня.

Ее лицо даже не дрогнуло. Ни улыбки, ни румянца, ни смущения.

– Притяжение, – повторила она.

– Я чувствую, что захочу увидеть вас снова, – продолжал я. – Что, уйдя отсюда, буду непрестанно думать о вас. Представлять вас в разных видах.

– Например? – спросила она.

– Например… – Я глянул на аквариумы. – Например, обнаженную и заросшую тиной. С зелеными прядями, свисающими с сосков. Например, в платье из чешуи. Например, голую и мокрую. Например, мертвую в гробу. Только не в убогом шелковом гробике вроде тех, что приняты у нас, а в настоящем саркофаге, в каменном или металлическом. Чтобы все кругом сверкало и было очень холодным.

Моя фантазия разрасталась, а она слушала с интересом и наконец сказала:

– Но нет ничего проще!

Я сбился и замолчал.

– Это все очень легко устроить, – прибавила Алия. – Почему же вы этого не видите?

– Чего я не вижу? – переспросил я.

– Все это возможно без труда, – пояснила она. – Вы должны заплести дреды. Я сделаю.

– Какая связь между моей прической и моими желаниями? – не выдержал я. – Объясните же!

– Мое желание, – ответила она.

– Вы хотите заплести мне дреды?

– Это необходимо.

– Я хочу вас, а вы хотите сделать мне другую прическу?

– Да.

– Абсурд!

Она явно не поняла этого слова.

Я совсем уж было собрался растолковать ей кое-что, как вдруг все изменилось. В коридоре зашлепали чьи-то шаги. Алия медленно повернулась в ту сторону. Я встал и вышел из комнаты. Мне хотелось посмотреть квартиру, а заодно и разобраться, кто еще, кроме Алии, в ней обитает.

Она даже не пошевелилась, чтобы мне помешать. Я прошел по коридору мимо четырех закрытых дверей. В ванной кто-то плескался, поэтому я не стал туда ломиться. Вместо этого я подошел к одной из дверей и распахнул ее. Это оказалась кладовка. На полках стояли банки с заспиртованными морскими гадами. Обычные экспонаты, какие можно видеть в любом зоологическом музее. Среди них стояли, и с точно таким же будничным видом, банки с закатанными грибами, огурцами и домашним лечо.

Я поскорее закрыл кладовку. Щупальца дохлых кальмаров никогда не вызывали у меня приступов некрофилического любопытства, как у многих моих одноклассников. (Помнишь наши походы во всякие музеи? Биологичка почему-то считала, что вид насаженных на булавку бабочек возбуждает в детях стремление изучать живую природу!)

Я почувствовал на себе взгляд и обернулся. Алия стояла на пороге гостиной и пристально наблюдала за мной. Однако она ничего не говорила и не делала ни одного движения, чтобы остановить меня или как-то направить. Почему-то именно полное ее равнодушие меня страшно разозлило, и я начал распахивать двери одну за другой. За всеми оказывались комнаты, очень сырые и грязные, с отслоившимися обоями, с прогнившими диванами, разрушенными стульями и горами мокрого тряпья по углам. И везде навстречу мне медленно поворачивались бледно-зеленые одутловатые лица, имевшие очень мало общего с человеческими – и все же сохранявшие в себе явственно человеческие черты.

Некоторые вставали и делали пару шагов мне навстречу, но затем останавливались и, шатаясь, возвращались обратно в комнату.

Наконец мне надоело их рассматривать, я захлопнул все двери и вернулся в гостиную. Алия как ни в чем не бывало усадила меня опять на стул.

– Еще чаю? – спросила она.

Я похвалил ее за стремление соблюсти формальности, отказался от чая и спросил:

– Кто они все?

– О ком вы говорите?

– О тех существах, которые прячутся в вашей квартире.

– В моей квартире никто не прячется.

– Но они… здесь обитают, – уточнил я.

– Это не называется обитанием, – возразила Алия. – Они заключены. Они – заключенные.

Меня вдруг осенило:

– А те, что разгуливают по улицам, – они, выходит, на свободе?

– Вы их видели? – Она явно обрадовалась.

– Разумеется, видел… Трудно не заметить то, что у тебя под носом, – сказал я и тотчас оценил всю степень собственной глупости. Тысячи людей ходят по улицам Петербурга и не замечают не то что призрачных жителей параллельного мира, но и самых обыденных вещей из своего собственного мира, из своего персонального кусочка вселенной.

– И как они выглядели? – жадно спросила Алия. – Они счастливы?

– Я их не спрашивал.

– Я и не предполагаю, что вы о чем-то их спрашивали… Я хочу знать, что вы видели.

– Я видел уродцев в диких нарядах, – огрызнулся я. – Это основное, что открылось моему потрясенному взору. Не смею утверждать, будто вполне понял, насколько они довольны своей внешностью, своим образом жизни и своей участью вообще.

– Человек вполне в состоянии оценить, счастлив ли тот, кого он наблюдает, – отозвалась, ничуть не обидевшись на мой резкий тон, Алия. – Вот об этом я вас и спрашиваю. Я не прошу о том, чего вы не можете дать. Я знаю границы ваших возможностей.

Проклятье, я даже не знал, стоит ли мне по-настоящему обидеться на нее за подобное заявление! Границы моих возможностей она знает, ну надо же! Да родная мать этих границ не измеряла, не говоря уж обо мне самом, а какая-то девица, которая видит меня впервые… М-да. Я прикусил язык и промолчал.

А потом сказал то, что она хотела услышать:

– Они были свободны, все эти странные существа. Абсолютно свободны и ничем не обременены. Приблизительно как медуза в теплом водоеме. Лениво шлялись взад-вперед, и им явно нечем было заняться. Ничем полезным, я хочу сказать. Ни один из них не выглядел озабоченным или встревоженным. Многие широко зевали. Вас устраивает такое описание?

– О да! – обрадовалась Алия. – Теперь я точно знаю, что мой народ вполне счастлив… – Она благодарно сжала мне руку. – Вы даже представить себе не можете, как косноязычны и невнятны другие! Многие даже не видели их. А Милованов, тот вообще мне часто врет.

Что-то подтолкнуло меня спросить:

– Вы ненавидите Милованова?

Она задумалась.

– Любовь, ненависть. Эмоции действия. Практически нехарактерны, если вы понимаете. Эмоции состояния – счастье, несчастье. Вот это было бы правильно, – сказала наконец Алия.

В этот самый миг я ей и сдался. Я сказал:

– Пожалуй, в дредах нет ничего ужасного. Они даже могут быть прекрасны.

Она устремила на меня недоверчивый взгляд – очевидно, общение с моими предшественниками научило ее тому, что люди в состоянии иронизировать. То есть подразумевать прямо противоположное тому, что произносят.

Но я поспешил успокоить ее:

– Я имею в виду ровно то, что сказал. Вы выставили непременным условием нашего следующего свидания дреды – так я согласен. Я не хочу потерять вас.

К моему удивлению, теперь она повела себя неуступчиво:

– Я в вас не уверена.

– Это всего лишь прическа. От нее всегда можно избавиться. Если мы оба увидим, что дреды мне все-таки не идут, их всегда можно обстричь. Или расплести.

– Я не уверена не в дредах, а в вас, в вас лично, – уточнила она. – В «нас», как это называется. В том, что вы мне подходите.

Вдруг я понял, что комнату заполнили сумерки. Вроде бы у Алии горел свет, но это не мешало приближающейся ночи заполнять помещение. Мне стало неуютно, даже жутко, хотя буквально пять минут назад я чувствовал себя в гостиной Алии совершенно свободно и уходить вовсе не собирался.

Она сидела по-прежнему напротив меня за столом, ее лицо погружалось в тень, а голос звучал все более неприятно.

– Одновременное пребывание здесь и там воздействует разрушительно, однако наиболее благоприятная среда вследствие влажности и общей погруженности вниз… Это было сделано не без определенного плана. Впрочем, многие искали не в том направлении. Мальтийские тайны лишены смысла, потому что они явлены. Пустоты нет даже в пустоте. То, что есть глубина, выходит на поверхность и растворяется в воздухе, и тогда приходит Истинный Туман. Об этом не следует забывать ни в единую минуту своего сна.

Я встал и вышел. Спустя минуту я уже стоял на трамвайной остановке.

* * *

Гемпель наконец снял свою шапочку. И коньяк здесь был ни при чем. Он сделал это не ради коньяка, а лишь потому, что его рассказ подошел к тому естественному рубежу, когда следовало избавиться от головного убора и явить то, что он доселе скрывал.

Как я и ожидал, это были дреды. Он все-таки вернулся к Алии и согласился на то, чего она добивалась.

– Хочешь потрогать? – спросил он, грустно усмехаясь.

Я протянул руку и коснулся мягких валиков, в которые были скатаны его волосы. Светлые кудряшки из времен нашего общего детства выглядели поруганными, уничтоженными. Алия, очевидно, подплела в них чужеродные нити и, возможно, часть своих собственных волос. Выяснить это простым разглядыванием было невозможно.

– Тебе идет, – вынужден был признаться я. – А как ты их моешь?

– Это все спрашивают, – он болезненно усмехнулся, – а я отвечаю: никак. Дреды не моют.

– Так и живешь с грязной головой? – поразился я. – Она же пахнет!

– Я привык.

– Но это негигиенично, – настаивал я. Сам я никогда бы на такое не решился.

– Не настолько, как это принято считать, – возразил Гемпель. – Впрочем, я же говорю, их всегда можно срезать или расплести… Во всяком случае, я так считал.

– А на самом деле? – насторожился я.

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Правда не знаю. – Гемпель хмыкнул. – Забавная история, да?

– Пока что я вижу очень простую историю, в которой нет ничего забавного. Ты побывал на вечеринке, узнал адрес интересной девицы со странностями, наутро навестил эту девицу, и она уговорила тебя сделать дреды. Очевидно, мы переходим к следующей стадии: она стала морочить тебе голову.

– Ты прав, – сказал Гемпель. – И я был прав.

– В чем? – спросил я.

– В том, что обратился именно к тебе, – пояснил Гемпель. – В дополнение к уже перечисленным достоинствам (наше давнее знакомство и отсутствие общих знакомых теперь) я смело добавляю еще одно: ты обладаешь поразительной способностью любую, самую невероятную вещь сводить к набору пошлостей. Это чрезвычайно поможет при разборе ситуации.

– Лично я называю это «раскладывать по полочкам» или «разбирать на кирпичики», – ответствовал я, несколько уязвленный.

Гемпель дернул головой.

– От названия ничего не изменится. Суть останется прежней… Несколько дней я честно пытался забыть Алию. Разумеется, мне это не удалось. Да я и с самого начала знал, что обречен на поражение. Каждую ночь она мне снилась, да так отчетливо, что я просыпался весь мокрый от пота и слез. И притом виделась она мне именно в тех положениях, какие я ей описывал: то в сверкающем полупрозрачном гробу, заброшенная посреди бескрайней вселенной, то на глубине морских вод, с водорослями на коже… Ладно, назовем все это любовным бредом похотливого козла.

– Заметь, я молчу, – вставил я.

Гемпель ухмыльнулся:

– Уже заметил… Итак, на пятый день непрерывного бреда я сдался. Отправился бродить по улицам. Несколько раз мне чудилось, будто я вижу ее, и я бежал, чтобы догнать ее, но она исчезала. Пару раз совершенно явственно я видел существ из параллельного мира. Не могу сейчас быть уверенным в том, что это был тот же самый параллельный мир, что и прошлый раз. Тогда я наблюдал существ человекообразных, хоть и невероятно уродливых. Теперь же мне то и дело являлись создания, больше похожие на ящериц или насекомых. И вместе с тем у меня не было ни малейшего сомнения в том, что они обладают разумом.

Если те видения были постоянными и грозили превратиться в непрерывный кошмар, то эти мелькали лишь на миг и тотчас исчезали.

Тем не менее я воспринял их как хороший знак, потому что это свидетельствовало о близости Алии. Я потратил часов пять на блуждание по Васильевскому острову. Я был убежден в том, что нахожусь именно там, где видел в прошлый раз пустырь и розовый дом на перекрестке. Однако ни пустыря, ни дома Алии не было здесь и в помине. Два серых семиэтажных строения торчали на улице, в подвале одного помещался продуктовый магазин, в подвале другого – скучный лабаз с вывеской «Стройхозтовары».

Я приходил на это место в последующие недели как на работу и выстаивал там по нескольку часов. Не сомневаюсь, что обо мне складывались разные легенды, по большей части неприятные. Если раньше меня могли бы принять за безнадежно влюбленного, то теперь, скорее всего, меня в том районе считали за маньяка, который только и ждет удобного случая, чтобы похитить ребенка и сделать с ним что-нибудь ужасное.

И вот однажды я проснулся с твердым убеждением, что сегодня произойдет нечто знаменательное. С моей стороны не было предпринято для этого никаких шагов. Я просто знал. Знал с первого мгновения, как открыл глаза.

За окном хлестал дождь, небо было тяжелым и серым, и Нева – я чувствовал это, даже не видя ее, – разбухла и подползла к краю набережной. Она уже лижет парапеты, бьется в стены своей тюрьмы, ей охота на волю, и она только ждет своего часа, который настанет в две тысячи двадцать четвертом году, когда она разнесет проклятую дамбу и проглотит Петербург.

– Это предсказание? – спросил я.

Гемпель поднял брови:

– По двадцать четвертым годам каждый век в Питере бывает большое наводнение. Не требуется быть пророком, чтобы предсказывать очевидное.

Я не стал ничего возражать. Утверждение Гемпеля было сомнительным, но опровергнуть его можно будет только через двадцать лет. (Нам обоим исполнится к тому времени больше сорока! Столько не живут!)

– Наводнение подействовало на меня опьяняюще, – продолжал Гемпель. – Я не помню, как оделся. Похватал первые попавшиеся вещи, какие подвернулись под руку, влез в ботинки и выскочил на улицу. Я не взял с собой зонта, поскольку испытывал неодолимую потребность в том, чтобы промокнуть до нитки, раствориться в непогоде, стать частью стихии.

– Дождя? – уточнил я.

– Дождя? – Гемпель немного растерялся, а потом, поняв мой вопрос, хмыкнул: – Нет, конечно. Дождь – не стихия. Стихия – этот город и… нечто большее, что заключено в нем. Дождь в том числе. Но дождь, он из числа малых слуг. Как и туман. Нева – великий слуга. Слабые противники вроде каменных львов нам не помеха… – Он увлекся и сам не заметил, как употребил это «нам» вместо «им» и тем самым выдал свою причастность к миру мокрых нечеловеческих существ. – Я не шел, а почти бежал на Васильевский, к тому самому месту. Сегодня – никаких колебаний!

И точно. Едва я приблизился к перекрестку, как два серых дома заколебались и растворились в дождливом воздухе, а вместо них явился тот самый розовый дом. Совершенно одинокий, он омывался струями дождя, он напитывался влагой и разбухал от нее.

Я подошел ближе и тут заметил возле подъезда с десяток странных существ. Одни были чрезвычайно малы ростом, другие – с непомерно длинными руками и крохотными головами, третьи покрыты отслаивающейся зеленоватой чешуей… А над ними высился крепконогий горбун с плетью в руке.

Пригнал заключенных, понял я. В чем-то провинившиеся, эти создания сейчас войдут в дом и будут заключены там в квартирах-тюрьмах. До самой их смерти или же только до предполагаемого исправления? Об этом мне ничего не было известно, как и об их вине. Я только содрогнулся при мысли о том, что и меня, возможно, могла бы ожидать подобная участь.

Пока я раздумывал об этом, горбун повернулся в мою сторону и закричал до крайности невнятно, но чрезвычайно зычно и громко, а затем склонился в низком поклоне. Что до прочих, то они попросту попадали ниц, так что мгновение спустя я уже высился над целым морем горбов, плавников, рудиментарных крыльев, торчащих позвонков, странных пластин вроде тех, что можно видеть на изображениях динозавров в познавательных книжках, и дергающихся лопаток. Грубая серая кожа существ покрылась крупными мурашками, у некоторых выступили крупные маслянистые капли пота.

Я понял, что они меня боятся. И, вероятно, ожидают от меня каких-то действий. Может быть, я должен принять решение касательно их судьбы. Или просто поприветствовать их. Или же встреча со мной для них – хорошая примета, чему они так недвусмысленно радуются. Однако не исключено, что встреча со мной для них, напротив, – примета на редкость дурная и они подобным образом выражают не радость, а крайний испуг.

Все это мелькнуло у меня в голове, а затем я принял величественный вид и, больше не сомневаясь и не колеблясь, произнес:

– Все вы прощены. Ступайте с миром и не повторяйте прежних ошибок.

Поверишь ли, это вышло великолепно! Я чувствовал себя могущественным и добрым. Я раздавал милость с такой высочайшей вершины, какая не снилась ни одному императору… Помнишь гардеробщицу в школе? Она могла открыть гардероб и позволить нам погулять на большой перемене, а могла заупрямиться и сделать вид, будто ее сильно заботят наши возможные прогулы. И тогда пальто оставались запертыми, а мы сидели в школе и ждали звонка… Вот приблизительно такой степенью могущества я обладал в тот миг.

Эти создания, как ни странно, поняли, что их прощают и отпускают. Они подползли к моим ногам, закопошились, явно воздавая мне почести. Некоторые покусывали меня за лодыжки, не больно, но чувствительно, другие мелко обгрызали край куртки, третьи быстро клевали носом асфальт возле моих ботинок. Выразив таким образом свое полное почтение, они поднялись на ноги и разбежались, не выпрямляя спины, в согбенной позе. Последним удалился горбун.

Я вошел в дом и очутился на уже знакомой лестнице. Здесь стоял густой запах протухших водорослей. Лужи поблескивали на каждой ступеньке. Я медленно поднялся наверх, к квартире Алии.

Если она и знала о том, как я поступил с арестованными, то никак не показала этого. Честно говоря, я ожидал недовольства и даже побаивался его, но она просто поцеловала меня в щеку и, как и в первый раз, дружески затащила к себе.

– Хочешь ты чаю? – спросила она.

– Охотно, – ответил я.

Это был правильный ответ. Она просияла и ушла на кухню, а я занял прежнее место в ее гостиной, среди булькающих аквариумов.

Как и тогда, она принесла чайник и чашки и не сделала ни малейшей попытки меня угостить. Формальность была соблюдена. Я поблагодарил Алию. Мне доставляло огромное удовольствие любоваться ее лицом. Казалось, до сих пор я был болен, я провел в бреду и лихорадке несколько дней и только встреча с Алией послужила к моему исцелению. Видеть ее, находиться рядом с ней – вот мое лекарство. Невнятная тревога последней недели отступила. Я погрузился в состояние абсолютного покоя.

– Я согласен, – сказал я Алии. – Если дреды – необходимое условие для наших встреч, то я согласен. Делай с моими волосами что хочешь, Алия.

Она обрадовалась, хлопнула в ладоши и тотчас принесла свои инструменты – маленькие расчесочки и крючочки, похожие на вязальные. На сей раз, пока она отсутствовала, мне почудились какие-то приглушенные голоса в коридоре, и я почти был уверен в том, что Алия переговаривается со своими слугами или же с другими жильцами квартиры. Впрочем, я никого так и не увидел, да и слов не разобрал: похоже, разговор велся на незнакомом языке.

Она вернулась, усадила меня удобнее и взялась за дело. Пока она работала – а процесс занял несколько часов, – я беседовал с ней в попытках разузнать побольше о ней самой и о том мире, в котором она существует и в который я получил столь неожиданный доступ.

– Мне нелегко было найти твой дом, – сказал я.

– Почему? – удивилась она.

– Потому что его здесь не было.

– Он всегда был здесь, – заявила она. – И я всегда была в нем, внутри. Я никогда не покидаю своего места.

– Разве ты не выходишь на улицу? – спросил я. – Как такое возможно?

– Я живу здесь, – отозвалась она. – Я живу здесь ввысь и вглубь.

Я задумался над подобным объяснением. Что значит «живу здесь ввысь и вглубь»? Не то ли, что дом Алии имеет невидимые моему взору продолжения – как в виде бесконечно глубокого подвала, так и в виде просторного чердака? А может быть, Алия владеет также воздушным пространством над крышей? Но в таком случае это заставляет предполагать у нее способность к полету. Для чего же ей, в противном случае, воздушное пространство?

В общем, вопросов стало еще больше, чем ответов, но я твердо решил не сдаваться. Времени у нас, повторюсь, было навалом: заплетание дредов – занятие очень трудоемкое и, главное, долгое.

И, прибавлю, довольно болезненное для клиента. Вся кожа на голове натянута, за волосы дергают… В общем, те еще впечатления. Впрочем, я держался и не выдал, надеюсь, своих неприятных ощущений ни единой гримасой.

Вместо этого я продолжал расспрашивать мою прекрасную мучительницу:

– Судя по всему, ты занимаешь высокое положение в иерархии твоего народа.

– Разумеется, – тотчас кивнула она. – Я храню этот дом. Он стоит здесь, а я живу в нем.

– В тех квартирах, мимо которых я сюда шел… Те, запертые… – начал было я.

Она досадливо сморщилась:

– Ах, там неудачи! Не нужно об этом говорить!

– Неудачи? – удивился я. – Что ты имеешь в виду?

– А что имеют в виду твои люди, когда говорят о неудачах? – парировала Алия. – Между прочим, я много разговаривала с такими, как Милованов, со здешними, они меня научили. Я многое могу выразить правильными словами. Неудача. Разные причины для этого. Всегда хочешь сделать как можно лучше, но иногда реально получается плохо. – Она растопырила пальцы и стала показывать то на один, то на другой, перечисляя причины: – Мало качества в материале, мало умения у мастера… Неудача, понимаешь ты? Это бывает даже стыдно.

Страшноватое подозрение закралось в мою голову, так что я даже вздрогнул. Не берусь судить, как она расценила это мое непроизвольное движение. Возможно, в лестном для себя смысле. Или по какой-то причине нашла его забавным. Во всяком случае, Алия шутливо потянула меня за прядку и засмеялась:

– Сиди спокойно.

– А я могу посмотреть на эти неудачи? – спросил я, помолчав, чтобы прийти в себя.

– Нет, – ответила она.

– Почему?

– Никто не любит показывать то, что у него не получилось. Кроме того, в этом нет смысла.

Я попробовал зайти с другой стороны:

– Каким был исходный материал твоих неудач?

– Исходный материал был весьма плох, – сказала она. – О нем не следует жалеть. Иначе придется признать, что нет мастерства. А это не так.

У меня кровь застыла в жилах, когда мне представилось, что в заброшенных квартирах заперты представители вида хомо сапиенс с неудачно заплетенными дредами. Возможно, Алия тренировалась на них, а когда увидела, что из ее попыток мало что получилось, попросту спрятала от человечества «неудачные экземпляры». На какую жизнь они там обречены, навеки запертые в несуществующем доме?

Я не стану изображать перед тобой такого уж великого борца с несправедливостью, за права человека и все такое, потому что это было бы неправдой. На самом деле я с самого начала боялся лишь одного: оказаться в числе этих несчастных. Ведь от меня ничего больше не зависело. Я полностью находился во власти Алии. А вдруг она не останется довольна собственной работой? Кто знает, что еще может прийти ей в голову!

И все же я не сбежал оттуда и не отказался от изначальной затеи. Я даже не могу утверждать, что был влюблен в нее. Я был ею болен – вот самое точное определение. И лечение мне предстояло рискованное… Впрочем, я так и не исцелился.

Наш разговор нельзя было назвать допросом, как тебе могло бы показаться. Разумеется, я задавал вопросы, желая выведать у Алии кое-какие интересующие меня подробности. Но и она не оставалась в долгу. Если она сказала правду – а у меня нет оснований не верить ей, – то Алия действительно никогда не покидала пределов своего дома и ей было любопытно узнать, какая жизнь идет за стенами ее жилища.

Я пытался было поразить ее воображение повествованиями о нашей школе, о Дне города, о некоторых концертах в СКК или, на худой конец, о матчах «Зенита», но все это оставляло Алию совершенно равнодушной. Она расспрашивала меня о тех существах, которых я время от времени начинал видеть на улицах. В первый раз я рассказал ей о них, и довольно много. Точнее, я сообщил ей все, что знаю. Но ей хотелось большего, и она вытягивала из меня разные детали – про их одежду, выражение морд (называть это лицами язык не поворачивался), повадки, походку. Я даже пытался сутулиться, сидя на стуле, как они, но Алия сказала, что это лишнее: своей пантомимой я мешал ей работать.

В конце концов она призналась, что ее весьма беспокоит одна партия заключенных, которая должна была быть доставлена в дом еще несколько часов назад.

– Так это все-таки тюрьма?! – воскликнул я. – И ты – главная тюремщица?

Она резко дернула меня за волосы.

– Никогда так не говори! Чушь! Живая пустота связывает миры, но невозможно перейти от изначального бытия ко вторичному без определенных утрат во время перехода. Странствия разума, скажешь ты? – (Хотя я молчал, подавленный невнятностью ее речей.) – Но странствия разума весьма несовершенны, и чем слабее вмещающее тело, тем менее совершенно странствие. Исследовано и доказано, что тело принимает некое участие в существовании разума. Двуногие мыслят иначе, нежели моллюсковидные. Вмещающая среда во многом определяет движение мысли. Поэтому движение разума из плоти в плоть всегда сопровождается потерями. И случается, что эти потери невосполнимы, особенно если странствующий неопытен и разум его слаб и не закален.

* * *

Официантка явилась вместо официанта и принесла на наш столик маленькую зажженную лампочку под пестрым стеклянным абажуром.

Мы с Гемпелем приканчивали уже третью порцию коньяка, и я прикидывал, не взять ли нам какой-нибудь деликатный закусон. Гемпель становился все бледнее, он уже начинал задыхаться, – собеседник мой явно нервничал. Я боялся, что он утратит контроль над собой. Было совершенно очевидно, что ему не следует пить без всякой закуски. Лучше всего было бы, конечно, жирное пирожное.

Я подозвал девушку и попросил ее принести два «заварных», если есть, а если нет – то что-нибудь другое с кремом. Она презрительно покосилась на Гемпеля с его дредами и бледной физиономией и ушла, не сказав ни «да», ни «нет». Я так и не понял, приняла она заказ или же просто послушала мой сбивчивый лепет просто так, чтобы не говорить клиенту «заткнись».

Затем я повернулся к Гемпелю.

– Из твоего рассказа я понял, что тебя, как и многих других, содержащихся в том доме на Васильевском, похитили инопланетяне?

Он криво усмехнулся:

– Приблизительно так.

– Алия – инопланетянка?

– Да, – сказал он, сдаваясь. Очевидно, мое упорное трезвомыслие его угнетало.

– Отлично! – воскликнул я. – Вот мы и подобрались к сути проблемы. Ты – похищенец. И какие бесчеловечные эксперименты, если не считать дредов, над тобой проделывали?

– Тебе интересно? – спросил он удивленно.

Я кивнул с жаром.

– Моя мама обожает эти передачи. Знаешь, которые показывают ближе к полуночи. Про домохозяек из Аризоны, которых забирают на космические корабли и там вставляют им зонды в разные места…

– О! – сказал Гемпель с непередаваемой интонацией. – Ну, насчет этого было слабовато. Никто никому ничего не вставлял.

– А Алия?

– Мне хотелось, – признался Гемпель, – но я не рискнул. Возможно, она только выглядела человекообразно… Не знаю. Внешность весьма обманчива.

Официантка вернулась и принесла нам два песочных колечка, обсыпанных чахлыми орешками. Очевидно, ничего более кремового не нашлось. Ладно.

– Ты остановился на том, что Алия говорила о странствиях разума, – напомнил я, обкусывая орешки с колечка.

– Да, – задумчиво молвил Гемпель. Он обвел пальцем узор на абажуре и продолжил (его рука светилась разноцветными огнями, словно сама по себе): – Другой мир. Там, за Плутоном, за гипотетической планетой под названием Прозерпина, если такая действительно существует…

Окончание рассказа Андрея Гемпеля

(в баре)

Помнишь в десятом классе астрономию?..

(Когда географичку заставили взять этот курс – специального преподавателя так и не нашли, – она не скрывала своего недовольства и в конце концов пошла на прямой саботаж. Каждый ученик получил тему для доклада. Я, например, должен был рассказывать про планету Меркурий. На уроках выступали исключительно ученики: один говорил, остальные слушали. Всем до единого она поставила «отлично». Вышел скандал, но географичка справилась. Она у нас как мыс Доброй Надежды – об нее разбивались любые бури.

Гемпель был специалистом по Плутону. Прозерпина считалась планетой гипотетической и притом – трансплутоновой, то есть спрятанной от наших глаз за Плутоном. По-настоящему ее признавали только астрологи, которых никто по-настоящему не признавал. – Примеч. мое.)

В космическом пространстве, которое Алия называла «живой пустотой», странствовали некие существа, сгустки разумной материи, и в своей неуемной жажде бытия они прибывали в иные миры и там оседали в качестве своего рода эмигрантов.

Достижения их культуры для нас практически бесполезны, поскольку ни эстетически, ни технически они совершенно неприменимы в условиях традиционной земной цивилизации. Прозерпиниане научились расщеплять пространство и обитать в своего рода параллельной вселенной…

Согласно объяснению Алии, на их планете стало слишком тесно. Перенаселение, истощение ресурсов. Поэтому они прибегли к совершенно невозможной для нас технологии и расщепили свой мир на два, а потом и на три… Сейчас там, на Прозерпине, существует не менее восьми параллельных миров, и все они функционируют одновременно. Инопланетяне получили возможность выбора – каждый решает сам для себя, в каком из миров обитать. Иногда, поссорившись, супруги разводятся – такое случается в любой цивилизации, не только у нас (какое утешение!), – и тогда суд выносит постановление: для жены – один мир, для мужа – другой, и никаких переходов туда-обратно. Это считается довольно суровым наказанием, потому что прозерпиниане плохо переносят какие-либо ограничения свободы.

Итак, сперва удвоение, потом утроение… и так далее, до увосьмирения мира. Поначалу это было воспринято прозерпинианами как решение всех проблем. Но, как это всегда случается при использовании слишком сложных и радикальных технологий, последствия оказались весьма неожиданными и даже катастрофическими. Прозерпина утратила стабильность. Каждый новый пласт бытия забирал некую часть «любви» (термин Алии) – объединяющей силы, связывающей их пространственно-временной континуум в единое целое. Прибавление девятого пласта бытия едва не закончилось разрушением всей планеты – всех ее восьми уровней существования.

– И что же, – сказал я недоверчиво, – когда они поняли, что практически уничтожили собственную планету, они взялись за колонизацию нашей?

– Коротко говоря, да, – кивнул Гемпель.

– Боже, боже, мы все умрем! – воскликнул я. – Не пора ли собирать вещички и сматываться куда-нибудь на Марс?

– Напрасно иронизируешь, – отозвался Гемпель. – Они уже приступили к созданию на Земле второго слоя и поселились в нем. Этот слой пока несовершенен – в том смысле, что остались возможности неконтролируемого перехода из Земли-один на Землю-два и обратно, а этого в идеале быть не должно. Подобные переходы дозволяются только с разрешения властей и только определенным образом, а не спонтанно.

– Если все будут шляться туда-сюда, – сказал я, – то это…

– Это ускорит разрушение Земли-один и всего земного континуума в целом, – подтвердил Гемпель. – Они решили учесть ошибки, допущенные на Прозерпине. Работа в этом направлении ведется, и притом весьма активно. На завершение ее потребуется несколько столетий. Затем настанет черед третьего слоя, четвертого… Спустя тысячу с небольшим лет они исчерпают возможности Земли. Алия утверждает, что сейчас ученые Прозерпины ведут серьезные исследования нашей планеты. По их данным выходит, что Земля выдержит не менее девяти слоев, полностью изолированных друг от друга.

– Следовательно, у нас осталось еще лет тысяча с небольшим? – сказал я. – Какое облегчение!

Гемпель не обратил внимания на иронию, прозвучавшую в моих словах. Он весь был захвачен собственным рассказом.

– Алия утверждает, что они прибыли на Землю приблизительно триста лет назад и поселились в этих краях потому, что здесь было пустынно. Весьма малой оставалась вероятность того, что именно в устье сильно заболоченной протоки поселятся люди. Ничто не мешало исследованиям природы; что до человеческой цивилизации, то она находилась на крайне низком уровне развития, по отзыву Алии, и поначалу не вызывала никакого любопытства у прозерпиниан.

– Ничего себе! – возмутился я. – Ведь у нас уже были Леонардо да Винчи и другие титаны эпохи Возрождения.

– Искусство оставляет прозерпиниан полностью равнодушными, – объяснил Гемпель. – Кстати, это одна из причин, по которым им трудно находиться в человеческом теле. Человек так устроен, что не в состоянии оставаться безразличным при виде чего-нибудь красивого. Это совершенно сбивает с толку прозерпиниан. Они считают нас неполноценными.

– Сами они… недоделанные, – вырвалось у меня.

Гемпель пожал плечами.

– Алия была одной из немногих, кому удалось сжиться с человеческим обличьем. Она даже вынуждена была признать, что она исключительно хороша собой и что ее физическая красота обладает определенной ценностью.

– Ну ничего себе! – сказал я, поедая второе колечко с орешками.

– Представь себе, для нее это оказалось проблемой… Милованов пытался открыть ей глаза, но, как она выразилась, его физическая оболочка была слишком отвратительна. Она не смогла перейти некоторые эстетические барьеры, которые усвоила вместе с человеческим обличьем. Кроме того, ей помешали также этические барьеры, чрезвычайно сильные у ее народа.

– А ты?

– В каком смысле? – уточнил Гемпель.

– В том самом, – усмехнулся я.

Если я предполагал его смутить, то мне это абсолютно не удалось. Гемпель оставался серьезным и спокойным.

– Моя физическая оболочка в общем и целом вполне устраивала Алию, – сообщил он, – но мы с ней решили, что называется, не торопить события. Для начала она заплела мне дреды, которым придавала такое большое значение.

– И попутно загрузила тебя историей о параллельных мирах, – добавил я. – Умно. Теперь ты окончательно свихнулся.

Гемпель покачал головой. Его причудливая тень зашевелилась на стене.

– То, что она говорила, соответствует действительности, – заявил он. – Прозерпиниане на самом деле прибыли на Землю и осели в устье Невы более трехсот лет назад. Здесь они начали свои исследования земной природы, не опасаясь помех со стороны людей. Однако затем произошло нечто непредвиденное.

– Погоди, попробую угадать, – перебил я. – Некий русский царь, которого мама в детстве называла Петенькой, нежданно-негаданно явился сюда вместе со своими сподвижниками и воскликнул: «Отсель грозить мы будем шведу!»

– Да, – сказал Гемпель. – Точно.

– И что, твоя Алия – она видела Петра?

– Они все его видели.

– А он их?

– Да.

– О! – восхитился я. – И что он сказал?

– Как утверждает Алия, он счел их появление собственным пьяным бредом. Им это оказалось на руку, потому что они очень быстро выяснили касательно Петра две вещи. Во-первых, он был страшным технократом и повсюду внедрял новшества, а это означало, что непосредственно доступная им человеческая цивилизация в самом скором времени должна будет обзавестись интересными технологиями. Во-вторых, хоть Петр Первый и считал инопланетян нечистой силой или похмельными галлюцинациями (для русского человека это зачастую одно и то же), он не испытывал перед ними совершенно никакого страха. Соответственно и приближенные Петра пытались подражать ему в этом. И худо-бедно у них это получалось. Так что прозерпиниане могли расхаживать среди строителей и первых обитателей Санкт-Петербурга практически свободно. От них никто особо не шарахался, разве что крестами их обмахивали, но они поначалу считали это особенной формой приветствия и в ответ только раскланивались.

Таким образом, Петербург стал первым городом на Земле, где успешно был произведен эксперимент по раздвоению пространства. Территориально вторая, параллельная, вселенная простирается сейчас от Сиверской на юге до Каннельярви на севере. Центр ее находится на Васильевском… Ну вот, собственно, и все. В самых общих чертах. Мы с Алией часов шесть об этом беседовали…

– И ты всерьез поверил в то, что Алия вот так взяла и запросто выложила тебе все факты? – спросил я.

– А что? – насторожился Гемпель.

– Да так, – сказал я, – что-то не верится…

– Ты прав, – вздохнул Гемпель. – Я тоже не считаю, что она была со мной полностью откровенна. Осталось нечто еще.

– Например? – спросил я жадно.

– Не знаю.

– Ну например? – настаивал я, видя, что Гемпель колеблется и не хватает лишь небольшого толчка, чтобы он сдался и заговорил.

И он сдался:

– Например, то, что она называла «неудачами». Я ведь так и не разобрался, что это такое на самом деле. По большому счету, я их толком не видел. А хотелось бы. Пойдешь со мной?

* * *

Мы сговорились встретиться при первой же удобной возможности. К утру я хорошенько проанализировал наш разговор, разложил все факты по полочкам, сделал соответствующие выводы. При этом первоначальная эмоциональная острота восприятия всей гемпелевской истории изрядно притупилась, так что я смог мыслить вполне рационально. И выходило у меня одно из двух: либо Гемпель помешался, что делало его неудобным и обременительным компаньоном, либо же Алия удачно морочит голову влюбленному в нее парню, что, опять же, превращает наши с ним совместные приключения в бессмысленные розыгрыши, удовольствие от которых получим не мы. Тем более что Гемпель, к моему облегчению, не позвонил ни назавтра, ни через три дня. Я уж решил было совсем избавиться от всяких воспоминаний о нашей встрече (кстати, за коньяк платить пришлось мне, у Гемпеля не оказалось денег), как вдруг…

Я хорошо помню, как проснулся с тягостным ощущением, что попал в ловушку, из которой мне уже не суждено будет освободиться. Было пасмурно, и дул особенно злокозненный ветер, проникавший в малейшую щель, какую он только находил между стеной и оконной рамой. Казалось, промозглые струи воздуха просачиваются в квартиру даже в незримые микрозазоры между кирпичами, из которых состоит наш дом. Притом это вовсе не был какой-нибудь уважающий себя ураган «Катрина». Деревья отвечали на грубоватые ласки ветра ленивым шевелением ветвей, лужи морщились, у вороны пара перьев встала дыбом – вот и все. Но зябкость в воздухе стояла ужасная. Серые тучи летели под серыми облаками – казалось, они соревновались, кто из них ухитрится опуститься ниже и при этом не упасть. Труба на котельной исчезала в белесой дымке.

Я смотрел на нее и отчетливо понимал, что сейчас мне позвонит Гемпель и скажет – день подходящий, нужно вставать и идти. Нужно разыскивать дом Алии на Васильевском острове, а туда долго ехать. Долго и муторно. И идти по Васильевскому, где ветра летают по линиям и проспектам, вежливо раскланиваясь на перекрестках и сводя с ума прохожих.

Можно было бы отключить телефон. Или не снимать трубку. И зарыться в постели с головой. Или просто уйти из дома. Вообще смыться из города. Но ничего этого я делать не стал, потому что с самого начала знал: Гемпель меня отыщет и заставит идти к Алии. Вариантов нет. Бегство невозможно.

Я заметался по квартире, оделся, схватил сумку… И тут зазвонил телефон.

Разумеется, сбежать я не успел. Да я не очень-то и надеялся. Так, последние взбрыки агонии.

– Встречаемся у метро через десять минут, – сказал Гемпель. Как будто знал, что я уже одетый стою.

А может, и знал. Может быть, инопланетяшки после похищения превратили его в телепата. Мы ведь так до сих пор и не изучили всех возможностей похищенцев. Кто знает, вдруг они не во всем врали.

Я сказал «угу» и потащился на улицу. В общем-то, я даже разочарован не был. Как вышло, так и вышло. При виде Гемпеля я даже развеселился немного, больно уж нелепо он выглядел. Его дреды торчали во все стороны из-под резиновой повязки.

Он глянул на меня и просто сказал: «Пора». Как будто мы действительно сейчас выступали в военный поход или в разведку. Словом, на опасное дело.

Отчего-то мы не поехали на метро, а пошли пешком. Я посматривал на своего спутника сбоку, однако предпочитал помалкивать. Я не сомневался в том, что у Гемпеля имелись основания поступать именно так. В конце концов, почему бы и не пройтись.

Чем ближе мы подходили к Васильевскому, тем тревожнее озирался по сторонам Гемпель. Я не замечал поблизости ровным счетом ничего такого, на что стоило бы обратить внимание, поэтому поведение моего друга меня несколько напрягало. С моей точки зрения, Гемпель вел себя нарочито, как если бы играл в любительском спектакле сыщика и постоянно краем глаза следил бы за эффектом, который производит на зрителей.

Вдруг – мы уже стояли посреди Среднего проспекта, как раз напротив таинственной готической церкви (где действительно горел желтоватый свет), – Гемпель схватил меня за руку и сильно стиснул пальцы.

– Видишь?

Я ровным счетом ничего не видел и так ему и сказал. Он молча покачал головой, не вдаваясь в объяснения. Мы прошли еще несколько шагов, и вдруг я обомлел.

Прямо передо мной торчал высоченный субъект с мордой ящерицы вместо лица. Зеленоватая кожа его бугрилась многочисленными бородавками. Он походил на рекламного человека в маске, раздающего листовки «Посетите наш супермаркет ДИНОЗАВРИКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ» или что-нибудь в этом роде. Но вместе с тем он был живой, не искусственный. Его морда обладала мимикой. Безобразный шрам, еще кровоточащий, рассекал его плечо и левую руку, и одежда в этом месте была у него порвана.

Казалось, никто, кроме нас с Гемпелем, его не замечал. Прохожие текли мимо, даже не поворачивая в его сторону головы. Мокрый ветер лупил их по лицам, и они досадливо морщились, опускали головы. Воздух был полон той мелкой влаги, которая мешает дышать и вместе с городским смогом намертво оседает в легких. Я моргнул несколько раз и тут наконец понял, на что с такой тревогой смотрит Гемпель. Я все больше различал совершенно невероятных типов. Они шли, смешиваясь с василеостровской толпой, и здесь на них не то не обращали внимания, не то попросту не видели. Понять это было невозможно, как невозможно, впрочем, было и разобраться в том, кто из них принадлежит нашему миру, а кто – параллельному. Случаются на Васильевском и такие пограничные субъекты, которые могли бы с одинаковым успехом обитать как на Земле-один, так и на Земле-два (при условии, что таковая не является плодом гемпелевских измышлений).

Я как раз прикидывал, не следует ли мне окончательно изменить свое мнение касательно моего друга (то есть не счесть ли его полным психом), когда ящеровидный заговорил с нами.

Он преградил нам путь и раскинул руки. По сравнению с его массивным телом руки – точнее, верхние конечности – были у него тонкими и жалкими, с бессильно болтающимися длинными пальцами.

Гемпель остановился.

Ящеровидный раскрыл пасть и испустил несколько громких, тревожных криков. Интересно, что никто из прохожих не обернулся; неужели они и в самом деле ничего не замечают? Я был близок к тому, чтобы по-настоящему поверить в существование одновременно двух миров. До сих пор, кажется, я все это воспринимал, скорее, как гемпелевские бредни или некую увлекательную фантастику. Теперь все это превратилось в чистую, беспримесную реальность и устрашало.

К моему ужасу, Гемпель приблизился к ящеровидному и с состраданием коснулся его рассеченной руки. Ящеровидный прорычал нечто, затем испустил звук, похожий на мычание. Гемпель тихо произнес несколько слов на языке, мне абсолютно непонятном. Ящеровидный обнюхал его, покусал рукав его куртки, а затем, сильно ссутулившись, побрел прочь.

– Бедняга, – сказал Гемпель, глядя ему вслед.

Я вздрогнул, таким неожиданным был переход от инопланетянского языка к нормальному русскому.

– Это ты мне говоришь?

– Кому же еще? – удивился Гемпель. – Тебе.

– Слушай, Андрей, – не выдержал я, – этот тип… это существо… оно…

– Оно настоящее, – закончил за меня Гемпель. – Один из тех заключенных, которых я освободил. Он узнал меня и полон благодарности.

– Он для этого тебя остановил?

– В общем и целом – да.

– Стало быть, ты популярная у них личность? – Вероятно, я пытался иронизировать. Сейчас я в этом уже не уверен.

– Они знают, что я – новый фаворит Алии, – отозвался Гемпель совершенно спокойно. – Я имел право освобождать их и воспользовался этим. Я имел право не освобождать их, но не воспользовался этим. Они все меня благодарят.

– А ты что? – заинтересовался я.

Честно говоря, я предполагал, что Гемпель сейчас начнет разглагольствовать на темы достаточно отвлеченные (про благородство, про межрасовую дружбу и прочее), – словом, скажет что-нибудь такое, что заставит его чувствовать себя очень-очень хорошим. Иногда человеку необходимо насладиться мыслью о том, что он поступает правильно, делает добро и так далее. Какая-то загадочная потребность души, заложенная в нас свыше.

Гемпель меня удивил своим утилитарным подходом к делу.

– Я сказал ему, что ты – со мной, – сообщил он. – Чтобы он хорошенько запомнил, как ты выглядишь, и, если что, помог бы тебе.

– Если что? – насторожился я. Мне вдруг перестал нравиться оборот, который принимало дело. – В каком смысле «если что»?

– Если с тобой что-нибудь случится, – объяснил Гемпель. – Если со мной что-нибудь случится и ты останешься один, беспомощный.

– Стоп, – сказал я. – Почему это я останусь один, да еще и беспомощный? Человек всегда в какой-то мере один, но до сих пор, кажется, мне удавалось справляться…

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Гемпелю не хотелось развивать эту тему.

– Нет, не знаю, – заупрямился я.

Мимо нас шли люди и жуткие существа, бабки с тележками на колесиках, расхлябанные пьянчужки с ближайшей паперти, зеленоглазые плоскорожие создания с остренькими горбиками и мятыми ошметками недоразвитых крыльев, женщины неопределенных лет и определенной наружности, согбенные карлики, цепляющиеся пальцами за мостовую, похожие на ящеров существа без штанов, верткие юноши в пиджаках на костлявых плечах. Потом проехала всадница на гладкой лошади. Все происходило одновременно и в одном и том же месте.

– Я не знаю, что может случиться, – еще раз сказал я.

Но я знал.

Гемпель тоже это знал и потому не ответил. Мы двинулись дальше на поиски розового дома.

Спустя минут десять Гемпель нарушил молчание.

– Она что-то делает с ними… – проговорил он.

– Алия?

– Да.

– С кем?

– С заключенными.

– Если она тюремщица, то оно и понятно, – сказал я.

– Она не тюремщица, – возразил он. – Она запретила так себя называть, а Алия ничего не запрещает без смысла. В этом отношении она мало похожа на обыкновенную женщину.

– Судя по твоим рассказам, она вообще не похожа на обыкновенную женщину.

– Она красавица, – сказал Гемпель угрюмо. – Но и на обыкновенную красавицу она не похожа… Вообще ни на кого.

– А на кого, в таком случае, она все-таки похожа? – не отставал я.

– На тюремщицу, – ответил Гемпель. – Эти заключенные… Я думаю, они просто взяли название. Заключенные. Те, кто куда-то заключен. Под ключ.

Некоторые филологические изыскания, даже те, которые обнажают самое заурядное явление, давно лежащее на поверхности, вроде высказанного Гемпелем, производят на меня сильнейшее впечатление. Тысячу раз я употреблял эти слова: «ключ», «заключенный», – и никогда мне в голову не приходило, что они однокоренные и вообще как-то связаны.

Странно все это.

Должно быть, западный ветер так действует. Западный ветер на Васильевском.

– Они заключены внутри чуждых им телесных оболочек, – продолжал Гемпель. – В этом смысл термина. Помнишь, я говорил тебе о том, что тело и душа всегда взаимосвязаны?

– А как же Квазимодо? – блеснул я познаниями. – Он был безобразен, но с прекрасной душой.

– Его душа была искалеченной и немой, – ответил Гемпель и усмехнулся. – Я об этом тоже думал. Особенно после встречи с прозерпинианами. Душа и тело взаимовлияют, в этом лично у меня нет ни малейших сомнений. А ты просто поверь на слово.

– Угу, – сказал я.

– В тех случаях, когда душа прозерпинианина оказывается в чересчур уж чуждой для себя материальной оболочке, – задумчиво изрек Гемпель, – что-то происходит и с душой, и с телесной оболочкой. Ты заметил, конечно, что одни прозерпиниане – обитатели второго слоя, или, если угодно, Земли-два, – выглядят более-менее привычно для человеческого глаза…

– Ты имеешь в виду горбатых карликов, обезьяно– и лемуроподобных уродцев и колченогих кривобоких калек? – вставил я.

Гемпель кивнул.

– Именно их. Они ведь все-таки похожи на людей. Пусть изуродованных генетическими мутациями, пусть очень некрасивых и отталкивающих, но все же людей.

Мы миновали Андреевскую церковь, возле которой тусовались два человекообразных субъекта с дергающимися плечами и мокрыми бородами. Я вдруг поймал себя на том, что не могу сейчас определить, к какому разряду отнести их. Земляне они или прозерпиниане? И если прозерпиниане, то должен ли я презирать их за столь низкое падение? А если они земляне, дает ли это право мне относиться к ним с пренебрежением? Может быть, нахождение на границе вообще открывает для развития человеческой личности такие возможности, каких она прежде за собой не подозревала?

А вдруг они вообще телепаты?

Я поскорее стал думать о чем-нибудь другом.

Гемпель между тем развивал свою мысль, не слишком заботясь о том, чтобы я, по крайней мере, слушал его внимательно, не говоря уж о том, чтобы что-то понимал и усваивал.

– В тех случаях, когда заключенная душа испытывает трудности из-за полной своей несовместимости с новым вмещающим телом, происходят разные неприятные трансформации. Как, например, вот с тем ящером. Ну и с другими. Алия разбирается с этими случаями. Ты знаешь, – продолжал Гемпель, захваченный новой идеей, – мне только сейчас в голову пришло… Полагаю, Алия – что-то вроде ученого. То, что у нас подразумевается под этим словом.

Он просто расцветал на глазах, когда наконец получил повод заговорить об Алии! Точно, Гемпель болен. При первом нашем разговоре я не вполне ему поверил, но теперь имел случай убедиться в том, что, описывая симптомы, Гемпель был абсолютно прав и безжалостно точен. Алия стала его болезнью. Чем-то вроде холеры. Она занимала все его мысли, и, полагаю, если изучить какую-нибудь клетку гемпелевского тела под электронным микроскопом, то там, внутри мембраны, обнаружится плавающая в цитоплазме крохотная Алия. Причем это касается не только клеток мозга, но и всех остальных, за исключением, быть может, жировых, которых в организме Гемпеля совсем немного.

– Очевидно, наиболее трудные экземпляры после переселения попадают к Алии, чтобы она… Не знаю, что она с ними делает, – признался Гемпель после паузы. – Может быть, изучает.

– Что страшного в изучении? – спросил я.

– Любое изучение предполагает анализ.

Слово «анализ» ассоциируется у всякого недавнего школьника… правильно, с тем, о чем вы сами только что подумали.

– Анализ означает расчленение, – сказал Гемпель, криво усмехаясь (готов поспорить, у него возник тот же самый образ, что и у меня: белый столик с дурно пахнущими баночками…). – Разъятие на части с целью исследования. Понимаешь теперь?

– По-твоему, к Алии пригоняют всех этих уродцев, а она разрезает их на кусочки и потом рассматривает в лупу?

– Приблизительно так.

– И ты еще влюблен в эту женщину?! – воскликнул я.

– А что?

– Разве можно любить медичку? Она копается в чужих внутренностях, а потом теми же самыми руками – ты только вдумайся в это, Андрей! – гладит твое лицо, и более того…

Он пожал плечами.

– Честно говоря, мне все равно. Она – Алия. Для меня этим все сказано. Коротенькое слово, в котором заключена вся моя жизнь. (Опять «заключенный», заметь!) Я умру без нее. Я уже сейчас умираю, потому что слишком долго ее не видел.

За волнующим разговором мы незаметно добрались до места, и Гемпель замер, впившись жадным взором в розовый дом, одиноко торчащий посреди пустыря. На мой взгляд, ничего особенного в этом доме не было. Море грязи вокруг, несколько захламленных луж, опрокинутая скамейка, полусгнивший пень на том месте, где когда-то рос роскошный тополь… И нечистый бесстыдно-розовый фасад с чумазыми белыми завитушками вокруг окон второго этажа.

Я честно сказал Гемпелю:

– Отвратительный дом.

Он меня не слышал. Как завороженный, он шагнул к подъезду и открыл дверь. Я вошел за ним следом.

Мы поднялись на два пролета и остановились перед обшарпанной дверью. Гемпель глянул на меня дико и озорно. Я его таким уж и не помнил. Его дреды стояли дыбом, глаза светились лукавством, они казались невероятно добрыми. Таким добрым бывает только очень юное существо, которому просто никто еще не объяснил, что в мире встречаются плохие дяди и нечуткие тети. Щенки такими бывают. Котята – нет, котята знают о плохих дядях и тетях с рождения. Поэтому, кстати, кошки считаются умнее собак. Что до людей, то «собаковидных» – приблизительно одна десятая от общего числа всего человечества; причем к десятилетнему возрасту эта особенность напрочь изживается.

В общем, Гемпель выглядел по-детски чистым, наивным и нежным, когда вынес дверь ударом ноги. Петли вылетели напрочь, дверь опасно накренилась, повисла, подумала и рухнула. Гемпель ворвался в квартиру, где одурманивающе пахло аптекой (на самом деле это был запах йода, источаемого морепродуктами). Я осторожно забрался туда вслед за ним. Хоть квартира и выглядела необитаемой, мне все же было боязно. И страшился я именно представителей закона, а вовсе не тех существ, которые, возможно, прятались в глубине темного коридора.

Гемпель пощелкал невидимым выключателем – безрезультатно. Он вынул из кармана фонарик и осветил коридор. Как и ожидалось, мелькнули очень старые, повсеместно засаленные обои – темно-красные с ужасными золотыми узорами, торчащий из стены черный счетчик электроэнергии, еле-еле шевелящийся, радиоточка, из которой, если прислушаться, сочились какие-то неуловимые звуки, и огромное пугающее зеркало с черными старушачьими пятнами. Ни одежды, ни разного хлама, обычно выставленного в таких коридорах, не наблюдалось. Посреди тянулся по грязному паркету длинный мокрый след, как будто волокли сырое белье.

Я сразу догадался, кто оставил след.

Некто хвостатый.

Некто динозаврообразный.

Нетрудно понять, что меня теперь было не смутить подобными субъектами. Я не страшился их – хотя бы потому, что они сами до ужаса боялись Гемпеля. Мой друг тоже подумал об этом. Он поводил фонариком, освещая то одну дверь, то другую, и наконец выбрал ту, которая, как он потом пояснил, «трепетала».

Мы вошли в комнату, и Гемпель погасил ненужный здесь фонарик. Свет, рассеянный, серый, приглушенный взвешенной в воздухе влагой, проникал сюда через окно, совершенно голое, без занавесок. Три существа сбились в кучу и тряслись, как желе. Они даже отдаленно не напоминали людей – бесформенная биомасса с десятками щупальцев, расположенных как попало, в произвольном порядке.

Я вдруг подумал, что эти щупальца похожи на дреды.

Гемпель сунул руки в карманы и заговорил с ними. Я не знал, что и думать о моем однокласснике: похоже, он без всякого труда пользовался наречием прозерпиниан и даже не всегда замечал, когда оставлял родной язык и прибегал к инопланетному!

Они зашевелились, потянули к нему свои щупальца, как бы норовя прикоснуться. Гемпель отстранился и строго им что-то сказал – запретил, должно быть. Они покорились без единого слова возражения. Он задал им несколько вопросов.

Наконец один из них тихим голосом начал шептать и шепелявить. Гемпель слушал внимательно. По его лицу я не мог понять, как он относится к говорящему. Ни сочувствия, ни брезгливости в моем приятеле я не замечал. Он просто принимал некую информацию.

Существа сбились в кучу и заговорили между собой, очень быстро и тихо. Гемпель наблюдал за ними отстраненно. Затем, не дождавшись, пока они закончат свое совещание, он обернулся ко мне.

– Идем отсюда.

Я был рад поскорее смыться из жуткого места.

Мне доводилось слышать «случаи из жизни» – когда соседи, привлеченные жуткой вонью из квартиры, решались наконец взломать дверь и обнаруживали там полуразложившийся труп одинокой старушки, которой никто не хватился, пока она не завоняла как следует. Вот приблизительно такой «случай из жизни» сейчас с нами и приключился.

Мы остановились возле следующей двери. Гемпель оглядел ее критически (от доброй улыбки не осталось и следа, губы его были сжаты, глаза сощурены). Очевидно, он прикидывал, как ему взломать ее, но те, кто жил взаперти, уже все слышали: и грохот с нижнего этажа, и шаги в квартире, где никаких шагов быть не должно, только шлепки и чмоканье, как от ползанья очень крупных моллюсков… И шепот, наверное, тоже до них доносился.

Они открыли сами.

Их было пятеро, иссушенных, тощих, с непомерно костлявыми конечностями и торчащими мослами. Круглые сухие глаза быстро моргали, безгубые рты шевелились, но не испускали ни звука.

– Неудача? – сказал Гемпель.

Они попадали перед ним. Не упали на колени, не простерлись ниц, а просто рухнули как попало. Один даже закрыл голову ладонями.

– Ладно, – сказал Гемпель после короткой паузы, – вы никуда не годитесь. Ваши души глупы и пусты, они изуродовали хорошие тела. Алия пыталась помочь вам. Так?

Они молча копошились на полу.

Гемпель повторил свой вопрос на их языке. Они застыли на миг, а потом один из них поднял голову и что-то тихо ответил.

Гемпель усмехнулся, повернулся к ним спиной и вышел из квартиры. Когда мы закрыли дверь, то услышали длинный, тонкий, пронзительный вопль, исторгнутый сразу пятью глотками. Никогда не предполагал, что реальное существо может так орать.

– Я думаю, это заключенные, которым не удалось адаптироваться, – сказал мне Гемпель.

– Да понял уж, – буркнул я. – Мы что, так и будем совершать турне по уродам? Предупредил бы.

– Да я сам толком не знал, – ответил Гемпель преспокойно. – Ты в Кунсткамере был?

– Там в самые интересные отделы не пускают, – ответил я.

– Это раньше не пускали, а теперь можно любых уродов в банке смотреть, – возразил Гемпель.

– Так ты ходил?

– Нет.

– Зачем спрашиваешь?

– Говорят, похоже… – Он вздохнул. – Алия пытается их изучать.

– Пытается? Да она, я думаю, просто их изучает! Анализирует, как ты это называешь. Производит вивисекцию.

– Она с научными целями! – сказал Гемпель.

– Наука знаешь куда человечество завела? – заметил я, как мне казалось, остроумно. – Она довела человечество до атомной бомбы. И до биологического оружия. Ничего хорошего.

– Ей важно понять, как переносить прозерпинианский разум в телесные оболочки, приспособленные к существованию на Земле-два, – при условии нестабильности границ между Землей-два и Землей-один. Она утверждает, что подобный переход от изначального бытия ко вторичному всегда чрезвычайно рискован. Она исследует способы такого перехода, при которых прозерпинианский разум подвергается минимальному риску.

– И ради этого она практикует вивисекцию. Очень гуманно.

– Возможно, на Прозерпине другие представления о гуманности… Если ты изуродован при переносе разума, это является неоспоримым свидетельством твоей изначальной неполноценности. И будучи существом неполноценным, ты обязан служить другим. В качестве материала для анализа и изучения. Да, в качестве материала для вивисекции, если угодно! – Гемпель разгорячился, лицо его покраснело. – В этом твое общественное предназначение, твоя гордость. И прозерпиниане понимают и принимают это.

– Ты рассуждаешь как фашист, – сказал я.

– Еще скажи, что жалеешь моллюсков.

– Это же разумные моллюски, у них, может быть, даже душа есть… Да разве ты сам их не жалеешь? – спохватился я. – Ты же сам отпустил на волю целую партию заключенных, которых гнали сюда для проведения над ними бесчеловечных экспериментов. А? Сознавайся, Гемпель.

– Может, и жалею, но это неправильно, – не сдавался Гемпель.

Я схватил его за рукав, заставил посмотреть мне в глаза (мы стояли на лестнице перед очередной дверью) и зашептал:

– Скажи честно, ты ведь просто ищешь способ выгородить Алию! Ты подбираешь оправдание ее чудовищным поступкам! «Другие обычаи», «мы не вправе вмешиваться», «у них благие цели»… Ага, давайте теперь из политкорректности оправдывать каннибализм – мол, это очень древняя традиция…

– Не городи чушь, – прошипел Гемпель.

Я видел, что сильно задел его. Потому что я был прав.

Однако Гемпель упорно не хотел сдаваться.

– Алия не такая, – твердил он. – Не бесчеловечная, не жестокая. Она хорошая.

В третью квартиру мы попросту постучали. Вот так: тук-тук-тук. Как все люди делают, если звонок не работает.

И нам попросту открыли. Как все люди делают, если к ним стучат, а они дома и ничем срочным не заняты.

* * *

Самое время сделать вдох и немного помолчать. Это придаст моему рассказу некоторую напряженность, а мне позволит сходить на кухню и, выслушав привычную нотацию от моей старенькой мамы, все-таки взять сигареты и пойти перекурить. Мама уже почти сорок лет пытается заставить меня бросить курение. Безуспешно, как вы понимаете.

Вот у нас заодно появилась минутка обсудить еще одну вещь. Дело в том, что я записываю мою историю спустя сорок лет после того, как она произошла. Я много раз пытался это сделать, но меня вечно что-нибудь да останавливало.

В молодости я не умел излагать свои мысли внятно. Перескакивал с одного на другое и был чрезвычайно эмоционален в духе интернет-общения. Не стеснялся в выражениях и прибегал к разного рода лексике, которая по прошествии десятка лет стала попросту непонятной, ибо отошла в прошлое вместе с эпохой, ее породившей.

Я и сам порой не всегда понимал, что имел в виду, заглядывая в старые записи.

Потом я женился. Это заняло все мои мысли и надолго отвлекло от Гемпеля и всего, что было с ним связано.

Потом я развелся. Это обстоятельство также забило мою оперативную память, и некоторое время я был некоммуникабелен.

Потом я опять женился.

Наконец у меня родились дети…

И во все эти многоразличные эпохи мама непрерывно меня пилила по разным поводам. Впрочем, курение оставалось неизменным и первым, с него она начинала, а потом переходила к теме «ты хочешь оставить меня без внуков» (новая версия: «твои дети сведут меня в могилу»).

Я и мои жены. Я и мои дети. Я и мое здоровье. Я и мамино здоровье.

Вот и сейчас она уже в десятый раз меня спрашивает, чем это я занимаюсь в выходной день. Почему сижу взаперти, такой бледный, ничего не кушаю и что-то строчу в блокноте. Кажется, она подозревает, что я составляю завещание, а это автоматически означает, что я болен и чувствую скорое приближение смерти…

– Мама, я просто решил написать рассказ, – объявил я, закрывая дверь у нее перед носом. Пусть что хочет, то и думает, а я сказал правду!

За эти годы я совершенно забыл, какими мы с Андрюхой были, как разговаривали, как общались. Поэтому в передаче прямой речи, боюсь, у меня слишком много научности, слишком много правильности. Но лучше уж так, чем дешевая имитация подлинной разговорности.

Давно уже минуло наводнение две тысячи двадцать четвертого года, когда дамба была наполовину разрушена и по улицам носило на волнах дохлых крыс, дохлых кошек и какие-то доисторические доски.

Но о наводнении я расскажу чуть позже… А пока пора вернуться в третью квартиру дома с розовым фасадом. Дома, который можно найти только в тот день, когда дует сильный западный ветер, когда воздух перенасыщен влагой и в вечных густо-серых сумерках видны странные лица землистого цвета… В день, когда явь неотличима от сна, реальность – от кошмара, а веселый дружеский прикол – от жуткого, убийственного бреда.

Итак, дверь отворилась. На пороге стоял Филипп Милованов.

* * *

Я понял это, потому что Гемпель отшатнулся, позеленел и воскликнул:

– Милованов!

Тот криво улыбнулся.

– Входите, раз уж пришли. А кто это с вами, товарищ Гемпель?

Я представился. Милованов смерил меня насмешливым взглядом и кивнул:

– Подойдешь.

Я вспыхнул от возмущения. Что я, скот на бойне или, там, кандидат в рабство, чтобы меня так пренебрежительно осматривать на предмет «подойдет – не подойдет»? Впрочем, Милованову до моих переживаний явно не было никакого дела. Он зашагал по коридору. Его белая рубашка светилась даже в темноте.

Мы пошли следом за ним. Я заметил, что Гемпель не закрыл дверь, и мысленно похвалил его за это: если нам придется спешно уносить ноги, не надо будет тратить время на отпирание сложного замка.

Милованов привел нас на кухню, а это означало, что разговор предстоял совершенно откровенный. Что, в свою очередь, означало, что он считает нас либо союзниками, либо покойниками.

– Ты, я слышал, сделал большие успехи у Алии, – обратился Милованов к Гемпелю.

Тот молча кивнул.

– Что ж, тебе повезло… Она набила руку, да и материал вполне пригодный. Я ей так и сказал, когда рекомендовал тебя для обработки.

Гемпель уставился на Милованова. Я пристально наблюдал за моим другом и впервые заметил, что лицо Гемпеля изменилось. Чуть выдвинулась вперед нижняя челюсть, ниже стал лоб, глубже утонули глаза. Дреды шевелились вокруг его головы, точно живые щупальца.

– Она раньше совсем безбашенная была, – продолжал Милованов. – А ты не знал, Гемпель, да? Признайся, не знал? Она наверняка не стала ничего тебе рассказывать… Умная девочка. Побоялась спугнуть. Правильно, в общем-то, поступила, только не совсем честно. Понимаешь, о чем я?

Андрей не двинулся с места. Ни один мускул, как говорится, не дрогнул на его лице. Он даже не моргал. Я старался во всем подражать ему. Впрочем, на меня Милованов даже и не смотрел.

– Я рекомендовал Алии подходящих кандидатов, – говорил он. Саморазоблачение доставляло ему, как всякому истинному злодею, глубочайшее наслаждение. – Я отбирал их среди знакомых, которых у меня было множество. Я устраивал тематические «пати», на это многие клевали, так что в дураках никогда не возникало дефицита. И все они потом приходили сюда… Не могли не прийти.

– У них не было шанса, – хрипло вымолвил Гемпель.

Милованов хлопнул в ладоши так, словно пришел в неописуемый восторг.

– Точно! Ни малейшего шанса! – подхватил он. – С тех пор как человеческое существо узнавало об Алии, оно ни к чему так не стремилось, как к знакомству с ней. Я мог вообще ничего не делать. Жертву не требовалось пасти, подталкивать к принятию правильного решения, следить, чтобы она не сбилась с пути. О нет, мне оставалось просто сидеть на месте и терпеливо ждать. Потому что рано или поздно хрупкие покровы видимости падали, и розовый дом на перекрестке возникал перед глазами избранного.

– Жертвы, – поправил Андрей.

– Избранной жертвы, – Милованов, кажется, попытался пошутить. – Все мои «протеже» приходили к Алии, и она исследовала их. Одного за другим. Ей важно понять степень совместимости. Возможности перехода – туда и обратно. Возможности безболезненного существования здесь и там. Da und hier, выражаясь по-научному.

– То есть ты хочешь сказать, – заговорил я, – что она практиковала вивисекцию не только над своими собственными согражданами, – что допустимо в рамках традиции и политкорректности, – но и над нашими? Над гражданами Российской Федерации?

– И гостями нашего города. Включая американских туристов и молдавских гастарбайтеров, – подтвердил Милованов и повернулся к Гемпелю: – Где ты нашел этого парнишку? Он довольно сообразительный.

Я прикусил губу, потому что естественной реакцией с моей стороны на подобное заявление было бы дать нахалу в глаз. А мне хотелось еще послушать. Может быть, Милованов выдаст какие-нибудь новые душераздирающие подробности.

И точно. Милованов, как будто оценив мою сдержанность, продолжил рассказ об Алии:

– Позднее она стала осмотрительнее. Не всех, кого я к ней направлял, она принимала в работу. Многих отбраковывала. Она научилась с первого взгляда определять, годится ли экземпляр для ее целей. Например, Лазарев не годился.

– Очевидно, это и спасло ему жизнь, – сказал Гемпель задумчиво. – А со мной что будет?

– С тобой? – Милованов оглядел его с головы до ног и улыбнулся. – Ты – ее удача. Возможно, первая настоящая удача. Ты вполне готов к перемещению. Это не искалечит тебя. Она очень гордится тобой.

– Ясно, – молвил Гемпель.

– А мне не ясно, – вмешался я опять и зло надвинулся на Милованова: – Кто ты такой?

– Я? – удивился тот. – А ты как думаешь?

– Я думаю, что ты – человек-ренегат, – выпалил я.

– В каком смысле? – Милованов откровенно забавлялся.

– В том смысле, что ты – человек.

– Да, – согласился Милованов. – Я человек.

– Как же вышло, что ты работаешь на них?

– На них? – Милованов удивлялся все больше и больше. – О ком ты говоришь?

– Я говорю об инопланетянах. Как ты, землянин, можешь на них работать?

– Да запросто, – отмахнулся Милованов. – Когда Алия сказала мне, что ей нужен агент по вербовке, я сразу же согласился.

– Почему?

– Любопытство. Деньги. Мало ли причин.

– Ясно.

Я направился к двери, даже не притронувшись к кофе, которым Милованов пытался нас потчевать. Еще не хватало! Не стану я распивать кофе с предателем рода людского.

Я ожидал, что Гемпель последует моему примеру и немедленно покинет это проклятое место, однако тот не тронулся с места.

– Ты идешь, Андрей? – спросил я, поворачиваясь к нему уже на пороге.

Он медленно покачал головой.

– Я остаюсь.

– Почему?

Я просто задыхался от всех этих «почему», на которые мне давались такие лаконичные, такие уклончивые и зачастую такие непонятные ответы.

– Почему, Андрей?

– Потому что мое место теперь здесь.

– Намерен помогать ему вербовать для Алии пушечное мясо? – закричал я. – Из любопытства или ради денег? Я был о тебе лучшего мнения!

– Нет, – ответил он устало. – Я – удача Алии. Первая ее абсолютная удача. Если я сейчас уйду, если не позволю ей воспользоваться мною, она искалечит еще немало жизней, прежде чем создаст второй прототип… Нет. Я остаюсь. Пусть завершит эксперимент. Я готов служить ей. Это мой добровольный выбор.

– Ты болен, – сказал я, как плюнул.

– Я совершенно здоров, – возразил Гемпель.

На мгновение я представил себе, как веселится Милованов, слушая наш диалог, но сейчас мне было все равно.

– Ты сам признавался в том, что болен Алией, – настаивал я.

– В моей болезни нет ровным счетом ничего страшного, – отозвался Гемпель. – Обыкновенная любовь. Притяжение к объекту, необходимому для дальнейшего функционирования. У меня совершенно ясный рассудок. Я вполне отдаю себе отчет в происходящем. Чем дольше я нахожусь в этом, чем дольше размышляю над фактами, тем более простым и отчетливым мне все это представляется.

– Кажется, это была моя роль – все упрощать и представлять в пошлом, примитивном виде, – съязвил я.

– Ты хорошо меня научил, – ответил Гемпель без всякой обиды. – И ты был прав. Я должен остаться, а ты ступай.

– И никто из вас, предателей, не боится, что я на вас настучу? – осведомился я напоследок.

Они засмеялись так дружно, что меня едва не стошнило. Гемпель и Милованов, оба.

Конечно, они этого не боялись. Ведь розовый дом на перекрестке не найдет никто, если Алия этого не захочет. И если не настанет особенно мерзкая непогода.

* * *

После этого много лет я ничего не слышал о Гемпеле. Пару раз натыкался на Лазарева, он старел, мельчал и при разговоре всегда мелко, глупо хихикал. Полагаю, встреча с Алией оставила неизгладимый отпечаток на его психике. Странно, но при всех этих отклонениях он был счастливо женат. Ни он, ни я никогда не упоминали о Милованове, хотя – я видел это по глазам Лазарева – ни он, ни я ничего не забыли.

Как я уже говорил, семейные неурядицы сделали мою эмоциональную жизнь достаточно насыщенной, так что в основном я довольствовался романами, женитьбами и разводами, пока наконец не упокоился в лоне второго, благополучного брака.

В дурную погоду я неизменно сидел дома и отключал телефон, едва лишь небо заволакивало тучами. Домашние посмеивались над моей неприязнью к сырости и тягой к уединению, но, в общем, не препятствовали. Любопытно также, что я следовал своему обыкновению машинально и по целым годам не вспоминал о причинах такого поведения.

Весной 2024 года меня настигла меланхолия такая сильная, что ее можно было бы счесть сродни душевной болезни. Меня раздирала жалость к себе, к людям, даже к городским камням: зачем они так недолговечны и так быстро разрушаются под действием климата и хулиганов! Я мог заплакать над котенком, кушающим посреди улицы с клочка газеты, на который сердобольная бабулька положила немного рыбного фарша. А это уж совершенно дурной признак, и жена настоятельно советовала мне прибегнуть к успокоительной настойке.

Настойка эта была на спирту, так что я не стал возражать и завел привычку употреблять по две-три успокоительные бутылочки в день.

И вот однажды я вышел из дома во время дождя. Не иначе, это успокоительное подействовало на меня одурманивающим образом, и я впервые за много лет изменил давней привычке. Я вдыхал холодный сырой воздух и с удивлением понимал, что стосковался по ощущению влаги в горле и легких. Я как будто вернулся домой из долгого странствия.

Хмель, если таковой и имел место, сразу выветрился из моей головы. Мне стало легко и радостно. От меланхолии не осталось и следа. Я шел по улицам, наслаждаясь узнаванием. Вот дом, над которым распростерла груди и плавники русалка с квадратной ощеренной пастью, полной остреньких зубов. Вот и старый знакомый, горбатый карлик с руками, свисающими до мостовой. Как нахально и радостно осклабился он при виде меня!

А там машет мне рукой похожий на медузу полуголый сторож возле богатого подъезда. Я приостановился возле него и по-детски радостно вытаращился на золотые инкрустации и тускло поблескивающие ограненные самоцветы, которые были искусно вделаны на место бородавок гигантского морского чудовища, расползшегося по всему фасаду здания.

Может быть, я никогда и не ходил по этим улицам в реальной жизни, но – и теперь я был убежден в этом как никогда твердо – все они часто виделись мне во сне, особенно в дождливую погоду. Наконец-то я решился сбросить с себя тягостные оковы реальности и свободно шагнуть в мир собственных сновидений. Я бывал здесь тысячи раз, и существа на улицах узнавали меня. Это ли не веское доказательство тому, что я прихожу сюда отнюдь не впервые!

Иногда на улицах сгущался туман, и тогда между колеблющимися серыми сгустками я вдруг начинал различать строения прежнего Петербурга. Но затем ветер разгонял клочья, и снова передо мной представал фантастический город, населенный самыми разными созданиями.

Я не мог не отметить одного обстоятельства. По сравнению с теми, которых я видел в молодые годы во время прогулки с незабвенным Андреем Ивановичем Гемпелем, нынешние прозерпиниане сильно изменились к лучшему. Они по-прежнему могли бы показаться среднему землянину уродливыми, но теперь в их необычности не было ничего болезненного. Они не производили впечатления нежизнеспособности. Напротив. Причудливые, даже гротескные формы странным образом делали прозерпиниан более приспособленными к здешним условиям, к постоянной сырости, ветрам и туманам. Петербург-два был как бы вечно погружен на дно морское. Кто знает, возможно, так оно и было на самом деле, а город, вознесшийся над зримыми и незримыми потоками вод вопреки природе, – лишь иллюзия, помещенная в мозгу безумного Петра и явленная во плоти лишь в силу непререкаемости божественной царской власти.

Постепенно тучи сгущались, и на улицах делалось все темнее. Ветер дул с особенно громким, пронзительным завыванием. В своих городах прозерпиниане устанавливали особые трубы на всех углах и по тембру их звука определяли силу ветра, его направление, а также делали предсказания дальнейшей погоды, что для них всегда являлось чрезвычайно важным.

Даже я сразу понял, что надвигается буря. Я стал оглядываться в поисках укрытия понадежнее, поскольку отдавал себе отчет в том, сколь опасно оставаться на улицах при подобном положении дел. Но нигде не находилось подходящего места. Все двери стояли запертыми, и по одному только их виду я понимал: открываться они не намерены.

Я растерянно озирался, стоя на перекрестке, как вдруг ко мне приблизился рослый субъект с мордой ящерицы. Я не сразу вспомнил его и некоторое время рассматривал отталкивающую образину неприязненно, готовый в любой момент убежать.

Он заговорил со мной на своем наречии, которого я, естественно, разобрать не мог, кроме одного-единственного слова: «Гемпель». Он твердил это слово, как заклинание, вставляя его, кажется, после каждой более-менее законченной фразы. Наконец догадка словно молнией блеснула в моем мозгу. Ну конечно! Это был тот самый «человек-динозавр», который некогда изъявлял Гемпелю благодарность за спасение от вивисекции и которого Гемпель, в свою очередь, просил позаботиться обо мне, если возникнет такая необходимость. Вон и шрам на руке у него сохранился, тот самый.

На Санкт-Петербург неотвратимо надвигалось нечто страшное. Нечто такое, от чего меня намеревался спасти гемпелевский динозавр. Вот что он пытался втолковать мне, шевеля слабыми длинными пальцами прижатых к груди маленьких ручек. Я больше не колебался и позволил ему усадить меня на жесткую, поросшую колючими пластинами голову. Голова у динозавра была широкая, плоская, так что я устроился там, скрестив ноги по-турецки и ухватившись за одну из пластин. Он пророкотал что-то и двинулся по улице, преодолевая силу ветра. Мы брели так довольно долго. Ветер и дождь залепили мне глаза, дышать стало почти невозможно. Не знаю, как ухитрялся передвигаться мой могучий спутник. Наконец мы очутились на самой дальней оконечности Васильевского острова, там, где терпение земли заканчивалось и она сдавалась на милость залива. Вода била о берег с такой яростью, словно не могла простить ни пяди, у нее отвоеванной, и каждая волна посылала отчетливые проклятия царю Петру и его упрямству.

Я сидел на голове у человека-динозавра и не отрываясь смотрел на залив. Я уже знал, что именно происходит сейчас в Петербурге-один: наводнение. Двадцать четвертый год явился в историю и заявил о своих правах. Река встретила на своем течении мощное движение ветра, вспучилась, вздулась и стала расти, постепенно накапливаясь в русле. Все выше поднимались воды. Мертвые косы водорослей выбрасывало на парапеты и набережные, рыбешки ошеломленно бились в лужах, и горы тухлятины вымывало из всех подвалов, из укромных уголков, куда боятся заглядывать даже самые жуткие из городских обитателей.

Уже позднее станет известно, что разбился вертолет метеорологов и что он, по счастью, упал на пустыре, так что пострадали только несколько домов, где от взрыва вылетели стекла. Ну и погибли две журналистки и один пилот.

Я же не отрываясь смотрел в воду залива.

Там медленно копошилось огромное существо. Гигантская голова то приподнималась над поверхностью черной воды и взирала на нас большими глазами, полными разумной тоски и с трудом сдерживаемой ярости, то вдруг проваливалась в бездну. Обыкновенно залив здесь очень мелкий, но это имеет отношение лишь к Петербургу-один; в Петербурге-два сразу за «Прибалтийской» разверзается бездна, полная соленой воды.

Чудовище пропадало и выныривало, повторяя это снова и снова, и с каждым разом амплитуда его колебаний становилась все больше, так что волны вздымались все выше и выше, и ярость погребенного в океанской пучине монстра передавалась водам. Затем оно начало выбрасывать вперед свои щупальца. Неимоверной длины и чудовищно мощные, они хлестали улицы и заливали их потоками воды. Десятки живых плетей, снабженных присосками, били по мостовым, а горы влаги обрушивались на дома и деревья. Рушились столбы с электрическими проводами, везде пробегали синеватые змеи выпущенного на волю тока. Птицы погибали, и крысы, и кошки, и бродячие собаки, но следующий поток воды смывал их в океан, где они исчезали бесследно.

Ярость монстра была ужасна. Он избивал ненавистный ему город снова и снова, тщетно пытаясь сбросить его с лица земли. Пронзительный свист на грани слышимости – во всяком случае, для человеческого уха – оглушал, заставлял все тело вибрировать и содрогаться.

Так продолжалось до бесконечности… И вдруг все стихло.

Тишина охватила нас мягким одеялом. Я не сразу смог осознать ее и принять и понял, что все кончено, лишь по тому, что мой спутник весь обмяк и опустился на колени. Я сполз с его головы и устроился рядом. Мы просидели в неподвижности еще очень долго, просто радуясь тому, что опасность миновала, монстр затих, и рядом, поблизости, находится, по крайней мере, одно живое и разумное существо.

Кажется, я задремал. Когда я открыл глаза, то обнаружил себя в одиночестве. Я сидел на ступенях какого-то магазина, среди осколков витрины. Вода заливала асфальт, несколько деревьев в сквере были повалены. Девушка-продавщица со злым личиком перевязывала пораненную ладонь платком.

Я вошел в магазин, оставляя за собой мокрые следы.

– Мне нужно позвонить домой, – сказал я, обращаясь в пустоту. – Пожалуйста, позвольте мне воспользоваться телефоном.

Исчезновение поцелуя

Она:

Он сидит на табурете-насесте практически рядом со мной – собственно, разделяет нас всего один никем не занятый насест, – поглядывает на меня искоса и говорит:

– Случалось ли вам когда-либо замечать, как изысканны бывают резиновые перчатки, оставленные без пригляду? В надетом состоянии они почему-то упорно превращают ваши руки в какие-то грабарки. Но стоит снять их, выйти из ванной и погасить там свет… Всё! В перчатках пробуждается тайная жизнь. И когда в следующий раз вы входите в ванную и видите их там на краю раковины, то поневоле отмечаете, в какой элегантной позе они застыли. Если, конечно, – добавляет он, подумав, – допустимо слово «поза» в отношении перчаток, которые представляют слепки не с человеческого тела в его целокупности, но с фрагмента. Положим, выразительнейшего, но все-таки фрагмента.

– Допустимо, – сказала я. Он меня заинтересовал, заговорив о том, что я и прежде считала для себя любопытным.

Он вздохнул с явным облегчением и продолжил:

– У перчаток всегда безупречный вкус. Даже у резиновых. Они не позволят себе вульгарного оттопы́ривания… оттопырйния? – Он опять посмотрел на меня вопросительно.

– В оттопырйнии есть что-то нетопыриное, – ответила я. – Пусть будет лучше оттопы́ривание.

Он кивнул, соглашаясь, и воскликнул:

– Как с вами легко! Ну так вот, ни одна перчатка в здравом уме и не принуждаемая к тому владельцем не допустит жеманного оттопы́ривания мизинца, пригодного лишь для совращения прыщавых телеграфистов, но явно недостойного воспитанной дамы.

Он посмотрел на свою руку, в которой держал бумажный стаканчик с кока-колой. Мизинец его с длинным ровным ногтем плотно прилегал к стаканчику.

Он интригующе подвигал пальцем.

– Видите? Даже когда перчатки не напоминают мне об этом, я все равно не расслабляюсь.

– Растопыренные пальцы плохо лезут в перчатки, – согласилась я.

Он поймал губами трубочку, болтавшуюся в стаканчике, и не без колебаний присосался к коле.

– А вы любите фастфуд? – спросил он меня.

Я кивнула.

– Но ведь это вредно? – настаивал он. У него, несомненно, имелась какая-то цель, но я ничего не имела против.

– Вы же любите фастфуд, – возразила я. – Хоть это и вредно. Что скажете?

– У меня безупречный вкус, – произнес он, вздыхая. – Я ценю чистоту стиля. Гамбургер – это само воплощение чистоты стиля.

– В таком случае, вам должна нравиться тяжелая рок-музыка.

– Тяжелый рок, – поправил он. – Музыка здесь ни при чем… Нет, там слишком много примесей. Удручает.

Он втянул в себя еще немного колы.

– Фастфуд – необязательное место, – сказал он затем и посмотрел на меня. – Здесь достаточно быть милым. Непритязательность такого блюда, как бутерброд, содержит в себе нечто завораживающее. Ты как бы задаешься вопросом: каким же я должен быть, чтобы соответствовать этой длинной булке с тмином, этим кусочкам прозрачной ветчины и ломтикам помидора? Неужто здесь будет востребован весь блеск моего экономического (я говорю условно) образования? Нет, здесь нужно нечто иное. Какие-то глубинные человеческие ценности. Вы следите за моей мыслью?

– Да, – сказала я. – Благодаря вашей мысли я могу кусать свой бутерброд без всякой задней мысли.

Он одобрительно хмыкнул.

– Поскольку вид жующей женщины всегда вызывает некоторые сомнения, – добавила я.

– О! Вам это известно? – Он выглядел приятно удивленным.

– Я наблюдала за лицами мужчин в ресторанах. Когда они украдкой посматривали на женщин.

– Понимаю. – Он отставил стаканчик. – Но бутерброд – другое дело. Бутерброд позволяет вам прилюдно осуществлять даже такую ужасную вещь, как кусание и жевание.

– Именно, – сказала я.

Он перегнулся ко мне через разделяющий нас табурет:

– Скажите мне честно: как выглядят в ресторанах мужчины? Когда они едят? Я, конечно, наблюдал – со своей стороны, – но я абсолютно необъективен…

– Мужчина в ресторане естествен, – сказала я. – Еда – его стихия. Он погружен в нее самой своей физиологией, нацеленной на короткий, но отчаянный рывок: добежать до самки и оплодотворить ее. Такова природа вещей. Женщины в большинстве своем этого не понимают. Или не желают принять. В одном древнеегипетском стихотворении девушка упрекает возлюбленного за равнодушие к ней и говорит:

Уходишь!

Трапеза зовет тебя!

О, ты – человек живота!

Я процитировала неточно, по памяти, и смутилась. Вдруг он знает это стихотворение лучше меня? Эрудиция или невежество собеседника всегда будет оставаться для тебя терра инкогнита. Это одна из тех областей человеческого взаимодействия, где потрясения вероятны в любой момент.

Но он не знал – или удачно притворился, будто не знает. Во всяком случае, держался он так, словно мой ответ полностью его удовлетворил.

– Итак, мы установили, что жующий мужчина естествен, но женщина с куском за щекой выглядит отталкивающе, – провозгласил он, потирая руки. – Поэтому надлежит кушать так, словно ты вовсе не подозреваешь о том, чем занимаешься… И здесь мы возвращаемся к теме перчаток. Чем больше женщина похожа на перчатки, тем лучше.

– Поэтому и поется в песенке: «Менял я женщин, как перчатки»? – спросила я.

Он очень серьезно посмотрел на меня.

– Это чрезвычайно правдивая и грустная песня, – вздохнул он. – Она рассказывает о человеке, который не нашел любви. Ему следовало бы окончить свои дни продавцом перчаточного магазина. Там он, по крайней мере, был бы на месте.

– Ну а если серьезно, как вас зовут? – спросила я.

Когда она спросила об имени, я по-настоящему задумался над тем, каким она меня видит. Я впервые знакомился с женщиной в фастфуде. Мы сидели на табуретах-насестах, как американские подростки, и даже немножко крутились на месте. Разделявший нас табурет имел сморщенное, как будто даже озабоченное сиденье. Оно было примято сотнями задниц, побывавших на нем и постепенно тяжелевших по мере поглощения гамбургеров и колы. Оно явно было огорчено нашим пренебрежением.

Это сиденье нагляднее всего, кажется, выражало дух того заведения, где я позволил себе подсесть к незнакомой женщине и завязать с ней разговор.

Хорошо бы в точности знать, что именно она хотела бы сейчас услышать от меня. Проще всего мне с женщинами, которые носят очки. Я сразу видел в их стеклах свое отражение. У черноглазых я отражался прямо в зрачках, нестерпимо блестящих этим неповторимым холодным блеском, какой бывает у женщин, которые в постели кричат – на страх соседям, – хохочут и подскакивают, а потом мгновенно засыпают расслабленным младенческим сном.

Краем глаза я лихорадочно выискивал свое отражение в какой-нибудь блестящей поверхности и в конце концов вынужден был довольствоваться никелированной стеной. Бедные древние греки и особенно гречанки. Как представишь себе, что Прекрасная Елена за все десять лет сидения в Трое так толком и не увидела своего лица! Все, что ей оставалось, – это довольствоваться выражением отчаянной похоти на физиономии Париса.

– Интересно, – заговорил я, – как изменяется представление человека о своем месте во вселенной, если он не имеет под рукой приличного зеркала?

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказала моя соседка.

– А вы – на мой.

– Сперва вы.

– Хорошо. Меня зовут Эдуард.

– Эдуард? Серьезно?

– Да. Вполне серьезно. Учтите, вы не первая это спрашиваете. До сих пор мы вели довольно оригинальный разговор, давайте не будем снижать планку.

– Хорошо. Эдуард – это антигуманно. Ваши родители об этом подумали?

– У меня на это несколько вариантов ответа. А. «Они вообще ни о чем не думали». Б. «Имя сочинила бабушка». В. «У меня не было возможности спросить об этом родителей, потому что они погибли в автокатастрофе сразу после моего рождения». Г. «Я все наврал, и на самом деле меня зовут Игорь».

Она задумалась, чуть улыбнулась, дотронулась зубочисткой до уголка рта.

Я ждал. И, пользуясь тем, что она разглядывает меня, разглядывал, в свою очередь, ее.

Она совершенно очевидно принадлежала к числу офисных леди. Маленькая должность, но не референт, чуть повыше. Маленькая – самостоятельная – должность. Не больше тридцати. Лицо ухоженно привяло, как и обычно у женщин, которые регулярно пользуются дорогой косметикой, обязанной навечно сохранить их молодость.

Если она переварит «Эдуарда», то приглашу ее на свидание. На какое-нибудь смешное свидание, совсем детское, вроде похода в кино.

Наконец-то я сумел рассмотреть свое отражение в никелированной отделке стены – оно все время скользило и плавало, распадаясь то на полосы, то на нескольких двойников сразу.

Я выглядел как мужчина средних лет – вероятно, ровесник моей новой приятельницы. Внимательные светлые глаза. Полноватый. Про таких, кажется, говорят «рыхлый».

По тому, как она улыбалась, я понимал, что она находит меня симпатичным. И еще одно слово назойливо крутилось у меня в голове: «безопасный». Она не видит во мне никакой возможной опасности для себя. Как и многие женщины до нее. Я так до сих пор и не решил, как относиться к этому впечатлению: считать его комплиментом или обижаться.

На всякий случай сразу скажу, что я – не маньяк. Я не убиваю своих случайных знакомых и не прячу их тела в полиэтиленовых мешках по свалкам и необитаемым подвалам.

Я постоянно знакомлюсь с женщинами и, как правило, заканчиваю день в одной постели с ними.

Это их свободный выбор. Никого ни к чему не принуждают. Они сами хотят со мной переспать. Наутро они уходят. Одни прощаются долго и нежно, уверяют, что «все было чудесно» и что «когда-нибудь стоит повторить»; другие – выскальзывают из моего дома бесшумно, оставив после себя невесомый поцелуй и запах кофе (который они варят только для себя и потом никогда не моют чашек); третьи пытаются установить более стабильные отношения: «Может быть, попробуем?» Я не препятствую ни первым, ни вторым, ни третьим. В конце концов всё имеет одинаковый финал: они уходят.

Я подманиваю женщин, но не удерживаю их.

По сравнению с Дракулой я, конечно, абсолютно не опасен.

Моя внешность доставляет мне немало хлопот.

Любите ли вы гостиницы? Я – очень. Этот несравненный миг, когда ты открываешь дверь в номер и не знаешь, что ожидает тебя внутри. То есть приблизительное знание у тебя, конечно, имеется: кровать, тумбочка, графин, который ни в коем случае нельзя разбить… Но – какие они? Как расставлены? Какого цвета покрывало? Как сложено белье – уголком или прямоугольником?

А что окажется за окном, занавешенным гостиничной тюлевой занавеской? Вид на волейбольную площадку, на «парковый массив» со спрятанным в глубине грилем, на столовую? Я всегда ожидаю чуда. Я не удивился бы, отдернув штору и увидев за окном сияющее море. Но и волейбольная площадка меня неизменно радует. Не говоря уж о парковом массиве с грилем.

Приблизительно то же самое происходит с моей внешностью, когда я встречаю новую женщину. Я никогда заранее не знаю, каким буду выглядеть в ее глазах. Для того чтобы понять это, мне необходимо увидеть свое отражение в любом блестящем предмете, расположенном поблизости от нее.

Разумеется, я заранее знаю, что на моем лице окажутся глаза, нос, щеки, подбородок и прочие аксессуары, но здесь, как и в произведении искусства (не говоря уж о гостиничном номере), важно не что, а как.

Ибо в искусстве форма и есть содержание.

Внешность обычно диктует мне и выбор очередного имени. Рыхлый белобрысый мужчина – немного тряпковатый, но безопасный (что важнее всего!) – мог быть либо Игорем, либо Эдуардом. Я выбрал Эдуарда и стал ждать: что выберет она.

Она сказала:

– Лично мне нравится первое объяснение. Должно быть, ваши родители были очень молоды, очень влюблены друг в друга и жутко счастливы, если назвали вас так экзотически.

– Хорошо. Теперь ваша очередь. Отвечайте на мой вопрос.

– В таком случае, меня зовут Татьяна.

Я молчал.

Она чуть склонила голову набок и улыбнулась. В уголке ее рта засохла капелька кетчупа. Я машинально обтер ей губы, как делал это с моей младшей сестрой, когда та была еще маленькой.

Она засмеялась:

– У меня такое ощущение, что мы знакомы с вами тысячу лет. Может быть, даже родственники.

Я все еще молчал.

Она вдруг обеспокоилась:

– Что-то не так? Вы, наверное, торопитесь?

Ну конечно. «Безопасный» мужчина. И тряпка к тому же. У него не хватит мужества сказать женщине, что разговор окончен и пора расходиться.

– Нет, Татьяна, я никуда не спешу, – сказал я, чтобы успокоить ее. – Если только вы не спешите.

Она покачала головой.

– Хорошо, – кивнул я. И снова замолчал.

– А что не так? – Она опять улыбнулась. – Вам не нравится имя Татьяна? Предпочли бы Гризельду или Бьенпенсанту?

– Ваше имя меня вполне устраивает, – сказал я, – просто это не ответ на мой вопрос.

Она чуть нахмурилась.

– А какой вопрос вы задавали?

– Я спрашивал насчет зеркал и места человека во вселенной.

– Ах, это! – Она весело улыбнулась и повертелась на табурете, туда-сюда, туда-сюда. Несомненно, на работе у нее такой же вертящийся стул. Чрезвычайно гармонирует с ее фигурой. Они как бы созданы друг для друга.

Удивительное дело. Стоило появиться таким стульям, как сразу же народилось поколение женщин с подходящими для них фигурами. Причем – как предусмотрительна природа! – зачаты и, стало быть, генетически предопределены были эти дамы с их офисным фенотипом за двадцать лет до того, как промышленность освоила офисную мебель. Над этим стоило бы поразмыслить.

– Можете не отвечать, – сказал я, коснувшись ее руки.

– Почему? – Она, кажется, обиделась.

– Вы уже ответили.

– Каким это образом, если я все время молчала?

– Вся ваша личность, все ваше естество… или, лучше сказать, фенотип…

– Логотип – знаю. Даже линотип знаю. Просто типов – знавала. А что такое фенотип?

– Тип, растворенный в фенолфталеине.

– Вы меня разыгрываете… Но это мило.

И безопасно, добавил я про себя.

Теперь, когда я точно знал, что я – Эдуард, рыхлый, белобрысый, милый, – я больше не терялся. Я точно знал, как держать себя с ней.

И был готов к следующему вопросу. Этот вопрос всегда маркировал переход к новой стадии отношений – более близких.

Она коснулась кончиками пальцев моей щеки (мой жест с обтиранием ее запачканного рта вполне давал ей право на такое интимное прикосновение):

– А это… неужели родимое пятно? Простите, что я спрашиваю, может быть, это неделикатно.

– Ничего, спрашивайте. Я привык. Да, это родимое пятно.

– Удивительно. Впервые в жизни такое вижу.

Каким бы я ни представал моим подругам – тощим, толстым, черноволосым, кудрявым, лысым… в общем, вы меня поняли, – неизменным сохранялось одно: большое родимое пятно на левой щеке.

Пятно, в точности повторяющее очертание женских губок. Во времена жирных помад водевили были полны незадачливых любовников с подобными отпечатками. Про нечто подобное даже сняли комедийный фильм «Поцелуй Мэри Пикфорд».

* * *

Считается, что младенец ничего не понимает, но я отчетливо помню голос моей матери: «Боже мой, что это у него на щеке?» И чей-то еще голос, чужой: «Пигментация… потом можно будет удалить. Сейчас это делают. Косметический недостаток. Хорошо, что не девочка…»

Я глубоко убежден в том, что эти голоса мне не почудились, и вот почему.

Первый женский вскрик – «Боже мой, что это у него на щеке?» – остался в моей памяти как шепелявый: «Бошемой, што это на шеке?» – и вместе с тем он воспринимался как нечто («нешто») очень родное, знакомое издавна.

Ответ второй женщины не вызывал у меня никаких эмоций. Я даже не уверен в точности воспроизводимых слов, потому что выражение «косметический недостаток» при всей разумности младенцев мало что говорил младенческому разуму. Другое дело – непонятное логически, но внушающее гордость: «Хорошо, что это не девочка».

Моя мать никогда не шепелявила. Никогда – на моей «разумной памяти». Но как-то раз, случайно, она обмолвилась о том, что в молодости не выговаривала половину звуков и вынуждена была в конце концов пойти к логопеду или к преподавателю сценречи на пенсии, сейчас не вспомню точно. И ей поставили произношение. Она работала экскурсоводом, так что для нее это имело принципиальное значение.

На момент моего рождения мама еще не умела произносить звуки «с» и «щ». Поэтому я думаю, что услышал ее голос и запомнил ее слова. Они имели отношение ко мне, к тому, как я выгляжу. Зеркала у меня под рукой тогда, разумеется, не было, а если бы и было – как всякий младенец, я не умел фокусировать взгляд и вообще, как говорят, видел все вверх ногами. (Этого я как раз почему-то не помню. Мне все казалось вполне естественным.)

Позднее в глазах моей матери я видел чудесного ангела с пятнышком на щеке. С крохотным, несущественным, очаровательным пятнышком.

Я был симпатичный младенец.

С точки зрения бабушки, я был излишне тощий и пятно у меня было уродливое.

Отец видел меня слишком раскормленным. Когда его очки наклонялись надо мной, я отдавал себе отчет в том, что мои щеки свисают почти до плеч, а пятно похоже на прилипший к коже гнилой листик, упавший с дерева. Отец даже пытался оттереть его платком.

С самого рождения я понял и принял ту истину, что люди видят друг друга по-разному. Например, мой начальник – отвратительный урод с бородавкой на лысине – представляется своей жене мирным занудой, а младшая внучка его просто обожает, и он для нее – волшебник. (Я рассуждаю сейчас умозрительно. На самом деле я не знаком ни с женой, ни с младшей внучкой моего начальника, однако всерьез подозреваю их наличие.)

Можно было бы предположить, что в детстве меня много дразнили из-за родинки и что я вообще «натерпелся» от бессердечных и черствых зверенышей, именуемых детьми, но это совершенно не так. Дети принимают мир как данность, не имеющую развития, поэтому наличие у меня большой, темно-красной, бесформенной родинки мало кого занимало.

На самом деле нас поглощали совершенно другие проблемы. Если хотите, назову одну.

У меня был приятель по имени Суслик. И этот Суслик все время делал разные пакости, а я жаловался на него воспитательнице, и она ставила Суслика в угол. Потом Суслик догадался, как отомстить, и тоже стал на меня ябедничать. Тогда я возненавидел всех, кто ябедничает, и поклялся никогда этого больше не делать и не позволять другим. А потом нас с Сусликом развели по разным группам, и мы вообще почти не виделись больше.

Вот эти обстоятельства и поглощали мой ум, а вовсе не родимое пятно.

Я рос вполне счастливым ребенком. Мама иногда заговаривала о косметической операции и даже сводила меня однажды к врачу, но врач сказал, что делать такую операцию опасно – это может вызвать онкологические осложнения. Возможно. Лучше не рисковать.

Мама согласилась, что лучше не рисковать, но вышла от врача успокоенная. Ей казалось, что она совершила нечто важное, хотя на самом деле мы остались в той же самой точке, с которой начали. Просто мы знали теперь об этой точке гораздо больше, чем прежде, и это наполняло наши действия смыслом.

Однажды, когда мне было тринадцать лет, я проснулся от странных ощущений. Больше всего в этих ощущениях было брезгливости и страха, потому что я ничего подобного не хотел, не ожидал и не просил.

Я встал и пошел переодеваться, а потом полез в шкаф за свежим постельным бельем. Мне вообще все это не понравилось и показалось похожим на болезнь, хотя в школе на уроке биологии нам уже показывали комикс, где объяснялось про половое созревание.

Кстати, половина моих одноклассников, и я в том числе, так и не поняли из этого комикса, откуда, собственно, берутся дети. То есть внешний механизм был там продемонстрирован во всех необходимых деталях, но как это все происходит мистически – осталось по-прежнему загадкой.

А детей интересует в первую очередь вовсе не соединение этих, которые с хвостиком, и чьей-то там яйцеклетки и не погружение одного полового органа в другой (все это отнюдь не сногсшибательная новость: во дворе и в пионерлагерях нас давно уже просветили старшие приятели). Нет, именно мистический план не дает покоя и остается загадкой. Почему рождается именно этот ребенок, а не какой-то другой? Как это вышло, что у родителей почему-то – к счастью, конечно! – получился конкретный «я», а не некий абстрактный «он», который был бы вполне конкретен, если бы был зачат именно «он», а «я» так и остался бы в стране Нигде.

Когда я с чистым бельем вернулся в спальню, там горел свет и возле окна стояла женщина.

Она была похожа на медсестру. Высокая, сухощавая, с красивым и наглым лицом. Из тех, что в своей больнице могут запросто войти в мужской туалет и разогнать компанию нелегально курящих. У таких отсутствуют стыд и брезгливость. Обычно это очень хорошие сестры. И поразительно сильные физически.

На ней был длинный нейлоновый халат, не чисто белый, а в голубоватый цветочек, и туфли без пятки на чудовищно неудобной гигантской платформе. Медсестры почему-то любят подобную обувь и на диво ловко и быстро перемещаются в этих опорках по всему больничному корпусу.

Она смотрела на меня, и от ее глаз исходило тихое сияние.

Я положил белье на свою голую кровать и спросил:

– Вы что здесь делаете?

Она молча рассматривала меня. Потом сказала:

– Застели постель. Неудобно разговаривать.

Я подчинился. Она поправила простынь, едва прикоснувшись к ней. Ткань сразу натянулась – ни до, ни после мне не удавалось добиться такого эффекта – и сделалась прохладной.

Потом она сказала:

– Я пришла исправить ошибку. Я была небрежна.

С этими словами она прижалась к моей щеке губами. Как раз к тому месту, где у меня было бесформенное пятно.

Если бы она дотронулась этими губами до моего рта, я бы точно умер, потому что даже кожей щеки, даже грубой, с маленькими шерстинками кожей родимого пятна я ощущал сладость ее поцелуя. Она вся была сладкая, насквозь. И притом не приторная, как бабушкин чай, а пьянящая. После такого поцелуя начинаешь понимать, что такое «жить долго и счастливо».

Я весь наполнился ее поцелуем.

Она отошла и полюбовалась на меня в сиянии своих глаз.

– Теперь хорошо, – одобрила она. – Ложись-ка ты спать.

Я забрался в постель и заснул.

О визите ночной незнакомки я никому не рассказывал – отчасти потому, что стеснялся говорить о предшествующем ее появлению событии, отчасти же потому, что я думал, будто такое случается со всеми. Комикс «О Тебе», где объяснялось, как устроен человек, ничего не сообщал о подобных явлениях, но он ведь и о том умалчивал, откуда берется то, что называется «личностью» или, там, «душой», и почему родился все-таки «я», а не «он». Так что комикс «О Тебе» был неполон по определению, и апеллировать к нему как к некоему исчерпывающему источнику было бы, по меньшей мере, глупо.

После этого случая мое родимое пятно изменилось. Оно больше не было бесформенным. Теперь оно в точности повторяло отпечаток хорошеньких полненьких женских губок, измазанных жирной ярко-красной помадой.

Она:

Мы гуляли, взявшись за руки. Я целую тысячу лет так не гуляла. Даже забыла о том, что такое существует – держаться за ладонь мужчины и время от времени ловить на себе его быстрые, ласковые взгляды.

Наша неспешность заставляла и мир вокруг нас замедлять свое торопливое течение. Каждый человек, каждая вещь, которые попадались нам на пути, как будто на миг повисали в бесконечности и позволяли рассматривать себя, а затем их смывал поток новых впечатлений.

Лето незаметно перекатилось за свою середину. Казалось бы, еще только вчера триумфально цвела сирень, и вот уж все позабыто, и лишь пыльная полынь да лопухи на забытом пустыре распространяют вокруг свои одуряюще витальные запахи.

Я остановилась перед богатырским чертополохом.

– Он мощен почти до непристойного, – сказала я.

Эдуард хлопнул светлыми ресницами и ответил:

– Вы почти ребенок, Татьяна.

Я почувствовала, что краснею:

– Почему?

– Потому что только девочки на пороге первой любви видят повсюду непристойности и конфузятся от каждой мысли, связанной с этим.

– По-вашему, я – на пороге первой любви?

– Это очевидно, – отозвался он и тихо вздохнул, как будто завидовал.

Я подумала немного над его словами. Чертополох явно был на стороне Эдуарда.

– Наверное, вы правы, – признала я наконец и почувствовала себя более уверенно. – Первая любовь зачастую настигает тебя в самый неподходящий момент.

Он повернулся и посмотрел мне прямо в лицо.

– Но почему вы считаете именно этот момент неподходящим? Чем он отличается от других?

– Ничем… – Я опять растерялась и поняла, что отчаянно смущаюсь.

– Первой любви может не быть вообще, – продолжал он. – Я глубоко исследовал этот вопрос, можете не сомневаться.

Я не спросила: «Вы психолог или педагог?» Хотя при данных обстоятельствах такой вопрос, вероятно, был бы самым естественным из возможных. Потом я поняла, что это и есть симптом первой любви: не делать того, что было бы самым естественным из возможного.

– Значит, мне повезло? – уточнила я.

– Первая любовь мучительна и часто сопровождается болезненным бредом, – произнес он докторским тоном.

Я засмеялась. Я была счастлива.

Мимо нас прошла девушка с худыми кривоватыми ногами, торчащими из шортов. Она несла большой торт. Ее лицо было сосредоточенным и очень голодным. Вокруг водянисто-голубых глаз лежали темные тени.

– Хотите сладкого? – спросил меня Эдуард.

– Мороженого?

Мы вывернули карманы. Оказалось, что денег у нас обоих с собой совсем немного, но на мороженое хватило.

Он свой вафельный стаканчик кусал ровными квадратными зубами, а я свой лизала.

– У вас длинный язык, – сказал он.

– Я долго тренировалась, – ответила я. – Перелизала вагона два таких стаканчиков. У меня вообще было счастливое детство.

– Странно, и у меня тоже.

– Лично мне не нравятся люди, которые жалуются на здоровье, погоду и детство, – сказала я.

– Аналогично.

– И когда родную школу бранят – не люблю.

Он кивнул:

– И когда рассказывают, как угнетала учительница математики.

– И когда говорят, что все мужики козлы.

– Кстати, – сказал он, – а вам нравятся козлы? У них глаза как у кошек.

Я совершенно перестала следить за своими чувствами, не говоря уж о словах, и потому ответила правду – точнее, то, что было для меня правдой в те годы, когда я была девочкой и у меня еще оставалось время для таких бесцельных прогулок:

– Мне нравится, что у коз – то есть у женщин-козлов – тоже есть бороды. Это определенно сближает их с народом гномов.

Он шевельнул бровью. Брови у него широкие и светлые, выделяются на красноватой от загара коже.

– Я не успеваю угнаться за вашей мыслью, Татьяна, – признался он.

– Гномки тоже бородатые, – объяснила я.

– Вы убеждены?

– Однозначно. Полагаю, я их видела.

– Познакомьте как-нибудь меня с гномкой, – попросил он. – Меня весьма интересуют бороды. А из бородатых знакомых у меня только замначальника, один старый папин приятель да еще соседка с верхнего этажа, которая вечно бросает незатушенные окурки в форточку. Однажды такой окурок угодил в лысину проходившему под окном пешеходу, и тот захотел подать в суд на соседку, но когда увидел ее бороду, то испугался и обратился в позорное бегство.

Я посмеялась, а потом сказала:

– Вы все придумали.

– Так как же гномки? – настаивал он, пропустив мое замечание мимо ушей.

– У нас в институте благородных девиц обучалась одна.

– Подробнее! – потребовал он.

– Она умела открывать бутылки зубами, а когда глубоко задумывалась, начинала стучать головой о стену. Машинально.

– Здорово. Познакомите?

– Ни за что, – отрезала я. – Вы увлечетесь ею и бросите меня.

Он сжал мою ладонь чуть сильнее.

– Нет, Татьяна, это вы меня бросите.

Я удивилась. Я удивилась так сильно, что остановилась.

Рядом с нами оказалась одна из тех бесстрашных крохотных городских клумб, что держатся на земле исключительно собственным мужеством – тем самым зеленым мужеством, которое совсем недавно так смутило меня в чертополохе. Между плешью асфальта и чумазым сборищем сорняков были вбиты в землю пять колышков и натянута нитка. А в этом эфемерном загончике росли чахленькие, как диккенсовские девочки, цветы на тонких стебельках.

– Почему это я брошу вас, Эдуард? И… – спохватилась я вдруг, – разве у нас такие отношения, чтобы кто-то кого-то бросал?

Я поняла, что жгуче, просто по-перечному краснею.

Он сказал просто:

– Женщины всегда меня бросают. Никто не остается навсегда рядом со своей первой любовью. Первая любовь на то и первая, что она эфемерна. Она призвана пробудить чувства, но не в силах удержать их.

– А вы всегда становитесь чьей-то первой любовью?

Он поцеловал меня в лоб.

– Это не тема для обсуждения.

Он:

Татьяна оказалась первой из всех, кто не провел со мной ночь после нескольких часов общения. Я проводил ее до дому и даже подождал внизу, пока не загорится свет в ее окне – она заранее показала мне свои окна на пятом этаже. Когда вспыхнул ласковый желтый огонек и шевельнулась занавеска, меня как будто толкнуло в грудь сильной и теплой ладонью.

Я подумал о том, как она снимает свою узкую юбку и бросает на спинку кресла пиджачок, как расстегивает аккуратную блузку и после долгого дня наконец-то влезает в разношенную футболку с дурацкой картинкой на груди, какой-нибудь кошечкой или покемоном. Как включает телевизор, приглушив звук, и шлепает на кухню, так и не обувшись.

Сотни, тысячи раз она возвращалась домой и проделывала все это, и никто не смотрел снизу вверх на ее окно, не думал о ее наготе с целомудренным юношеским вожделением, не представлял себе, как она жарит на сковородке какой-нибудь полуфабрикат из холодильника и, босая, приплясывает вокруг плиты от нетерпения.

Я был уверен в том, что у нее нет микроволновой печи. Женщины, готовящие в микроволновках, обычно большие чистоплюйки, а Татьяна ела мороженое с бесстрашием девочки, которая никогда не боится заляпать одежду.

Вдруг в полупрозрачном ночном воздухе появился бумажный самолетик. Он то кружил возле окон, опускаясь все ниже, то зарывался носом и начинал падать. Наконец он рухнул в лужу, но тотчас вслед за ним вылетели второй, третий… Скоро весь двор был покрыт самолетиками. Они были похожи на птиц, усевшихся передохнуть во время перелета на юг.

Я наклонился и поднял один. Осторожно развернул. На оборотной стороне листа, из которого он был сделан, оказались отпечатанные типографским способом какие-то сметы, счета и графики поставок. Прекрасное окончание жизни для документа, почему-либо составленного с ошибкой. Если где-то и существует особый рай для бумаг, то эти бюрократические неудачники, несомненно, угодили именно туда. Им просто дико повезло.

Она:

Конечно, это была глупая идея – забросать весь двор бумажными самолетиками, но я ничего не могла с собой поделать. То, что происходило в тот вечер со мной, было настолько больше меня – меня как личности, как Татьяны Ивановны Такой-то, – что я ощущала непреодолимую потребность в саморасширении. Мне просто необходимо было расшириться на целый двор, на целую вселенную. Чтобы везде наличествовали какие-нибудь фрагменты Великой Меня.

Эдуард был, конечно, прав: никогда прежде я не чувствовала ничего подобного. Первая любовь! Ха!

Я поела и немного успокоилась. Радость перестала хлестать фонтанами, она наконец угомонилась и улеглась, свернувшись в клубок. Ее присутствие согревало и щекотало. Я вспомнила вдруг, что нечто подобное происходило в детстве, перед Новым годом и днем рождения. После четырнадцати эта радость внезапно меня предала. Она просто не пришла. День, которого я ожидала целый год, приближался, а щекотания в груди не наступало. Свое четырнадцатилетие я проплакала, начав с утра, а в пятнадцать уже твердо знала: предательство неизбежно, плачь не плачь. С шестнадцати я не отмечаю дней рождения, а с двадцати – и Новых годов.

Все, что я испытывала теперь в эти праздничные для всех дни, было тихим злорадством.

И вдруг то, что бросило меня так подло и внезапно, вернулось. Я ухватилась за это чувство с жадностью, как за друга после долгой-предолгой разлуки. Засыпая, я думала блаженно: «Завтра…»

А что, собственно, завтра?

При пробуждении я открыла глаза, все еще погруженная в радость, а потом пошевелилась в постели, и наступил новый день. Самый обычный. Зубная щетка и все такое. И человек с невероятным именем Эдуард и родимым пятном в форме поцелуя на щеке исчез из моей жизни.

Он:

Когда вам скажут, что все люди одинаковы, – не верьте. В детстве я видел драку двух Гитлеров, и это зрелище поразило меня до глубины души.

Происходило это на Невском.

Моя мама страстно любила Невский. Никто из моих знакомых не говорил о Невском так вдохновенно, как она; каждый раз у нее находились новые слова, новые краски. Это было как поэма, которую бард, по счастью, никогда не окончит.

Иногда ее неудержимо тянуло туда: просто побродить, помечтать о Пушкине, о загадочных кондитерских, где гусары в красном и сверкающем, с талией-рюмочкой, пили шампанское и говорили очаровательные непристойности.

Она частенько задумывалась об этом, призналась мне она как-то раз во время такого мечтательного разговора. Как звучали сии милые скабрезности на самом деле? Каким манером выговаривались слова? Во что превращал их французский прононс?

Любое слово, утверждала она, даже неприличное, есть акт сотрудничества отдельного человека, языковой стихии и творческого вдохновения, посылаемого с небес. Звук произнесенного слова живет в пространственно-временном континууме вечно. Мама мечтала отправиться к звездам, чтобы настичь там давно умолкнувшие голоса и подслушать эти разговоры.

В метели, под весенним ливнем, в расплавляющую жару по асфальту – она ходила по Невскому, выслеживая призрачных гусаров.

А потом, сказала она, Невский заболел. Это случилось немного раньше, чем началась перестройка: году в восемьдесят третьем. Кажется, именно тогда возвели леса вокруг Гостиного Двора и начался нескончаемый ремонт-язва.

Ничего удивительного, что именно на Невском, возле Гостиного, и околачивалось безобразное шоу двойников. Ряженые, имитирующие самых отвратительных людей в истории человечества, шлялись по священным мостовым и цеплялись к прохожим, предлагая сфотографироваться вместе на память. За деньги, конечно.

Соглашались в основном иностранцы. Они глядели на ряженых с веселым презрением и совали им мятые долларовые бумажки. Ряженые, когда их не видели клиенты, поливали тех холодным взором, полным ответного презрения к сытым дурачкам. Вишь, приехали покобениться в глупой России!

Эти ледяные взгляды были мимолетны и тотчас сменялись гримасами и улыбками.

И вот как-то раз на Невском подрались два Гитлера. Очевидно, оба претендовали на один и тот же заработок, но по законам бизнеса Гитлер на Невском мог существовать только в единственном экземпляре. И вот соперники вцепились друг другу в пиджаки, принялись дергать на конкуренте косую потную челку и ругаться, кривя лица уже не понарошку, а взаправду.

Порознь каждый из них действительно походил на Гитлера. Но когда они оказались вместе, то выяснилось, что они совершенно не похожи друг на друга.

Вот тогда я и понял, что все люди – абсолютно разные. И даже сходство с одним и тем же человеком вовсе не означает их сходства друг с другом.

Разными были все мои женщины. Каждую из них я любил той мерой любви и собственной личности, какую только моя партнерша в состоянии была воспринять. Меня никогда не обманывала их принадлежность к одному и тому же типажу или повторяемость их черт. После того случая с шоу двойников я твердо усвоил: одинаковых людей не бывает. Это иллюзия.

Моя первая подруга была крупной девушкой старше меня на шесть лет и выше на одиннадцать сантиметров. Я отчетливо видел свое отражение в ее широко раскрытых черных глазах с расширенными зрачками: тощий белобрысый юнец с не до конца оформившейся фигурой – слишком узкие плечи, слишком костлявые нескладные ноги. Но я нравился ей, и это я тоже видел.

Мы почти не разговаривали. При встречах мы долго целовались, потом она брала меня за руку и уводила к себе. Она снимала маленькую комнату в квартире, где обитало столько жильцов, и постоянных, и временных, что невозможно подчас было разобраться, кто здесь угнездился надолго, а кто эфемерен и забрел случайно.

Там она стягивала с себя свитер, неизменно застревавший на груди. Грудь подпрыгивала и освобождалась, и от этого у меня темнело в глазах. Я никогда не мог потом вспомнить, как раздевался.

Мы бесконечно долго валялись в ее кровати. И опять молчали. Иногда она засыпала, и тогда я слушал ее легкое посапывание, но потом она вдруг распахивала свои глазищи и начинала хохотать.

У моей первой подруги были ямочки на локтях, но почему-то, глядя на эти ямочки, невозможно было представить себе, как она замешивает тесто или стирает. Хотя точно такие же ямочки у другой женщины как раз вызывали у меня мысли о доме, о хозяйстве, о пирогах.

Говорю же, все женщины разные.

Мы расстались, когда она нашла работу в пригороде и сменила квартиру. Мы оба отдавали себе отчет в том, что наш роман мог продолжаться лишь при соблюдении всех исходных условий: перенаселенной квартиры в центре города, нашего общего молчания, ее смеха и отсутствия всяких связей с внешним миром. Для внешнего мира «нас» не существовало. Когда мы расставались, каждый жил собственной жизнью, скрытой от партнера.

В ту последнюю ночь мы все время плакали. Потом она уехала.

Конечно, пару раз я приезжал к ней в пригород, и мы шли в постель, но все обстояло теперь иначе. Она пыталась рассказывать о своей работе. В квартире было непривычно тихо: ни грома сковородок, ни супружеского скандала за стеной, ни визга детей, проезжавших на велосипедике по огромному коммунальному коридору.

Мы сами понимали, что наша связь истаяла. В последний раз я уже не отражался в ее глазах.

И я ушел насовсем.

Вторая подруга сказала мне, что родимое пятно в форме поцелуя делает меня неотразимым.

Она училась на психолога. Я проходил мимо дверей ее факультета, где она курила вместе с подружками.

Я терпеть не могу, когда женщина стоит, обхватив одной рукой себя поперек талии, а другую, с дымящейся сигареткой, отрешенно свесив и глядя при этом вдаль с таким видом, словно она решает, двинуть кавалерию на правый фланг или переместить артиллерию на левый.

В тот раз возле факультета стояли сразу четыре таких, и все глядели в разные стороны. А пятая просто торопливо курила, потому что явно спешила вернуться в аудиторию.

Вот она мне и понравилась, и я решил с ней познакомиться. Для начала я наступил ей на ногу. Она отдернула ногу, как будто я был змеей, а потом, бросив сигарету в лужу, принялась оттирать чулок бумажным носовым платком. (На самом деле на ней, конечно, были колготки, но русский язык, до сих пор хранящий память о красно-сверкающих гусарах – талия-рюмочка, все еще не в состоянии изречь «один колготок».)

– Что вы наделали! – горестно вскричала она.

Я присел рядом на корточки, так что наши лбы соприкоснулись, зловеще глянул ей в глаза и произнес как можно более отчетливо:

– На самом деле я хотел с вами познакомиться.

– Что? – Она опешила и застыла с раскрытым ртом и смятым платочком в пальцах.

– Правда.

– Ну, хватит, – заявила она, обретая былую решимость.

– Да бросьте вы, – отозвался я развязно, поскольку понял, что терять мне уже нечего, – вы классная девчонка, и я хотел с вами познакомиться, вот и все. Вас в детстве за косички дергали?

– Меня стригли, – промолвила она холодно.

– В таком случае, злые воспитатели лишили вас радостей детского флирта, – изрек я, глянув на надпись «Психологический факультет». – Вы уже проанализировали, как это сказалось на вашем подсознательном развитии?

– Пошел вон, дурак, – прошипела она.

Она попыталась вскочить, я протянул руку, чтобы помочь ей, и в результате мы оба рухнули в ту самую лужу, где раскисал ее окурок.

Полагаю, в сборнике афоризмов обязательно найдется изречение какого-нибудь галантного развратника осьмнадцатого столетия, который утверждал, что «совместное падение сближает». Поэтому я не буду перелистывать этот устрашающе толстый сборник и быстренько сошлюсь на какого-нибудь несуществующего де Фонтанжа или, там, Ла Монтеспана. Наверняка такой найдется, если искать с достаточным прилежанием.

В общем, нас сблизило совместное падение. Она залепила мне пощечину, и тут ее пальцы задели мое родимое пятно. Она смутилась, как это иногда случается с чувствительными людьми при виде чужого увечья.

– Простите, – сказала она (как будто это не я уронил ее в лужу), – я не сделала вам больно? Я не заметила.

– Этого? – Я потрогал пятно. – Странно, что вы этого не заметили. Оно бросается в глаза.

– Да? – Она пожевала губу. – Но я действительно сперва не заметила. Я смотрела вам в глаза.

– Спасибо.

– Да не за что.

– Оно на самом деле не болит. Просто косметический дефект.

– А почему вы его не удалите?

– Во-первых, оно слишком сильно влияет на мое подсознание, – сказал я. – Без него я могу утратить значительную часть моей личности. Во-вторых, подобная операция может привести к онкологическим осложнениям, так что никто не рискует взяться за нее.

– Довольно было бы только первой причины, – сказала она.

С этой девушкой мы были ровесниками. И больше разговаривали, чем занимались сексом. Я все время говорил о том, что интересовало ее, – просто чтобы она не ушла и прочнее встала на якорь возле меня, – а сам думал о совершенно других вещах. Она же увлекалась и явно думала ровно то самое, что и говорила, так что мне приходилось довольно туго.

– Для чего ты пошла на такой странный факультет? – спрашивал, например, я.

«Что тебе стоило, дуре, надеть что-нибудь не такое глобальное! Влезла в свой пиджачок, как в кирасу, и воображаешь, будто это тебе идет!»

– Мне хотелось разобраться в себе.

– Разве это профессия для женщины – копаться в чужих комплексах?

«Интересно, какой формы у нее сиськи…»

– А что, по-твоему, профессия для женщины? – Она зло щурит глаза. – Не слишком ли ты самоуверен… мужчина!

– Например, повар. – Я брякнул первое, что пришло на ум, и некоторое время наслаждался ее рассуждениями о «гендерных проблемах» и о том, что «киндер, кюхе, кирхе» давно отошли в замшелое прошлое и там поросли.

– А как же эти ваши дурацкие рассуждения о том, что все бабы неплохо готовят, но лучшие повара – всегда мужчины? – ярилась она, и на ее щеках выступал румянец.

«Стас говорит, что некоторым нравится, если кончиком языка лизнуть у них под глазами, но эта слишком часто щурится – у нее, наверное, глаза болезненные… От нее чем-то сладким все время пахнет, как от леденца. Даже сквозь одежду чувствуется. Неужели она ничего не хочет?»

– Моя мама хорошо готовит, – сказал я первое, что пришло в голову. – Наверное, в этом сказывается мой эдипов комплекс.

– Слушай, если ты не перестанешь говорить о том, в чем ровным счетом ничего не понимаешь…

– Прости, – смиренно спохватился я. – Не буду. Я просто хотел быть для тебя интересным собеседником.

«Стас говорит, что волосатые тетки – с перчиком, но на любителя. У нее, наверное, тоненький такой золотистый пух…»

– Понимаешь, человек очень сложно устроен. Каждую секунду это – миллион соединенных факторов…

– Так ты хочешь быть ученой?

– Ученой? – Она удивленно подняла брови.

– Ну, «факторы», все такое… – пояснил я в полном отчаянии.

– Слушай, – сказала она вдруг и с подозрением уставилась на меня, – тебе что, не хочется меня раздеть и все остальное? Что ты все болтаешь да болтаешь?

Я помню каждую из моих подруг, правда. И третью, и четвертую, и одиннадцатую… Они прилетали на мое родимое пятно, как бабочки на цветок, а потом так же беспечно улетали.

Мои милые, будьте счастливы – там, в прозрачном, пронизанном солнечными лучами эфире.

* * *

Когда я оторвался от окна Татьяны, я был уверен в том, что наш странный роман уже закончился. Мы больше не виделись. Мы даже не обменялись телефонами. Вероятность нашей встречи была равна нулю.

Прошло несколько дней, потом еще несколько. Грусть одолевала меня. Я тосковал, как юноша, в поисках утраченной любви. Пятно на моей щеке горело, словно пощечина от королевской руки, унизанной перстнями.

Я часами думал о своих былых подругах, но их образы не возникали в моей памяти. Татьяна с ее «безопасный, рыхлый, милый» слишком сильно изменила мою внешность, чтобы воспоминания о других женщинах могли отыскать меня. Когда я понял, что картинки из прошлого бросили меня в одиночестве, я окончательно впал в тоску.

Я вошел в книжный магазин и начал листать книги без толку и складу.

Роман в печальной обложке привлек мое внимание. На черном фоне медленно падали желтые листья, а изящный, похожий на запятую силуэт в развевающемся пальто уходил в неизвестность. Я перевернул том и прочитал аннотацию. «Бунинская грусть сочится из каждой строки этой поистине талантливой книги».

Острая потребность в именно бунинской грусти охватила меня. Нет, не чеховская, мягкая, не яростная достоевская, не слишком человечная пушкинская – сладострастное подрагиванье бунинской печали сделалось моей необходимостью.

Я поскорее схватил книгу и раскрыл ее.

Вот первая же фраза, которую я прочитал, – и пусть каменный тролль порвет меня на части, если я солгал хотя бы в букве:

«Она осторожно коснулась рукой его наполовину сдувшегося, но все еще внушительного сокровища».

Боль от предательства была так сильна, что я не сдержался и выкрикнул слово с французским прононсом, как это делали мамины гусары-звезды, и слово это пронзительно пронеслось по полупустому торговому залу и умчалось в космос, догонять ахтырцев и павлоградцев на их вечном Млечном Пути.

Книга выпала из моих рук, и я убежал из магазина.

Чуть позднее я сообразил, что при других обстоятельствах у меня немедленно завязался бы роман с продавщицей из отдела «современной русской прозы». Но она даже не посмотрела в мою сторону.

А это, без сомнения, означало, что отношения с Татьяной не окончены.

И я, воспрянув духом, начал ждать.

* * *

Я – человек одинокий. Я давно живу отдельно от родителей, и у меня нет друзей. Всю естественную потребность в общении я удовлетворяю за счет коротких связей с женщинами.

Впрочем, один друг у меня все-таки остался. Его зовут Стас. Мы познакомились в детском саду – как раз в ту эпоху, когда я и Суслик взаимно ябедничали друг на друга.

Моя дружба со Стасом не требует ни общих занятий вроде совместной рыбалки, ни общих интересов вроде коллекционирования марок, ни даже хождений на дни рождения «всем семейством». Сказать по правде, Стас знает обо мне так же мало, как и я о нем, – и в то же время мы знаем друг о друге все, поскольку ни один не может припомнить в своей жизни такого времени, когда в ней не было бы второго.

Разве что те отрывочные воспоминания, в которых моя мать шепелявит. Впрочем, тогда Стас уже существовал на свете и до нашего знакомства оставалось максимум тридцать шесть месяцев.

Хороший ли он человек, Стас? Что у него на душе? На что он способен, а на что не способен? Пошел бы я с ним в разведку?

Положительно я могу ответить только на последний вопрос. Вероятно, я действительно понятия не имею, что у Стаса на душе, но в разведку с ним пошел бы не задумываясь. Мы с ним собирали вкладыши из жвачек, обменивались машинками, обсуждали девчонок, бесцельно слонялись по городу, пытались даже как-то раз поучаствовать в местной музыкальной тусовке, которая собиралась в магазине музыкальных инструментов, но потом все как-то заглохло. С таким человеком я, разумеется, отправился бы хоть на край света, по-прежнему не имея ни малейшего представления о том, что он собой на самом деле представляет.

Стас женился рано, но как-то без всяких эмоций. «На девушке», – объяснил он, когда я спросил его, на ком. Наверное, у него благополучная семейная жизнь, я не интересовался. Понятие «девушка» всегда оставалось для меня чуть менее всеобъемлющим, чем понятие «космос», поэтому ответ Стаса я счел отговоркой и просьбой больше не приставать к нему с этой темой.

С самого начала так и повелось. Жена Стаса оказалась для меня в том же разделе жизненных ценностей, что мебель, посуда, подушки. Разумеется, как всякий нормальный человек, я весьма неравнодушен и к мебели, и к посуде, и особенно к хорошим подушкам, но всегда с легкостью могу заменить один такой предмет другим, столь же красивым и удобным.

Другое дело – дочь Стаса, шестилетняя Светка. Это существо пробуждало во мне сильные чувства и бессовестно пользовалось своим влиянием. Я видел в ней и Стаса, и меня – счастливых, шестилетних, еще до всяких семейных забот (Стас) и сложных плаваний между разрозненными островами женских судеб (я). Я не завидовал Светке, нет, я просто мысленно погружался в ее мирок, полный прелестных сложностей и очаровательных затруднений. Я наслаждался каждым нюансом ее жизни и нашего с ней общения.

Обычно она что-нибудь чирикала, время от времени взимая с меня дань в виде разных мелочей, которыми я запасался для нее заранее: колечек, заколочек, резиночек для волос, карандашиков, куколок из киндерсюрприза и прочей бесценной ерунды.

В Светкиных глазах я был крупным, похожим на плюшевого медведя из витрины магазина подарков. На щеке у меня был странный дефект. Светка не считала мое родимое пятно ни неотразимым, ни даже интересным, она воспринимала его как данность, вроде кляксы на странице.

Вскоре после встречи с Татьяной Стас позвонил мне и предложил съездить вместе со Светкой на Острова. «Попьем пива, покатаем Светку на пони», – лаконично обрисовал он предстоящую программу.

Я без раздумий согласился.

Мы встретились на Каменноостровском. Я забрался в машину Стаса, как обычно, на заднее сиденье – рядом со Светкой.

Стас тронулся с места.

– Светка, отдай Саше подарок, – приказал он, не оборачиваясь.

(Саша – мое настоящее имя. Имя, которое знали Стас и его дочка.)

Светка с важным видом вручила мне мятый листок. Это был портрет. С рисунка на меня смотрел я: человек – плюшевый мишка с большим подарочным бантиком на щеке.

Я поцеловал Светку в макушку и сказал ей, что никогда еще не получал таких замечательных подарков.

– Никогда? – переспросила она, недоверчивая, как всякая женщина.

– Только в детстве.

– И что это было? – потребовала она объяснений.

– Конструктор-робот.

Светка чуть надула губы и отвернулась, но потом ее внимание привлекла собака, шествующая по тротуару с пластиковой бутылкой в зубах, и она забыла о конструкторе-роботе.

Я спросил Стаса:

– Как дела?

– Нормально. А ты?

– Ничего.

– Вот и хорошо, – одобрил Стас.

У меня стало тепло и легко на душе, несмотря на все неизвестности с Татьяной. Здорово, когда не нужно вникать в подробности.

Мы уже подъезжали к Островам, когда вдруг прямо перед машиной выросла человеческая фигура. Ее только что не было, и вот внезапно она поднялась из ничего и встала у нас на пути.

Со своего заднего сиденья я ничего толком разглядеть не сумел. Машина закатила истерику. Шины впились в мостовую. Налетев на крепкое препятствие, машина Стаса сильно дернулась, проехала еще немного и остановилась.

Меня бросило вперед, и я треснулся челюстью о спинку Стасова сиденья, а Светка вцепилась в меня с силой небольшой шимпанзе и широко распахнула глаза. Мне казалось, что из них исходит сияние.

Потом я уловил звук. Это был Светкин визг. Так кричат только дети и обезьянки, когда не понимают, что происходит, и только догадываются о степени опасности.

Стас, как всегда, не пристегнулся. Его лицо было разбито в кровь и кривилось.

– Я сломал руку, по-моему, – сказал он и хрипло закудахтал. Очевидно, он считал, что держится молодцом и даже шутит.

Светка прекратила визжать. Теперь она таращилась и тяжело дышала.

«Светка, все в порядке», – хотел было сказать я, но не смог: челюсть двигалась как-то странно. Тогда я решил переплюнуть Стаса по части остроумия в экстремальных ситуациях и попытался выдавить:

– А я сломал челюсть.

И тут дверца машины распахнулась, и возник тот самый пешеход, в которого мы врезались.

Это был высокий мужчина с грязно-смуглым лицом и густейшими черными бровищами. Его маленькие глазки ярко блестели, а изо рта вырывалось горячее дыхание. Я уловил жар, когда он наклонился надо мной и прошипел:

– Я этого так не оставлю!

Затем он напустился на Стаса:

– Вы сбили меня, отвратительный человек! Следует смотреть, куда едете! И вращать рулевое колесо по всем правильным направлениям, это очевидно? Я тотчас же звоню ментам, ясно вам? Мы это дело быстро разрулим, ясно вам? Потому что я пострадавший.

– Вы? – из последних сил изумился Стас. – Если кто здесь и пострадавший, так это…

– Пешеход всегда пострадавший, когда на него наезжает автомобиль, и это очевидно, поэтому я звоню ментам, ясно вам? Мы это дело быстро разрулим, – не унимался громила.

Он выражался немного странно и говорил с резким акцентом, но каким – понять было невозможно. Не кавказским, это точно. Возможно, с баскским. Баски говорят на языке, который не имеет родственников нигде по всему миру, следовательно, и их акцент не поддается определению. Так я решил про себя. (Удивительные мысли лезут в голову в разгар экстремальных ситуаций!)

– Послушайте, – сказал Стас, слабея, – никто не хочет неприятностей. Верно? По-моему, мы пострадали куда больше, чем вы. Давайте на этом разойдемся.

Но пешеход не унимался. Он буянил и топал ногами, он орал на Стаса, а тот – я видел отчетливо – с каждой минутой все больше терял волю. В конце концов мы скинулись и отдали крикливому пешеходу все деньги, какие только сумели выскрести из карманов и бардачка. Набралось чуть больше тысячи. Пешеход сунул их в задний карман брюк и удалился широкой, размашистой походкой. Со спины он был похож на Маяковского.

– Ты видел когда-нибудь что-то подобное? – пробормотал Стас, оживая по мере того, как скандалист удалялся. – Он устроил аварию, сам остался цел – и мы еще ему плати!

– Ты предпочел бы и дальше ругаться с ним? – пролепетал я, с трудом двигая моей поврежденной челюстью. – А потом еще менты…

Светка рассудительно сказала:

– Надо в больницу.

– Золотые твои слова, Светка! – похвалил ее отец. Он набрал номер «скорой», откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В зеркальце я видел его лицо. И вдруг я представил себе Стаса стариком, с обвисшими щеками, с тонущими в морщинах уголками рта, под глазами набрякли мешки, и все такое.

Я никогда не огорчаюсь, когда вижу людей в том облике, который придаст им старость. Ведь это означает, что они проживут долгую жизнь. И на протяжении этой жизни не единожды будут счастливы.

Одно время видения старости друзей просто преследовали меня. Я рассматривал школьные фотографии, и на меня с них смотрели старики и старушки. Только двое или трое одноклассников так и не постарели. Не знаю, что теперь с ними сталось, – я давно не видел никого из класса. Кроме Стаса, разумеется. А с ним о бывших товарищах мы как-то не разговариваем.

«Скорая» прибыла минут через двадцать. Без долгих разговоров нас троих переместили в другую машину и там усадили на лавочку, как арестантов. Дверцы захлопнулись, и мы покатили в никуда, потому что окошка в фургончике не было.

Светку больше всего интересовало, не будут ли делать уколы. Мы сказали, что ей – точно не будут, и она сразу успокоилась. Меня больше всего огорчало то, что листок с портретом остался в помятой машине Стаса. Но Светка обещала нарисовать еще один портрет, если тот пропадет.

В приемном покое было холодно и безнадежно. В углу на носилках кончался какой-то чумазый бродяга, санитар стоял рядом и неопрятно курил. Квадратики линолеума горбатились и топорщились на полу по всем направлениям, и казалось чудом, что никто из персонала о них не спотыкается.

Тускло-зеленые стены были увешаны плакатами и объявлениями. Некоторые из плакатов, судя по дизайну, висели здесь уже лет тридцать. Уму непостижимо, как отлично они сохранились! Очевидно, все дело в тусклом свете: краски почти не выгорели.

Стаса забрали на перевязку первым. Он вернулся с гипсом, умиротворенный. Светка, умытая добросердечной толстой сестрой в туалете и угощенная конфеткой, весело бросилась к отцу.

– Мы домой, – сообщил мне Стас. – Держись тут. Я навещу.

– Угу, – промычал я.

– Рентген не готов еще?

Я помотал головой.

– Ну ладно, – сказал Стас. – Попили пивка!.. В следующий раз.

– Угу, – сказал я.

Стас с прыгающей Светкой направился к выходу.

Когда Светка ушла, из приемного покоя исчез последний источник живой человеческой энергии, и я чуть не подох. Санитар возле носилок докурил третью сигарету, бросил ее на пол и куда-то ушел. Бомж на носилках лежал теперь спокойно. Наверное, умер.

В приемный покой вошла сухощавая женщина с длинным острым носом. Она поклевала воздух по всем направлениям и громко вопросила:

– Поливанов?

Я встал, поскольку ответить ей достойно выкриком «здесь!» или «я!» был не в состоянии.

Она уставилась на меня недоверчиво.

– Вы Поливанов?

Я кивнул.

Она смерила меня взглядом.

– Ваш снимок готов. Идемте, оформим. У вас перелом челюсти.

Вот так я оказался в больнице.

Она:

Мои отношения с мужчинами всегда заканчивались неудачами. Большинству из них хотелось, чтобы я их содержала и при этом оставалась милой, податливой и согласной на вторые роли. То есть в свободное от зарабатывания денег время вовсю трудилась на ниве домашнего уюта. А они бы при этом стремились к самовыражению.

Наверное, я сама виновата. Моя мама внушила мне, что мужчина непременно должен быть «интересным человеком», иначе отношения быстро зайдут в тупик и все станет неинтересно.

У нее-то самой был абсолютно неинтересный брак с моим отцом. Ни тебе скандалов, ни разводов, ни супружеских измен с лучшей подругой. Словом, ничего увлекательного. Миссис Обыденность, погруженная в череду однообразных будней.

До какого-то времени маме вполне хватало того, чем она обладала. Но потом «Богатые тоже плачут» и «Санта-Барбара» открыли для нее неизведанный мир запретных страстей. «Мама, – спросила я как-то раз, отбирая у нее очередную пачку макулатуры в мягких обложках, – зачем ты тратишь время на чтение этой ерунды?»

Мама устремила на меня мягкий взгляд поверх очков. Очки у нее с толстыми стеклами: у мамы сильная дальнозоркость.

«Только теперь, – сказала мама, – я начала понимать, чего была лишена всю жизнь».

Я могла сколько угодно спорить и пытаться перечитывать Пушкина и Тургенева. Это помогало не больше, чем аспирин против чумы. Мамина идея «интересного мужчины» прочно внедрилась в мое подсознание.

И все мои любовники были сверхтворческими личностями: кто занимался живописью, кто поэзией, кто философией. Мама важно одобряла каждую мою связь. Она вела с моими мужчинами длинные разговоры и, как она уверяла, обогащала таким образом свой внутренний мир.

Когда я расставалась с очередным дармоедом, мама неизменно огорчалась. «Я уж было решила, что это у тебя прочное». – «Мама, – протестовала я, – с таким человеком ничего не может быть прочного…» Она качала головой и бралась за очередную книжку или включала сериал.

Милая мама. Я никогда не могла на нее рассердиться.

Об Эдуарде я даже не стала ей рассказывать. Эдуарда я решила сберечь для себя одной. И хоть между нами ничего, в общем-то, не произошло, после той истории у меня не осталось ни капли того привычного горького вкуса, который оставляли все мои «интересные любовники».

Напротив. Ощущение «подарка» по-прежнему жило во мне, эта теплая тайна меня согревала, и иногда мне делалось весело без всякой причины – просто потому, что несколько дней назад я сидела в фастфуде рядом с незнакомым человеком, а потом до ночи гуляла в его компании и болтала с ним о клумбах, козлах и женщинах-гномах.

Иногда я задумывалась о том, почему он не приходит ко мне под окно. Он ведь знает, где я живу.

Наверное, это было бы слишком просто. Судьба должна сильно постараться, чтобы доказать нам, что мы созданы друг для друга. Взять да заявиться в гости по заранее указанному адресу означало бы нарушить все правила и тем самым все погубить. Наша вторая встреча, которая подтвердит первую, должна быть еще более случайной. Поэтому Эдуард и не приходит.

Я пыталась сообразить, не стоит ли мне дать объявление в газету или на радио. Если верить фильмам, это очень романтично: он едет в машине, вечер, идет дождь, в салоне мурлычет радио, и вдруг он слышит голос женщины, с которой давно расстался: «Любимый (с большим родимым пятном на щеке), я не могу забыть о времени, которое мы провели вместе…» – а затем бодрый смешок диджея: «Итак, для Эдуарда поет группа „Бич-Бойз“ (или „Бич-Герлз“)! Слушаем – и пожелаем Эдуарду удачи!»

Может быть, с точки зрения моей мамы, это и жуть как романтично, но Эдуард после такого точно исчезнет навсегда.

По утрам, когда я еще оставалась на грани сна и яви, в те блаженные несколько секунд, пока сновидения плавают рядом, постепенно рассеиваясь в утреннем воздухе, мне казалось, что Эдуард тоже думает обо мне и выискивает способы увидеть меня вторично. Он, как и я, понимает всю важность ненарочности нашего повторного свидания.

Это незримо объединяло нас. Это придавало мне сил терпеть и ждать. Сослуживцы говорили, что я молодею на глазах. «Расскажи о Нем!» – приставали те, которые претендовали на звание моих подруг. Но я только качала головой. «У меня никого нет, честное слово. Я просто… ожидаю любви».

Они мне не верили. Дуры.

* * *

Бывают такие ограды, особенно у запущенных полусадов-полупарков, у которых всегда заперт вход, зато где-нибудь сбоку выломано столько прутьев, что это вполне может сойти за распахнутые ворота. Я называю такие сады «капкановыми».

Беспечный посетитель входит в гостеприимно разинутую пасть – и потом долго мечется в поисках выхода. Возвращаться назад, понятное дело, не хочется, а впереди – полная безнадежность. Должно быть, умора глядеть на это со стороны, но находиться внутри ситуации не слишком-то приятно: ощущаешь себя полной идиоткой.

Вот что со мной случилось в воскресенье. Вот что вообще всегда случается с женщиной, которая соглашается поехать вместе с подругой (ну вот для чего мне, спрашивается, эта подруга?) на распродажу в крупном торговом центре на Васильевском (и для чего мне, позвольте спросить, эта распродажа?).

Для начала подруга позвонила (когда я уже была на месте и ожидала ее минут десять) и, извинившись, сообщила, что приехать не может. В последний миг заболел любимый кот.

Разумеется, я посочувствовала коту, заверила приятельницу в том, что все в порядке и я отлично проведу время. Она не слишком церемонилась.

«В любом случае, тебе будет лучше, чем мне, – заявила она. – Я сейчас звоню в ветеринарку. И почему животные всегда заболевают в тот момент, когда тарифы за вызов двойные?» – «Это инстинкт, – ответила я не без злорадства. – Он вырабатывался веками. Выжили только те кошки, которые заболевали в дни двойных тарифов. И эту память они вместе с генами передали своему потомству». – «Мы обречены, – сказала подруга. – Купи себе что-нибудь на распродаже. Только не кошку».

Поблизости от торгового центра работала очередная выставка-продажа породистых котят. Если бы я была с подругой, мы непременно зашли бы туда поглазеть на животных.

Ну а так никакого интереса не было. Если я приду на такую выставку одна, то почувствую себя старой девой в поисках компаньонки. Я еще не готова ощутить себя старой девой.

Я обошла несколько павильонов, с большой пользой для себя полюбовалась кроватями в стиле ампир: они были размером как раз с мою комнату и стоили приблизительно столько же. Затем я обогатила свои впечатления несколькими очень красивыми сервизами в английском стиле и закончила обход в отделе игрушек, где не оказалось ровным счетом ничего интересного.

На выходе я купила брелок в виде лягушки и принялась крутить его на пальце. Лягушка летала и, очевидно, изумлялась огромному миру, который открывался ей с вершины моего пальца.

Я шла медленно, как будто старалась запомнить каждый свой шаг. Всегда так ждешь лета – и оно проходит предательски быстро. Оно пролетает, как жизнь, и вдруг ошеломительно, головокружительно вспоминаешь первые летние дни, когда везде на клумбах зацвели тюльпаны и казалось, что это навсегда.

Прожитое лето тяжко легло на мои плечи. Листва на деревьях была пыльной, утомленной.

Я шла и шла. Я пребывала в брюхе Васильевского, как Иона во чреве китином. Странный остров: человек, живущий здесь, может никогда его не покидать, а человек, живущий вовне, никогда не встретит его на своем пути, если только не едет сюда специально. Такое уж это место, своего рода провал в пространстве.

И уж конечно, Васильевский подготовил для меня ловушку в виде капканового сада, и я попалась в нее и даже не заметила, как и когда.

Для начала я беспечно вошла в приятный тенистый садик. Меня привлекли гипсовые урны, которые выглядели так, словно помнили еще пионерку с веслом и других. В городе до сих пор такие встречаются, правда все реже и реже.

Прогулявшись минут пять, я наконец сообразила, что совершенно не представляю себе, где искать выход. Более того, я вообще никак не могла сообразить, куда попала.

Здесь было безлюдно. Для Васильевского – неудивительно: тут встречаются необитаемые места.

Но все же мне стало тревожно. Дорожка, по которой я шла, внезапно сделалась сырой, как будто я очутилась посреди болота в густом лесу. Еще одна странность, потому что, хорошенько оглядевшись по сторонам, можно было увидеть и решетку, и совершенно нормальную улицу за ней.

И вдруг мне в нос ударил отвратительный запах больничной еды, и тотчас я поняла, куда угодила: это больница «Скорой помощи», «Ленинка», куда привозят людей «с улицы» – пострадавших в несчастных случаях и бомжей.

Я заметалась в поисках выхода, и тут-то до меня дошло, что выхода нет. Рассудком я понимала: где-то здесь должна, просто обязана быть маленькая калитка, через которую люди вполне официально покидают больницу. Наверняка имеется и подъезд для машин «скорой».

Но их не было. Я очутилась в ловушке.

Положившись на судьбу, я покорно зашагала по сырой дорожке. Скоро болото, сочившееся из кикиморных топей глубоко под землей, закончилось. Я оказалась на лужайке. Вход на нее обрамляли две гипсовые урны, одна из которых содержала в себе клумбу, заросшую сорняками, а другая была забита окурками и банками из-под пива.

На лужайке стояли две скамейки, и на них сидели больные в безобразных халатах.

Я хотела спросить их, где выход, но они глядели на меня с первобытной жадностью, как моряки, которые несколько месяцев не видели женщины, и потому я поскорее миновала их.

Краем глаза я видела, что один все-таки встал и потащился за мной. У него было перебинтовано лицо, а глаза поблескивали тревожно и ненасытно.

Я остановилась и резко повернулась к нему.

– Что вам угодно?

Он замычал. Говорить он не мог из-за повязки.

– Послушайте, – сказала я, – я всего-навсего заблудилась. Это ведь учреждение? Я ищу приемный покой.

(Я сообразила, что из приемного покоя наверняка ведет какой-нибудь выход.)

Вместо ответа он взял меня за руку, и тут, по прикосновению, я его наконец узнала.

– Боже мой! – сказала я. – Эдуард! Что с вами случилось? Где ваше лицо?

Он глухо заухал – засмеялся под повязкой – и провел пальцами по моей щеке.

Я поняла, что гляжу на него во все глаза и глупо улыбаюсь. Более чем неуместно, учитывая место и обстоятельства нашей с ним встречи. Но зато теперь, когда мы получили подтверждение, такое ясное, такое прямое, я больше не сомневалась в своей удаче.

Я нашла.

Я дождалась.

Как я теперь жалела времени, потраченного на «интересных мужчин»! Все это время я могла израсходовать на себя, на то, чтобы стать лучше, красивее, умнее. Вместо того чтобы переживать из-за их выставок и поэтических сборников, отвергнутых пятью издательствами, я могла бы путешествовать, читать хорошие книги, фотографировать кошек на улицах.

Ничего, сказала я себе, теперь-то я наверстаю упущенное.

– Эдуард, – сказала я, – как вы относитесь к фотографированию кошек на улицах?

Он сел на корточки и написал на земле спичкой: «Я счастлив».

– Что у вас с лицом? – спросила я, хотя меня это абсолютно не интересовало. Он был жив и со мной, остальное не представляло никакой важности. Но спросить все-таки следовало.

«Сломал челюсть».

– А я тут заблудилась, – похвасталась я. Теперь, когда формальности с сочувствием были улажены, можно было полностью отдаться счастью, что я и сделала, совершенно бессовестно. – Представляете? Коренная петербурженка! И все-таки в городе есть такие места, где я обязательно заблуждаюсь.

«Точно».

– Я приехала на распродажу, – сказала я.

Мы сидели на корточках, покачиваясь и то и дело слегка стукаясь лбами. Он писал спичкой, стирал ладонью и снова писал, а я говорила все, что только приходило на ум.

– Зачем мне эта распродажа? Меня пригласила подруга. Знаете, этот американский образ жизни: шопинг. Пройтись по магазинам, купить одну-две вещицы, обогатиться впечатлениями от вещей. У них музеев мало, наверное, вот и таскаются по магазинам. Но вещи все-таки бывают очень красивые! И совершенно убивает то, что их можно купить. Мне иногда ужасно хочется. Это вещизм и мещанство.

«Что вы купили?»

Я показала лягушку. Он так властно протянул за ней руку, что я безропотно отдала свой трофей.

– Могу вам подарить.

Он покачал головой и вернул ее мне.

Я поняла вдруг, что он имел в виду. Поняла так отчетливо, как будто он произнес это вслух. Если мы с Эдуардом начнем жить вместе, то не важно, кому из двоих принадлежит лягушка. Она будет принадлежать нам обоим. В этом главное отличие взрослых от детей. Дети всегда вынуждены делить имущество, потому что ни при каких обстоятельствах они не смогут жить вместе. Для взрослых в этом отношении открыто куда больше возможностей.

– Вы здесь надолго? – спросила я.

Он покачал головой в знак того, что понятия не имеет.

«Авария», – написал он.

Я кивнула.

Он вдруг выпрямился и посмотрел на что-то у меня за спиной. Я тоже встала.

К нам приближался мужчина лет тридцати, большой и косолапый, с симпатичным лицом. Он выглядел растерянным, как любой посетитель больницы. Одна рука у него была в гипсе. Он нес гигантский термос, держа его, как младенца.

– Сашка! – воскликнул он, бросаясь к Эдуарду. – Вот ты где! Мне сестра сказала, что ты пошел гулять. Я тебе бульон принес.

Он посмотрел на меня недоверчиво. Эдуард что-то промычал, и взгляд посетителя смягчился.

– Вы – знакомая Александра? – спросил он меня вежливо.

– Ну… да, – ответила я. – А что, его настоящее имя Александр?

– Вроде бы, – хмыкнул посетитель. – Он вам другое назвал?

– Вообще-то он сказал, что его зовут Эдуард.

Посетитель захохотал. От смеха у него даже слезы выступили на глазах. Он смеялся так жизнерадостно, что я вдруг поняла: в той аварии никто не погиб и смеется он от облегчения. От того, что у его друга есть «знакомая», которую смешно разыграли с «Эдуардом» (вот ведь дурацкое имя!), и от того, что его друг явно идет на поправку, коль скоро даже со сломанной челюстью продолжает флиртовать.

Я решила отомстить. Эдуард-Александр не имел никакой возможности прервать наш разговор, поэтому я непринужденно сказала:

– Он подцепил меня в парке. Когда сидишь в парке и читаешь книгу, обязательно привяжется какой-нибудь мужчина.

– Да, Сашка у нас такой, – с отеческой гордостью кивал посетитель.

– Именно так я и цепляю мужчин, – продолжала я. – Взяла том Кьеркегора и уселась нога на ногу. Минут через пять рядом уже сидел этот человек и рассказывал, что его зовут Эдуард…

Мы смеялись так, что заболела диафрагма. Эдуард-Александр наклонился и написал:

«Смеяться больно. Стоп!»

Я взяла веточку и пририсовала рядом череп и кости.

– Меня зовут Стас, – сообщил человек с термосом.

– У вас там действительно бульон? – спросила я.

– Да, жена сварила. Больные должны кушать бульон.

– В таком термосе можно запросто пронести пару подводных лодок, – сказала я. – Эдуард не осилит столько жидкости в одиночку. «Ксанф, выпей море».

– Да? – обеспокоился Стас.

Я кивнула:

– У меня предложение. Давайте выпьем весь бульон вместе. Втроем.

Стас опять заметно повеселел и подмигнул мне:

– Обожрем больного?

Мы устроились на лавочке и «сообразили на троих» из термоса. Бульон был очень крепким, от него сделалось жарко. В этой части парка больничной едой совсем не пахло, тянуло болотом и разными лесными увлекательными ужасами из русских сказок. Самая подходящая музыка для этого местечка – «Нянина сказка» из «Детского альбома» Чайковского. Я в детстве ее не любила, по сравнению с вальсом она казалась неинтересной, но с возрастом вполне оценила эту пьеску.

– Даже не верится, что совсем близко город с его заботами, комфортом и обыденностью, – сказала я, просвистев два такта из «Няниной сказки».

– Ага, – подтвердил Стас.

Эдуард глядел на меня с гордостью. Я поняла, что ему нравится любить женщину, которая умеет свистеть.

Мы почти не разговаривали. Просто пили бульон и смотрели на темные деревья и мятую траву. Потом Стас поднялся.

– Ну, бульон кончился, и мне пора.

– Погодите, Стас, я с вами.

Я тоже встала.

Эдуард смотрел на нас спокойно и весело. Я поцеловала его в глаза и лоб.

– До завтра.

Он моргнул.

Стас махнул ему рукой и зашагал враскачку по дорожке. Я побежала за ним следом, боясь отстать и окончательно заблудиться в капкановом саду.

Он:

Ночью шел дождь. Я слушал, как он шумит за окном, и обостренно ощущал, что я – не дома, что на мне странная чужая одежда и я укрыт неприятным кусачим одеялом.

Кроме меня в палате никого не было. Несколько кроватей стояли пустыми, с голыми сетками без матрасов. Как будто все мои товарищи по несчастью уже умерли.

Я встал и подошел к окну. Дождь казался мне единственным домом, который я мог иметь в моем теперешнем положении.

Внезапно за моей спиной щелкнули выключателем. Вспыхнул свет. Я обернулся.

У двери стояла медсестра. Я сразу узнал ее: неудобные туфли без задников на огромной платформе, голубенький халатик, манера держать руки в карманах, чуть приподняв плечи.

За все эти годы она ничуть не изменилась.

– Ты вырос, – сказала она мне.

Я сел на подоконник и уставился на нее.

– Что, не можешь говорить? – хмыкнула она. – Это ничего. Я в состоянии поговорить за нас обоих. Я ведь знаю все твои мысли, всего тебя… – Она призадумалась. – С тобой я немного перемудрила. Прости уж. С первым крестником всегда так: хочется дать ему как можно больше. Ну и увлечешься и немного напутаешь.

Она прошлась по палате, мультяшно водя при каждом шаге приподнятыми плечами. Я видел, как она шевелит пальцами, спрятанными в карманах халатика.

Она уселась на незастеленную кровать и немного покачалась на пружинящей сетке.

– Женщины слетались к тебе как бабочки на фонарь, не так ли, – произнесла она наконец с утвердительной интонацией.

Я кивнул.

– Тебе нравилось? – Она уставилась на меня требовательно, почти зло.

Я чуть пожал плечами.

– Попробую угадать… – Она принялась болтать ногами. Туфли без задников сидели на ней как влитые, даже не шлепали ее по пяткам. – В юности тебе это льстило, потом доставляло удовольствие, а под конец стало утомлять. Верно?

Я кивнул.

Она встала, опять прошлась взад-вперед.

– Знаешь, меня начинает раздражать твое молчание, – заявила она наконец. – Какой-то односторонний разговор получается.

Я коснулся ее плеча. Она вздрогнула, как от ожога.

– Пожалуйста, без рук! – вскрикнула она. – Вот еще новости! Никто не смеет хватать крестную фею и… – Она оборвала гневный монолог и с выражением глубокой задумчивости на лице уставилась в окно. – Какой хороший дождь, – сказала она наконец. – Как будто нарочно прислан, чтобы насытить пересохшие сердца. Во время дождя люди почти не плачут, замечал? Полагаю, это неспроста. Тут все взаимосвязано. Я тщательно размышляла над этим, – предупредила она, – так что не вздумай возражать. Мои выводы основаны на длительных, научно обоснованных наблюдениях.

Она все смотрела на дождь. Струи бежали по стеклу и отражались на лице крестной феи, так что казалось, будто она плачет. Она отзывалась на настроение вселенной куда более чутко, нежели я или какой-либо другой человек.

Но потом я понял, что она действительно плачет.

– Мне хорошо, – вздохнула она как раз в тот миг, когда я обо всем догадался. – Я поступила совершенно правильно. И даже гораздо более правильно, чем предполагала тридцать лет назад. – Она обратила на меня глаза, горящие от слез. – Для женщины нет ничего ужаснее, чем знать, что ее поцелуй не принес мужчине счастья. Даже если эта женщина – крестная фея, а мужчина – младенец в колыбели. Но теперь все улажено, все пришло в гармонию. Открой окно.

Ей пришлось повторить последнюю фразу несколько раз, прежде чем до меня дошло, что она сменила тему.

Я полез на подоконник и выдернул щеколду. Окно медленно растворилось, и в искусственно освещенную палату вошли ночь и дождь.

Фея забралась на окно. Она постояла немного рядом со мной, а потом шагнула вперед и исчезла.

Я не стал закрывать окно и так проспал до самого утра, оглушаемый во сне шумом дождя. Когда я проснулся, в палате было еще влажно, но дождь уже прекратился, тучи рассеялись, и начинался новый солнечный день позднего лета.

* * *

Татьяна пришла перед обедом. Я ждал ее на том месте, где мы с ней расстались вчера. Собственно, я только этим и занимался, едва лишь проснулся: уселся на лавочку и начал ждать.

– Я отпросилась с работы, – сообщила она. – Сказала, что должна проведать пожилую родственницу в больнице. Отнеслись с сочувствием.

Я глухо хмыкнул.

– Когда вас выписывают?

Я накорябал: «Завтра».

– Давайте сбежим сегодня, – предложила она. – Что у вас там – перелом челюсти? Мне Стас все рассказал. Ну, сходите завтра на рентген, или что там полагается. Вас ведь все равно отправят в районную поликлинику, так что вы будете лишнюю ночь спать на чужой кровати? Больница – чтобы болеть, а не поправляться.

Я не знал, как объяснить ей, что вся моя одежда попала в заложники и что без справки о выписке злой цербер ни за что не выдаст мне брюки, ботинки и пиджак.

Но она обо всем догадалась без моих объяснений.

– Пойдемте ко мне, – предложила она. – Я ведь живу неподалеку, если вы еще помните. Разумеется, насколько что-то может считаться «неподалеку», когда речь идет о Васильевском. В общем-то, моя планета – в соседней галактике. Мы долетим туда за пару световых лет, если пойдем пешком. Вы меня понимаете?

Я молча кивнул.

Она обошла меня кругом, как будто я был статуей, и снова остановилась перед моим фасадом.

– Почему вы кивнули? – вопросила она.

Я приподнял брови.

– Вы кивнули потому, что поняли текст моего выступления, или потому, что согласны на мой план?

Я показал два пальца.

Она взяла мою руку и потрясла сперва один палец, потом другой, как будто пробовала, нельзя ли их оторвать.

Потом сказала:

– Второе. Вы со мной согласны!

Я опять кивнул.

– В таком случае, не будем медлить!

Она схватила мою ладонь.

– Стас показал мне вчера выход.

Я покачал головой.

– Ах да, – она прикусила губу. – Конечно. Там же будка и в ней охранник. Он поймет, что мы совершаем побег в казенном халате и казенных тапочках. Но ничего, я знаю нелегальный выход. Я одна о нем знаю.

И мы двинулись через весь садик, окружающий больницу, к какой-то лазейке, которую вчера разведала Татьяна.

Город за пределами больницы выглядел празднично и умиротворенно. Мы шли неторопливо. Я шаркал тапочками, и мне казалось, будто мы шагаем не по Большому проспекту Васильевского, а по длиннющему коридору коммуналки и я – какой-нибудь прадедушка, щеголяющий в полосатой пижаме и пахнущий камфарным маслом.

Посреди проспекта, и без того негромкого, попадались островки полной тишины. Так, в центре бульвара, тянущегося по разделительной полосе, была выгорожена детская площадка. Крошечная, как атолл в океане, и столь же пестрая и оживленная. За заборчиком возились дети под надзором нескольких женщин. На детях были курточки.

Татьяна остановилась и выпустила мою руку. На ее лице отразился ужас.

– Вы это видите? – воскликнула она.

Я сделал вопросительное лицо, но она и без моего вопрошания сразу же объяснила:

– У детей непоправимо осенний вид! Кругом как будто лето, но вон у того ребенка совершенно осеннее лицо… Вы видите эти курточки? Это не летняя одежда! – Она глянула на меня и прибавила упавшим голосом: – А вчера я видела девушку в плаще. Плащик-трапеция и косыночка на голове. Это ужасно.

Я хотел сказать ей, чтобы она не боялась, что впереди еще почти целый август, а осень до поры заперта внутри оградки детского садика и ни за что не вырвется наружу, покуда не отцветет цикорий…

Но Татьяна сама произнесла все эти слова, потому что теперь, когда я не имел возможности говорить, она легко читала мои мысли.

– Нет! – под конец произнесла она решительно и отвернулась от детской площадки. – Нет, еще не осень, нет! Вы правы! И я докажу, я всем докажу, что лето не закончено!

С этими словами она сбросила туфли и встала передо мной, лихо, как пират, расставив босые ноги.

– Ну, как?

Я написал обломком кирпича на асфальте: «Восхити».

Она взяла меня под руку и пошла со мной рядом дальше босая. Туфли остались лежать на асфальте рядом с кривыми буквами «восхити». Пятки Татьяны легко шуршали по асфальту, мои тапочки старчески шаркали.

Это и был наш вызов надвигающейся осени, наша отчаянная попытка поделиться силами с пыльным, дряхлеющим летом.

* * *

Когда меня наконец избавили от повязок и я перестал напоминать Мумию из фильма «Мумия-2», выяснились две вещи.

Во-первых, родимое пятно в форме поцелуя пропало с моей щеки. Крестная фея во время нашего последнего свидания забрала его назад, поскольку мне оно, очевидно, больше не потребуется.

А во-вторых, я начал шепелявить, как моя мать когда-то.

Я вышел из больницы, где меня избавили от «ошейника», и сразу же увидел Татьяну. Она ждала меня возле двери, поскольку не желала заходить внутрь. Она ходила взад-вперед и размахивала бутылкой минеральной воды, из которой то и дело потягивала. Заметив меня, она вскинулась и замерла.

– Фафьяна, – были мои первые слова после того, как я вылупился из повязок, – я ваш люблю уфашно.

– Представляете, – отозвалась она, хватая меня под руку и прижимаясь ко мне боком, – вчера я возвращалась к тому детскому садику, чтобы забрать все-таки мои туфли. И что же? Их не оказалось на месте! Кто-то успел их утащить. Ну не безобразие ли?

– Бешобрашие! – согласился я.

И мы отправились домой.

Серебряные башмачки

А. Л. – Золушке, Джульетте

Петр Иванович Лавочкин обладал стопроцентно русским именем и совершенно нерусской наружностью: он был грязновато-смуглым, с жесткими черными волосами и длинными мускулистыми руками. Короткие кривоватые ноги довершали облик.

Кроме того, в его выговоре слышался странный, режущий слух акцент. Последняя особенность Петра Ивановича была обусловлена как физическим дефектом (неправильный прикус), так и упрямством, которое при других обстоятельствах было бы названо «консерватизмом».

Все это в совокупности время от времени вызывало недоверие у служителей правопорядка на улицах и в метрополитене. Несколько раз Петра Ивановича даже задерживали и спрашивали объяснений.

Объяснения исправно приходили из местного отделения, где господина Лавочкина хорошо знали. Петр Иванович, коренной петербуржец, числился стопроцентно русским и действительно был прописан.

И его, недовольно ворчащего, отпускали, зачастую даже не извиняясь за причиненное неудобство. Впрочем, он и не требовал извинений. Петр Иванович все понимал и сочувствовал властям. Он не являлся террористом, и более того, никогда не бывал на Кавказе и в других горячих точках, даже на курорте. Он проживал на Большой Посадской улице и нечасто выбирался за пределы Петроградской стороны. Он был стойким домоседом.

Петр Иванович держал небольшой магазин. Это был довольно странный магазин, в принципе мало предназначенный для покупателей. На витрине стояло несколько манекенов, обернутых блестящей бумагой и перевязанных пышными лентами, – эдакие роскошные человеческие тушки, деньрожденский подарок людоеду, – а между ними были разложены разнообразные абстракции: завязанная узлом никелированная трубка, металлическая клякса, похожая на амебу или инопланетянина из советского мультика, пластмассовый радужный шар, вложенный в прямоугольник из меди. И на особом пьедестале – очень крупные серебряные башмачки. В подобном окружении башмачки выглядели стопроцентно нереальными.

Мимо витрины ходили люди, поневоле скашивая глаза на странные предметы, сверкающие оттуда. В магазин прохожие никогда не заходили. Глядя с улицы, трудно было понять, что там продается: одежда? обувь? запчасти для иномарок? аксессуары и косметика? Судя по концептуальному оформлению витрины, цены в этом магазине в любом случае запредельно высокие.

Название магазина – «Антигона» – тоже не проливало света на происходящее внутри. Большинство прохожих, в общем-то, понятия не имели, что обозначает это слово.

Петра Ивановича такое положение дел совершенно устраивало. Ему вовсе не требовался магазин как таковой: он держал здесь не столько товар, сколько коллекцию. Однако объяви он свою собственность музеем, сюда тотчас же начнут таскаться посетители. Купив билет за полтинник, с глупыми лицами они будут бродить по помещению, которое Петр Иванович любил и устроил с таким вниманием и вкусом. Начнут высказывать суждения, украдкой трогать выставленные предметы и бессмысленно фотографировать друг друга на фоне здешних интерьеров.

Нет уж. Пусть лучше это будет «бутик». Вход – совершенно бесплатный, любой экспонат продается. Такое место люди с гарантией будут обходить стороной.

Так оно и случилось. И Петр Иванович спокойно проводил дни за своей непонятной витриной, среди вещей, которые были ему дороги, в блаженном одиночестве, никем не тревожимый.

* * *

Петр Иванович вовсе не был таким уж нелюдимым и злобным, как можно было бы вообразить, глядя на завязанную узлом никелированную трубку. За жизнь он даже обзавелся одним настоящим другом, а это уже, согласитесь, немало.

Коренной петербуржец, Петр Иванович вырос в приюте. Там имелось много странных детей, например, мальчик без левой ушной раковины, дикий мальчик, полунегр-полукитаец, мальчик неизвестной кавказской народности, языка которого никто не понимал, а также дюжина обычных русских беспризорников с акварельно-тонкими лицами и льняными волосами. Эти последние были красивы странной, неброской красотой вырождения: едва лишь детская абсолютная чистота сменится подростковой угловатостью, как в облике русского ангела роковым образом проступит русский же алкоголик, существо порочное, хитрое и плаксивое.

Петька жалел таких. Сам он был коренастый, с каменно-крепкими мускулами, с некрасивым, но удивительно здоровым лицом. В его облике не угадывалось ни эфемерности, ни хрупкости; кем он казался, тем и был: прочно стоящим на коротких, кривоватых ногах, черномазым, хватким.

Он никогда не придумывал себе родителей, не мечтал о том, что рано или поздно объявятся красавица-мать и богач-отец и все-все объяснят: про кораблекрушение, про многолетние поиски, про коварную няньку, укравшую барчука из колыбели и продавшую в рабство, про то, как отчаяние родителей сменялось безумной надеждой.

Вместо этого юный Петр раздумывал над тем, как бы ему обзавестись собственным обувным магазином. Название «Антигона» он увидел во сне. Слово пришло к нему, как приходит женщина, и сперва оно казалось недостижимым. Оно шествовало сквозь темноту, источая легкий аромат. Следовало основательно постараться, чтобы пахнуть вот так, естественно и вычурно-ненатурально в одно и то же время. Это был какой-то очень изысканный и дорогой запах.

В первый раз Петька проснулся именно из-за этого запаха. Он долго лежал в темноте, наслаждаясь воспоминанием.

Вторично слово проникло в его сновидения с большей легкостью. Едва уловив знакомое благоухание, Петька с радостью распахнул слову свой сон, и оно выступило на свет, сверкающее, переливающееся, серебряное. Оно было ласковым и красивым.

Петька знал, что это не женщина, а слово, потому что в явлении все время оставалось нечто отвлеченное, нематериальное. Его нельзя было потрогать, подергать за край рукава или подол, потыкать пальцем в бок. Оно не взвизгнет, не обзовется. Оно вообще не может говорить, потому что оно – одно слово, не несколько.

Одно, зато заветное. Антигона. Как удар колокола, когда он, приплыв издалека и наполнив целительным звоном широкие пространства, уже успел растерять часть своей могучей силы. Звон, который можно взять на ладонь, вложить в уши и сохранить в себе.

Антигона. Колокол, настолько растративший себя, настолько ослабевший, что ему стала необходима поддержка другого живого существа.

Мысль о подобном колоколе растрогала Петьку, и он проснулся в слезах. Он облизал свое лицо длинным языком – таким длинным, что Петька без труда доставал им до кончика глаза. Слезы оказались сладкими и обильными. «Просто компоту не нужно! – подумал Петька в восхищении. – Вот это слезищи! Вот бы так всегда!»

Естественно, этими историями Петька ни с кем не поделился. Он сберег их для себя. Два волшебных сна. Этого ему хватило на целых десять лет.

* * *

Петру исполнился двадцать один, и он только что потерял работу. Он жил в комнате в общежитии. Под окном бугрился пустырь, а за пустырем стояло второе общежитие, точная копия первого: трехэтажное здание барачного типа.

Несмотря на молодость Петра, обстановка вокруг него выглядела так, словно его жизнь уже заканчивалась. Он с ужасом посматривал на соседа, который прожил в этом общежитии пятнадцать лет.

В коридорах было безнадежно даже по сравнению с приютом, взрастившим Петра.

Оставшись без работы, он не слишком горевал. Ему не нравилось на заводе.

Внезапно у него появилось свободное время. Больше ему не нужно было торчать по девять часов там, где стоял механический шум и повсюду находились люди, а потом не требовалось тащиться «домой», в барак, где даже стены, кажется, ополчались на человека и вместо того, чтобы придавать ему сил, отнимали последнее.

Петр просто ходил по улицам, втягивая расширенными ноздрями запах города.

Город окружал его, высокомерный, молчаливый. Город уважал безумие Петра, его одиночество. Город пестовал его странности и вопиющую непохожесть на других людей. Город был настолько строг и строен, что то и дело позволял себе внезапные квазимодовские гримасы: ведь никто не посмел бы заявить прилюдно, что некто, обладающий Эрмитажем и Петропавловским шпилем, не имеет права на «эксцентричность».

И Петр очень быстро понял: этот город имеет право на что угодно. И если стать плотью от плоти этого города, то частица его права – на безумие, на снобизм, на безобразные выходки, на изысканность, на страстную любовь, на ледяной холод – перейдет и к тебе.

«Проклятье, я должен был догадаться об этом раньше», – подумал Петр с досадой на самого себя. Он никогда не читал «Медного всадника», ему было не до того.

Во время одной из прогулок Петр внезапно уловил давно забытый запах, острый, возбуждающий. Наконец-то он понял, что это был за запах: так пахнет кожа дорогих ботинок.

Слово «Антигона» приближалось, в этом не оставалось никаких сомнений.

Петр остановился и начал ждать.

Он был терпелив и мог ждать часами – как прежде ждал годами.

Теперь Антигона предстала перед ним в образе женщины, но все равно она оставалась словом: для реальной женщины она была слишком условна с этими ее длинными черными прядями, каждая из которых заканчивалась серебряной папильоткой, с раскосыми черными глазами и раздутыми, словно в сладострастном порыве, ноздрями.

Она размеренно шагала по мостовой. Их встреча произошла в одном из тех чумазых питерских переулков, что совершенно неожиданно отходят от какой-нибудь улицы-красавицы и ползут на задах, открываясь подворотнями на безликие желтоглазые флигели. Забытый мусор был единственным пестрым пятном в каменной подворотне.

Антигона была одета в растрескавшееся клеенчатое пальто, как будто вытащенное из мусорного бачка, а на ее босых ногах, словно святотатство, хлопали гигантские мужские ботинки без шнурков.

Все то время, пока она приближалась к нему, Петр слышал отдаленный, уставший звон колокола и все более отчетливо сознавал, что перед ним – Антигона.

Она шла очень медленно, позволяя ему в полной мере насладиться старым сном. И когда их разделяло всего десять шагов, она вдруг остановилась и чрезмерно длинным языком слизнула слезы, выступившие в уголках ее глаз.

А потом она сказала:

– Петр Лавочкин – ты, и это не ошибка.

Он молча кивнул. От волнения у него перехватило горло.

В здешнем мире слово «Антигона» все-таки превратилось в женщину, которая держалась так неуверенно, так неловко, что в груди щемило и жгло глаза.

Она как будто стояла на веревке, натянутой в метре над землей, и размышляла о том, как бы не свалиться на потеху толпе, как бы не сверкнуть в падении панталонами и не потерять с ног ботинки.

Петр молчал, чтобы не смущать ее еще больше.

Она взяла одну свою прядку и сунула папильотку в рот. Ее крупные желтоватые зубы с хрустом разгрызли серебряную вещицу. Антигона выплюнула кусочки себе под ноги, но прядка осталась у нее во рту, красиво оттеняя смуглую щеку.

Потом Антигона сказала:

– Ты имеешь возможность видеть ту женщину, мать.

Она протянула руку, как будто просила о помощи, и Петр схватил ее. До самого последнего мгновения, пока их руки не соприкоснулись, Петр не знал, каким будет это прикосновение, нежным или крепким. Но когда он дотронулся до Антигоны, то понял: эту женщину нужно держать изо всех сил, иначе она захочет вырваться.

И вцепился в ее ладонь изо всех сил, даже помогая себе ногтями.

Она зашаркала по переулку и нырнула вместе с ним в подворотню.

Лифты ползали по желтым стенам дома.

С натугой они карабкались все выше, к невозможному небу над двором-колодцем, к недостижимой цели. Они были похожи на паразитов, внедрившихся под кожу и двигающихся вдоль позвоночного хребта, как в фильме ужасов.

Петр впервые ездил в таком лифте. Он понял вдруг, что слишком мало успел за свою жизнь, чтобы позволить ей закончиться в общежитии.

– Здесь.

Они очутились перед крашеной дверью без номера.

Антигона позвонила, потом постучала, и дверь тихо раскрылась, и в полумраке проступила бледная женщина в стареньком халате. У женщины не было возраста. Она как будто находилась за пределами собственной судьбы. Петр восхитился, потому что это было хитро придумано – жить потихоньку, предоставив судьбе возможность самой вершить свой жестокий и страшный суд!

Не обращая внимания на вопрошающие глаза женщины, Антигона повернулась к Петру и сказала:

– Вот эта – мать, Петр Лавочкин. Ты получаешь возможность глядеть.

Петр оглянулся на Антигону, но она уже входила в лифт, готовая растаять в нереальной вселенной «колодца», а между тем женщина шагнула к двери с явным намерением изгнать Петра и не допустить его в свое обиталище.

Поэтому Петр быстро шагнул вперед и схватил женщину за локти. К этой женщине следовало прикасаться нежно и бережно, ее кости ощущались как нечто чрезвычайно хрупкое.

– Хотите чаю? – слабым голосом произнесла она.

Она заварила для него на кухне слабенький чаек. На поверхности чашки плавали чаинки. Они были такими жалкими, что у Петра пропало всякое желание задавать этой женщине какие-либо вопросы.

Она заговорила сама:

– Я сразу узнала тебя. Ты и был таким – грязнокожим. Я ни у кого не видела такого ужасного оттенка кожи. Прости.

Петр покачал головой. Он вовсе не считал свою внешность ужасной и в словах матери не видел ничего обидного. К тому же некоторые девчонки уже находили его весьма интересным. «В тебе есть опасность и тайна, – сказала ему одна из его подруг. – Если бы у тебя была еще своя жилплощадь, то я бы даже не задумывалась».

Поскольку Петр молчал – а молчал он потому, что думал о множестве разных вещей, и все они разом захватывали его воображение, – женщина торопливо продолжила:

– Я отказалась от тебя прямо в роддоме. Я не могла принести тебя домой. Мой муж… – Она судорожно вздохнула. – Он сказал, что ты – не от него. Мы потом все равно развелись.

Петр подумал о муже этой женщине, о ее любовнике, о том, как она ложится в постель и смотрит на мужчину в ожидании. Он почти въяве видел ее печальное лицо, слышал ее вздохи. Есть женщины, которые в постели смеются, а эта – вздыхает. И в конце концов ее любовникам это начинает казаться пресным.

Он посмотрел на ее руки и увидел, что они увяли.

«Наверное, нельзя думать такое о матери», – мелькнуло у Петра, и в тот же миг он понял, что эта женщина ему не мать.

– Ты не простила его? – спросил ее Петр. – За то, что он заставил тебя оставить ребенка?

Она пожала плечами.

– На самом деле это он не простил меня.

– Но ведь ты ему не изменяла!

– Изменяла.

– Ну, он же не знал…

– Знал.

Ее быстрые уверенные ответы сбили его с толку, и он замолчал.

Она принялась пить чай как ни в чем не бывало. Петр с интересом смотрел, как она вытягивает губы трубочкой и высасывает содержимое чашки, точно птичка. «И целуется наверняка как клюет, – представил Петр. – У таких губы в момент поцелуя твердеют, а соски остаются мягкими…»

– У тебя есть дети? – спросил Петр.

Она кивнула.

– Значит, ты счастлива, – сказал Петр.

Она пожала плечами.

Петр сказал:

– Знаешь, я только сейчас понял одну вещь.

Она испуганно смотрела на него.

Он накрыл ее ладонь своей.

– Ты не настоящая моя мать. Поэтому никогда больше не печалься из-за того, что сделала.

– Я не понимаю… – произнесла она медленно.

– Это правда.

Он встал.

– Я рад, что мы увиделись, – сказал Петр. – Ты хорошая.

* * *

Антигона ждала его во дворе. Он даже надеяться не смел, что она там окажется, но она бродила по мостовой и слушала, как разношенные ботинки шлепают ее по пяткам. Эхо, обитавшее в этом дворе, старое разжиревшее эхо делало этот звук гулким.

Заслышав шаги, Антигона обернулась.

– Ты понял? – спросила она, увидев, что лицо Петра сияет.

Он кивнул ей, еще издалека, а потом добавил словами, чтобы не оставалось сомнений:

– Не она – моя мать.

Антигона расхохоталась:

– Да, ты это понял!

Петр взял ее лицо в ладони и, поскольку Антигона попыталась вырваться, ухватил ее покрепче за уши.

– Кто ты?

– А ты как думаешь? – засмеялась она и ударила его прядью волос с тяжелой папильоткой.

– Скажи!

– Сказать твои мысли?

– Ты была словом – «Антигона». Давно.

– О, я – слово! – кивнула она, заставляя его выпустить ее уши. – Я слово «Антигона», и я слово «сестра». Ты видел меня во сне?

Он молча улыбнулся ей.

Она с восхищением посмотрела на его зубы, а потом сказала:

– Я тоже. Ты был в моем сне. Но ты не был словом.

– Кем же я был?

– Кусок мяса.

– И я молчал?

– Ты молчал и был мой брат. Ты – немой, ты – никто. Называется – подменыш.

– Почему?

– Необходимость. Жертва.

– Почему? – опять спросил он.

– Это в крови, – ответила Антигона. – Понимание сроков. Женщины знают, когда пора это сделать. Если не добавлять людей, наш род прервется. Нужен был человек. Она подменила детей. Ты – подменыш.

– А тот, второй… мой двойник? – не выдержал Петр.

– Что? – удивилась Антигона. Ее черные глаза сияли, как будто в них налили по ведру света.

– Какой он? На кого он похож?

Антигона удивленно подняла брови.

– Он похож на человека. Он не похож на брата.

– Он слабый? – жадно поинтересовался Петр.

– Ты – очень сильный, – сказала Антигона.

– Он слабый! – повторил Петр.

Антигона пожала плечами:

– Он человек. Он – мешок со свежей кровью. Он не похож на брата. Ты – другой. Ты больше не кусок мяса.

– Кто же я? – допытывался Петр.

Самым важным для него было сейчас понять, каким видит его Антигона.

– Ты – кусок камня, – сказала она важно. – Идем. Мои башмаки скоро закончатся.

Он покачал головой, показывая, что не понимает смысла последней фразы.

Она показала на свои ботинки.

– Башмаки. Я должна вернуться домой до заката, иначе застряну. Ты любишь обувь? Подумай над этим. Это важно.

Она шагнула вперед, потом еще и еще – и вдруг исчезла.

Петр остался один во дворе-колодце, под окном дома, где жила его не-мать, грустная женщина без судьбы. И место это, и знакомство не несли в себе ровным счетом никакой отрады, но Петру казалось, что ему подарили нечто огромное и чрезвычайно важное.

Он раскинул руки в стороны и медленно закружился по двору. Он знал, что не-мать наблюдает за ним из окна. Она часто смотрит на людей и вещи, не понимая их смысла и не впуская их в душу, – она лишь следит за тем, как жизнь проходит мимо.

Распахнулось совершенно другое окно, не то, о котором думал Петр, и оттуда показалась растрепанная старуха.

– Пошел вон! – заорала она. – Пьянь! Бродяги! Шляются тут! Здесь приличный дом! Я милицию позову! Убирайся, тебе говорю!

И она разразилась бранью, в которой Петра больше всего удивило слово «проститутка». Он так и не понял, к кому оно было отнесено.

Не переставая кружиться и подскакивать, он пересек двор и выбежал в переулок, а оттуда в два прыжка добрался до роскошной улицы-красавицы. Здесь город встретил его, словно подвыпившего джентльмена, и с легкой иронией вопросил: «Неужто допустимо посещение подобных мест? Если бы вы, милостивый государь, вздумали пуститься в пляс на Невском, вам никто бы и слова худого не сказал, так нет, угораздило вас забраться в эдакие трущобы! За трущобы я, милостивый государь, совершенно не отвечаю».

И хоть это было сущим лицемерием – город сам развел эти трущобы и, уж конечно, нес за них полную ответственность, – Петр послушно поник головой и степенным шагом добрался до общежития.

* * *

Той ночью он не спал. Он понял о себе сразу три важные вещи: во-первых, он должен разбогатеть; во-вторых, он обожает обувь, а это верный признак скорого богатства; и в-третьих, у него есть способ добыть деньги.

«Антигона, – прошептал он под утро, когда вселенная, измученная мириадами искапризничавшихся снов, была хрупка и беззащитна и свободно пропускала слова из одного мира в другой. – Антигона. Сестра».

Второе слово было сладким, первое – гудящим. Петр никак не мог для себя решить, какое из них лучше.

* * *

Сергея Николаевича Михайлова все знакомые и даже прораб называли Михля. Он был рыжий – весь, с головы до ног. Его покрывали расползшиеся по всему телу веснушки. Его глаза были желтыми, а волосы – цвета пожара на ярком солнечном свету.

В юные годы Михля закончил институт и намеревался до конца дней своих проектировать турбины. Но тут в стране что-то случилось и стало не то чтобы совсем плохо, но как-то крайне странно с работой и вообще, – и Михля, махнув рукой на свои турбины, начал работать на стройках.

Из всех богатств у Михли было одно – автомобиль «жигули». Старую машину, жертву множества ремонтов, подарил Михле младший родственник, вовремя сообразивший закончить юридический факультет и получивший работу в банке.

Михля ездил на своей машине на работу, а вечерами немного подрабатывал извозом и тем «оправдывал» бензин. Домой он не торопился: дома у него ничего интересного не было, ни предметов роскоши, ни близких людей. Телевизор он тоже, как правило, не смотрел – сразу засыпал.

Вот такой был скучный человек Михля.

* * *

Город бежал перед «жигулями», такой же будничный, как эта раздолбанная машинка. Михле никогда не приходило в голову попытаться представить, каким выглядит этот же самый город из окна сверкающего джипа. Может быть, просторным, как саванна, полным загадок и опасной дичи? А из окна «мерседеса»? Обманчиво услужливым, изысканным, готовым в любое мгновение вонзить нож в спину?

Внезапно Михлю посетил редкий гость – одно воспоминание из очень далекого детства. Воспоминание о том, как он впервые услышал слово «жигули» и еще несколько незнакомых, новых слов.

Всезнающий дядя, старший мамин брат, сказал за чаем:

– Между прочим, наши «жигули» за границей называют «лада». Экспортный вариант.

– Почему «лада»? – удивилась мама.

– Ну, такое русское название, – объяснил дядя.

– Почему не «жигули»?

– Потому что «жигули» в переводе с ихнего означает «сутенер», – последнее слово дядя произнес сквозь зубы как нечто неприличное.

Михля (в те годы его называли Сержиком) робко подал голос:

– А что такое сутенер?

Мама поспешно сказала:

– Это мужчина, который живет за счет женщины.

Михля не находил в последнем обстоятельстве ничего неприличного. Его отец зарабатывал в полтора раза меньше, чем мать. Но по взгляду, который мама устремила на старшего братца, Михля-Сержик мгновенно сообразил, что продолжать расспросы не стоит, иначе дядя Сережа долго потом не придет к ним в гости.

Прошло много лет (или Михле так показалось, а на самом деле их было всего четыре или пять), прежде чем Михля узнал истинное значение слова «сутенер». Он еще раз удивился – для чего было так называть машину, – но потом все это вылетело из его головы. Вместе с другими бесполезными вещами вроде школьного курса литературы, школьного курса химии, физики, географии. Остались только четыре действия арифметики и немного чистописания.

И вот сейчас, возвращаясь домой по скучному серо-желтому городу, Михля вдруг вспомнил тот разговор. «Жиголо» – вот на что похоже слово «жигули». Но жиголо – вовсе не сутенер. Совсем другой смысл. Жиголо – красавчик с напомаженной головой, и он с женщинами танцует и вообще им всячески угождает, а сутенер – нервный бандит в мятом пиджаке, и он бьет проституток по щекам и отбирает у них деньги.

Михля даже покачал головой. Давненько его не посещали такие странные мысли. Он не вспоминал свое детство уже очень много лет. Наверное, лет десять – практически вечность.

Мама знала слово «сутенер» и не знала слова «жиголо». Как печально, если вникнуть в истинный смысл этого знания-незнания. Ведь даже продажные мужчины бывают различны, и не все они дурны. Но мама привыкла думать иначе. Она привыкла видеть в мужчинах только врагов, а это непоправимая ошибка для женщины.

Михля отвлекся всего на несколько секунд… На дороге прямо перед Михлиной машиной, перед его милым, безотказным «жиголо», внезапно возникла высокая человеческая фигура. Михля вцепился в руль, но было поздно: столкновение произошло.

Михля увидел свет, потом он увидел тьму и погрузился в нее, как в спасение.

Постепенно тьма сделалась неудобной. Внутри нее определенно было жестко и холодно. Михля открыл глаза и определил, что лежит на мостовой, а рядом, скрестив ноги, восседает человек с неподвижным уродливым лицом. В первое мгновение, узрев незнакомый профиль, Михля испугался: торчащие скулы, узкие, глубоко посаженные черные глаза, выдвинутая вперед челюсть – тут любой поневоле бы струхнул.

Человек почувствовал на себе Михлин взгляд, потому что повернулся к нему и уставился на него в упор.

– Я не хотел убивать, – сказал он. – Ты не убит?

– Нет. – Михля пошевелился. – Помоги! – сказал он, вдруг рассердившись. – Что с машиной?

– Ты ехал, – бесстрастно сообщил незнакомец. – Я шел. Ты виноват.

– Ну уж нет! – выкрикнул Михля. – Дудки! Ты должен был смотреть, куда идешь.

– Нет свидетелей, – ответил незнакомец.

Он помог Михле сесть, и тот наконец увидел свою машину. Несчастная груда железа скомкалась гармошкой, как будто налетела не на человека, а на стену. Даже без предварительного осмотра было очевидно, что «жигули» погибли навсегда. Восстановить машину после такой аварии дороже, чем купить новую.

Ужас придал Михле сил. Он вскочил и сразу ощутил острую боль – в голове, в ноге и в боку. Преодолевая физическое страдание, он несколькими кособокими прыжками подобрался к машине, обхватил ее руками и зарыдал. Незнакомец встал, чтобы лучше видеть всю картину, и воззрился на плачущего Михлю. Черные глазки чужака с любопытством поблескивали.

Михля выл над машиной, как деревенская баба – над павшей буренкой-кормилицей. Он водил по ней ладонями, припадал щекой, покачивал головой. Наконец он повернулся к незнакомцу и горестно воскликнул:

– Что ты наделал, урод!

Рослый широкоплечий человек с длиннющими руками мог прихлопнуть Михлю одним шлепком, если бы захотел, но Михле сейчас это было безразлично.

– Ты мне должен, – объявил незнакомец, весело ухмыляясь.

– Что должен?

От удивления Михля поперхнулся посреди слова.

– Денег, – пояснил незнакомец.

– Да ты просто какой-то больной… Ты разбил мою машину. Это ты мне должен, – осенило Михлю. Он еще раз посмотрел на «жигули», на сей раз безнадежность отступила. На короткий сверкающий миг Михля поверил в возможность чуда – ремонта.

Незнакомец пожевал губу. Потом он положил ручищу Михле на плечи и произнес задумчиво:

– У тебя ведь денег нет, а?

– Посмотри на меня, – сказал Михля горестно. – По-твоему, у меня есть деньги?

Незнакомец перевел дух, как бы сожалея о собственной наивности, и вдруг спросил:

– Тебя как зовут?

– Сергей.

– А я Петр Иванович. У меня тоже ничего нет, даже дома.

– Вот и познакомились, – глубоко, от всей утробы вздохнул Михля.

Они уселись на парапет, спиной к мостовой и разбитой машине, лицом к Неве. Река была огромна и полна света.

– Здесь нужны корабли, – сказал вдруг Петр Иванович. – Без них пусто, как в семье без бабушки.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Михля. Он не поспевал за Петром Ивановичем.

– Всегда необходим кто-то в углу. Щелкать спицами, вязать то свитер, то носки, – объяснил Петр Иванович. – Что-нибудь бесполезное. Можно шарф.

– Корабли мало похожи на бабушку, – высказался Михля.

Петр Иванович пожал плечами.

– Я все равно никогда не видел ни кораблей, ни бабушки, – равнодушно промолвил он. – Так что разница невелика.

– Пожалуй, – согласился Михля.

Они помолчали, а потом Петр Иванович уточнил:

– Так ты не будешь мне платить?

– Нет, – сказал Михля.

– Ага. Я так и понял.

– Если понял, то зачем спрашиваешь? – вдруг разозлился Михля.

– А почему ты сидишь здесь со мной? – осведомился Петр Иванович. – Разве не для того, чтобы заплатить?

– Просто домой неохота, – ответил Михля. – А ты?

– И мне неохота.

– Ясно, – сказал Михля.

Петр Иванович блеснул черным глазом.

– Что тебе ясно?

– Что ты здесь сидишь, потому что идти домой тебе неохота. Больше ничего.

Петр Иванович перевернулся на парапете и уставился на разбитую машину.

– Не рассчитал я сдуру, – признался он. – Слишком хрупка машина, стара. Бабушка. Нужно лучше обратиться взглядом к джипам.

– Слушай, – произнес Михля, – а как ты это сделал?

– Просто сошел на проезжую часть и встал вперед, – откликнулся Петр Иванович. – Ты этого не заметил?

– Я заметил, – горестно подтвердил Михля. – Я заметил, что ты выскочил неизвестно откуда и я в тебя врезался. А когда я в тебя врезался, моя машина разбилась в лепешку, а тебе хоть бы что. И вот этого-то я не понимаю.

– Чего не понимаешь?

– Почему машина разбилась, а ты целехонек. Ты должен был пострадать.

– Если бы я пострадал, ты дал бы денег? – жадно осведомился Петр Иванович.

– Пришлось бы…

– Ладно. Ты – хороший. Тебя как зовут на самом деле?

– На самом деле меня зовут Михля, – сдался Михля.

– Я так и подумал, – заявил Петр Иванович. – Но ты не дашь денег.

– Нет.

У Михли исчез последний страх, исчезло даже сожаление о разбитой машине. Он просто сидел на парапете рядом с новым знакомым, с этим Петром Ивановичем, и расслабленно поддерживал бессвязный разговор.

Обычно в тех случаях, когда Михля не был заинтересован в том, чтобы участвовать в разговоре, – за семейным столом в доме родителей, например, – он создавал видимость. Вставлял «угу», «это точно», «с ума сойти». А сам плавал умом в некоей пустоте вроде лимба, где изредка возникали и тут же теряли форму безымянные тени и молчаливые призраки. Когда это состояние окончательно становилось Михле в тягость, он произносил бодрым голосом: «Выпью-ка я последнюю на посошок, а то завтра рано вставать», – и мама принималась хлопотать, наливая «на посошок», а потом, уже в прихожей, кутала его в шарф, шептала на ухо: «Когда ты все-таки женишься? Где же мои внуки, Сержик?» – и со всхлипом крепко целовала в обе щеки.

Разговаривать с Петром Ивановичем, как с мамой, не получалось. Единственное сходство заключалось в том, что в обоих случаях Михля лишь смутно догадывался, о чем идет речь. Слушать Петра Ивановича и поддакивать было все равно что мчаться по головокружительным лабиринтам, каждый из которых может оборваться пропастью или выскочить в тупик.

Впрочем, кое-какие улочки Петр Иванович проезжал уже не по первому разу, так что Михля постепенно успокаивался и подтверждал свое нежелание дать ему денег уже вполне твердым голосом.

– Объясни мне, почему у тебя даже царапин нет, – сказал Михля.

– Разве нет? – удивился Петр Иванович. Он поднес к глазам свою руку и воззрился на нее так, словно лицезрел этот непонятный предмет впервые в жизни.

– Нет, – сказал Михля.

Петр Иванович со вздохом уронил руку на колени.

– И впрямь нет. Это нехорошо. Должны быть.

– Но их нет.

– Нет.

– И денег я тебе не дам, – отважился Михля.

– Нет.

Помолчали.

– Так как ты это сделал? – снова привязался Михля. Он так расхрабрился, что даже взял инициативу в свои руки и начал задавать вопросы. Чем бы ему это ни грозило.

Помолчав, Петр Иванович ответил просто:

– Я каменный.

* * *

Михля стал единственным другом Петра Ивановича. Никогда прежде у Петра Ивановича не заводилось друзей. Он не доверял своим ровесникам, люди постарше его жалели, люди помладше – боялись.

А Михля не боялся, не жалел. И даже как будто был достоин доверия.

– Каменный? – переспросил он и уважительно потрогал бицепс Петра Ивановича.

Петр Иванович отдернул руку.

– Это ерунда, – нетерпеливо сказал он, – мышца у многих на ощупь тверда. Любой качок. Нет, я – везде. Везде каменный.

Он взял Михлю за запястье и поводил его пальцами по своему лицу. Михля обнаружил, что его новый приятель говорит сущую правду: скулы, лоб, нос воспринимались на ощупь точно так же, как парапет набережной.

– Но как такое… Ты мутант? – сообразил Михля.

Петр Иванович выпустил его запястье и самодовольно ухмыльнулся.

– Мутант? Выше бери!

– Каменная болезнь?

– Каменная болезнь – это в печени, – блеснул познаниями Петр Иванович. – Я весь каменный, потому что это натурально.

– Фэн-шуй? – предположил Михля, уловив слово «натурально» и сопоставив его с последними разговорами у мамы.

– Чего? – Петр Иванович нахмурился. – Глупость! Нет, это национальное. Натуральное национальное.

– А какой ты нации?

– А на кого я похож? – прищурился Петр Иванович.

– Не знаю… на эскимоса.

– Мутант-эскимос? – Петр Иванович вдруг расхохотался. Смеясь, он откинулся назад и завис головой над бездной Невы. Михле показалось, что его новый знакомец вот-вот опрокинется в реку. Он сполз с парапета и на всякий случай отошел подальше.

Но Петр Иванович перестал смеяться и выпрямился.

– Я скажу правду, но только тебе, – предупредил он. – Никому не передавай.

– Да мне некому, – успокоил его Михля.

– Я тролль.

– Ты кто?

– Тролль. Я подменыш. Понял?

Михля посмотрел в раскосые черные глаза Петра Ивановича и медленно кивнул.

– Знаешь, я тебе верю. В стране, где возможны мутанты-эскимосы, тролль-подменыш стопроцентно реален. А что говорит твоя мать?

– Она мне не мать, – ответил Петр Иванович с оттенком горькой гордости. – Я вырос в приюте.

* * *

Бизнес, открытый друзьями, был чрезвычайно прост и не требовал никаких затрат, а только некоторой доли уверенности в себе. Для Михли это стало в своем роде школой самосовершенствования, поскольку как раз уверенности в себе ему и недоставало.

Они били машины.

Точнее, бил их Петр Иванович, а Михля выступал свидетелем.

Время было странное. Всё в мире неожиданно получило цену, в том числе и то, что несколько десятилетий считалось абсолютно бесценным. И цена эта оказалась в некоторых случаях шокирующе низкой, а в других – шокирующе высокой.

Но люди каким-то образом ориентировались среди этих плывущих, расползающихся, как ветхая ткань, реалий. В те годы развилась телепатия. Начав торговлю, человек точно знал, на какой сумме они с противником остановятся. И тот, второй, это знал тоже.

Деньги были реальны и эфемерны в одно и то же время. Их было очень много и вместе с тем их не было вообще.

Петру Ивановичу это нравилось. Он втягивал своими расширенными ноздрями воздух, напоенный авантюрой, и ощущал, как толстеет.

Когда он впервые рассказал Михле о своем замысле, Михля ужаснулся:

– Могут пострадать люди!

– Тебя волнует? – удивился Петр Иванович. – Это?

Михля пожал плечами. Он был воспитан в убеждении, что человеческая жизнь является высочайшей ценностью на земле. Петр Иванович расхохотался, когда Михля напомнил ему об этом.

– И что из происходящего, – он сделал широкий жест, словно хотел обнять весь город, – убедило тебя в том, что это не неправда?

Михля набычился, его веснушки потемнели.

– Мы должны сохранять человеческое лицо, иначе мы погибнем.

– Ты вычитал это из газеты левых демократов?

– Ты знаешь такие слова?

Они отвернулись друг от друга, недовольные тем, как повернулся разговор.

Потом Петр Иванович сказал:

– Ты же знаешь, Михля, я – не человек. Вовсе и совершенно не человек. Попробуй осознать себя как тролля. Это просто.

– Это совсем не просто, потому что я – человек, – уперся Михля.

– Ладно, – сдался Петр Иванович, – ты человек. Трудно. Но «они» – другая раса. Первый закон охоты. Жертва – всегда другая раса.

– Ты расист?

– Реалист.

– Сколько ужасных слов ты знаешь, Петр Иванович.

– Я читал газеты. Много газет. – В мыслях Петра Ивановича отчетливо встала его берлога в общежитии, гора мятых газет, неопрятных, с прыгающим шрифтом и опечатками. Опечатки мешали ему читать, он не узнавал слова, поэтому проговаривал некоторые статьи вслух. – Я читал в газетах Гиппиус.

– Кто это?

– Думаю, тролль, – ответил Петр Иванович. – У нее слог как у тролля. Выразительный, злой и по-хорошему тупой. Русские плохо пишут, мяконько. Они даже злятся как размазня – сопли по битой роже.

– Да? – обиделся за русских писателей Михля. – А кто, по-твоему, умеет злиться? Может, американцы?

– По-настоящему жестоки в своих текстах только евреи, – сказал Петр Иванович. – Их жестокость – от понимания, как сделан мир. Евреи помнят, как делался мир, поэтому они так жестоки. Остальные – нет.

– А японцы? – рискнул Михля. – Камикадзе, харакири?

Петр Иванович с презрением покачал головой.

– Японцы не смыслят. Они просто не знают. Немцы – не умеют. Только щеки надувают. – Петр Иванович надул щеки, потом спустил их. – Я изучал вопрос. Но Гиппиус пишет как тролль. Она не боится быть тупой. В этом – стиль! Сильно!

– Я так и не понял, тебе понравилось или нет, – сказал Михля, сдаваясь. Он только сейчас сообразил, что спорить с Петром Ивановичем – все равно что пытаться переубедить камень. Тролль меняет свои убеждения раз в тысячу лет, и то постепенно.

– Понравилось? – Петр Иванович покачал головой. – Нет. Просто прочитал. Много интересного. Можешь не читать. Главное – понимать, что раса другая. «Они» – другая раса. «Они» не пишут как тролли, не читают как тролли, не живут как тролли.

– Ты живешь как человек, – напомнил Михля. Просто так, ради справедливости. На самом деле он уже сдался.

Маленькая темная комнатка, где из всех предметов роскоши были мятые газеты, отразилась в черных раскосых глазах тролля. Михля как будто вошел в нее, так яростно надвинулись на него бездонные зрачки приятеля.

– Я живу как человек? – переспросил Петр Иванович. – Это означает – жить как человек?

– Ну, как бедный человек… Как человек, которому не повезло…

– Я хочу жить как тролль. И ему повезло, – твердо произнес Петр Иванович. – Раса, Михля, это от нас не зависит. «Они» тоже не виноваты, – добавил он, подумав. – Но ты посмотри: они похожи друг на друга и не похожи на нас. Круглая голова – раз. В круглой голове – круглые мысли. Как ядро. Ты был в музее? Там есть ядро.

– Каменное? – попытался понять Михля. Смысл разговора опять уполз от него, как ленивый питон, и теперь Михля не без тоски созерцал его извивающийся, исчезающий в дебрях хвост.

– Чугунное! – огрызнулся Петр Иванович. – Круглое ядро.

– В голове?

– В голове – мысли. Как ядро. Голова круглая. Плечи – много мяса. Почему? – Он поднял палец. – Я знаю причину. Все едят курицу. Курица изменена генетически.

– Почему? – изумился Михля.

– Что? – Петр Иванович уставился на приятеля так, словно тот разбудил его посреди крепкого сна с увлекательными приключениями.

– Почему курица изменена генетически?

– Прочел в газетах, – лаконически ответил Петр Иванович и с облегчением вернулся к своей теме: – Одни пожиратели куриц реагируют на измененные гены, другие – нет. Это определено расой. Кто реагирует, превращается в другую расу. Мутанты.

– «Новые русские» – это мутанты? – понял наконец Михля.

Петр Иванович с облегчением стукнул его по плечу рукой.

– Точно. – И добавил: – Я никогда не куплю себе машину.

– Почему?

– Угадай!

Они прошли сперва всю Петроградскую за этими разговорами, потом почти весь Васильевский. Постепенно темнело. На Стрелке Петр Иванович приметил иномарку и, подпустив добычу поближе, вышел на проезжую часть. Тормоза завопили, но было поздно: машина врезалась в каменное туловище Петра Ивановича. Петр Иванович ощутил горячее тело двигателя. Из-под смятой крышки пошел пар, как в Долине гейзеров.

На лобовом стекле образовалась красная клякса. Михля с ужасом смотрел на происходящее с тротуара. Он видел кляксу.

Петр Иванович высвободился из мятых объятий машины и, волоча по асфальту порванный пиджак, подошел к дверце. Заглянул внутрь, потом перевел взгляд на Михлю.

– Надо выбирать с меньшей скоростью, – сказал он.

– Ты убил их? – пролепетал Михля.

– Его. Я все продумал, – сказал Петр Иванович. – Нужен один свидетель. Ты. А этот мчался. Чересчур большая скорость.

– Ты убил человека, – повторил Михля.

В машине застонали.

Петр Иванович уловил этот звук обостренным слухом тролля. Он всунулся в салон и сказал прямо в окровавленное лицо:

– Сволочь. Ты превысил скорость и не пристегнулся. Ты мне должен деньги.

Затем он вытащил раненого человека из иномарки и на руках отнес в больницу Марии Магдалины, находившуюся неподалеку, на Первой линии.

Человек то терял сознание, то возвращался к реальности. Он видел безобразное смуглое лицо и обреченно моргал: этот чертов кавказец непременно желает получить мзду. Но как он оказался перед машиной? И почему он не пострадал? А иномарка – всмятку…

Петр Иванович остался в приемном покое вместе со своей жертвой. Время от времени он поглядывал на добычу и криво ухмылялся. Выждав момент, когда они остались наедине, Петр Иванович сунул бедняге пейджер:

– Компаньоны есть?

Тот моргнул.

– Отправь сообщение. Они должны мне денег. Иначе – всё.

– Что «всё»? – пробормотал бедняга. Ему было очень больно.

– У меня есть свидетель. Ты мне должен деньги.

Страдая от боли и мучительной бессмыслицы происходящего, раненый продиктовал распоряжение выдать предъявителю пейджера сумму в десять миллионов.

– Давно бы так, – сказал Петр Иванович. Он забрал пейджер и ушел из больницы.

С этих десяти миллионов началась жизнь.

Мелких бандитов – поедателей мутированной курятины – в городе водилось много. Петр Иванович выходил на охоту приблизительно раз в неделю. Иногда они с Михлей ездили в Ольгино, а потом и в другие места. Перед вылазкой непременно посещали какой-нибудь музей и несколько раз были в Петергофе. Петергофское шоссе вообще на некоторое время стало у Петра Ивановича любимым. Он называл это место «мои любезные угодья». Музейные экскурсии существенно пополнили его лексикон и представления о прекрасном.

Деньги он не тратил. Только на еду и билеты в музей.

А потом неожиданно купил небольшую квартиру на Большой Посадской.

* * *

Михля спросил Петра Ивановича:

– Как тебе удалось не размотать все деньги?

– А ты бы размотал? – удивился Петр Иванович. Некоторые вещи изумляли его до сих пор – так, словно Петр Иванович все еще оставался ребенком и каждый день приносил ему какое-нибудь новое ошеломляющее открытие.

Михля покаянно кивнул:

– Конечно. У меня нет такой силы воли.

– У меня тоже нет силы воли.

– Так как же ты противился соблазнам?

– Не было соблазнов, – махнул рукой Петр Иванович. – Никаких. Я не человек. Я могу ждать. Люди – нет. У людей тяжело со временем. У людей тяжело с деньгами. Трудные отношения. Мучение. Как роман с капризной женщиной. Читал Достоевского? Я тут прочел. Пишет как человек, но все понятно. Ты прочти. Тоже поймешь. А вот у троллей нет романов с капризными женщинами. У троллей нет романов со временем. У нас не бывает секса с деньгами. Никакой романтики, понял? Тогда все получается как надо. Нет секса. Вот и весь секрет. – Он ухмыльнулся, довольный тем, что отыскал, как ему казалось, правильное определение.

Они находились в новой квартире Петра Ивановича и в четыре руки дружно срывали со стен старые обои. На полу росла титаническая гора обрывков. Уму непостижимо, как много ненужного и лишнего обнаруживается в доме, стоит лишь ковырнуть пальцем стену! Постепенно обнажались вперемешку газеты, сообщавшие о визитах товарища Брежнева в Индию; являлись свету разрисованные давно выросшими детьми желтенькие обои шестидесятых, с абстрактными полосочками, имитирующими березку; проступали темно-красные с золотом выпендрежные обои семидесятых – их наклеили после того, как выросшие дети покинули дом и не могли воспрепятствовать «этому ужасу»; возникали уродливые обои восьмидесятых, несущие на себе отпечаток душевного убожества «эпохи застоя»… В девяностые последние жильцы дома налепили на стены что попало, и в этом тоже ощущался определенный стиль: клей был жидкий, обои шли пузырями. От них избавились легко и в первую очередь.

Уничтожив до последнего клочка все следы своих предшественников, Петр Иванович собственноручно наклеил на абсолютно голые стены самым прочным из всех клеев очень дорогие обои. Чудовищно дорогие. Они имитировали те шелка, которыми были затянуты покои изощренных дам восемнадцатого века: нежно-палевые, с китайскими птичками и маленькими розочками.

Затем Петр Иванович заказал картину. У настоящего художника. Это было частью его плана. Картина должна быть подлинной, нарисованной на настоящем холсте настоящими масляными красками.

Для осуществления своей идеи Петр Иванович отправился на Невский, где тучи художников с голодными лицами выкликали клиентов предложением написать портрет.

Петр Иванович обошел их всех и наконец остановился возле тучного человека, чрезвычайно мрачного. Он сидел на складном табурете и с отвращением перерисовывал с фотографии лицо Мерилин Монро. Его пальцы были испачканы углем.

Когда тень Петра Ивановича упала на художника, тот некоторое время не обращал внимания на любопытствующего. Многие подходят и глазеют на чужую работу. Но тень оказалась настойчивой и не уходила. Тогда художник поднял голову и встретился взглядом с блестящими глазками тролля.

– Это копия? – осведомился тролль, указывая на рисунок.

Художник пошевелил измазанными углем пальцами и сказал:

– Да, это копия.

– Ты умеешь делать копии? – продолжил расспросы тролль, теперь уже с нажимом в голосе.

Художник сказал:

– Очевидно.

– Мне не очевидно, – возразил тролль. – У тебя есть Елизавета Петровна?

Художник медленно встал. Он был почти с Петра Ивановича ростом. Его толстое, похожее на подушку лицо затвердело, челюсть угрожающе зашевелилась. Художник осведомился тихим голосом:

– Вы больной?

– Я клиент, – объяснил Петр Иванович важно. – Спасибо, что спросил. Мое здоровье отменно. А твое? Я не люблю больных.

Художник помолчал немного, потом опять уселся на свой складной стульчик, как будто надеясь, что назойливый и странный человек сейчас исчезнет.

– Так есть Елизавета? – повторил Петр Иванович, нависая над ним. – Петровна?

– Царица, что ли? – догадался художник.

– А что, бывает другая? – поразился Петр Иванович.

Художник опять поднял голову и долго-долго рассматривал своего странного собеседника. Что-то в его облике настораживало художника. Какая-то особенная неправильность в пропорциях лица. Такое строение черепа просто невозможно, думал он, у него должны быть лишние лицевые кости, а так не бывает… Но без лишних костей не было бы этих выступающих углами скул. Нечеловеческая физиономия. Но только если анализировать. Если просто смотреть, мельком, – то ничего особенного, просто некрасивый.

– Простите, как вас зовут? – спросил художник.

– Петр Иванович, – с готовностью ответил тролль.

– Так вот, Петр Иванович, если у вас когда-нибудь родится дочь и вы решите дать ей имя Елизавета, то ее будут звать Елизавета Петровна.

– Правда? – Похоже, мысль об этом никогда прежде не посещала Петра Ивановича. Он просиял, когда до него дошел смысл изреченного художником. – Правда? Вы не представляете себе! – Он схватил художника за плечи и сильно тряхнул. – Голубчик! Она – мой кумир! Понимаете? Кумир! И тут – дочь… – Он замотал головой и сильно зажмурился. – Но пока – не дочь. Пока что мне нужен портрет. Так у вас есть Елизавета Петровна?

– Вам нужна живописная копия портрета императрицы Елизаветы Петровны? – уточнил художник. Как только взбалмошный собеседник высказал наконец свое реальное пожелание, художник совершенно успокоился. – Я поищу. В старых «Огоньках» наверняка что-нибудь да найдется. Вам в каком возрасте? Молодую, наверное?

– Нет, не из журнала, нет, – забеспокоился клиент. – Поезжайте в музей.

– Хорошо, – сказал художник. – Так какой вам именно портрет?

– Самый красивый.

– Понятно.

Петр Иванович сунул ему в руку газетный сверток. Художник удивленно ощупал сверток пальцами.

– Это деньги?

– Да. Да. Поезжайте сейчас. Здесь на дорогу и на билет. Я знаю цены.

– Мне еще потребуется на холст и краски, – предупредил художник.

– Здесь миллион рублей. Этого хватит.

Художник молча закрыл глаза. Он ощутил – только на миг, но все же – желание поцеловать руку дающего и назвать его своим сюзереном. Потом ему просто стало тепло. «Черт побери, – подумал он, – это волшебно».

– Это волшебно, я знаю, – сказал Петр Иванович. Очевидно, он прочел мысли художника. – Я был в вашем положении. Хотя без таланта. Деньги. Сделайте мне Елизавету Петровну.

Художник уже пришел в себя.

– За миллион я вам сделаю не только Елизавету, но и всех ее фрейлин и подружек, – заверил он полушутя. Ему хотелось поскорее забыть то странное мгновение.

Но тролль уверенно, как бы сознавая свое право сюзерена, положил свою тяжеленную руку ему на плечо.

– Не надо всех фрейлин, – сказал Петр Иванович. – Не надо всех подружек. Только Елизавета Петровна.

– Хорошо, – смирился художник. – Только Елизавета.

* * *

В те лихорадочные годы Петр Иванович почти не вспоминал ни о своей сестре, ни о своих снах, ни о том слове, которое было ему подарено. Слово «Антигона» означало мечтательный зов далекой родственной крови. Елизавета Петровна – дщерь Петрова с пышной розой меж пышных грудей, с ярким круглым румянцем на наливных щеках, с дерзкими глазами и птичкой в прическе – означала здешний мир, чужой, но доступный. У подменыша не может быть родины – это Петр Иванович усвоил уже давно, – но никто не запрещает ему предаваться обожанию. Елизавета Петровна как раз и воплощала в себе все то, что он обожал.

Ее портрет висел в комнате на широкой синей, разрисованной голопопыми амурами ленте, купленной в магазине «все для новорожденных».

– Главное, Михля, – избегать курятины, – сказал Петр Иванович, когда они с другом отмечали новоселье. – Тролль-мутант еще хуже, чем «новый русский». Нет данных. А я все-таки эмигрант.

– Ты подменыш. Это совсем не то же самое, что эмигрант, – возразил Михля. Он выпил немножко водочки и очень раскраснелся.

Петр Иванович обхватил его своей лапищей и удушающе прижал к себе.

– Еще пара лет удачной охоты – и у нас будет все, что мы хотим.

– А что мы хотим? – пискнул Михля.

Петр Иванович выпустил его из объятий и удивленно заморгал, крепко вжимая ресницы в щеку.

– Обувной магазин! Что же еще?

– Обувной?.. – Михля быстро проглотил еще один стопарик водки.

– Ты разве не хочешь?

– Н-не знаю…

– Зато я знаю, – с облегчением захохотал Петр Иванович. – Эх ты… Михля!

* * *

Постижение сущности обуви приходит к троллю в период полового созревания, поэтому для каждого тролля в стремлении обладать обувью заключается нечто от сексуального влечения.

– Вот чего я совершенно не понимаю и, наверное, никогда не пойму, – признал Михля, когда Петр Иванович поделился с ним этим откровением о себе и своем народе.

– Например? – Петр Иванович пошевелил бровями. – Например, чего ты не понимаешь конкретно?

– Сексуальное влечение, – расхрабрился Михля и тотчас покраснел, хотя у него, разумеется, уже бывали разные отношения с женщинами, – это такая штука… Определенная.

– Обувь, – сказал Петр Иванович, – еще более определенная штука.

– Я хочу сказать, что влечение – оно всегда к определенной женщине, даже если ты с ней не знаком. Даже если это Мерилин Монро, понимаешь? Это невозможно и в то же время совершенно реально.

– Нет ничего, что противоречило бы обуви, – отрезал Петр Иванович. – Ты думаешь о женщине и тут же думаешь об обуви. Одновременно. Это как запах любовницы, когда она в соседней комнате. Все очень реально.

Михля, как всегда, утонул в рассуждениях приятеля и просто покорно кивнул.

Некоторое время Михля не без напряжения размышлял об обуви, а потом просиял лицом при мысли о том, что и ему довелось сделать открытие, пусть даже худосочное, касающееся не «обуви-женщин» вообще, а его, Михли, в малой частности.

– Мне кажется, – произнес Михля, – я только что открыл, в чем главная разница между мной и тобой.

– Говори! – потребовал Петр Иванович. Было очевидно, что его это тоже взволновало.

– Я всегда относился к обуви как к врагу, – сказал Михля. – Я ненавидел обувь с самого детства. Я видел в ней источник множества бед. Она всегда подводила меня. Она то промокала и служила причиной простуды, то рвалась. Сколько раз у меня в самый неподходящий момент отлетала подметка!

– Не существует подходящего момента для отлетания подметки, – заметил Петр Иванович философски. – Но ты прав: когда случается так, это чрезвычайная гнусность. – Он нахмурился.

Михля продолжал:

– Вечно приходилось тратить на обувь то, что было отложено на какие-то другие, более интересные вещи… Более интересные для меня, – пояснил он торопливо. – И не было еще ни одной пары, которая бы мне по-настоящему нравилась. Я всегда покупал то, что подходило по размеру.

– Почему? – удивился Петр Иванович. – Это нереально!

– Реально, – вздохнул Михля. – Я стесняюсь разуваться при посторонних. Знаешь, некоторые женщины стесняются есть при посторонних, а я – снимать обувь.

Не говоря ни слова, Петр Иванович схватил Михлю за ногу. Это произошло так внезапно, что Михля опрокинулся назад и едва не упал, стукнувшись затылком. Петр Иванович поймал его в последний момент.

– Что ты де… – задохнулся Михля.

Петр Иванович сдернул ботинок с его ноги и некоторое время созерцал Михлину ступню в носке. Потом отпустил его и сунул ботинок ему в руку.

– Обувайся. У тебя не безобразные ноги. Бывает – кривой мизинец или шишечка у большого пальца. Но у тебя – обычные. И плоскостопия нет. Или есть? – Он с подозрением прищурился.

Михля, красный, с растрепанными желто-морковными волосами, молча натянул ботинок. Он разозлился.

Петр Иванович сказал примирительно:

– Мы ведь друзья.

– Ты не должен был так делать, – пробормотал Михля.

– Я тролль, – важно произнес Петр Иванович, – я мог так делать.

– А мой друг – не мог!

– «Тролль» – «друг». «Тролль» – важнее, – сказал Петр Иванович.

– А я думал, что «друг» важнее, – с горечью отозвался Михля.

Петр Иванович сказал, пропустив последнюю реплику приятеля мимо ушей:

– Будет небольшой магазин. Витрина должна отпугивать.

Михля молчал. Он не желал продолжать разговор, потому что обида еще не покинула его сердца, но уходить тоже не решался: слишком многое связывало его с Петром Ивановичем, чтобы можно было рискнуть его дружбой и пойти на ссору. И потом, неизвестно, какой у троллей кодекс дружбы-ссоры. Может быть, после первой же размолвки всякие отношения между бывшими друзьями прекращаются навсегда. Если судить по сказкам, характер у троллей раздражительный и их отличает злопамятность.

Поэтому Михля безмолвно внимал речам Петра Ивановича. Он ждал.

– Если не отпугивать, они будут входить и трогать. Исключено.

– Мы не можем до конца жизни заниматься охотой на автомобили, – сказал Михля, не выдержав.

Петр Иванович блеснул глазами.

– Конечно нет! Мы будем заниматься большими поставками. Оптовая торговля. Я изучил. Скоро будет реально. Но единичные пары – нет. Единичные будут только у меня, в магазине.

– Зачем такой магазин, в котором нет оборота?

– Ты плохо слушал! – Петр Иванович набрал полную грудь воздуха, подержал себя в надутом состоянии, потом медленно выпустил пар через ноздри. – Еще раз слушай. Деньги – через большие партии. Я не увижу того, что в коробках. А магазин – для души. Малая часть, но лучшая. Понял?

Михля кивнул.

– Бизнес реален, – сказал Петр Иванович. – Обувь – не враг, обувь – возлюбленная. Она пахнет. Она имеет ощупь. Ею надо обладать. Без корысти, просто из страсти. Если она мала, или велика, или жмет, или натирает – это надо терпеть. Она определяет твой характер, твое настроение, весь твой день, твою походку, она задает тебе ритм дыхания. Ты не тролль, но ты поймешь.

– Интересно, как это я пойму, если я даже не тролль? – вконец разобиделся Михля.

– Ты – человек, – с хитрым видом проговорил Петр Иванович. – Для тебя «друг» важнее.

* * *

С некоторых пор Михля всерьез тревожил Петра Ивановича. Тролль часами бродил по своей квартире, повторял слово «Антигона» и, вслушиваясь в его гудение, думал о своем приятеле. В звучании этих мыслей ощущался нехороший диссонанс с мощным и ровным звуком имени сестры.

Какое-то время Петр Иванович пытался уговаривать себя. Считать, что этот диссонанс – признак его скорой и вполне благополучной разлуки с Михлей. Тролли наверняка уже завладели тем, к чему стремились, – потомством от похищенного человеческого отпрыска, – так что теперь ничто не препятствует им избавиться от чужака и призвать своего потерянного собрата на его законное место в сообществе троллей.

Или Михля женится.

Вот и все.

Но в глубине души Петр Иванович знал, что этого никогда не случится. Тролли не выпускают добычу. Не в их характере.

А имя «Антигона» гудело все сильнее и настойчивее, и в нем совершенно терялось представление о Михле. И означать все это могло лишь одно: скоро Михли не станет вовсе.

Дурные предчувствия охватывали Петра Ивановича все сильнее. Михля выпадал из континуума. Все эти годы Петр Иванович был слишком беспечен. Небытие успело подобраться к Михле слишком близко.

«Антигона, – бормотал Петр Иванович, перемещаясь из комнаты в прихожую, а оттуда – в кухню и ванную, – Антигона. Антигона».

Он уже начал собирать свою коллекцию обуви. В спальне стояла коробка, где в постельке из шелковой бумаги покоилась пара ботинок из натуральной кожи, со стельками тонкими, точно лепестки. Петр Иванович благоговейно взял в руки ботинок, поднес к носу и, зажмурившись, втянул в себя терпкий запах.

– Антигона, – прошептал он, ощущая невероятную близость сестры. Он даже как будто увидел ее въяве, в черных кожаных одеждах с длинными разрезами, с дикими раскосыми глазами, пьяными от чарующих запахов. Он подумал о том, как шевелятся ее ноздри, как поблескивает ее смуглая кожа.

– Брат, – издалека проговорила Антигона, и внезапно отвратительный запах гари заполнил комнату. На мгновение Петру Ивановичу почудилось, что загорелись ботинки у него в руках, но это оказалось не так: ботинки, по-прежнему холеные и прохладные, с достоинством покоились – один в коробке, другой – в ладонях тролля.

Петр Иванович сильно моргнул, надавив веками на глазное яблоко, и мир вокруг него раздвоился: первое зрение наблюдало комнату, обои в цветочек, портрет Елизаветы Петровны в широкой раме, а второе уплывало на грань миров. В мутной дымке Петр Иванович различал чьи-то лохматые, вздутые пузырем рукава, затем – гневные глаза, полные черного света, и, наконец, растопыренные пальцы, указывающие куда-то в сторону.

Он послушно глянул вторым зрением в том направлении, куда смотрели длинные серые ногти, и увидел клубы дыма. Неожиданно его поразило сходство дыма и тех рукавов, в которых обитали руки его первоначального видения; затем эти мысли отступили, будучи неуместными, и Петр Иванович закрыл глаза, добровольно отказываясь от всякого зрения, и от первого, и от второго. Чуть-чуть он простоял в полной темноте, а потом громко, с протяжным стоном позвал:

– Антигона!

Сейчас имя сестры звучало как смерть: оно вообще не имело никакого отношения к миру, где находился ее брат.

Петр Иванович взвыл и бросился в ванную. Он плеснул холодной воды себе в лицо, затем накинул на плечи плащ и выскочил из квартиры.

Михля обитал в доме, расположенном через две улицы от Большой Посадской. Он жил в большой, неудобной, темной комнате в гигантской квартире. Кроме него там обитали еще четверо соседей, и все четверо пили горькую. В основном они были тихими алкоголиками и не слишком досаждали Михле.

Едва лишь Петр Иванович покинул пределы Большой Посадской, как запах дыма бросился к нему навстречу, точно забытый родственник после долгой разлуки.

Петр Иванович побежал.

Большая красная машина уже перегораживала улицу, и люди в комбинезонах, с твердо перепоясанными талиями, разматывали шланг. Несколько зевак стояли на тротуаре. Им было скучно, но, очевидно, где-нибудь в другом месте было еще скучнее, вот они и оставались здесь, возле пожара.

А из окон Михлиной квартиры рваными шарфами выползал черный дым. Чуть поодаль от дома он становился белым и непостижимо заканчивался. Одно из окон лопнуло. Черные стекла посыпались на асфальт.

Двое пожарных глянули на окна, потом мельком обернулись на прохожих, но, увидев, что те не пострадали и даже не дрогнули, с полным равнодушием отвернулись от них.

Поползла длинная лестница. Из подъезда выходили люди – те немногие, кого пожар застал дома. Большинство сейчас находились в офисах или на иных промыслах.

Петр Иванович обошел пожарных, слишком занятых своей работой, и приблизился к подъезду. Несколько секунд он медлил, тревожно втягивая в себя воздух. Что-то было в этом воздухе не так. Не удушливая вонь, не отчаянный лай собаки, запертой в квартире двумя этажами ниже, не чьи-то торопливые шаги на лестнице.

В этом воздухе Петр Иванович больше не слышал дыхания Михли.

* * *

Перепрыгивая через ступеньки, Петр Иванович мчался наверх, на пятый этаж, навстречу пожару и неизбежной беде. Он выкрикивал: «Антигона!» Он ощущал себя каменным, как никогда. Он был троллем.

– Хо-хо! – рычал Петр Иванович. – Антигона!

На четвертом этаже дверь одной из квартир приоткрылась, и оттуда высунулась ветхая старушка. Она подслеповато моргнула в темноту голубыми глазками.

– Бегают, хулиганют, – сказала она шелестящим голосом, хрупким, как сгоревшая бумага. – Опять газеты в подъезде жгут. Хулиганы.

– Антигона! – заорал Петр Иванович, проскакивая мимо.

– Ой! – сказала старушка и быстро захлопнула дверь. Своим нечеловеческим слухом, до крайности обострившимся в минуты опасности, Петр Иванович улавливал, как она шебуршится у самой двери, пытаясь в дверной глазок рассмотреть происходящее на лестнице.

Петр Иванович выбил дверь Михлиной коммуналки в тот самый момент, когда лестница пожарных доросла до окна и, сопровождаемая радостным звоном стекол, влезла в квартиру с другой стороны.

Петр Иванович побежал по коридору.

Здесь все было объято пламенем. В ярком оранжевом огне корчились толстые шубы, десятками лет обитавшие на вешалках. Шкуры, из которых пошили эти шубы, были так стары, что за долгие годы на них опять наросло мясо, и они на глазах у Петра Ивановича возвращались к своему первобытному состоянию.

Из пламени вырывались огненные белки со странно искаженными мордочками и распушенными хвостами, над ними летели, растопырив чрезмерные уши, инфернальные кролики, припадала к паркету и стелилась под ноги чернобурая лисица со слепыми стеклянными глазами…

Огненное звериное воинство захватывало все большее пространство, оно бросалось на закрытые двери, проникало сквозь щели, царапало когтями стены и жадно лизало обои и вещи.

Две рыжие собаки накинулись на Петра Ивановича в самой гуще пламени. Тролль пошире расставил свои каменные ноги и гулко захохотал:

– Кыш, глупые твари!

Он пнул одну из собак. Та с визгом отлетела к стене, стукнулась спиной и рассыпалась на множество длинных искр. Вторая между тем впилась Петру Ивановичу в лодыжку, но зубы ее, наткнувшись на камень, хрустнули, и собака опрокинулась набок, тряся лапами.

Петр Иванович наступил ей на шею, и она покорно закрыла глаза. Огонь охватил тролля с головы до ног. Собака растворилась в оранжевом сиянии.

Петр Иванович как следует приложился плечом и высадил дверь Михлиной комнаты.

Михля лежал на вытертом ковре посреди комнаты. Со всех сторон он был окружен огнем. Пылали занавески на окнах, горел стол, стоявший возле окна, и обои по всей комнате. Вся мебель с громким треском предавалась запретному сексу с ликующим любовником – пожаром. Вещи вели себя так, словно всю жизнь только и мечтали, что очутиться в смертоносных объятиях пламени.

Петр Иванович схватил Михлю. Одежда на бесчувственном человеке была горячей, она дымилась и другому человеку прогрызла бы ладони.

В соседней комнате уже шипели струи воды из пожарного шланга. Оттуда мощно тянуло вонючим кипятком. Приглушенно доносились голоса, бухали сапоги.

С Михлей на руках Петр Иванович выбежал в коридор. Огненные звери уже обуглились и умирали. Они бессильно клацали зубами ему вслед и скребли слабеющими когтями паркет.

Петр Иванович выскочил из квартиры и поскакал вниз. На третьем этаже почему-то сохранялся парадный ход, хотя на всех остальных этажах его давным-давно заколотили, оставив только «черный», выводящий во двор.

Остаток пути Петр Иванович проделал по широкой лестнице и выбрался на улицу с другой стороны дома, так что ни пожарные, ни зеваки его не видели.

Он уложил Михлю прямо на клумбу и вызвал «скорую».

* * *

После спасения из пожара Михля временно облысел. Его густые рыжие кудри обгорели и истончились, так что при первом же прикосновении они просто рассыпались невесомым прахом. Очевидно, Петр Иванович, увлеченный своей битвой с огненными зверями, просто не заметил, как у друга загорелась голова. Немудрено, утешал себя Петр Иванович, ведь Михля такой оранжевый.

Пострадал он не столько от ожогов, сколько от углекислого газа.

– Ему очень повезло, – сказал врач, закончив осмотр Михли и устремляя на Петра Ивановича холодные глаза. – Остальные соседи сгорели заживо.

– Все? – удивился Петр Иванович.

– Те, что были дома. – Врач кивнул на четыре тела, лежавшие на соседних носилках. – Один умер уже при нас. Остановка сердца.

Он не сводил с Петра Ивановича взгляда, как будто обвинял его в чем-то.

– Вы вовремя вытащили его, – добавил врач. – Еще немного, и изменения стали бы необратимыми. А сами вы не пострадали?

– Нет, – сказал Петр Иванович.

– Может быть, стоит все-таки осмотреть вас?

– Мы не в Америке, где каждую царапину зашивают под общим наркозом! – огрызнулся Петр Иванович. – Не надо тратить на меня время.

– И все-таки это удивительно, что вы не пострадали, – сказал врач, пока Михлю грузили в машину «скорой».

– Вы мне не верите? – Петр Иванович сорвал с себя почерневший, изгрызенный огнем пиджак и остался в грязной, закопченной рубашке.

Врач поморщился:

– Без истерик. Не пострадали – и хорошо.

– Я каменный, – сказал Петр Иванович, со злостью глядя вслед уезжающей «скорой». – Понял ты? Я каменный.

Он топнул несколько раз по своему испорченному пиджаку и в одной рубашке отправился домой. Его ботинки дымились при каждом соприкосновении с мостовой.

* * *

Новая квартира для Михли находилась в Купчино. Цены на жилье возросли, так что накопленных денег на уютную норку в центре города уже не хватило. Но Михля был страшно рад и купчинским хоромам. Две комнаты, и потолки по-московски низенькие, нависающие.

– Удивительно, – сказал наконец Михля. – Значит, у меня имелся собственный счет в банке?

– На самом деле это был мой счет, – уточнил Петр Иванович. – Но для тебя. Да.

– Почему? Почему твой?

– Потому что ты бы все потратил.

Михля вздохнул. Он теперь дышал с особенным ощущением, каждый раз воспринимая чистый воздух в своих легких как некое избавление, как чудо.

– Для тебя «человек» важнее, – прибавил Петр Иванович.

Михля не без удивления понял, что тот давний разговор о дружбе до сих пор не дает Петру Ивановичу покоя.

Он хотел было сказать своему приятелю, что каждый имеет полное право оставаться собой и идти собственным путем, как диктует ему раса и воспитание. Но не успел.

Петр Иванович взял его за руку и торжественно провозгласил:

– Если бы «тролль» не было главным, ты бы сгорел.

Михля кивнул.

– Я же не спорю. Если бы «тролль» не было главным, ты бы давно отдал мне мои деньги.

– И ты бы их потратил.

– И я бы их потратил.

– И был бы сейчас без дома. В бараке для погорельцев.

– Это ужасно. – Михля вдруг понял, что никогда не верил в подобную возможность, а ведь она так же реальна, как и любая другая, включая мировую войну. От этой мысли у него мороз прошел по позвоночнику.

– Мебель потом, – прибавил Петр Иванович. – Я потратил остаток твоих денег.

– Да? – ревниво удивился Михля.

– Я оформил витрину.

Михля еще немного повздыхал, а потом признался:

– Тебе, как всегда, видней… Витрина, наверное, важнее, чем мебель. Я и на полу могу пока поспать.

– Да, – кивнул Петр Иванович, явно обрадованный. – Витрина важнее. Они из серебра.

– Кто? – Михля, как обычно, не улавливал последовательности в рассуждениях приятеля, и это его странным образом успокаивало. Всегда на душе становится тепло и уютно, когда обнаруживаешь вещи, неизменные от начала времен. Такие, как разведенный на привале костер, глоток воды в жаркий день или скачущую логику тролля.

– Ты понял! – восхитился тролль. – Они – «кто», а не «что». У них есть душа. У всякой хорошей обуви есть душа, а эти… – Он задохнулся от восторга и, чтобы прийти в себя, несколько раз быстро произнес: «Антигона, Антигона, Антигона!» Затем, когда все ритмы выровнялись, тролль продолжил: – Я заказал башмачки из чистого серебра. У ювелира. Очень дорого, но!.. – Он поднял палец. – Это абсолютно.

– Что абсолютно? – Михля смутился (ему польстило, что тролль восхитился его мнимой догадливостью, и он не хотел разрушать этого впечатления). – То есть кто абсолютен?

– Их красота абсолютна, – ответил Петр Иванович. – Это туфельки. Для женской ножки. – Он облизнулся, обтирая языком капли пота, выступившие на переносице. – Для узкой, стройной ножки. Для недоступной, капризной ножки. Каблучок… – Он показал пальцами нечто очень, с его точки зрения, хорошенькое, и брови его умиленно задрожали над глазами.

– Ты хочешь сказать, что эти… сабо из серебра можно носить, как самые обычные туфли? – поразился Михля.

Петр Иванович торжественно кивнул.

– Очень удобная колодка. Я проверял.

– Ты мерил их на свою ногу?

– Нет, на руку. Тролль может рукой определить, будет ли удобно ноге.

– Это такой троллиный секрет?

– Это вообще не секрет, потому что все об этом знают, – заявил Петр Иванович. – Более того, – прибавил он заговорщическим хриплым шепотом, так что Михля поневоле придвинулся ухом к его губам, – некоторые люди это тоже умеют.

Михля недоверчиво посмотрел на приятеля.

– Ты редко шутишь!

– Я вообще не шучу, – Петр Иванович дернул плечом, – я каменный.

Михля провел ладонью по голой голове. Он обрился и теперь на ощупь воспринимал свой череп как замшевый.

– Ты всегда был каменным?

– А что?

– Я просто подумал… – После больницы у Михли действительно появилась склонность анализировать некоторые вещи, прежде представлявшиеся ему очевидными. – Я подумал, что тебя, наверное, в детском доме осматривали. Ну, врачи. Детей всегда осматривают врачи.

– Всегда?

– Это обычай. Постоянно что-то щупают, берут на анализ то кровь, то что-нибудь похуже, взвешивают, измеряют, изводят горы бумаги. Детство – это ужасное время, – сказал Михля. – Это время, когда ты постоянно считаешься больным и только тем и занят, что либо делаешь уроки, либо сидишь в очереди к врачу в поликлинике.

– Надо же, – сказал Петр Иванович и вдруг заплакал.

Михля испугался:

– Что с тобой?

– Я не знаю, – сказал Петр Иванович и, длинно всхлипнув, замолчал. Потом он шумно высморкался в газету, бросил ее, скомкав, в угол и объяснил: – Я понятия не имею, каким бывает детство у троллей. А когда я думаю о детстве Антигоны, у меня сердце падает в желудок и там растворяется.

– Сильное чувство, – согласился Михля.

– В детском доме я не был каменным, – признался Петр Иванович. – Был мягонький, как рукавичка. Любую кишку можно было пальцем нащупать. Только не говори никому, – предупредил он, отводя глаза.

– Да никто и не спросит, – заверил Михля. – Кому это интересно?

– Возможно, тролли в детстве вообще не сразу каменные, – прибавил Петр Иванович задумчиво. – Меня занимал вопрос. Долго занимал. Но я никого не спросил. Ты понимаешь! Невозможно.

– Да, – сказал Михля. – Тяжко тебе пришлось в детстве. Один из своей расы среди чужих ребятишек.

– Но я все же был тверже их всех, – сообщил Петр Иванович не без гордости и покивал каким-то своим далеким воспоминаниям.

Воспоминания выступили из густой дымки настоящего и радостно закивали Петру Ивановичу в ответ, замахали руками, заплясали на месте: мы тут, мы никуда не исчезли!

Петр Иванович отослал их обратно, в ясные дали минувшего, и вернулся к своей прежней мысли:

– Или, гипотетично, только те тролли в детстве не вполне каменные, которые предназначены для обмена. По этому признаку мать и узнает подменыша. Трагично! Антигона, наверное, родилась каменной, и мать смеялась от радости. А я родился мягким, и она плакала. – Он свирепо шмыгнул носом. – Но потом я тоже стал каменный. Все устроено мудро и правильно, не только для людей, но и для троллей.

– Наверное, все вышло полностью по-дурацки только с динозаврами, – вставил Михля. – А с людьми и троллями полный порядок.

Михля как раз недавно посмотрел по погибшему телевизору документальный фильм про вымирание динозавров. Ученые мужи обсуждали резкое изменение климата и неспособность ящеров к адаптации. Из просмотренного и услышанного Михля твердо усвоил, что динозавры были созданы значительно халтурнее, чем люди, и что глобальное потепление не в силах убить человека с той же легкостью, с какой глобальное похолодание расправилось с трицератопсами.

– Я стал каменный потом, – гнул свое Петр Иванович. – Когда опасность врачей миновала. Понимаешь?

– Это ты точно подметил, – кивнул Михля. И быстро сменил тему: – Плохо, что холодильника нет. Без холодильника я вымру. Ты ведь понимаешь – глобальное потепление…

– Питайся пока альтернативно, – распорядился Петр Иванович. – Ты не динозавр. Сухофрукты, крупа, суп в пакете. Умные люди изобрели.

– Холодильник очень нужен, – настаивал Михля. Он подозревал, что у Петра Ивановича еще остались деньги, просто тролль по неизвестной причине жмотится. – Его тоже умные люди изобрели.

– Холодильник потом, – строго произнес Петр Иванович. – Пока – засушенные. Макароны, молоко в порошке.

– Это не полезно для здоровья, – сказал Михля.

– Сгореть заживо – не полезно, – сказал Петр Иванович. – Спорить с троллем – не полезно. Сухофрукты – полезно. Я привез тебе. Много. Долго не погибнешь.

И он кивнул на туго набитый рюкзак, лежавший в прихожей.

Михля похолодел. Судя по количеству подготовленных Петром Ивановичем припасов, существовать без холодильника Михле предстояло очень долго.

* * *

К ноябрю Петр Иванович обзавелся шубой, и это определило для него весь характер наступившей зимы.

Он много размышлял над тем, что каждый год и каждый сезон внутри каждого года могут обладать собственным привкусом. Этой теме он отдал несколько напряженных дней жизни, которые провел безвылазно в магазине, устремив неподвижный взор на серебряные башмачки.

Взор тролля был таким интенсивным, что серебряные башмачки начали звенеть, сперва тихо, потом все громче: они резонировали. Услыхав этот звук, Петр Иванович ощутил первый в своей жизни прилив бешеного восторга. Он по-настоящему осознал, что является истинным троллем, без дураков, и что ему теперь доступно абсолютно все, на что вообще способны тролли как таковые.

Огромная волна счастья пришла, как цунами, из другой реальности и была так же осязаема, как имя Антигоны или два куска серебра, преобразованных в башмачки.

Существуют люди, которые дают женские имена ураганам: Алиса, Бетси, Грэйс, Джой, Ирма, Камилла, Люсиль, Катрина. Каждое из этих имен прекрасно. Каждое обладает собственным вкусом, который ложится на язык и пикантно его пощипывает, начиная с самого кончика.

В наименовании ураганов заключено глубинное понимание женской природы: самое хрупкое может оказаться самым сокрушительным из возможного на земле, и это – оборотная сторона того, что есть женщина.

Не без удивления, путем сопоставления женщины и урагана, Петр Иванович вывел их экзистенциальное сходство, а затем пришел к закономерному итогу: природа любой женщины несет в себе элемент троллиного, и притом гораздо в большей степени, чем принято считать. И уж конечно, любая женщина неизбежно будет ближе к троллю, нежели к мужчине-человеку.

Взять, например, проблему обуви. Женщины способны страдать из-за обуви. Это заложено в их природе, как и ураганы.

Сейчас, впрочем, многое попортил унисекс. Если существовало на земле нечто, что Петр Иванович ненавидел всеми силами своей нечеловеческой души, так это так называемые кроссовки и их производные. Нога погружается в них, как в могилу, и перестает быть личностью, перестает быть Ногой в высшем понимании слова: хрупкой женской ножкой, которую не сокрушить никаким шпилькам, изящной и сильной мужской ступней, закованной в ботинок, как в сверкающий доспех.

От ураганов и каблуков Петр Иванович перенесся мыслями к сезонным изменениям погоды и остановился на идее давать каждой зиме новое женское имя.

Потому что существуют влюбленности весенние, такие же эфемерные, как юность или цветение черемухи, и существует зимняя страсть, тяжелая, как лед, таинственная, как снегопад, сладкая, как разогретое вино в непогоду. Ради весенних увлечений нет смысла поименовывать весны – это все равно что составлять генеалогическое древо бабочек (проще пришпиливать их к коре – так, по крайней мере, будет наглядно); но зимняя страсть нуждается в имени и гербе, ибо зима сама по себе обладает щитом.

Эта мысль разволновала Петра Ивановича. Он принялся расхаживать по магазину взад и вперед, водя кончиками пальцев по бесценным образцам.

Движение внутри магазина было замечено кем-то с улицы. Обычно прохожие лишь скользили глазами по странной витрине и с полным равнодушием проходили мимо, но тут Петр Иванович своими хождениями привлек чье-то внимание, и дверь в магазин внезапно открылась.

Вторжение в святая святых и полный разгром стройного течения мыслей потрясли Петра Ивановича. Всем своим могучим телом он развернулся навстречу дерзкому пришельцу.

– Что?! – рявкнул Петр Иванович.

– У вас ведь открыто? – произнесли с порога полувопросительно-полуутвердительно.

– Закрыто! – заорал Петр Иванович.

– А по-моему, открыто, – уверенным тоном заявил пришелец и вторгся на священную территорию. – Позовите заведующего, если не хотите меня обслужить.

Петр Иванович смерил его взглядом. Перед ним стоял молодой человек лет двадцати, веселый и нахальный. На ногах у него болтались отвратительные кроссовки, или как там это сейчас называется.

– Наглец! – сказал Петр Иванович. – Я – владелец. Что вам нужно?

– Да так, посмотреть, – развязно произнес молодой человек. – А что, нельзя?

– Убирайтесь, – приказал Петр Иванович. Камень внутри него набух, выступил явственно, и на миг перед молодым человеком явился истинный монстр, с комковатым серым лицом, крохотными, пылающими красной злобой глазками, с гигантскими плечами и длиннющими руками.

– Ух ты! – сказал парень. – Гоблинс!

И он рассмеялся.

– Тролль! – возразил Петр Иванович, несколько задетый.

– А как вы это делаете? – полюбопытствовал молодой человек.

– Лучше сразу уйди, ты, унисекс, – посоветовал Петр Иванович.

– Ладно, мужик, чего ты распереживался, – пожал плечами парень и вышел из магазина.

Петр Иванович запер дверь. Ему пришлось приготовить себе чашку кофе с корицей, чтобы вернуться к прежнему состоянию. Но незваный гость уже спугнул его мысли. Теперь они больше не текли приятным потоком, а заскакивали в голову отрывочные, неизвестно откуда и без всякой логики.

Отилия – хорошее имя для зимы, подумал он. Но нынешняя зима еще не наступила, так что невозможно определить заранее, в точности ли подойдет ей это имя. Однако же, с другой стороны, для женщины-тролля оно подходит идеально.

Петр Иванович начал мечтать о зиме Отилии. Какой она окажется? Будет ли впрямь похожей на женщину-тролля?

И вдруг он понял: необходима шуба. Иначе никакой Отилии может и не случиться. Все прошлые зимы оставались безымянными именно потому, что он встречал их кое-как, выражаясь фигурально – спустя рукава.

«Я работал, – попытался оправдаться Петр Иванович. – Я охотился. Разве можно охотиться в хорошей шубе? Охота требует плохой одежды, такой, чтобы не жалко потом выбросить. Эти проклятые машины, – он погрозил кулаком пустоте, – очень портят одежду. Но ни одной пары обуви я не испортил!»

Он закрыл глаза и попытался представить себе будущую шубу. В далеких лесах проснулись и обреченно заметались пушные звери, ощутив на себе тяжесть троллиной мысли. «Скоро», – сказал им тролль.

Сперва нужно было выждать, чтобы закончилось лето.

Это был последний безымянный сезон в жизни Петра Ивановича, и ему не терпелось распрощаться с ним и войти в новую полосу.

* * *

Лето закончилось неожиданно, в одночасье, как это обычно и случается в Петербурге. Один-единственный дождь проложил границу между сезонами, разверз непроходимую пропасть между весельем и грустью.

Дождь этот захватил Петра Ивановича на улице. Тролль остановился, поднял голову и широко разинул рот, чтобы капли попали ему на язык. По их вкусу он многое мог сказать о том мгновении, в котором находился; а ему нравилось чувствовать себя живым, погруженным в конкретный миг пространства-времени.

Капли обожгли его холодом. Они больше не напоминали кипяченую водичку, которой пичкают хворенького, они сделались холодными, крупными, тяжелыми; в них явилось зрелое мужское начало – да только не оплодотворяющее, не семенное, а убийственное, пришедшее уничтожать. Тот невинный и беспощадный, почти детский деструктив, который заложен в природе всех бесплодных мужчин – и тех плодоносных мужчин, которые уже успешно посеяли свое семя везде, куда дотянулись, и теперь могут наконец заняться чем-нибудь интересным, для души.

Тролль догадался о близости новой волны истинного счастья. Его душа созрела для любви, и теперь он торопился приобщиться мужской жестокости.

Петр Иванович далеко высунул язык и принялся ловить все капли, какие только оказывались в пределах досягаемости. О да, сомнений не оставалось: пришел дождь-убийца и холодным мечом проложил дорогу осени.

Он смывал запах летней пыли, жары и дыма горящих за городом торфяников. Он не растворял эти запахи в себе, как делали до него теплые, мягкие летние дожди; он жестоко топтал их, вбивал в землю и уничтожал. За полчаса они были изгнаны из города.

А из раскрытых дверей магазина «Головные уборы» на этот дождь таращились летние шляпки. Десятки выпученных от ужаса глупеньких соломенных глазок наблюдали за тем, как некто разоряет весь их крошечный бесполезный мирок. Подобно бабочкам, они и ведать не ведали о существовании другого, холодного мира за пределами их привычного бытия: они ведь родились весной и весь свой век провели на солнышке. Зима означала для них смерть.

И они умерли.

* * *

В тяжелой шубе, но без головного убора Петр Иванович выкарабкался из такси. Уверенно утаптывая снег, двинулся к дверям театра. Фальшивое сияние тысячи бриллиантов слепило глаза. Сокровищница стояла распахнутой, и это само по себе настораживало тролля: как могут преломленные на свету грани снежинок сверкать так бесстыдно, когда этот свет падает на них от вывески «Фрикадельки»!

«Снежинки не умеют читать, – сказал он себе. – Любой, кто не умеет читать, не будет смущаться надписью, но увидит просто свет».

Эта мысль примирила его с происходящим. Шуба, купленная ради прихода зимы Отилии, была осыпана бриллиантами. Снег лежал в городе по-хозяйски, прочно, уверенно. Когда настанет ему пора уходить, он не начнет плакать или ужасаться; он с достоинством покинет дом, чтобы в свое время вновь занять там законное место. В отличие от бабочек и шляпок, снег никогда не сомневается в собственных правах на Петербург.

Зима Отилия начиналась с праздничных морозов, она наполняла отравленные легкие Михли свежестью, и когда Петр Иванович думал об этом, он и сам обостренно ощущал эту ледяную чистоту.

Шуба была доставлена Петру Ивановичу в середине ноября. Он тщательно обнюхал эту вещь от подола до воротника и несколько дней носил ее по всем комнатам, куда бы ни направлялся, – приручал. Он все еще слышал приглушенное рычание зверей и клацанье их зубов, когда надевал шубу впервые.

А затем он вышел в этой шубе в город. Звери притихли – были напуганы.

«Вот как?» – обрадовался Петр Иванович.

Он понял, как убить в шубе остатки одушевленности. Обуви, с его точки зрения, позволялось обладать чем-то вроде элементов самостоятельной личности и даже обмениваться характеристиками со своим носителем, будь он человеком или троллем; но любая другая одежда обязана подчиняться. Рабски и беспрекословно. Она должна облегать тело или красиво драпироваться, укрывать, согревать, колыхаться на ветру – в зависимости от покроя и назначения. Но в любом случае у одежды не может быть изменчивого настроения и уж тем более – персональных желаний.

Поэтому Петр Иванович принял решение окончательно сломить дух независимости, еще гнездившийся в недрах шубы, и для того взял билеты в театр на балет «Золушка» – этот оказался ближайшим.

Пусть-ка повисит в гардеробе рядом с другими шубами, молчаливыми, сломленными, убитыми, – авось это научит ее уму-разуму! Музыка, совместное порожденье человеческой фантазии и божественного дыхания, есть нечто зверям неведомое, повергающее их во прах.

Потому что звери знают о музыке лишь одно: она – боевой клич. Она – рычанье врага. Совершенно не догадываясь о том, что люди способны улавливать тайное пение небесных сфер и передавать это знание намеком, в своих мелодиях, особенно для флейты и фортепиано, звери с их немой, безмолвной душой, в ужасе бегут от музыки и простираются на земле, уронив голову меж обессиленных лап, в то время как охотники настигают их на летящих конях и наносят удар сверху. Столь убийственна музыка, и всякий зверь рождается с неосознанным знанием этого.

В тролле тоже всегда сохраняется нечто от зверя, малая, но ощутимая частица, и Петр Иванович ясно отдавал себе в этом отчет. Однако он вырос среди людей и считался по паспорту русским, образование среднее, прописан в Петербурге на Большой Посадской улице. Словом, тролль Петр Иванович был вполне респектабельным человеком.

Поэтому он с высоко поднятой головой вошел в театр и как ни в чем не бывало сдал шубу в гардероб, где ей предстояло поучиться уму-разуму, а сам поднялся в ложу бельэтажа и расположился там.

Ему мешало общество других людей. Да и сам Петр Иванович, массивный, не способный подолгу сидеть в неподвижности, изрядно им мешал. В минуты волнения от тролля исходит резкий мускусный запах, и никакие дезодоранты или одеколоны не в состоянии перебить этот дух, ибо он – порожденье сильных эмоций существа более примитивного, нежели человек, и гораздо более мощного.

Петр Иванович выдвинулся к бархатному бортику, поставил на него локти, поднес к глазам смехотворный бинокль и устремил взгляд на сцену.

Сперва балет не слишком его занимал. Рослая балерина с косичками, в некрасивом платье, расхаживала по сцене со шваброй. Это обстоятельство чрезвычайно возмутило Петра Ивановича: что, не могли прибраться до начала представления?

Однако никто из зрителей вроде бы не проявлял недовольства, и Петр Иванович поневоле подавил негодование. В конце концов, хозяину театра видней, когда и как затевать здесь уборку.

Появление причудливо разодетых мачехи и сводных сестер Золушки отчасти примирило Петра Ивановича с происходящим на сцене, и он начал смотреть внимательнее. И тут музыка Прокофьева наконец настигла его.

Дело в том, что первые минут приблизительно пятнадцать Петр Иванович вообще не слышал никакой музыки. Она не успевала дойти до его слуха и бесцельно расточалась в каком-то далеком, недостижимом мире, за гранью здешнего бытия.

В том, что касалось порождений человеческого таланта, восприятие тролля всегда оставалось замедленным. Петр Иванович далеко не сразу вникал в произведения искусства – для этого ему требовалось гораздо больше времени, нежели обыкновенному человеку.

С другой стороны, тролль умел мгновенно реагировать на вещи, которые для человека так и остались бы незамеченными. Словом, в одних случаях тролль превосходил человека, а в других, наоборот, выглядел по сравнению с ним ущербным.

Эта-то характерная особенность Петра Ивановича и обнаружилась, когда он впервые оказался лицом к лицу с живой музыкой, а не с записью. С музыкой, которая не существовала уже заранее, зафиксированная на каком-либо носителе, например на диске, а возникала из ничего прямо в его присутствии.

Тролль прилагал огромные усилия, чтобы поймать то, что рассеивалось по вселенной прежде, чем он успевал ухватить это и вложить в свою память.

Петр Иванович ерзал на кресле, вдавливал бинокль в мясистую переносицу, отчаянно моргал глазами и двигал скулами так сильно, что лицевые кости начали поскрипывать.

А потом он сдался, расслабился, откинулся на бархатную спинку, положил бинокль на колени… и в это самое мгновение музыка внезапно ворвалась в сознание тролля и заполнила его без остатка.

Он вздрогнул, ощущая, как запах мускуса поплыл по всему театру: волны аромата отчетливо были заметны в темном помещении зрительного зала, – синеватые, свивающиеся наподобие китайских драконов, они хватали людей за шеи, проползали по их рукам, стелились под ногами, а затем взлетали к потолку и выплясывали вокруг люстры.

С этим ничего нельзя было поделать. Музыка вошла в троллиное естество как сильнодействующее средство, она в нем пробудила ошеломляющие чувства. Музыка воспринималась острее, чем голод. Под ее влиянием тролль начал отчаянно вожделеть всю вселенную и даже то, что за ее пределами. Ему хотелось взять в ладони нечто нежное и невидимое и подуть на него, чтобы оно затрепетало. Ему хотелось заглянуть в те потаенные миры, что скрываются за зрачками, и утонуть в бездне чужой, неизведанной личности.

Клокотание родилось и умерло в его горле. Хотя бы это он сумел сдержать.

Музыка теперь была повсюду, и каждый камень, таящийся внутри тролля, отзывался неслышной вибрирующей нотой.

Музыка заполняла Петра Ивановича как блаженство. В отличие от человека, он воспринимал ее не эмоционально, а физически, и наслаждение было почти непереносимо.

А затем он увидел хрустальные башмачки.

* * *

Если бы Петр Иванович наткнулся на эти башмачки, будучи в обычном своем состоянии, то есть оставаясь рассудительным, флегматичным существом, то он сумел бы оценить их красоту, изящество замысла, мастерство исполнения. Но и только.

Но сейчас Петр Иванович был тем, что у троллей называется Поющий Камень, – погруженным в состояние экстатическое, почти обморочное. Явление башмачков перед возбужденным троллем оказало на него поистине сокрушительное действие. Петр Иванович впился ногтями в бархатный барьерчик ложи и глухо застонал. Его горло вибрировало, зубы скрежетали.

Балерина в белом и воздушном одеянии медленно проплывала по воздуху над башмачками, и Петр Иванович наконец-то обратил на нее внимание. Пока она оставалась уборщицей в неопрятной одежде и со шваброй, Петру Ивановичу мало было до нее дела, но теперь она выглядела иначе, и он поневоле принялся наблюдать за ней.

Глядя на ее танец, Петр Иванович понял, в чем вообще заключается смысл балерины: женщина на сцене служила воплощением музыки, ее физическим обликом. Люди, очевидно, в своей чудовищной наивности полагают, что балерина всего-навсего «танцует под музыку» и служит своего рода живой иллюстрацией; но они прискорбно заблуждаются, поскольку им не доступен истинный смысл происходящего. То, что творилось с Петром Ивановичем в потаенных глубинах его троллиного естества, балерина с поразительным, детским бесстрашием являла всему миру. «А чего бояться? – подумал Петр Иванович в тот краткий миг, когда к нему вернулась способность рассуждать (она вскорости опять пропала). – Некоторые тайны можно держать у всех на виду, просто потому, что в них все равно никто не верит. Но эта женщина – она знает всё».

Никогда в жизни Петр Иванович не предполагал, что найдется человеческое существо, которое окажется в состоянии так точно выразить самые тонкие и самые сильные движения его души. Ибо душа тролля есть его физическое тело – тот камень, который является стержнем его и основой. Говоря иначе, душа Петра Ивановича была в определенном смысле гораздо более земной и физической, нежели легкое тело танцовщицы.

К концу второго действия Петр Иванович ухитрился взять себя в руки. Во всяком случае, он перестал источать мускус в таких количествах. Он даже овладел собой настолько, чтобы не вонзать когти в обивку кресла. Более того, он начал улавливать сюжет сценического действия. И обрел способность критически оценивать увиденное, а это говорило о недюжинной внутренней работе, проделанной Петром Ивановичем за последние сорок минут.

Все танцовщики восхищали и радовали Петра Ивановича, потому что они были красивы и охотно помогали Золушке исполнять ее партию. Все, даже те, кто по сюжету считался ее недругом, например мачеха.

Однако никто из них не шел ни в какое сравнение с самой Золушкой. Балерина была крупной женщиной. Все в ней приводило Петра Ивановича в восторг: рост, смелая грация движений, но более всего – ее способность к абсолютному пониманию всех его чувств.

В момент объяснения Золушки с принцем сзади Петра Ивановича тихо прошипели:

– Вы не могли бы, по крайней мере, не менять положения? И так из-за вашей спины ничего не видно!

Петр Иванович чуть обернулся к говорившему. В темноте ложи ярко пылали красные глаза тролля и светились бледным светом болотной гнилушки его обнаженные зубы.

Затем Петр Иванович опять повернулся к сцене, и больше уже никто не смел его тревожить. Петр Иванович самозабвенно погрузился в созерцание и слушание.

В последнем эпизоде балерина вышла на сцену босая. Ее нагие ножки как будто жили собственной жизнью: они подбирали пальцы, вытягивались, осторожничали, сгибались и выпрямлялись. Казалось, они разговаривают, и речь их была ясна и выразительна.

А прямо перед Золушкой стояла пара хрустальных башмачков.

И только теперь, когда она разулась, Петр Иванович наметанным глазом сразу определил: эти башмачки балерине катастрофически малы. Не просто малы – они, что называется, и на нос не налезут. «У нее, надо думать, размер сорок второй, – прикидывал Петр Иванович, наслаждаясь изгибом Золушкиной ступни, – а эти фитюльки – тридцать пятый, тридцать шестой максимум. И они еще пишут в программе (он все-таки прочитал «краткое содержание балета»), что только Золушке подошли крохотные хрустальные туфельки, изготовленные по приказанию крестной феи… Если уж по-честному, то они бы налезли только на мачеху и еще на вон ту девицу из кордебалета…»

Мысль о хрустальных башмачках всецело завладела троллем. Это была одна из тех мыслей, которая и по силе, и по объему гораздо больше того, кто с нею столкнулся, так что одолеть ее Петр Иванович даже и не пытался: он сразу узнал, с чем имеет дело, и покорился, погибая.

Когда спектакль закончился, Петр Иванович опрометью кинулся в гардероб, схватил свою присмиревшую шубу и выскочил под снегопад.

* * *

С того дня у Петра Ивановича появилось важное занятие: он думал о босых ножках балерины и о хрустальных башмачках. Он представлял их в воображении: вот длинные пальцы молодой танцовщицы подбираются и вновь выпрямляются, как крохотные стрелы, вот ее ступня изогнулась аркой – как тверда ее пятка, хоть иглы об нее ломай! – и миг спустя она расслабленно опускается возле крохотного башмачка.

Умом Петр Иванович понимал, что для Золушки это позор – ведь зачарованные туфельки, красноречивые свидетели ее триумфа, определенно не придутся ей впору. Но было нечто волнующее в том, что Золушка никогда их не наденет. Ведь пока она боса, остается возможность мечты о ней, остается сводящая с ума неопределенность. Женщина за мгновение до взлета абсолютного счастья: уже наполненная любовью, но еще не потерянная для тебя безвозвратно.

А Золушка обречена балансировать на этой грани вечно, и грань эта слишком тонка и остра, чтобы когда-либо утратить свою смертоносность.

Несколько дней кряду Петр Иванович ходил как пьяный. Все свои мысли он переместил в Золушкины пяточки и в пару башмаков, стоявших на сцене так одиноко, так обреченно!..

В конце концов Михля сумел вломиться в магазин, где погибал от любви его приятель.

– Нужно ответить на несколько звонков, – сообщил Михля. – Ты что тут заперся, как сыч?

Петр Иванович медленно повернул к нему голову и заворчал предостерегающе из полутьмы своего угла.

– Нет, – сказал Михля, – я ведь тебя знаю. Ты должен ответить на несколько звонков, Петр Иванович, потому что это надо для дела.

К Михле протянулась длинная рука. Длинные черные ногти на пальцах отросли и начали загибаться книзу твердыми крюками.

– Список, – хрипло выговорил Петр Иванович.

Михля наколол листок бумаги с логотипом на один из ногтей.

– Четыре звонка, – добавил он. – Номера записаны.

– Без ошибки?

– Пфф! – презрительно фыркнул Михля. – Я же не блондинка, хоть и секретарь.

– Блондинки тоже ошибаются, – непоследовательно произнес Петр Иванович и погрузился в меланхолию.

После долгого молчания (все это время Михля спокойно и терпеливо сидел в кресле посреди магазина и листал каталог) Петр Иванович вновь пошевелился в своем углу.

– Невеста – самый страшный персонаж фильма ужасов, – подал он голос.

В горле у тролля что-то хрипнуло, и он кашлянул.

– А мне монстры нравятся, – сказал Михля, откладывая каталог. – Особенно когда они подкрадываются, а потом вдруг хватают!

Петр Иванович продолжал сипло, то и дело прерываясь, чтобы откашляться:

– Женщина в последние секунды свободы обладает особенной силой. Эта сила нисходит извне. Она капризна, она способна убить любого, кто посягнет на невесту, но иногда она убивает саму невесту – просто из ревности.

– Но ведь бывает же, что невеста бежит из-под венца? – вставил Михля.

Петр Иванович долго смотрел на него из темноты тяжелым, мрачным взором. На Михлю это не произвело впечатления. Он снова уткнулся в каталог.

Наконец Петр Иванович сказал:

– Если невеста убежит из-под венца, она больше никогда не будет истинной невестой. Эта охраняющая сила оставит ее навсегда.

– Понятно, – проговорил Михля.

Петр Иванович подумал вдруг: «А что я, собственно, знаю о Михле? Мне, конечно, известны обстоятельства его жизни, но что я знаю о его личности, о его душе, о его внутренней работе? Кто он такой? Я замкнут в моем эгоизме – это вполне обычно для тролля – и люблю Михлю так, как любил бы хорошую еду или домашнее животное, не интересуясь им самим. Люблю его просто для себя, для того, чтобы было с кем разделить бизнес и эмоции. А вдруг это опасно? Я ведь никогда прежде не заводил друзей и понятия не имею о механизмах человеческой дружбы».

Михля сказал:

– Я познакомлю тебя с ней. Скоро. Она пока стесняется. Она боится богатых людей.

Петр Иванович поперхнулся:

– С кем?

– С моей невестой.

Петр Иванович поднялся и вышел к Михле, на середину магазина. Десятки обожаемых пар обуви поблескивали так, словно и им был известен Михлин секрет и теперь они, не без иронии, сочувствуют Петру Ивановичу, которому все открылось в последний момент.

– С какой невестой? – пробурчал Петр Иванович. – Откуда взялась невеста?

– С Катей. – Михля положил каталог на столик, встал. – Что ты так набычился, Петр Иванович?

– Я не… И ты?.. Но это же… – проскрипел Петр Иванович.

– Сядь. – Михля подставил ему стул. Петр Иванович сел. – Катя – просто девушка. Ей двадцать шесть. Она дизайнер. Она добрая.

Петр Иванович обессиленно свесил руки и принялся ласкать кончиками пальцев гладкий прохладный пол своего магазина. Слишком много переживаний за один раз.

– Но невесту не просто сопровождают сокрушительные силы, – сказал наконец Петр Иванович. – Дело еще в том, что любая невеста может оказаться ведьмой. И это открывается сразу же после свадьбы. Поэтому так страшна невеста.

– Но почему непременно ведьма? – Михля растерянно смотрел на макушку тролля, который свесил голову на грудь, точно раненный стрелою богатырь Дунай Иванович.

– Что означает слово «невеста»? – вопросил Петр Иванович, созерцая свои вытянутые ноги в блестящих благородно-коричневых ботинках сорок седьмого размера.

– А это слово что-то означает, кроме «будущей жены»? – изумился Михля.

Петр Иванович стрельнул в его сторону глазом. Рыжеволосый, с золотой от веснушек кожей, Михля глупо улыбался, и Петр Иванович понял, что его компаньон сейчас абсолютно счастлив и, как следствие, совершенно глух и глуп.

– Слово «невеста», – тщательно выговаривая каждый звук, изрек Петр Иванович, – обозначает «не-ведомая». Все эти страшилки с невестами появились в ту пору, когда человечество, – последнее слово прозвучало с оттенком пренебрежения, – додумалось до экзогамных браков.

Михля пару раз недоумевающе моргнул желтыми ресницами, чем доставил Петру Ивановичу несказанное удовольствие.

– То есть до браков с чужими, – пояснил Петр Иванович. – Чтобы не было кровосмешения. Понял?

– Ну, – сказал Михля. Ему было все равно.

Петр Иванович это понимал и поэтому с особенным наслаждением продолжал:

– Если бы люди продолжали жениться на собственных сестрах, как это зачастую делают тролли, то не возникало бы и страха невесты. А так им поневоле приходится приводить в дом чужого человека. Да еще из чужой семьи, если не из чужого города. Понимаешь? Откуда нам известно, что эта «не-ведомая» – не ведьма?

Михля подумал (а думал он честно, даже покраснел) и сказал:

– Ниоткуда.

– Правильно! – обрадовался Петр Иванович. – Поэтому страшней невесты зверя нет. Фильмы ужасов это ясно показывают.

– И еще фильм «Килл Билл», – добавил Михля, гордый тем, что сумел внести хотя бы малый вклад в ученую беседу.

– Наверное, – буркнул Петр Иванович. И с тоской посмотрел на серебряные башмачки, стоявшие в витрине его магазина.

Михля сел рядом с Петром Ивановичем, взял его за руку и спросил:

– Да что происходит, Петр Иванович?

– Ты женишься, – проворчал он.

– Ты не поэтому такой, – сказал Михля (все-таки он умел быть наблюдательным). – Ты был такой уже, когда я пришел.

Петр Иванович долго молчал. Раздумывал, стоит ли рассказывать Михле обо всем, что произошло в театре. Наконец он выговорил:

– Ну, я сходил в театр.

– Это многое объясняет, – серьезно кивнул Михля.

Петр Иванович посмотрел на него с робкой надеждой.

– А что это объясняет?

– Наверное, тебе понравилось, – сказал Михля. – Когда я первый раз был в кино на фильме «Черная гора» – это про слонов, – у меня потом была температура под сорок. Я две ночи бредил.

– Не понравилось?

– Наоборот, понравилось! Мама говорит, что я бредил слонами.

Петр Иванович задвигал челюстями – переваривал новую информацию. Наконец он спросил:

– То есть от сильных впечатлений можно заболеть?

– Да, – кивнул Михля.

– А как это лечится?

– Либо ждать, пока само пройдет, либо сходить еще раз. Второе впечатление будет другим и отчасти погасит первое.

– Но я не хочу, чтобы оно гасло! – воскликнул Петр Иванович и стукнул кулаком себя в грудь. – Я хочу, чтобы оно горело! Горело! Горело!

– Да сходи ты туда еще раз, – повторил Михля. – И все встанет на свои места, сам убедишься.

И вдруг Петр Иванович обмяк в кресле:

– Значит… – прошептал он. – Значит, «Золушку» возможно увидеть снова?

До сих пор эта мысль даже не приходила ему в голову. Петр Иванович всерьез полагал, что спектакль неповторим, как неповторим каждый день жизни, и отныне может существовать лишь в памяти обезумевшего от любви тролля.

Идея вернуться в театр и ощутить все заново – пришествие музыки, сотворение хрустальных башмачков – захватила Петра Ивановича. Он испустил грозное рычание, вскочил из кресла и схватил Михлю ручищами.

– И ты пойдешь со мной! – закричал он.

– Может быть, мы и Катю возьмем? – предложил Михля, бесстрашно глядя в разинутую пасть тролля. – Заодно и познакомитесь.

– И Катю! – заревел Петр Иванович. – Хо-хо! И Катю! Ужасное имя, – прибавил он миг спустя, – совершенно не рычащее. Для хорошего секса не подходит.

Михля густо покраснел, еще раз показал пальцем на листок с номерами телефонов и быстро вышел из магазина. Петр Иванович безжалостно хохотал ему в спину.

* * *

Катя оказалась эффектной блондинкой на полголовы выше Михли. Петру Ивановичу она, против ожиданий, понравилась. Несмотря на всю опасность «невест» вообще и собственное неподходящее имя.

Она очень хорошо воспринимала спектакль. Так, как будто ее, Кати, не существует. И вселенной тоже временно не существует. Остался лишь хрупкий, в любое мгновение готовый исчезнуть мир, изготовленный людьми из звуков и блестящих тканей.

Для Михли же, напротив, не было ничего важнее Кати, и даже «Золушка» не могла заставить его считать иначе. Но Петра Ивановича это не занимало.

Он весь был поглощен балериной.

Сегодня она была немного другая, но все-таки это была она. Он с замирающей радостью узнавал каждый ее жест, каждую особенную мелочь в ее движениях, каждый изгиб ее фигуры. Ему нравилось думать о ней: «верзила», – это слово страшно волновало его и вместе с тем почти до слез умиляло.

«Верзила, верзила», – думал он, глядя, как Золушка вальсирует со своей шваброй. Потом он запретил себе так думать, чтобы острота ощущений не притуплялась.

В антракте Михля отправился в буфет за шампанским, а Катя осталась в ложе с Петром Ивановичем.

Тролль сидел с закрытыми глазами и слушал зрительный зал: гудение голосов, редкий стук каблучков, шарканье подошв.

Катя сказала:

– Какой волшебный вечер! Спасибо вам, Петр Иванович, а то Сержик ни за что бы не додумался.

Не открывая глаз, Петр Иванович спросил:

– Вы его любите?

– Конечно, если собираюсь за него замуж! – засмеялась Катя.

– Ну мало ли, – сказал Петр Иванович, – может быть, вас привлекла его квартира.

Катя произнесла очень серьезно:

– Что-то мне подсказывает, что на вас невозможно сердиться.

Тролль открыл глаза, в них блеснуло красное.

– На меня опасно сердиться, – подтвердил он. – Но вы можете. Немножко.

Она засмеялась и постучала кулачком его в плечо.

– Вот так?

– Приблизительно, – сказал тролль. – Вы на редкость правильная девица.

Тут в ложу вошел Михля с бутылкой пива.

– Шампанского нет, – виновато сообщил он. – Я взял пиво. Оно тоже с пузыриками.

– Да, – сказала Катя, отбирая у него бутылку. – Никто и не заметит разницы.

Петр Иванович снова закрыл глаза, и на его веки легла мягкая тень: свет начал гаснуть.

Михля оказался прав: второе впечатление не убивало первое, но оттеняло его, прибавляло ему красок. Лихорадка постепенно отпускала Петра Ивановича, сменяясь теплым, спокойным чувством, растворяющим в себе весь мир. Это просто восхитительно, подумал Петр Иванович.

Теперь он заранее знал, что сейчас танцовщица выйдет босая. Ее появление не станет шоком, как в первый раз, но от того, что свершится ожидаемое, оно не будет менее прекрасным. «Вот в чем отличие супружеской любви от преступной, – подумал Петр Иванович. – Ты закрываешь глаза и можешь быть уверен в том, что тебя сейчас поцелует прекрасная женщина. А с любовницей тебя вечно ожидают сюрпризы, и это в конце концов надоедает».

Он неспешно впитывал в себя каждое мгновение балета. «Антигона», – прошептал он, отсылая имя сестры танцовщице как самый дорогой подарок.

И она как будто услышала: в тот самый миг, когда имя долетело до сцены, молодая женщина вздрогнула, по ее лицу и шее разлился розовый румянец. Тролль довольно улыбнулся.

Сегодня он не станет убегать в гардероб, едва лишь последний звук музыки покинет зрительный зал. Сегодня он останется и вволю поаплодирует.

– Великолепно, – сказала Катя и повернулась к Михле. – Тебе понравилось?

– Очень, – искренне отозвался тот и принялся старательно хлопать.

Катя улыбалась, глядя на сцену. Петр Иванович украдкой наблюдал за ней. В улыбке Кати была некая таинственность: как будто она о чем-то догадывалась. Это тоже расположило Петра Ивановича к будущей Михлиной жене.

«С такой девицей Михля не пропадет», – подумал Петр Иванович и отвернулся опять к сцене.

Настал выход квадратных бабушек в зеленой униформе. Бабушки шествовали одна за другой, как гномы в процессии, и несли букеты с записками. Самые большие букеты вручили мачехе и одной танцовщице из кордебалета – очевидно, в зале находились ее муж или родители.

А затем, после паузы (Петр Иванович уже несколько раз обтирал потный лоб платком), явилась еще одна зеленая бабушка с большой атласной подушкой на вытянутых руках. Поверх этой подушки (обшитой золотым витым шнуром с кисточками по углам) покоились серебряные башмачки. Бабушка пыхтела, потому что весили эти башмачки немало. Свет театральных фонарей отражался от их блестящей поверхности, и в искусственном мире театра настоящее серебро стало выглядеть бутафорским.

Золушка растерянно посмотрела на подарок, когда бабушка не без облегчения переложила подушку ей на руки.

В зале взревели от восторга. Петр Иванович ничем не выдал себя. Он созерцал происходящее на сцене со спокойной отеческой улыбкой.

Балерина прижала подарок к груди и сделала еще один грациозный поклон, а потом убежала со сцены. Занавес упал в последний раз.

Петр Иванович поднялся, оглядел своих спутников.

– Ну что, отправляемся?

И первым покинул ложу.

Домой ехали на такси.

Катя сказала:

– Я видела их на витрине. Мне Сержик показывал. Туфли.

– Красивые, правда? Чистое серебро, и работа очень хорошая, – похвастался Петр Иванович. – И к тому же ей по размеру, я прикидывал. Как, по-вашему, все прошло?

– Знаете, Петр Иванович, – сказала Катя, – по-моему, это было безупречно.

* * *

В эту зиму Петр Иванович еще несколько раз был в театре. Он даже решился немного расширить кругозор и посмотрел «Эсмеральду», которая утвердила его во мнении касательно волшебной роли обуви: ведь если бы затворница пораньше показала своей дочери детскую туфельку, которую хранила на груди, то не случилось бы всего этого кошмара. Петр Иванович очень огорчился и больше на «Эсмеральду» не ходил. К тому же и балерина там танцевала другая.

Он сердито взял билет на «что попало», как будто тянул жребий, и это оказалось «Лебединое озеро». Из театра он вышел с твердым убеждением в том, что не ошибся: нынешняя зима непременно должна называться Отилией.

Образ зловещего черного лебедя, торжествующего, как ложь, преследовал Петра Ивановича, и он начал видеть во снах странные города – с очерченными сотней огоньков силуэтами соборов, с монолитными глухими громадинами крепостей, с крохотными площадями, где может уместиться разве что наперсток. Где-то в этих мирах обитал черный лебедь Отилия, истинный оборотень, женщина из мира троллей.

Среди улиц, в безднах соборов, в ловушках крепостей таилась эта Отилия, смертельно опасная, как всякая невеста. В ее имени ощущалось беззвучное падение крупных снежных хлопьев, которые обманчиво превращают черного лебедя в белого.

Теряясь в лабиринтах, Петр Иванович то страдал от невозможности выбраться и обрести ясность, то наслаждался ею.

В дразнящих играх сновидений незаметно прошло время холодов, и наступило лето. Театр закрылся.

Петр Иванович был настолько поглощен поисками обманчиво близкой Отилии, что не успел дать имени новому сезону. Лето осталось безымянным и побежало, перескакивая с одного дня на другой.

Михля женился на Кате. Свадьба была светской и деловитой, без банкета и разных глупостей вроде поездок на «лимузине».

Михля выглядел полным ослом, а это, как определил Петр Иванович, для женатого мужчины служило верным признаком стопроцентного довольства.

«А я? – думал Петр Иванович, без цели гуляя по городу и погружаясь в свои неодолимые грезы. – Счастлив ли я? Отилия!»

Он подарил Золушке башмачки, которые были ей впору.

Он спас Михлю от смерти и участи бездомного и поддержал его с идеей женитьбы.

Он стольких людей осчастливил!

«Отилия!»

Но зимнее имя не отзывалось, и та зима миновала, а будущая обретет другое имя. И так, от грезы к грезе, от имени к имени, будет он идти, покуда не встретится с женщиной лицом к лицу, покуда очередное имя не зазвучит совсем близко из неведомых уст – из уст невесты.

Эта мысль показалась простой и обнадеживающей. Петр Иванович остановился и огляделся по сторонам, пытаясь определить, куда занесли его странствия.

Он находился на Васильевском острове. Он редко здесь бывал. Почти никогда. Это открытие удивило его так сильно, что он очнулся от своих мечтаний и впервые за несколько месяцев по-настоящему вернулся в здешний мир, в мир Петербурга, оптовых поставок, пыльных мостовых, зеленых деревьев, по-летнему раздетых женщин.

Он стоял посреди Большого проспекта, всегда нарядного благодаря деревьям, высаженным в центре щедрой, широченной магистрали. Этот бульвар был как людское поселение на спине гигантского кита. Зверь странствует себе по морю и ведать не ведает о тех, кто обитает на его хребтине, а те, в свою очередь, даже и не догадываются о том, что обиталище их – не на острове вовсе, а на чудо-рыбе.

Тролль нарочно потоптался по земле газона, чтобы убедиться в том, что она не качается и бульвар никуда не плывет. Впрочем, ни в чем нельзя быть уверенным полностью, особенно в Петербурге. То, что почва под ногами притворяется твердой, еще ничего не означает.

И тут Петр Иванович заметил некий неуместный предмет.

Он наклонился и поморгал, чтобы убедиться в том, что зрение его не подводит и что это не следствие общей мечтательности и не выпавшее наружу сновидение.

Затем Петр Иванович сел на корточки и коснулся предмета рукой.

Пара женских туфелек, прелестно сношенных, смятых по чьей-то ножке. Они еще дышали теплом, их каблучки были слегка сбиты.

Он взял их в руки, чтобы лучше ощущать. Какая-то женщина прошла в них по множеству дорожек – домой и из дома, к возлюбленному и прочь от него; сколько всяческих услуг оказали ей эти туфельки! Но потом ее настигло такое огромное счастье, что даже туфли стали ей не нужны, и она ушла куда-то прочь босая.

«Отилия!» – закричал Петр Иванович, вспугнув двух старушек на отдаленной лавочке.

Он схватил туфельки в горсть и быстро зашагал прочь. По дороге он несколько раз оборачивался, как будто опасался погони, и на всякий случай обнажал зубы, но желающих отобрать у него талисман на счастье почему-то не оказалось.

Сказки подменышей

Жила одна женщина. У нее не было детей. И чем больше она желала детей, тем больше их у нее не было.

Сперва она мечтала о маленькой дочке. Чтоб волосы у нее были как пружинки, толстые и в любой миг готовые свернуться змейками и, распрямившись, нанести удар. А глаза чтобы темные и посередине зрачка – звездочка. Вот такую дочку хотела бы иметь эта женщина.

Но дочка все не рождалась, и женщине было одиноко.

Женщина жила в большом городе, там никто не обращал внимания на то, что у нее нет детей. Поэтому у женщины хватало времени мечтать дальше. И она стала думать о другой дочке.

Эта вторая дочь выглядела старше первой на несколько лет. «Красивая и странная девочка», – думала женщина, представляя себе ее длинное лицо, узкие желтые глаза и острые скулы. Она воображала себе вторую дочь до тех пор, пока та не стала такой же реальностью, как и первая.

Теперь у женщины не было уже двоих детей, но на этом она не остановилась, хотя и понимала, что избранная ею стезя весьма опасна.

Ей придумался сын, белозубый мальчишка, который – редкое свойство! – просыпался всегда в хорошем настроении, даже если его будили насильственно. Он был храбрый и, кстати, почему-то любил кошек.

Последнее обстоятельство немало озадачивало женщину. Сама-то она кошек терпеть не могла. Но уж коль скоро сын их любит, следовательно, он – не плод воображения (ну в самом деле, для чего ей такое выдумывать!), а действительное существо. Матери остается лишь высвободить его из небытия и, взяв за крепкую смуглую руку, привести в этот мир, где, к слову сказать, полным-полно всяких кошек.

Но и сын никак не рождался, хотя в нем женщина не сомневалась даже больше, чем в дочерях.

У нее было теперь трое детей, и никого из них до сих пор не было, отчего горе женщины стало почти невыносимым.

Но она худо-бедно справлялась со своими печалями и ходила на работу, в продуктовые магазины и домой, где не ждали ее две дочки и один смешливый сын.

Когда она почувствовала, что начинает мечтать о четвертом ребенке, то не на шутку перепугалась. «Это уж слишком, – подумала женщина, – я ведь могу и не выдержать. Нужно выяснить, как это делается в большом городе у людей».

И она отправилась на рынок.

Она нарочно отправилась на рынок, а не в продуктовый магазин, чтобы по дороге ей пришлось смотреть по сторонам.

Обычно она вообще не замечала, где идет и с какими людьми сталкивается, потому что всегда ходила одним и тем же путем, а это не требовало от нее никакого внимания. Но на сей раз, решила женщина, все будет иначе. Она попробует рассмотреть окружающих и угадать, как они справляются со своими обстоятельствами.

Она обошла все торговые ряды, один за другим, придирчиво разглядывая не выложенные на прилавке овощи и фрукты, пряности и поношенные туфли, а продавцов. Она гадала по их лицам так, как другие гадают по рукам или сморщенным яблокам.

У одних были золотые зубы и темная кожа – эти ей нравились, однако в них она чуяла истинных разбойников. У других кожа была землистая, а глаза тусклые – этих она сочла слишком большими жуликами, чтобы пускаться с ними в откровенности.

Наконец она приблизилась к прилавку, где продавалась тончайшая белая лапша и тончайшая оранжевая морковь, и причудливые грибы, и палочки, чтобы все это брать. За прилавком стояла молодая девушка, похожая на фарфор: ее щеки белоснежно светились, а глаза она благоразумно скрывала под веками.

Девушка, торгующая лапшой, вызвала у бездетной женщины полное доверие.

Женщина решилась заговорить с ней.

Она подошла к прилавку и долго стояла, вспоминая, с чего обычно начинаются разговоры. Девушка не мешала ей думать. Глядела на нее невидимыми глазами и улыбалась так, что этого не было заметно.

Наконец женщина вспомнила правильное начало для любой беседы и сказала:

– Здравствуйте.

Фарфоровая девушка сразу ожила и ответила:

– Здравствуйте.

Это немало приободрило женщину, и она продолжила:

– У меня нет детей.

Девушка молчала.

«Только что у нас получалась настоящая беседа, – подумала женщина с печалью, – и вот все оборвалось. Я нарушила какое-то важное правило».

Она попробовала исправить ситуацию:

– Видите ли, у меня совершенно нет детей, как я ни стараюсь. И с каждым месяцем их все меньше и меньше.

Девушка открыла глаза пошире – подобное усилие стоило бы оценить, учитывая толщину ее век, – и проговорила:

– Это очень жаль, не так ли?

«Я справляюсь! – обрадовалась женщина. – Все-таки мне удалось завязать настоящий разговор!»

До сих пор она ни с кем толком не разговаривала, потому что ни одна из обсуждаемых тем ее не занимала.

Ни повышение зарплаты.

Ни женские болезни.

Ни бессердечие врачей.

Ни чужие родственники.

Ни чужие мужья.

Ни чужие дети.

Ей хотелось думать и разговаривать только о своих собственных детях.

Девушка сказала:

– Дети очень важны. Жаль, когда их нет.

И улыбнулась так, что это стало заметно.

А потом она прибавила:

– А как относится к этому ваш муж?

– У меня нет мужа, – ответила женщина растерянно. И вдруг насторожилась: – Что, для того чтобы иметь собственных детей, обязателен еще и какой-то муж?

Девушка кивнула:

– Это непременное условие.

Женщина страшно разволновалась:

– Но я совсем не хочу, чтобы в моей квартире жил какой-то муж! Я знаю, что такое «муж». Я слышала разговоры на работе. Муж живет в твоей квартире, он постоянно мусорит, он ест прямо из кастрюли – ну, это, положим, говорит о его манерах и вкусе, но многих раздражает, ведь в большом городе все поставлено с ног на голову, – еще он громко включает телевизор, он всегда тратит больше, чем зарабатывает, и он непременно глупее своей жены.

– Ничего не поделаешь, – сказала девушка. – Для того чтобы иметь детей, муж необходим.

– Это прямо как некоторые продают здесь картошку, – огорчилась бездетная женщина. – Нарочно к пяти хорошим картофелинам подсунут одну гнилую. Да я бы лучше подороже за хорошую заплатила, лишь бы гнилье не тащить, сперва домой, а потом на помойку.

Женщина очень гордилась тем, что сумела запомнить и повторить такое длинное рассуждение, которое только что подслушала прямо здесь, на рынке.

– Ничего не поделаешь, – повторила девушка, и ее улыбка погасла. – В мире существуют законы, которые невозможно обойти. Они касаются мужей и гнилой картошки – и еще нескольких менее существенных вещей.

Женщина наклонила голову в знак грустной признательности.

– Я благодарна вам за все, что вы для меня сделали.

И купила много тонкой белой лапши, потому что лапша казалась фарфоровой и светилась так же, как кожа девушки-продавщицы.

Таким образом, для женщины началось новое время – время, когда она неустанно искала себе мужа.

Но никто из тех, с кем она об этом заговаривала, не соглашался стать ее мужем, даже на время, даже из притворства. Напрасно она уверяла, что ее не будут раздражать ни громко включенный телевизор, ни привычка хлебать суп прямо из кастрюли. Она даже охотно соглашалась с тем, что ее муж будет тратить в полтора раза больше, чем зарабатывает, – ничего не помогало. Одних мужчин отпугивала ее прямота, других – ее манера красить зубы синей или оранжевой краской, третьих – ее хвост.

И в конце концов она снова отправилась на рынок.

Там уже не было фарфоровой девушки, продающей лапшу, но нашлось много других интересных людей. И женщина снова всматривалась в лица, пока не заметила одно, которое почему-то привлекло ее внимание.

На сей раз из всех продавцов женщину заинтересовала худенькая старушка с тонкой, обвисшей кожей. У старушки было лицо печальной аристократки, чьи сыновья погибли на войне, и руки крестьянки, чьи сыновья постоянно голодны и требуют еды.

Она продавала разноцветные пакетики.

Женщина подошла к ней и, памятуя о том, как надлежит вступать в беседу, вежливо проговорила:

– Здравствуйте.

Старушка молча посмотрела сквозь нее тусклыми глазами и ничего не ответила.

Женщина поняла, что поступает неправильно. Очевидно, законы разговоров со старушками совершенно иные, нежели законы разговоров с фарфоровыми девушками.

Поэтому женщина попробовала еще раз.

Она сказала:

– Извините. Что вы продаете?

Старушка медленно перевела взгляд на свои пакетики, потом шевельнула синеватыми губами и очень тихо прошелестела:

– Всё.

– Всё? – обрадовалась женщина. – Совершенно всё?

– Всё, что угодно для души, – повторила старушка.

Женщина была отважна и не побоялась верить своей удаче. Она рассмеялась и несколько раз звучно хлопнула себя по бокам.

А старушка быстро перебрала пальцами свои пакетики, как бы проверяя: не упустила ли она чего-нибудь и не солгала ли по случайности: вдруг у нее чего-либо из потребного для души не окажется?

Разворошенные пакетики лежали на прилавке такие заманчивые и яркие, и они были похожи на очень большие почтовые марки.

Женщина взяла один.

– Там внутри что-то очень маленькое, – заметила она, пощупав.

– Семена, – пояснила старушка.

– А для чего они? – Теперь женщина совершенно не опасалась, что старушка замолчит и не захочет ей больше отвечать, хотя, конечно, ожидать можно было чего угодно и в любой момент.

– Семена мы обычно сажаем в землю, – сказала старушка. Каждое слово прорастало на ее губах неспешно и терпеливо, как маленькое семечко. – Мы сажаем их в землю и ждем, пока они прорастут. Их нужно поливать, за ними нужно ухаживать. И тогда они вырастут и станут спелыми.

– А что вырастет? – жадно спросила женщина.

Старушка посмотрела прямо ей в глаза. Глазки у старушки были выцветшие, водянистые, но зрачок – очень твердый, сжатый в единую точку. Женщина подумала, что так выглядела бы бездна, если бы ее скрутили и сунули в наперсток.

– А что посадишь, то и вырастет, – сказала старушка. – Что угодно для души.

Женщина быстро взяла четыре пакетика и показала ей, держа их на ладони. Старушка пошевелила губами, назвала цену, и женщина ушла.

Еще она купила большой деревянный ящик, выкрашенный поверх заусениц зеленой краской, и посадила туда четыре семечка из четырех разных пакетиков. Два семечка были дочками, один – улыбчивым сыном, а последнее семечко женщина посадила просто так, ничего не объясняя и не загадывая: что вырастет, то вырастет, лишь бы это был ребенок.

* * *

Тут Аргвайр замолчала и посмотрела на свою доченьку. Девочка уткнулась макушкой матери в колено и давно уже спала. Белое, похожее на подушку лицо дочки-подменыша было безмятежным, мокрые губы улыбались. Аргвайр наклонилась и поцеловала девочку в лоб.

Аргвайр была троллихой очень знатного рода, о чем легко было догадаться при первом же взгляде на нее. Свои темно-синие волосы она разделяла на длинные пряди, каждая из которых оканчивалась золотым бубенцом. Ее лоб украшал узор из золотых бусин, приклеенных к смуглой коже. Ослепительно синяя краска подчеркивала плавную линию раскосых зеленых глаз, а белые вертикальные полосы рассекали пухлые бледно-розовые губы.

Мы не будем обсуждать здесь хвост Аргвайр, потому что на данных страницах подобная тема представляется весьма неуместной. Но поверьте на слово – хвост у этой троллихи имелся, и она хорошо соблюдала его.

На ее землях трудились сотни работников. Все они были весьма усердными и толстыми.

Аргвайр обитала в просторном и ярком шелковом доме, возведенном посреди огромного фруктового сада. В своем шатре она хранила великое множество расчудесных вещичек. Все они лежали в сундуках с незапирающимися крышками и в шкатулках, что стояли вдоль дышащих шелковых стен, и были развешаны на стенах, и разложены на коврах, что Аргвайр расстилала на земляном полу своего жилища.

Дочка-подменыш любила рыться в этих сокровищах, но она мало что понимала. Она была человечком, ребенком каких-то безвестных крестьян. Знатная троллиха никогда не попрекала ее этим.

Иногда Аргвайр тайком пыталась представить себе, как выглядит ее собственная, родная дочка, которую у нее забрали, обменяв на эту, теперешнюю.

Родная дочка Аргвайр небось похожа на звереныша – темнокожая, быстрая, с яркими глазами, ленивая и злобная, настоящий тролленок. И глупая крестьянка бранит ее с утра до вечера: «Моя-то настоящая дочка беленькая, а ты черна, как головешка, моя настоящая дочка ласковая, а ты так и норовишь укусить». И она бьет ненавистную маленькую троллиху и заставляет ее трудиться с утра до вечера.

Совсем не так обращается Аргвайр со своим подменышем. Низкий лоб и плоские скулы делали эту девочку похожей на тролленка из самой низшей касты, однако молочно-белая кожа и тусклые светлые волосы напрочь уничтожали сходство: тролли низших каст все смуглы и темноволосы. Аргвайр гладила ее по голове, а девочка во сне пускала слюни и сладко сопела. Она была недоумком, как и все подмененные человеческие дети.

Аргвайр рассказывала ей сказки, но девочка-подменыш почти не слушала. Впрочем, троллиху это не слишком-то беспокоило, потому что на самом деле Аргвайр всего лишь выпускала истории на волю. Долго-предолго бродили они причудливыми путями и в конце концов находили дорогу к черноволосому тролленку, запертому в душной крестьянской хижине, у людей.

* * *

В дверь позвонили. Женщина была хорошо научена, как поступать, поэтому, прежде чем пускать гостя, она спросила:

– Кто там?

Ей ответил резкий высокий голос:

– Жилконтора.

Женщина приоткрыла дверь, но цепочку не сняла, как ее и научили, а попросила показать документ.

Из темной щели просунулась бумажка, на которой чернело длинное слово. Оно начиналось успокоительным «жил-». Впрочем, «жил-» могло оказаться и довольно зловещим, если учесть, что бывает с живым существом после того, как вытащить из него жилы. Но ведь, с другой стороны, в «жилах» содержится жизнь, как и в «квартире», поэтому два этих слова женщина сочла однокоренными, вполне близкими друг другу и достойными доверия.

Итак, неожиданная гостья имела отношение к жизни и смерти, что явно требовало более серьезного отношения к ней самой и к ее длинному слову.

И женщина стала читать дальше.

А дальше следовало ватное «-ком-», что, несомненно, говорило о неопределенности нравственных установок (впрочем, в большом городе дело обычное), и кусачее «-строй-», от которого у женщины почему-то сделалось уксусно во рту.

Все это ее насторожило, а последняя часть слова – «-сервис» – вообще привела в панику, поскольку эти звуки звенели, звякали, брякали и приводили душу в полнейшее расстройство. Они были как цепь, где все звенья разные, и почему-то женщине сразу представилось, что цепь эта – рабская и сковывает руки. Ибо чем же еще занимается «сервис», если не вопросами свободы и рабства?

«Ого, – подумала женщина, – ко мне явилась та, которая мнит себя хозяйкой моей жизни и моей смерти, моей свободы и моего рабства… И она дребезжит, и от нее укусусно во рту, и у нее вместо сердца комок ваты… Очень плохо».

Но ей пришлось открыть дверь, потому что бумага все-таки была настоящая, с печатью.

– У вас не заплачено за два последних месяца, – сказала гостья, втискиваясь в прихожую.

– Да, – призналась женщина, – но это только потому, что я потратила все деньги на детей.

Гостья смотрела в какие-то свои невнятные записи и, казалось, совершенно не слушала.

– Дело в том, что у меня в последний месяц родилось четверо детей, – продолжала женщина.

Разумеется, она понимала, что глупо вот так, с порога, выбалтывать сокровенную радость человеку абсолютно чужому, человеку, в котором что-то металлически лязгало и от которого сводило зубы. Но радость оказалась гораздо больше самой женщины, больше ее рассудка и едва ли не больше ее сердца, хотя сердце – тут уж признаемся сразу – было гораздо больше самой женщины и во многом превосходило ее рассудок.

Вот она и сказала:

– У меня теперь четверо детей.

– Подпишите здесь, – показала гостья из «жил…виса». – И здесь. Это Предписание. Вы должны заплатить в течение трех суток. Иначе с вас вычтут судебным порядком.

Женщина поставила подпись, и гостья ушла.

Бумажка осталась лежать, ужасно ненужная, просто вопиющая, как пластырь на гладкой смуглой коже.

Дети прибежали из спальни, где прятались от чужого человека, и разом все повисли на матери. Они ни о чем не спрашивали, просто висели. А их мать, счастливо смеясь, обняла их всех разом, и огромным живым комком они заковыляли прочь из прихожей.

Большой зеленый ящик для рассады стоял теперь не на подоконнике, как раньше, а посреди комнаты. Там лежали игрушки и крохотные спальные принадлежности. Впрочем, дети уже переросли ящик настолько, что туда помещалась разве что нога младшего из сыновей. Но выбрасывать его они не хотели, потому что это ведь была их общая колыбель.

Первой выросла младшая дочь, та, которую женщина намечтала себе с самого начала. Волосы у нее были как распрямленные пружинки, а глаза темные, со звездочкой посреди зрачка. Эта дочка была крепенькая, со спокойным нравом, но при случае запросто могла бы дать отпор любому обидчику. Кулачки у нее – ого-го! Как засветит в нос или в глаз – будешь потом плакать постыдными слезами.

Она выросла в полночь. Женщина не спала – смотрела, как набухает бугорок на поверхности земли, как высовывается оттуда крохотная ручка с настоящими пальчиками, – и даже дышать боялась. А потом она все-таки вздохнула и моргнула, и как раз в это самое мгновение девочка нащупала край ящика, ухватилась за него и выбралась на поверхность.

Она была совсем маленькая, но уже сейчас можно было рассмотреть в ней настоящую троллиху с изящным, слегка загнутым задорным хвостиком, который самой природой предназначен дразнить и сводить с ума.

Увидев над краем ящика верхнюю часть лица своей матери – застывший лоб, подрагивающие брови, заполненные влагой глаза, – девочка потянулась к ней, коснулась пальцами скул, царапнула веко.

– Моя младшая, – прошептала женщина. И посмотрела на второй бугорок, набухающий рядом с первым.

Уже родившаяся девочка проследила за ее взглядом и тоже заметила бугорок. Она хмыкнула, очень тихо (ведь она была совсем крохоткой!), и уселась на корточки, голенькая, возле этого бугорка. Когда земля расступилась и явилась макушка старшей дочери, младшая вцепилась в ее желтые волосы и помогла сестре преодолеть землю и явиться на свет.

Старшая дочь женщины тоже полностью соответствовала ожиданиям (не обманула старушка, которая так ведь и обещала, что вырастет все, что угодно для души!). Вторая юная троллиха казалась немного странной – отстраненной, если точнее, как будто здешний мир она рассматривала, стоя в сторонке и прикидывая, стоит ли вообще иметь с ним какие-либо дела. У этой девочки было удлиненное лицо, узкие желтые глаза и острые скулы.

Как и мечталось женщине, старшая сестра сразу же взялась заботиться о младшей и заплела ее пружинки-волосы в торчащие косички.

«Интересно, – подумала счастливая мать, – как много можно сказать о женщине, глядя на ее хвост. У старшей хвостик длинный, волосы на нем приглажены и глядят в землю. Такая женщина потребует от мужчины, чтобы он полностью отдался ей. В его жизни не будет ничего, кроме его любви к ней. Подвиги, пьянство, драки, поединки на обглоданных мослах, бешеные скачки на лошадях-людоедах, разграбленные деревни и сожженные замки – все это во имя любви к холодноватой, желтоглазой женщине с хвостиком, глядящим в землю. А у младшей хвостик загнут, он нахально и дерзко уставился в небо, и любовь ее будет совершенно другой. Она сама захочет скакать бок о бок с верным любовником на лошади-людоеде, она сама захочет сражаться с ним в поединке на обглоданных мослах – и горе ему, если он вздумает одержать верх!.. Ах, какие же разные они, мои дочки, и как же я люблю их!»

Тем временем родился и сын; ночь заканчивалась, близился рассвет. Мальчик был смуглый, с медовыми глазами и белозубой улыбкой, по-мужски ласковый и по-мужски солнечный. И это понравилось женщине даже больше, чем ее мечта.

А четвертое семечко, посеянное женщиной, пока что не прорастало. Но трое ее детей не знали об этом. Они уселись, сбившись в кучу посреди земляного ящика, и уставились на свою мать. Она сказала им:

– Я припасла для вас красивые носовые платки. Вы может завернуться, чтобы вам не было холодно. А когда вы подрастете, я куплю вам хорошую одежду, – и дала каждому по батистовому платку с узорами. Потом она спросила: – Дети, что бы вы хотели съесть? – И прибавила, видя, как они недоуменно переглядываются: – Я купила для вас хорошего, свежего фарша.

Она накормила их сырым мясом, и они начали расти.

Когда дети стали достаточно большими – а случилось это через полтора дня, – женщина строго сказала им:

– Я должна идти на работу, а вы играйте и кушайте дома и никому не открывайте дверь, потому что за порогом полным-полно всякой дряни и она вечно лезет в дом. Такова уж ее природа – распространяться, но мы положим ей преграду.

Дети заверили мать, что сделают все, как она приказывает, и она спокойно пошла на работу.

А когда она вернулась, ее ожидал четвертый ребенок.

Он народился позднее остальных потому, что мать не придумала, каким ему следует быть, и ему пришлось решать это самостоятельно.

Четвертый был мальчиком… Но какое разочарование! Он оказался троллем самой низшей касты: с серой кожей и неопрятной темной шерсткой по всему телу. Лоб у него был низкий, как у обезьянки, глаза совсем узкие, черные, как будто заплывшие, а нос расплющенный. И в довершение всего у него был горб.

Мать улыбнулась и прижала его к себе.

* * *

В деревне не нашлось бы никого, похожего на Енифар. Люди здесь светлы и дебелы, трудолюбивы и спокойны. Местные крестьяне платят малую дань замку и не сожалеют об этом: солдат ведь надобно кормить. Кто же иначе защитит земледельцев от троллиных набегов? В последние годы, впрочем, набеги эти случаются все реже; и уже давно не слышали в деревне о том, чтобы тролли сожгли урожай или угнали кого-то в рабство.

Вот такой и должна быть жизнь – круглой, чтобы день цеплялся за день и все катилось неспешно и без задержки.

Вот такой и должна быть жизнь – светлой и дебелой. И все в деревне были превосходно приспособлены именно для такой жизни, кроме одной девочки по имени Енифар.

Одна только Енифар совершенно не подходит для круглой и гладкой жизни. Она похожа на звереныша: темнокожая, быстрая, с яркими глазами. Родители с ней намучились, особенно мать, да все без толку. Можно и ругать Енифар, и оставлять ее без еды, и даже бить, что угодно можно делать с Енифар, но трудолюбивой и ласковой от этого она не становится. И при каждой удобной возможности сбегает из деревни куда-нибудь в рощу, чтобы там побездельничать в собственное удовольствие.

Вот она, полюбуйтесь. Стоит на ветке старого дерева, крепко вцепившись в кору пальцами ног. Ноги у нее черны – и от грязи, и по природе, с длинными цепкими когтями, которые девочка не позволяла срезать.

– А ну слезай! – кричит ей снизу костлявая баба со скучным лицом. – Слезай, кому говорят!

Енифар молча смотрит на нее и улыбается.

– Слезай да ступай чистить котел! – надрывается бедная крестьянка. Ее жилистые руки напряглись от гнева, а глаза остаются потухшими. – Дармоедка! Подменыш! Надо было утопить тебя в той самой канаве, где тебя и нашли!

Енифар совсем не хочется слезать с дерева и чистить здоровенный котел, в котором вытапливали свиное сало. Мать еще и прибьет вдобавок, чтобы дочка шустрее работала. А кому охота, чтобы его прибили? Поэтому девочка остается на ветке. Она по-птичьи ходит вправо-влево, да так ловко, что глядеть страшно.

Мать заплакала и сказала:

– Лучше б ты и вправду утонула или куда-нибудь сгинула, все не так обидно. Все мне самой делать приходится. Никакой от тебя помощи. Злая ты! Настоящий подменыш. Моя-то родная дочка небось не так бы себя вела. Моя – добрая, она бы мне помогала.

«Моя родная мать тоже иначе бы со мной обходилась, – подумала Енифар, но вслух этого не сказала. – Моя не стала бы меня бить, не кричала бы на меня, она бы не заставляла меня чистить у нее котлы. Она бы любовалась, какая я сильная и хитрая, и говорила бы мне хвалебные слова».

Енифар совсем не жалела крестьянку, хотя та плакала от усталости и обиды, когда уходила прочь от дерева. Девочка даже не посмотрела ей вслед. Она дождалась, пока мать скроется из виду, после чего спрыгнула на землю, забралась в удобную ямку между корнями дерева и горько задумалась. Она знала, что рано или поздно все равно вернется в тот крестьянский дом, который упорно не желала считать своим, – к попрекам и побоям. Как проголодается, так и всё… Не сразу, конечно, а вот когда уже тошнить от голода начнет. Мир очень огромный, думала Енифар, оглядывая густую, полную солнца листву. В мире есть и более яркие места. Не такие тенистые, как эта деревня. Дайте только срок! Енифар научится сама добывать еду и уйдет навсегда. Мир поглотит ее. Там, внутри мирового желудка, бывает и страшно, и весело. Во сне она уже много раз видела ночь, по которой рассеянно бродят две луны. Две ленивые луны, понимаете? А вовсе не одна, такая бледная, скучная и целеустремленная. Там, куда уйдет Енифар, нет ни скуки, ни цели, а только лень и блуждание. В этом и заключен смысл царственной ночи у троллей. На самом деле Енифар очень мало знала о троллях. В раннем детстве она вообще считала это слово ругательством.

Она, наверное, задремала, потому что не заметила, как рядом появились всадники. Они совсем было уж проехали мимо, когда лошадь одного, едва не наступив на девочку, попятилась и зафыркала. Всадник натянул поводья. Енифар сразу же проснулась и открыла глаза.

– Ох! – воскликнул всадник. – Да разве можно так прятаться! Я мог раздавить тебя.

– Не мог, – ответила Енифар, даже и не подумав подняться на ноги. Она огляделась, высунувшись из своей норки, и увидела отряд человек в десять. – Ну надо же! – поразилась девочка. – Да тут целая армия.

Она нисколько не боялась, потому что там, где стояла их деревня, сейчас не велось никакой войны. Это были люди из замка, люди, которые защищали деревню, если случалась беда.

– Ты никогда не видела армий, иначе бы не говорила так, – засмеялся всадник. – Хорошо, что ты не испугалась.

– Меня трудно испугать, – отозвалась Енифар, зевая.

– Почему ты не дома? – спросил всадник. – Все маленькие девочки сейчас дома и помогают родителям. У тебя нет родителей?

– У меня их больше чем достаточно, – отрезала Енифар. – Только я в них не нуждаюсь. И я вовсе не маленькая девочка. Мне будет десять лет, хотя еще не исполнилось.

Всадника позабавил ее важный, серьезный тон. Он наклонился с седла:

– Так не принесешь ли ты мне питья?

Во всех историях солдат просит у девушки напиться – с этого и начинаются приключения.

Но такая история вовсе не нравилась Енифар, потому что Енифар не такая, как другие.

– Неподалеку есть ручей, – сказала девочка, неопределенно махнув рукой. – Там и напьетесь, и вы, и ваши лошади. Буду я еще ради такой малости бегать домой! Да меня мать сразу отдерет за волосы, едва лишь увидит. Нет уж, я лучше здесь пока посижу.

– Твоя мать дерет тебе волосы? – удивился всадник. – Разве матери так поступают?

– Моя – точно, – сообщила девочка и тряхнула головой. – У меня-то волос много и все крепкие, но и ей много чести – за них дергать.

Всадник нахмурился:

– Странно ты рассуждаешь о своей матери.

– А чего ж тут странного, если я ей не родная, – объяснила Енифар. – И мне совсем не хочется, чтобы обо мне так думали, будто я ей родная.

Солдат немного поразмыслил над этими словами.

– Почему ты так решила?

– Потому что меня подобрали в канаве, – сказала Енифар. – Вот почему! Об этом вся деревня знает. Все видели.

– Как тебя зовут?

– Енифар.

– Красивое имя… Неужели мать, которая тебя не любит, дала тебе столь красивое имя?

– Ты какую мать имеешь в виду? – прищурилась Енифар. – Ту колотовку, которая мне хочет руки изувечить? – Она показала свои тонкие смуглые пальцы с розовыми ногтями. – По-твоему, вот этими руками я должна выдергивать из грядок кусачие сорняки и стирать грязную одежду? Ты видел, какая толстая одежда у крестьян? А если видел, то сам подумай, разве могли такие люди дать мне подобное имя!

– Откуда же оно у тебя? – улыбнулся солдат. Он все еще был уверен в том, что девочка его разыгрывает.

– Меня подобрали вместе с именем, вот откуда, – уверенно ответила Енифар. – В первые два дня я была у этих крестьян совсем без имени, потому что как раз в то время оно ненадолго отошло от меня – искало поживы. Ему хотелось и вкусно поесть, и сладко попить, и вообще посмотреть на красивое. А когда оно вернулось, насытившись, меня в канаве уже не оказалось. И оно побежало искать меня, а я тем временем все кричала как сумасшедшая, без перерыва, и надрывалась, покуда оно ко мне не вернулось. Ну а уж после этого мы стали жить-поживать, не так чтобы совсем уж счастливо и спокойно, но без громких воплей… Я и теперь никогда не кричу, даже когда меня бьют.

Тут Енифар окончательно проснулась, зевнула еще несколько раз и рассмотрела отряд хорошенечко. Среди всадников Енифар заметила весьма странную фигуру: некто сидел на лошади, сгорбившись, и угрюмо смотрел на свои руки. Этот некто, в отличие от светловолосых солдат из замка, был черен как головешка; его засаленные патлы свалялись и в беспорядке падали на спину и плечи. Почувствовав на себе взгляд Енифар, он поежился и вдруг резко обернулся к девочке.

– Ой! – воскликнула она удивленно. – Вот это да! Это же тролль! Где вы его подобрали?

– Неподалеку отсюда, – ответил солдат. – Поэтому я и говорил тебе, что девочкам лучше находиться дома и помогать маме.

– А я тебе уже ответила, почему не намерена этого делать, – заявила Енифар. – Ну надо же, настоящий тролль! Впервые вижу вот так, чтоб близко.

Она подошла к пленнику вплотную. Он закрыл глаза, чтобы она не могла заглянуть в его душу, и сжал губы. Енифар подобрала с земли палку и с силой ткнула пленника в живот. Тут-то он живо распахнул глаза, и рот его тоже сам собою раскрылся.

– Ага! – обрадовалась Енифар. Она внимательно рассматривала его, посмеиваясь от удовольствия, а если он отворачивался, снова тыкала в него палкой. Он красил свои длинные зубы ярко-синей краской, а на скулах нарисовал спирали, только теперь эти узоры разъело жгучим троллиным пóтом.

Потом Енифар повернулась к солдату:

– А что вы собираетесь с ним делать?

– Отвезем в замок.

– Он там умрет?

– Наверное… Они все там умирают, – ответил солдат равнодушно.

Тролль неожиданно вздрогнул, но вовсе не от этих слов, как можно было бы заподозрить, а оттого что впервые увидел Енифар по-настоящему.

Не жалкую деревенскую дурочку, ни на что из крестьянской работы не годную, и вовсе не уродку и замарашку, какой считали ее люди. Нет, он увидел Енифар такой, какой она была на самом деле: тролленок самых лучших кровей, маленькая принцесса с пылающими угольными глазами, с неистовыми волосами, с запястьями, которые не ждут, не просят, но требуют браслетов, и притом самых красивых и таких, чтоб звенели. За право укусить шелковистый хвостик Енифар прольется кровь лучших и самых знатных, а брызги ее смеха ни один из них не посмеет стереть с лица, так драгоценны они.

Потому что в мире, где две луны лениво ползают по ночному небу, не ведая ни цели, ни маршрута, нет ничего более драгоценного, чем троллиха знатного рода.

Пленный тролль опустил веки, стыдясь Енифар, и сколько она ни колотила его после этого, не посмел больше взглянуть на нее.

* * *

Второй раз неприятная гостья из «жил…виса» явилась через несколько дней.

Ее пришлось впустить в квартиру, потому что она уже один раз была здесь и доказала свое право переступать порог.

Дети тайком выглядывали из комнаты и видели, как она входит. А она их не видела.

Она не видела желтоглазую девочку четырнадцати лет, в джинсах и топике со шнуровкой на груди. Она не видела одиннадцатилетнюю крепко сбитую смуглянку в розовом платье с оборками. Она не видела худенького улыбчивого подростка в шортах и смертоубийственной черной футболке с черепами, которая доходила ему почти до колен. И наконец, она не видела горбатого уродца с лохматым личиком – этот носил нелепый джинсовый комбинезон с вышитыми ягодками на груди.

Она стояла в прихожей и смотрела на сей раз не в свои бумаги, а прямо на мать четверых спрятанных детей. Смотрела и молчала.

«И что же та мама? – спросила бы сейчас Енифар, если бы она, а не подменыш, слушала эту сказку. – Как она поступила?»

Потому что Енифар была бы чрезвычайно взволнована: приближался тот самый момент в повествовании, когда злая воля должна разлучить мать и ее деток, и это – самый горький момент, но без него и сказки бы не случилось.

«Мама, говори же скорей, как поступила та мама, когда злая гостья с дребезжащим сердцем и смятой в комок душой вошла в квартиру?»

Да, Енифар дергала бы мать за рукава и за волосы и заставляла бы все бубенцы в ее прическе вздрагивать и звякать, пока Аргвайр не заговорила бы снова.

Вот что вышло из всего этого, Енифар, слушай…

Гостья носила деловой костюм с квадратными плечами. От всего ее облика разило женским неблагополучием. Иногда так пахнет в старых нотариальных конторах с линолеумными полами. Входишь и сразу понимаешь: все женщины, которые здесь работают, несут на себе печать женского старения, все они заклеймлены этим. Их лица покрыты неопрятными пятнами, их одежда бунтует, не желая облегать столь некрасивые тела, и поэтому ерзает и сползает, а под мышками вдруг обтягивает и идет морщинками. И хотя разные предметы женской гигиены рекламируют по телевизору красивые молодые девушки, именно при взгляде на этих женщин сразу же приходят на ум разные штуки, которые «дарят» свежесть, уверенность в себе и прочие блага. Эти женщины просто нашпигованы такими штуками, но ни свежести, ни уверенности у них нет и в помине.

Вот такая особа стояла сейчас перед мамой четверых детей и разглядывала ее, словно товар, не выставленный на витрине, но спрятанный под прилавком.

А потом она резко выбросила вперед руку и чем-то брызнула в лицо хозяйке квартиры.

Дети быстро переглянулись.

«Что это?» – подумала старшая сестра.

Младшая подумала: «Это какой-то яд. Она отравила маму!»

Брат растерялся, побледнел. Раньше он даже не догадывался о том, что иногда случается нечто, чему нельзя улыбнуться.

А самый младший ребенок, в комбинезоне с ягодками, подумал вот что: «Мы должны спрятаться и проследить за тем, что происходит».

Между тем чужая женщина подхватила их маму, которая вдруг сделалась совсем мягкая, как ненастоящая. Дети заметили, как мелькнуло мамино лицо, бледное, с очень черными бровями и губами. Незнакомка выскочила из квартиры и утащила маму с собой.

Дети выбрались в прихожую и стали оглядываться, как будто теперь, когда чужачка ушла, рассчитывали увидеть свою мать на прежнем месте. Но мамы не было. Остались бумага-Предписание и едва заметная вмятинка от каблука на паркете.

Горбатый мальчик опустился на колени, приложил щеку к паркету и принюхался. Потом поднял голову и сказал:

– У мамы изо рта капнула слюна.

Старшая дочь всхлипнула, а младшая сердито сказала:

– Для чего ты говоришь нам это?

– Мы найдем ее по запаху, – объяснил горбатый мальчик.

Тут все присели рядом на корточки и стали шумно сопеть, втягивая в себя воздух, но никто не различал родного запаха, такой резкой была вонь чужой женщины.

– Не имеет значения, – сказал старший из сыновей. – Мы ведь можем идти и по чужому запаху.

Они кивнули друг другу и посмотрели на младшего братца с завистью. Еще бы! Из них четверых он один пойдет не по отвратительному следу, оставленному похитительницей, а по родному, по следу их матери.

Дети подошли к зеркалу, поправили одежду, взялись за руки и вышли на улицу.

На них не обращали внимания, и они приободрились. Время от времени младший сын опускался на четвереньки и нюхал землю.

– Что это с ним? – спросила вдруг какая-то толстуха, проходившая мимо с авоськами.

Младшая дочь нахмурилась и ответила:

– А вам какое дело?

А старшая покачала головой:

– Он потерял пуговицу.

Толстуха с неудовольствием заметила:

– Нужно лучше следить за братцем, – и поковыляла дальше. Казалось, это авоськи волшебным образом влекли ее вперед, как два надутых мотора.

Уродец поднял голову и прошептал:

– Нам туда, – и показал направление.

Все четверо побежали дальше.

«Кем была та чужачка? – спросила бы сейчас Енифар. – Кто она такая?»

А вот беленькая девочка-подменыш ни о чем не спрашивала. Она перевернулась на другой бок, во сне больно пощипывая запястье матери.

«Та чужачка? – Тут в рассказе полагалось выдержать страшную паузу. – А ты разве еще не догадалась, Енифар?» – «Нет, мама, может быть, я и догадалась, но ты должна сказать это сама… Ну, говори же!» – И Енифар топнула бы ногой. Черной, с нестриженными когтями. Хорошо бы подарить ей красивые звенящие браслеты, чтобы звонче топалось.

«Эта отвратительная особа была охотницей на троллей, Енифар. Такие есть в любом из миров, кроме нашего. Она выслеживала троллей по рынкам, барам и станциям метро, она ходила по квартирам и везде, везде высматривала, не попадется ли тролль. Ведь троллей гораздо больше, чем принято думать, и в том большом городе они тоже водятся. Вот их-то она и ловила и утаскивала в один большой, страшный подвал… Ты все еще хочешь слушать эту сказку?» – «Больше чем когда-либо, – сказала бы сейчас Енифар, разрумянившись от негодования. – Я желаю узнать, как дети спасли свою мать и что они сделали с этой гнусной охотницей на троллей!»

* * *

Отряд уехал, пыля, и увез с собой пленника.

Енифар продолжала смеяться, хотя солдат, ее собеседник, здорово на нее рассердился. Он вырвал из рук девочки палку и, сломав о колено, выбросил прочь. И притом изругал Енифар:

– Зачем ты это сделала? Зачем ты била его? Мы не бьем пленников! Глупая девчонка!

Енифар не отвечала, ее душил смех.

Солдат никогда не встречал подобных девчонок, хотя, казалось, немало повидал их на своем веку, да и дома у него остались целых три сестренки, и все три, что называется, были «с присыпочкой».

И вот отряд скрылся из глаз, а Енифар вдруг перестала смеяться. Она как будто спохватилась и побежала вслед за всадниками. Конечно, девочка знала, что не догонит их, но этого и не требовалось. Все равно скоро придет ночь с ее яркой скучной луной, которая точно знает, куда идти и какой следует быть. Скоро придет ночь и расставит все по местам.

* * *

Чтобы тролль не удрал, его хорошенько огрели по голове, да так, что он потерял сознание, а потом привязали к дереву. Охраняли пленника вполглаза. Кому бы, в самом деле, вздумалось вызволять тролля – поблизости от замка, в землях, принадлежащих людям? Здесь все желали этому разбойнику лишь одного – смерти.

И скоро уже весь отряд поддался усталости. Строгая белая луна, как бы приподняв брови на круглом, немного скособоченном лице, созерцала в просвет между деревьями, как медленно угасает плоский, жмущийся к углям костерок – крохотный плевок преисподней, укрощенный, с вырванными зубами. Вокруг огня спали солдаты. В темноте ощущалось присутствие лошадей: громадные тени, сгустки жизни, такие теплые и могущественные.

Тролль пробудился от обморока, когда было уже за полночь. Кто-то стоял рядом с ним, скрываясь от лунного света. Тролль морщился, но этого никто не мог видеть. Болела голова, слабость от голода и жажды уничтожала самую малую надежду на освобождение. Пленник попытался перегрызть ту веревку, что стягивала его ноги, но даже этого не смог.

А невидимка по-прежнему таился в темноте.

– Кто ты? – прошептал тролль.

Ответа не последовало.

Тролль закрыл глаза и задышал ровно, спокойно. Он хотел отдохнуть.

– Эй! – донесся до него возмущенный шепот. – Ты что, спать вздумал?

– Почему бы и нет? – отозвался тролль еле слышно.

Невидимка не отвечал. Очень медленно он обошел пленника со всех сторон. Теперь тролль мог рассмотреть силуэт, маленький и хрупкий. Ему пришлось прикусить себе язык и нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Он узнал девочку.

Она догадалась об этом в тот же миг, когда он задержал дыхание.

Он почувствовал, как лезвие впивается ему в руки, и скрипнул зубами.

– Ой, – пробормотала девочка, – я тебя, кажется, поранила.

Она разрезала веревки на руках и сунула ему нож.

– Дальше ты сам.

Он посмотрел на лезвие, по которому тускло стекал лунный луч. Девочка, скрытая в темноте, наблюдала за ним. Отблеск угасающего пламени прополз по ее круглой, смуглой щеке, но она отвернулась, и все погасло.

Тролль наклонился вперед и, пачкая веревку собственной кровью, освободил себе ноги.

– Готов? – спросила девочка нетерпеливо. – Я заберу одну лошадь. Ты умеешь их ловить?

Тролль не ответил, но, когда Енифар направилась к лошадям, еле слышно свистнул сквозь зубы. Она мгновенно замерла.

– Что?

– Не надо, – не то сказал, не то подумал тролль. – Я пойду пешком.

Он поднялся на ноги, сделал несколько шагов на пробу, потом побежал. Енифар погналась за ним.

Они отбежали от спящего лагеря почти на полет стрелы, когда тролль позволил девочке догнать себя.

– Что тебе от меня нужно? – спросил он.

Она остановилась в нескольких шагах, тяжело переводя дыхание.

– Ты быстро бегаешь.

– Ты тоже, – кивнул он. – Так зачем я тебе понадобился?

– Кто я? – спросила она.

В третий или четвертый раз он внимательно оглядел ее с головы до ног.

Чужая луна, возможно, и сбивала с толку тролля, привыкшего к совершенно другим ночам, но так сильно не обманывается никто, даже тот, кто хочет обмануться.

И тролль открыл девочке то, что увидел в ней еще днем:

– Ты – знатного рода.

– Я ведь не родная дочка этим… – Енифар мотнула головой, как бы показывая на деревню, откуда она явилась.

– Нет, – тотчас же сказал тролль, даже не дослушав. – Это немыслимо. Об этом даже думать – и то смешно.

– Я не человек, правда? – настаивала Енифар.

– Правда, – сказал тролль.

– А как мне в этом убедиться? Ты сумеешь найти доказательства?

– У тебя есть хвост? – спросил он.

Она густо покраснела и вскинула гневные брови:

– Ты не смеешь задавать мне такие вопросы!

– Ну так задай себе этот вопрос сама, – предложил он. – А мне можешь ничего об этом не рассказывать.

– У тебя вообще нет понятий о стыдливости, – отрезала Енифар. – Удивляюсь, как я решилась заговорить с тобой о подобных вещах.

– Ты и не заговаривала, – заметил он, ухмыляясь. – Я сам. – В лунном свете его синие зубы казались совсем черными, но оттого не менее кусачими.

Енифар покачала головой:

– Есть вещи, которые остаются непристойными даже в мыслях.

– Это правда, – согласился наконец тролль. Он высунул язык, очень длинный, и пошерудил им у себя в носу, а затем уставился на Енифар, прикусив кончик языка так, чтобы он трепетал между губами.

Енифар подошла к троллю вплотную и резко ткнула его кулаком в бок.

– Давай отвечай! – приказала она. – Кто я?

– Ты знатного рода, – повторил тролль. – Ты не человек.

– Еще раз спрашиваю: ты можешь доказать это? Без… ну, без хвоста?..

Тролль долго молчал, обдумывая вопрос. Потом он встретился с Енифар глазами и кивнул. Он больше не ухмылялся, ведь речь шла теперь не о жизни и смерти, а о чести знатной троллихи.

– Да, – обещал он. – Да, я докажу тебе, что это чистая правда.

* * *

– Вы, тролли, – омерзительные создания, – говорила женщина в деловом костюме. Ей доставляло громадное удовольствие произносить все эти слова. – Вас не должно быть в нашем мире. Вам вообще не следует существовать, вы – ошибка мироздания, неудачная раса, бред демиурга. Вы – пустые телесные оболочки, у вас нет души, у вас нет сердца, у вас ничего нет, кроме упитанного туловища. Вся ваша любовь, с которой вы так носитесь, – это физическое обладание. Вся ваша жизнь – это поесть да размножиться. И вы еще смеете проникать сюда, в наш мир, вы решаетесь осквернять его своим присутствием!

«Но ведь это вы крадете наших детей, – подумала пленница. Тяжелые обручи стискивали ее запястья, цепь не позволяла ей даже поднять руки. – Ведь это вы воруете маленьких троллят и обмениваете их на своих белобрысых недоумков, которые никому здесь не нужны, даже собственным родителям. Ведь это вы заставляете наших детей работать на себя, и бьете их, и браните, и считаете уродами, и даже отрезаете им хвостики… Мы-то не так поступаем с вашими детьми, если уж нам их подсунули. Мы жалеем их, и сытно кормим, и никогда не бьем, и уж точно никогда не заставляем работать. Они все равно, бедняжки, умирают, не дожив до зрелых лет, – но в этом нет нашей вины. А вот наши детки, как бы с ними ни обращались, вырастают ладными и крепкими и живут долго, и в этом нет никакой вашей заслуги».

Они находились в подземелье. Вдоль всего темного длинного коридора были устроены клетки, как в зверинце, и там содержались разные пленники. От каждого из пленников пахло по-особому. Смешиваясь с вонью охотницы на троллей, эти запахи составляли единый оглушительный запах всего подземелья, такой сильный, что из ушей начинала вытекать сера, из глаз выдавливались слезы, а в носу что-то взрывалось.

С потолка там капало, а под ногами хлюпало, и изредка пробегали крысы.

– Что ты морщишься? Неужели тебе здесь не нравится? – насмехалась над женщиной злая охотница в деловом костюме. – На всех сайтах про вашу мерзкую расу пишут, что вы избираете для жилищ сырые и темные пещеры. Мы постарались создать для вас привычную обстановку. Чтобы вы чувствовали себя здесь как дома. Неужели у нас так плохо получилось? – Она вынула сигарету и закурила.

Пленница не ответила, а кругом послышалось сердитое ворчание. Охотница за троллями хмыкнула, бросила, не потушив, сигарету и ушла.

– Что это за место? – после долгого молчания спросила пленница. – Как мы все сюда попали? Кто вы? Сколько вас? Чего они от нас добиваются? Как я должна вести себя, чтобы все было хорошо? Есть ли тут кто-нибудь, кому можно довериться, или все кругом – негодяи?

Она толком даже не знала, к кому обращает вопросы. Было темно, а выглянуть в коридор и посмотреть мешали цепи и решетки.

Вокруг опять заворчали, зашевелились, но отвечать не спешили. Новенькая должна была все понять сама. Таковы, очевидно, здешние правила. Везде есть правила. Это как с мужьями и гнилой картошкой. И некоторые из этих правил невозможно отменить.

Пленница честно попыталась разгадать все здешние загадки разом, не перебирая их по одной, но представляя их в виде единого шара. Однако она так устала после всего случившегося и так была огорчена разлукой с детьми, что почти сразу же заснула.

Стоило ей закрыть глаза, как невнятный гул внезапно соединился в слова. Эти слова бухали, как удары кулаков по барабанам, они проникали в ее сон и пропитывали все ее мысли.

Они твердили одно и то же:

– Ты пропала.

– Ты пропала.

– Ты совсем пропала.

А четверо ее детей между тем шли по улицам, входили в подворотни и подъезды, перебирались через проезжую часть, останавливались, нюхали землю и воздух, переглядывались, обменивались прикосновениями и снова шли и бежали, пока наконец не оказались в небольшом парке в самом центре большого города.

Здесь было мирно, спокойно и даже весело. Запахи постоянно смешивались и искажались, поэтому младшему братцу приходилось идти на четвереньках почти всю дорогу, а старшие над его головой наперебой объясняли – и тем, кто оглядывался на дикого ребенка, и тем, кто просто шел себе мимо, уже просто так объясняли, без разбору, лишь бы их не вздумали остановить и спросить о главном – что это они делают здесь, в парке, в этом маленьком парке в самом центре большого города:

– Мы играем.

– Он играет в собачку.

– Это наш братец, он чуть-чуть больной.

– Мы за ним следим, чтобы он не поранился.

– Это у нас такая игра – будто мы охотники.

– Он сам вызвался быть собакой, мы его не заставляли.

– Вы не думайте, мы хорошо к нему относимся.

– Ему нравится быть охотничьей собакой.

– Мы любим охотничьих собак.

– Мы любим собак.

– Мы вообще любим животных.

* * *

Жили однажды Зверь Лесной, Зверь Степной и Зверь Домашний, и все трое взаимно охотились друг на друга и с того жили: кто кого поймает, тот перед тем и молодец, а кого кто поймает, тот перед тем и добыча.

Вышел однажды Зверь Лесной на охоту, долго он шел и забрел в степь. А там все так странно: кругом пустота, под ногами трава несъедобная и вдалеке скачет Зверь Степной. Этот-то явно съедобный, но догнать его – первая забота, одолеть – вторая, и сожрать – третья; как бы он сам тебя не сожрал между первым и вторым, а то и между вторым и третьим!

Но голод брал свое, и Зверь Лесной помчался догонять Зверя Степного. Бежал он по пустому пространству, спотыкаясь о комки сухой травы и отбрасывая в стороны старые кости, над которыми даже задумываться не хотел.

Зверь Степной между тем тоже заметил Зверя Лесного и развернулся к нему навстречу всеми своими клыками и рогами, да как зарычит!

От этого звука все старые кости, и все комья сухой травы, и сухая земля, и еще много чего мелкого, такого, что забивается в глаза, в уши и ноздри, полетело навстречу Зверю Лесному.

А потом из клубов пыли выскочил и сам Лесной Зверь и как вцепится в горло Степному – только брызги кругом, и веером, и струями, и все сделалось красным и бурым.

Грызут они друг друга, и каждый думает: «Сейчас сожму потуже челюсти, авось враг и околеет, и тогда я его съем».

И вдруг небо над ними померкло: это вышел на охоту Зверь Домашний, а был он лютее двух предыдущих зверей и не в пример им свирепее, потому что жил он дома и много пил молока. Услышал он шум борьбы и сразу понял, что сейчас будет ему легкая пожива. Стоит над сражающимися и облизывается в ожидании.

И вдруг слышат все три зверя громкий крик:

– Эй вы, звери! Что это вы тут затеяли, а? Ну-ка признавайтесь!

Все три зверя рычанье и клацанье зубов прекратили и разом повернулись на зычный этот призыв. И видят они: тролль Нуххар стоит перед ними. Рожа Нуххара лукава и черна, вместо глаз у него – кинжальные разрезы, вместо рта – щель, как от удара мечом. Жуткий, в общем-то, видом тип, даже для тролля.

А Нуххар поэтому и сторонился других троллей, да и зверю не всякому показывался.

Родился Нуххар семнадцатым у матери-троллихи, которая, во-первых, никогда не имела мужа, во-вторых, никогда не производила на свет девочек, и в-третьих, никогда не любила своих детей. Она была самого низкого происхождения, отчего все рожденные ею дети оказались как на подбор, во-первых, уродливы, во-вторых, глупы, и в-третьих, нигде не желанны.

Нуххар, семнадцатый (а имелись, кстати, еще и восемнадцатый и девятнадцатый, но с ними, как и с шестнадцатью старшими, он не общался), в первые годы жизни от своих братьев ничем не отличался. На лицо урод уродом, нравом – себе на уме, и вообще – молчун и драчун. Таковы уж все они, сыновья той троллихи, – разговаривали не языком, а кулаками, доходчиво.

Как-то раз увидел себя Нуххар в гладкой воде лужицы, собравшейся в каменной ложбинке посреди большого булыжника; вода была черна и чиста и хорошо отражала Нуххарову образину.

Поначалу Нуххар даже глазам своим не поверил: неужто можно быть таким безобразным! До сих пор он как-то о подобных вещах не задумывался. А тут разглядел себя во всей красе – и поневоле задумался. Любой бы на его месте задумался.

Пошел Нуххар в деревню, от него все шарахаются.

Только одна троллиха не убежала, остановилась посреди улицы и прямо на Нуххара посмотрела.

– Что тебе надо? – спрашивает она.

– Хочу увидеть свое отражение, – ответил он.

– Только-то и всего? – засмеялась троллиха. – Ну так смотри!

И раскрыла глаза пошире, а он рожу приблизил и прямо в зрачки ей уставился.

«Может быть, вода в луже солгала? – думал Нуххар. – Ну так глаза троллихи не солгут. В чём в чём, а в них всегда отразится полная правда».

Но черные зрачки показали Нуххару в точности то же самое, что и черная влага на камне.

– Ух! – вырвалось у Нуххара. – Неужто я и впрямь так некрасив, как вижу?

Троллиха пожала плечами.

– Ты и безобразен, и низкого рода, и нравом груб, – сказала она. – Однако с этим тебе придется жить, и вряд ли найдется женщина, которая захочет разделить с тобой такую жизнь.

– Я понял, – проговорил Нуххар, – и благодарен тебе.

Троллиха засмеялась и пошла прочь, а Нуххар заплакал и зашагал совсем в другую сторону.

Вот так Нуххар оставил своих соплеменников и начал жить среди животных. Те не попрекали его ни внешностью, ни происхождением; что до глупости, то от нее Нуххар очень скоро избавился и сделался хитрее, чем многие из диких тварей.

Все звери чрезвычайно уважали этого тролля.

Вот почему не разорвали его Зверь Лесной, Зверь Степной и Зверь Домашний, когда он вмешался в их свару.

– Послушайте-ка, звери, – сказал им Нуххар, – гляжу я на вас и понимаю: неправильно вы поступаете.

– А откуда тебе знать, как мы поступаем? – огрызнулись звери, однако на Нуххара нападать не спешили. Знали, что он хитер, силен и ловок.

– Да я ведь вижу, – хмыкнул Нуххар. – Впились вы друг другу в горло без всякого смысла.

– А какой должен быть в этом смысл? – удивились звери. – Мы голодны, и нет у нас другой цели, кроме как насытиться друг другом.

– Вы все погибнете, – засмеялся Нуххар, – и я заберу ваше мясо, вот и вся польза от вашего единоборства. Не вам, но мне. Что ж, продолжайте, продолжайте, а я подожду, пока от вас останутся три куска мяса мне в котел.

– Для чего ты говоришь нам все это? – спросили звери.

– Для того, что не хочу вашей бесславной погибели, – ответил Нуххар. – У меня ведь тоже есть понятие о чести, а говорят ведь, что бесчестно добытый кусок быстрее гниет и может испортить всю похлебку. Поэтому сделаем так: сперва бейтесь двое, один на один, а третий пусть стоит в стороне. Когда же победит один другого, я заберу к себе побежденного, чтобы он не совершил какой-нибудь подлости и не попробовал отомстить за себя, пока победитель будет занят новым поединком.

Звери переглянулись и снова уставились на Нуххара.

– И с чего мы начнем?

– Пусть сперва сражаются Зверь Лесной и Зверь Степной, – распорядился Нуххар.

– Да мы ведь так и делали! – зарычали раздосадованные звери. – Выходит, не очень-то мы нуждались в твоих советах, чтобы поступить правильно.

– Нет, вы нуждаетесь и в моих советах, и в моем присутствии, – возразил Нуххар. – А я намерен судить ваше сражение. Чтобы все вышло без подвоха и обмана.

– А как ты будешь судить нас? – удивились звери. – Ты ведь не зверь!

– Поэтому я и буду судить честно. Мне ведь безразлично, кто из вас победит.

– Да ты ведь голоден, как ты сможешь судить честно!

– Поверьте мне, я буду судить честно, – повторил Нуххар, лукавый тролль, который всегда знал чего хочет и умел добиваться этого.

Звери были глупее тролля и потому согласились.

Нуххар уселся на корточки и махнул рукой. Тотчас же Зверь Лесной опять вцепился в горло Зверю Степному, и долго они рычали, и плевались шерстью, и даже откусывали друг от друга большие куски мяса. Зверь Домашний весь трясся от возбуждения, так ему хотелось ввязаться в эту драку, но Нуххар удерживал его, показывая ему нож.

Наконец Зверь Степной дернулся в челюстях Зверя Лесного и распростерся на земле. Его мутнеющий глаз уставился на Нуххара, а лапы затряслись в агонии.

Нуххар вскочил и замахал рукой с ножом, ярко сверкающим на солнце.

– Эй, стой! Как уговорено, побежденного я забираю.

Зверь Лесной разжал челюсти и сказал, обращаясь к Нуххару:

– Для чего мне отдавать тебе этого зверя, если я его почти уже убил и сейчас ничто не помешает мне его съесть?

Зверь Домашний зарычал от негодования, а Нуххар засмеялся:

– Не будь меня, Зверь Домашний уже вцепился бы тебе в загривок! Отдавай-ка мне побежденного, как мы условились, и готовься к новой схватке.

А Зверю Домашнему Нуххар сказал:

– Пора.

Тотчас взлетела пыль из-под лап Зверя Домашнего, так стремительно кинулся он на Зверя Лесного, оскалив все свои клыки и выставив острые винтовые рога.

А Нуххар подобрал Зверя Степного и уложил его рядом с собой на травку. Зверь был серьезно ранен, но его можно было спасти. Нуххар разорвал свою одежду и заткнул тряпками его зияющие раны. Потом они вместе стали следить за поединком.

Как уже упоминалось, Зверь Домашний был сильнее Зверя Лесного, потому что он жил дома и пил очень жирное молоко и лизал сметану. И еще у Домашнего Зверя были рога, а у Лесного – только когти.

А клыки имелись у них обоих.

Вот сцепились они, глядеть страшно. Рычанье поднялось такое, что облака на небе разогнало. Живое мясо они отгрызали друг от друга и выплевывали по сторонам, и куски плоти так и прыгали везде, точно лягушки.

Нуххар даже в ладоши захлопал, таким удивительным показалось ему зрелище.

А Звери боролись не на жизнь, а на смерть, и не в последнюю очередь потому, что каждому из них хотелось оказаться победителем и выйти на поединок с самим троллем.

Кровь у троллей, на вкус зверей, очень сладкая, густая и хорошо ударяет в голову. Она для зверей – точно хмельной мед для человека, особенно если выпить не в меру.

Когда звери думали об этом лакомстве, у них текли слюни, и они принимались урчать животами.

В конце концов одолел Зверь Домашний.

Тролль тотчас же вскочил и закричал:

– Эй, Домашний Зверь! Не убивай Зверя Лесного. Отдай-ка ты его мне, как и сговаривались. Я хочу залечить его раны, а ты, если не боишься, получишь в противники меня.

Зверь Домашний тихо ворчал, припав к земле и сверкая желтыми глазами. Его хвост лупил по земле с такой яростью, словно земля в чем-то перед ним провинилась.

Тролль без страха подошел к Лесному Зверю, оттащил его в сторону и приказал Зверю Степному:

– Полижи его раны.

А сам повернулся к Зверю Домашнему и сказал:

– Я готов.

Зверь Домашний прыгнул на Нуххара и выбил ему рогом один глаз.

Нуххар упал на землю, а Зверь Домашний встал над ним так, что правая его лапа оказалась у одного Нуххарова плеча, а левая – возле другого. У Нуххара из одной глазницы текла кровь, а из другой – ядовитые слезы, так что видел он, по правде сказать, очень немногое. Зверь Домашний капал на него слюной, бил его по ногам хвостом и рыл когтями землю, оставляя возле ушей Нуххара глубокие бороздки.

Ни один зверь, даже Домашний, не может просто так сожрать тролля; ему непременно нужно сперва поглумиться, хотя бы самую малость, иначе пищеварение нарушится и зверь может умереть от заворота кишок.

И вот пока Домашний Зверь кобенился и праздновал победу, два других зверя, спасенных Нуххаром, набросились на победителя и вцепились ему в холку. Они терзали его, как могли, слабыми челюстями и сломанными когтями. Все же их было двое, а Домашний Зверь остался в одиночестве. И в конце концов те два зверя отогнали Домашнего, и он убежал.

А Нуххар облизал свое мокрое лицо длинным фиолетовым языком – у всех троллей очень длинный и очень сильный язык, которым можно пользоваться даже как хлыстом, – и попробовал встать, но ничего у него не получилось.

Нуххар со стоном упал на четвереньки, а выбитый глаз откатился в сторону и закопался в пыль, так что Нуххар его больше никогда не видел (этот глаз потом склевали птицы и два дня летали пьяные).

Звери увидели, что тролль, как и они, ходит теперь на четырех конечностях, а не на двух, и засмеялись.

Нуххар вцепился левой рукой в шерсть Лесного Зверя, а правой – в шерсть Степного, и они, спотыкаясь, падая и рыча, все-таки дотащили его до дому.

В хижине Нуххара было удобно и тепло, там имелось укрытие от дождя и ветра, а в кладовке стояли бочки с едой. Все трое побежденных, усталые, так и рухнули на пол и проспали несколько дней, а когда они проснулись, то были совершенно здоровы, только у Нуххара с той поры остался лишь один глаз, и тот подмигивающий.

Зажили они втроем: одноглазый тролль Нуххар, Зверь Лесной и Зверь Степной. А Зверь Домашний бродил неподалеку, охотился, рычал тоскливо и яростно, оставлял везде свои погадки, но близко к Нуххаровой хижине подходить не решался.

Однажды Зверь Лесной спросил одноглазого тролля Нуххара:

– Как это вышло, что мы доверили тебе судить наши поединки?

– Я уговорил вас, вот вы и согласились, – ответил Нуххар. – Разве я судил вас не по справедливости?

– Это так, – согласился Зверь Лесной, – но в конце концов ни один из нас не остался в выигрыше.

– Точно, – ответил Нуххар.

– А почему? – опять спросил Зверь Лесной.

– Потому что я – хитрый тролль Нуххар, а вы – глупые звери, – ответил Нуххар.

– Но мне-то ты можешь объяснить, как тебе удалось обмануть нас! – горячо сказал Зверь Лесной. – Мы ведь с тобой теперь друзья. Я помню, как ты спас меня от клыков Зверя Домашнего, и никогда не подниму на тебя лапу.

– В твою дружбу я верю, – кивнул Нуххар, – но объяснить, как я обманул вас троих, не смогу.

– Почему? – спросил Зверь Лесной.

Нуххар показал ему сперва на левое свое ухо, потом на правое.

– Две причины, видишь?

Он отогнул пальцами левое ухо.

– Хитрец не раскроет своей хитрости – первая причина.

Зверь Лесной кивнул, недоверчиво глядя на его уши.

Нуххар взял двумя пальцами правое свое ухо и подергал за него.

– А вторая причина: ты хоть и друг мне теперь, но остаешься зверем и потому не поймешь.

Лесной Зверь обиделся, но ненадолго; поразмыслив, он понял, что Нуххар совершенно прав.

Однажды Нуххар вышел поутру из хижины и увидел, что прямо перед порогом сидит Зверь Домашний.

– Эй! – воскликнул Нуххар. – Чего тебе надобно? Только не говори, что пришел порвать меня на куски, ведь ты однажды уже одолел меня в честном поединке и выбил мне один глаз.

– Это так, – сказал Зверь Домашний и горестно вздохнул. – Но вот что не дает мне с тех пор покоя, Нуххар: отчего вы, побежденные, живете так весело и сытно, в то время как я, победитель, шастаю по лесам один-одинешенек, и часто голодаю, и мокну под дождем, и мерзну на ветру?

– Потому что мы живем втроем в моей хижине, – ответил Нуххар, – и когда у нас выдаются неудачи на охоте, мы берем из моих запасов, а когда у нас удачные дни, мы восполняем то, что съели из бочек. Таким образом, у нас всегда хватает еды.

– Это умно, – признал Зверь Домашний. – Но почему же я так не могу? Ведь я сильнее вас всех!

– Ты не умеешь так потому, что ты – зверь, а я умею так потому, что я – тролль, – сказал Нуххар. – И пока ты не признаешь этой очевидной истины, голодать тебе, и мерзнуть, и мокнуть, Зверь Домашний, несмотря на то что в сражениях ты одолел нас всех.

Тут Зверь Домашний растянулся на брюхе и улегся перед Нуххаром, шевеля хвостом.

– Я тоже хочу жить в твоей хижине, – сказал Зверь Домашний.

– Что ж, – ответил на это Нуххар, хитрый одноглазый тролль, – добро пожаловать!

Вот так и стали служить Нуххару Зверь Лесной, Зверь Степной да Зверь Домашний. Всех он привязал к себе своей хитростью, ну и еще добротой своего сердца (ведь Нуххар и сам был некогда и уродлив, и глуп, поэтому жалел всех, в ком усматривал с собой хотя бы малое сходство).

И еще Нуххар говорил, что никого нельзя держать в неволе, ни хитрых, ни глупых, и оттого никогда не терял друзей.

* * *

Когда женщина открыла глаза, то увидела темноту и решетки. Потом она пошевелилась, потому что всегда, просыпаясь, потягивалась, и вспомнила, что ее руки прикованы.

– Эй, – позвала она.

Наверное, это неправильно – сразу говорить «эй». Надо как-то иначе.

Она задумалась. «Здравствуйте» – так говорят, когда видят собеседника, а она никого не видит. «Привет» – слишком радостно, а в этом подземелье совсем не радостно. «Кто-нибудь!» – чересчур много отчаяния. Это может огорчить тех, кто ее услышит. Вот и выходило, что «эй» – лучше всего. И она снова позвала:

– Эй!

– Что раскричалась? – услышала она отдаленный голос.

И сразу же, как по команде, темнота оживилась, забубнила, загремела цепями, зарычала, затрясла тяжелыми патлами.

– Где мы? – спросила женщина. Ей казалось, что ответ на этот вопрос поможет разгадать все остальные загадки. Она долго обдумывала, какое слово лучше употребить: «Где я?» или «Где мы?» И в конце концов пришла к выводу, что «я» прозвучит слишком самонадеянно, а «мы» будет и по-дружески, и близко к истине. – Где мы?

– Под землей, тебе ж сказали, – пробурчал другой голос.

– Зачем мы здесь? – снова спросила женщина.

– Ты тролль? – рыкнул третий голос. – Ты сгниешь здесь!

«В этом „ты“ очень много от „я“, – подумала женщина. – Кажется, тот, кто сказал мне это, отчаялся и не боится заразить отчаянием остальных. Но ведь это неприлично!» Она против воли почувствовала приступ высокомерия.

– Я нигде не сгнию, потому что у меня есть дети, – заявила она.

Маленькая молния блеснула перед ее глазами, когда она это произносила, – таким сильным было ее счастье при мысли о детях.

– У меня их целых четверо, – похвасталась женщина.

Но никто из прочих пленников этой молнии не видел. Все их молнии, должно быть, погасли уже очень давно.

– Мы тролли, а они нас ловят, – промолвил угрюмый бас. От звука этого голоса все звенья на цепи затряслись и наполнились пчелиным гудением. – Они ловят нас, вот и все тебе объяснение.

– Охотники.

– Охотницы.

– Они нас ловят.

Женщина не поняла, что это было – эхо или множество голосов. Но чем бы это ни было, у баса, несомненно, имелись и мощь, и власть. Поэтому когда женщина заговорила снова, она обращалась именно к нему:

– И что они с нами делают? Зачем держат нас в заточении? Если они считают, что мы – их враги, то почему бы им просто не убивать нас?

Бас расхохотался, а вслед за ним засмеялись и остальные. Но это был неправильный смех. Тролли не должны так смеяться. Тролль вообще смеется чаще, чем человек. Он смеется над смешным, над удивительным, над грозным, над опасностью, над колыбелью, над врагом, над котлом с добрым варевом. Тролль не смеется только над троллихой, потому что это против правил хорошего тона и к тому же может оказаться чрезвычайно опасным. А эти тролли смеялись над женщиной. Над той, которая попала в беду и теперь задавала вопросы. Они посмеялись над троллихой, и это лучше всяких слов свидетельствовало о том, как же низко они пали в своем несчастье. Женщина понимала все это, поэтому она рассердилась и приказала:

– Объясняйте!

Тогда они устыдились и заговорили по-другому. Они стали ей все объяснять:

– Они нас ловят.

– Ты уже поняла, что они нас ловят?

– Они поймали нас.

– Они научились нас ловить.

– Они ловят нас, ловят и притаскивают сюда.

– Они запирают нас здесь.

– Они заковывают нас в цепи и сажают под замок.

Женщина молчала, вынуждая тех, невидимых в темноте, продолжать, и они послушно продолжали, потому что провинились перед знатной троллихой и теперь изо всех сил заглаживали свою вину.

– Но они не убивают нас.

– Мы бы тоже не стали убивать их сразу.

– Мы бы сперва заставили их страдать и мучиться.

– Они бы работали на нас.

Для троллей слова «работа», «страдание» и «неволя» были однокоренными. Да и для других народов это обстоит точно так же, но одни только тролли признаются в этом открыто.

– Мы делали бы их толстыми.

– Толстые рабы – вот кем бы они у нас были.

– И они бы страдали и мучились нам на радость.

– Вот как бы мы с ними поступили.

– Совсем не так поступают они с нами.

– Они не получают удовольствия, захватив нас.

– Мы сидим в темноте, а они даже не видят наших несчастий.

– Они не приходят полюбоваться.

– Они не умеют злорадствовать! – выкрикнул резкий металлический голос, судя по всему, принадлежащий молодому троллю. – Я оскорблен!

– Мы все оскорблены, – задумчиво произнесла женщина. – Но для чего же все-таки они ловят нас и держат взаперти?

– Нам не место в их мире, так они утверждают, – после очень долгой паузы произнес молодой тролль.

Троллиха громко фыркнула:

– Какая чушь! В любом мире найдется место для тролля. И они это тоже знают, иначе для чего бы им обменивать своих детей на наших?

Некоторое время все переговаривались на эту тему, и чем дольше другие пленники соглашались с троллихой, тем яснее она понимала, что они что-то от нее утаивают. Поэтому она позволила им побурчать и поразглагольствовать вволю, а потом просто спросила:

– О чем же вы так упорно не хотите мне говорить?

Тут-то они и взорвались. Осыпали всевозможными проклятьями тех троллей, что осмелились посмеяться над женщиной! Как будто не все они были в этом виновны, а только некоторые. Мол, это из-за глупых насмешников вина перед знатной троллихой выросла настолько, что теперь даже солгать ей – и то будет преступлением (а лгать женщине у троллей дозволяется и даже считается за добродетель). И отмолчаться не получится, ведь она задала прямой вопрос.

– Да не заставит же она нас силой, – высказался один из троллей, но остальные на него зашикали.

– Хочешь умереть в бесчестье?

И наконец они сказали ей правду:

– Из нашей крови люди делают какое-то особое лекарство, очень для них важное. Они обменивают его на большие деньги. Вот почему они держат нас здесь.

И всё разом намертво смолкло. На мгновение женщине показалось, будто все ее товарищи по несчастью разом исчезли и она осталась в подземелье одна. Женщина дико перепугалась. Она закричала:

– Эй! Эй!

А когда кругом зашевелились другие тролли и звякнули чужие цепи, она сразу же успокоилась и даже засмеялась от облегчения.

– Вы здесь!

– Куда бы мы делись, – сказали другие пленные тролли.

Женщина успокоилась и продолжила свои расспросы:

– Но как же они делают свое важное лекарство из нашей крови, если содержат нас в такой невообразимой грязи и сырости! Я видела их больницы по телевизору, там всегда должно быть чисто, и у всех специальные шапочки и перчатки.

– Наша кровь так чиста, что ей не требуется ни шапочек, ни перчаток, – сказал один тролль.

А другой добавил:

– Наша кровь разъест любые шапочки и перчатки.

– У них есть потребное оборудование для этой работы, – сказал третий тролль. – Не прокусишь, очень прочное.

– Бесчестные существа, – проговорила женщина презрительным тоном. Ей стало значительно легче, когда она сумела почувствовать презрение.

– Они делают из нашей крови лекарства, чтобы стать сильнее и моложе, – прибавил владелец металлического голоса, молодой тролль.

Троллиха сразу вспомнила запах, исходивший от охотницы, и поняла, что теперь другие тролли говорят ей правду. Она откинулась к стене и опять задремала. Она совершенно обессилела, а разговор ее измучил. «Это потому, что у меня забрали много крови», – поняла она, и ей стало дурно.

* * *

Дети стояли в парке и смотрели на странное сооружение из земли и необработанного булыжника. Это была искусственная гора. Небольшая горка, если говорить точнее. Небольшая даже для детей, которые и сами-то были пока что невелики.

Странной была ее неестественность. Здесь не сама земля сочла нужным обзавестись утолщением, а какие-то люди, вопреки природе, постарались. Навезли песка и камней, насыпали и утрамбовали.

На плоской верхушке горы те люди устроили площадку с ограждением в виде цепей. В такие цепи запросто можно заковать тролля. Наверняка строители нарочно все так спланировали, чтобы, не вызывая подозрений, заказать на каком-нибудь металлическом заводе длинные и толстые цепи, гораздо длиннее, чем требуется для ограждения площадки. Вот эти-то цепи и используются теперь в тайной темнице для троллей, там, под горой, глубоко в земле.

Детям не понадобилось произносить свою догадку вслух: мысль была достаточно очевидной и носилась между братьями и сестрами, как ополоумевшая муха в банке, попеременно ударяясь то об один лоб, то о другой.

Внутри горы имелся безнадежно закрытый бар. При создании горки считалось, что бар этот будет постоянно открытым, день и ночь. Туда будут приходить люди, чтобы выпить: днем – в полутьме и прохладе, а ночью – в сырости и сумраке. Иногда хочется поменять солнечную зелень парка на подвальную влажность подобного бара – ради контраста. Что до ночной тьмы, то человек, в отличие от тролля, охотно повернется к ней спиной и войдет в любую дверь, лишь бы только она была открыта.

Но сейчас тяжелая дубовая дверь подгорного бара была заперта на огромный, проржавевший засов. Под дверь намело много мусора. Сюда давно никто не входил, ни днем, ни ночью. В засоренном фонтане возле входа валялись обломки летних стульев.

Дети долго смотрели на горку и бар. Они даже отошли подальше, чтобы впечатление было более полным.

«Парк такой веселый, а это место – жуткое, – подумала младшая дочь, покусывая губы. – Оно неприятное. Его хочется обходить стороной. Все вокруг приятное, а это – нет».

На самом деле тролли вовсе не предпочитают сырые и темные места. Тролли любят яркий солнечный свет. Только в троллином мире солнце светит иначе, и там больше красного и оранжевого, такого, от чего у людей заболели бы глаза. Но и зеленое солнце человеческого мира для троллей предпочтительнее, чем сырость и тьма. И особенно – чем такие заброшенные и грязные места, как этот бар, где никогда не происходило ничего хорошего и даже выпивка действовала отвратительно.

«Здесь всегда ощущалась опасность, – подумала старшая дочь. – Поэтому люди и обходили это место стороной. Поэтому и разорился бар». Она кое-что знала о барах и разорении, потому что смотрела телевизор. Мама разрешала детям это.

Младший брат сел на корточки, тряхнул кистями лохматых рук, шумно втянул ноздрями воздух. Остальные дети наблюдали за ним.

– Ой, обезьянка! – сказал какой-то проходивший мимо посторонний ребенок. – Обезьянка, мама!

Он потянул родительницу за собой и скоро уже стоял перед осиротевшими детьми и смотрел на младшего братца. А младший братец, подняв мордочку, смотрел на него.

– Можно сфотографироваться с вашей обезьянкой? – вежливо спросил у детей посторонний мальчик.

Дети переглянулись, и старшая сестра сказала:

– Да.

А потом приказала младшему братцу:

– Обними этого мальчика за шею, как будто ты его любишь.

Так они и сделали. Родительница сфотографировала своего мальчика в объятиях тролленка, дала старшей девочке пятьдесят рублей и поскорее ушла, уводя с собой отпрыска.

Младший братец обнюхал пятьдесят рублей и сморщился. Ему не понравился запах.

– Обменяй это поскорее на еду, – жалобно протянул он. – Я хочу съесть эти деньги и выбросить их вон.

Младшая сестра спросила:

– Ты нашел то, что мы искали?

– Да, – ответил лохматый братец. – Наша мама – внутри горки. И я думаю, что там, внутри, – очень опасно.

Они обошли горку со всех сторон в поисках входа, а потом старший брат сказал:

– Дождемся ночи и вломимся через бар.

* * *

Енифар не умела бегать так, как бегал тролль, ее спутник: быстро и ровно, всегда с одинаковым дыханием. Она то обгоняла спасенного пленника, то отставала от него. Если она обходила его, то громко над ним потешалась, а если отставала, то помалкивала и сердито сопела у него за спиной, так, что у тролля щекотка ходила между лопаток. Он, конечно, все слышал, но никак не показывал виду.

Они возвращались в ту сторону, откуда пришел отряд. К границе, к троллиным землям. Деревня оставалась по левую руку, они нарочно обходили ее по широкой дуге, чтобы избежать ненужных встреч.

Наконец Енифар совершенно выбилась из сил, тогда тролль остановился, повернулся к ней и сказал:

– Я очень устал. Передохнем.

Она повалилась на землю прямо там, где стояла, и проворчала:

– Вы, мужчины, всегда бросаете дело на половине.

– Случается, – согласился он.

Ее лицо заливал такой горячий пот, что ей казалось, что кожа ее вот-вот оплавится, а кровь под кожей закипит и пойдет из носа пузырями.

– От этого все беды и невыигранные войны, – продолжала Енифар, с жадностью глядя в холодное небо.

– Войны ведутся вовсе не для того, чтобы их выигрывать, – возразил тролль, – а ради удовольствия. Если война такова, что ее непременно надо выиграть, значит, дело совсем плохо. Но такое, к счастью, происходит очень редко.

Енифар разрыла ногтями землю, вытащила клок травы вместе с корнями и положила себе на лицо, чтобы охладиться.

– Когда ты спал в плену, – снова заговорила она, – что тебе снилось?

Тролль задумался, пересчитывая собственные пальцы: такая у него была манера собирать мысли воедино; потом признался:

– Плохо помню. Меня ударили по голове. Для чего тебе знать мои сны?

– Хочу понять, одно и то же снится тебе в плену и на свободе или разное, – объяснила Енифар. – Мне все кажется, что свободные сны – совсем без видений или легкие, непонятные, без всякого смысла. Просто отдых, понимаешь? А вот сны рабские или пленные – эти, наоборот, сочные, полные подробностей и приключений, в них много прикосновений и сердечной боли; они тяжелые и хорошо запоминаются. Из таких снов и берутся все истории для рассказов.

– Откуда тебе известно о рабских и пленных снах? – спросил тролль.

Енифар не ответила, только надулась, но в темноте, да еще с комком травы на лице она могла бы и не трудиться корчить гримасы, ее все равно не было видно.

– Ты не знала никогда настоящего плена, – сказал ей тролль, которого она освободила. – Подумаешь, люди, которые должны тебя кормить, ругаются и дерутся! Эдак всякий, услыхав дурное слово, сочтет себя порабощенным и начнет плакать…

Они оба засмеялись и хохотали вволю, пока не насытились; спешить им было некуда. Потом тролль сказал более серьезно:

– Пока твои руки не связаны и ты можешь подпрыгнуть и не удариться макушкой о потолок, считай себя свободной. А вот когда ты сидишь в глубине горы, и над тобой навалена целая толща земли, и тебя приковали цепями к каменной стене – вот тогда начинай беспокоиться. Знаешь сказку о женщине, которую поймали охотники на троллей и спрятали внутри горы?

– Ну, – сказала Енифар, – возможно, кое-что я и слышала. А может быть, я сама все это и придумала.

Она вытащила еще один комок земли и взгромоздила себе на лицо, поверх первого. Какой-то муравей или жучок, определенно, проползал по ее виску, равнодушный к тому, где ползет и кого щекочет.

– Эту историю рассказывают храбрым детям, чтобы они не сомневались в своей храбрости, – сказал тролль.

Енифар прищурилась:

– А ты ее откуда взял? У тебя ведь нет детей!

– Не были, так будут, – возразил тролль, – да я же и сам когда-то был ребенком. Но ты права, – признался он тотчас же вслед за этим и размяк, – про женщину в плену у горы я узнал совсем недавно. Побежденным и пленникам снятся странные сны, – ты угадала, Енифар.

Девочка громко фыркнула, и земля с корней вырванных ею растений посыпалась ей в глаза.

– Я и сама погребена под землей, смотри, – сказала она. – Меня ли удивить историей о женщине, спрятанной внутри земляной горы!

* * *

Когда стемнело, четверо детей собрались возле тяжелой дубовой двери и стали руками разгребать мусор, заваливший вход. С наступлением сумерек многое изменилось. Днем люди ходили по парку в одиночку или парами. Эти люди были общительны и любопытны и легко могли привязаться к детям, играющим возле закрытого бара. Но в темноте люди начали сбиваться в стаи, а это гораздо более замкнутые сообщества, и туда не принимают посторонних, разве что из желания превратить их в жертву.

Однако стаи не только жестоки, они еще и предусмотрительны и наделены крепким, правильным инстинктом, которого напрочь лишены одинокие существа. Поэтому ни одна из стай не останавливалась возле четверых тролльских детей, не наблюдала за ними и, уж конечно, не задавала им никаких вопросов. Только один раз над ними посмеялись, очень громко, но издалека, и дети сочли, что это вполне безопасно.

Когда дверь была освобождена, старший мальчик подошел к ней и улыбнулся. У него были отличные зубы, белые и крепкие, и он принялся грызть дубовую древесину. Сказать по правде, пришлось ему изрядно потрудиться! Он погружал лицо в тяжелые доски и мазал их слюной, так что со стороны могло бы показаться, будто он лобызает дверь, – ну что за глупость! Разве двери целуют?

– Еще как целуют, – уверенно сказала младшая дочь и передернула плечами так, что все розовые оборки на ее платье встрепенулись. – Особенно если за дверью спит возлюбленная, а сама дверь заперта!

– Не говори о том, о чем тебе говорить рано, – остановила ее старшая сестра. Но при этом она мечтательно улыбнулась.

А их брат продолжал грызть дверь, и острые занозы застревали у него в деснах. Губы и язык его кровоточили. Однако он упорно размачивал древесину слюной, скреб ее резцами и, набрав полный рот щепок, выплевывал их.

Младший братец сидел на корточках, раздувал ноздри и кивал: запах их матери становился все сильнее.

Когда отверстие оказалось достаточно большим, чтобы туда можно было просунуть руку, старшая сестра подошла к брату, обняла его за плечи и отодвинула в сторону.

– Довольно, – строго проговорила она.

Мальчик обратил к ней распухшее, испачканное кровью лицо и улыбнулся. Улыбка открыла целый лес щепок, вонзившихся между зубами. И еще несколько заноз торчало из щек, а одна оказалась прямо под носом.

Старшая сестра сказала:

– Приведи себя в порядок. Что за вид!

И пригладила пальцем его брови.

Она вложила руку в отверстие, проделанное в двери, и, прихватив край доски, с усилием выломала ее. Затем пнула дверь, и та треснула пополам.

Перед детьми открылся черный зев, и они быстро вошли внутрь.

В брошенном баре оказалось душно и мокро, а темнота стояла такая, что дети почувствовали себя упавшими в пропасть.

Тогда младшая дочка с глазами-звездочками плюнула себе в ладонь, и ее рука загорелась, как факел. Сразу же пространство стало обыденным и довольно тесным, и дети увидели пустую стойку бара и треснувшее зеркало за ней. На стенах висели скособоченные картинки, заплывшие от сырости и старости.

Младшая дочь женщины подняла руку и медленно обвела ею весь бар, чтобы высветить каждый закуток. И наконец они увидели то, что хотели: низкий лаз сразу за стойкой, в углу. Очевидно, там и начинался вход в подземелье.

– Я пойду первым, – сказал младший братец после долгого молчания.

Дети молчали – не потому, что каждый боялся идти вперед, а потому, что они попросту не знали, какими словами выразить происходящее. Но младший братец, хоть и был похож на тролля из самой низшей касты, нашел правильные слова.

– Я хорошо ползаю, – прибавил он. – И у меня есть нюх.

– У нас у всех есть нюх! – возмутилась старшая сестра. (На самом деле она была благодарна меньшому тролленку за то, что он оказался умнее всех.) – А я еще и сильная.

– Я пойду первым, – повторил младший братец.

– А я – последней, – подхватила младшая сестра. – Чтобы освещать дорогу тем, кто впереди.

Старший брат молчал, выдергивая изо рта занозы, но когда сестры посмотрели на него, он улыбался, и зубы у него были красными, словно он их выкрасил, как и подобает настоящему троллю.

И они нырнули в лаз.

Гора сжимала их со всех сторон и норовила раздавить, но когда такое случалось, старшая сестра приподнимала земную толщу, упираясь локтями в пол и выгибая по-кошачьи позвоночник. В эти мгновения ее хвостик напрягался и вытягивался, как стрела, так что в конце концов ее джинсы лопнули сзади. Раздосадованная девочка разодрала их когтями, и они превратились в юбку, состоящую из десятка лохматых лент, наподобие дикарской одежды. К слову сказать, обычно так и одеваются настоящие троллихи, только ленты их одежды, причудливо перевитые, сотканы из самого лучшего шелка и украшены бубенцами и узорами.

Дети ползли под землей целую вечность, а на земле прошло всего сорок минут. Таково свойство жизни в пещерах: время здесь идет совершенно иначе, нежели на поверхности, и с этим следует смириться.

Наконец навстречу им потек широкой полосой воздух – не сдавленный, как в тоннеле, а разжиженный. И в этом воздухе ощущался едва различимый запах их матери.

Дети замерли возле выхода из тоннеля. Младшая сестра сжала руку в кулак, и свет погас. Очень долго они прислушивались, пытаясь определить, где же они находятся и кто таится в темноте, кроме них.

«Я слышу бряканье, – подумала младшая сестра, почесывая пальцем зудящую серединку ладони. – Похоже на то, как звенят вилки и ножи, когда моешь посуду».

«Я слышу вздохи, – подумала старшая сестра и вздохнула сама. – Такие глубокие, словно кто-то объелся и теперь смотрит по телевизору чувствительный фильм».

«Я слышу, как скрипят зубы! Здесь тролли!» – подумал младший братец.

Забыв об осторожности, младшая сестра раскрыла ладонь, и все вокруг озарилось мягким светом. Огромная пещера словно расцвела, а свет разливался все дальше, ни одной подробности не позволяя оставаться спрятанной в тени.

Дети увидели разом всё: и решетки, и камни, и троллей, прикованных к большим железным кольцам, и низкие потолки, такие, чтобы самым рослым давили на макушку и заставляли втягивать голову в плечи. Всё там было плохо, даже еда в некрасивых, расплющенных тарелках.

– Что это за место? – спросила младшая сестра, обводя вокруг себя рукой. – Мне здесь очень не нравится.

А старшая пронзительно закричала:

– Мама!

Троллиха, дремавшая на земляном полу, встрепенулась и бросилась к решетке. Из-под ее ногтей сочилась влага.

Лохматое существо свернулось в комок и стремительно покатилось по полу. Младший сын троллихи не боялся ни удариться, ни испачкаться – он ощущал запах своей матери и спешил к ней, как только мог. Грязь, что скопилась на полу в пещере, впитывалась в его шерстку, и таким образом образовалась чистая и ровная дорожка. Вот по ней-то и ступали остальные дети, родившиеся в зеленом ящике для садовой рассады.

Когда чумазый комок ударился о решетку, троллиха вскрикнула, а комок распался, разжался и оказался ее меньшим сынком. Старшие дети тоже подбежали к клетке, где была заперта их мать, и схватились руками за прутья.

Они были так разгневаны, что прутья под их руками раскалились. Дети принялись колотить по ним руками и ногами, и их кожа покрылась волдырями от ожогов.

* * *

– И тут, конечно же, на шум явилась охотница на троллей, собственной персоной, и с ней еще дюжина охотников, и все они были хорошо одеты, и с дубинами в руках, и еще с разным оружием, и все они набросились на детей и попытались их убить, да? – сказала Енифар и села, отряхивая обеими руками лицо и волосы. – Так всегда бывает, и хорошего в этом мало.

– Напротив, в этом было много хорошего, – возразил тролль, – ведь у них имелись при себе ключи от всех замков.

– Это очень глупо – постоянно носить такие важные ключи с собой да еще держать их на поясе или в кармане, – заметила Енифар. – Если бы мне поручили охранять пленников, я бы никогда не допустила подобной ошибки.

– Эту ошибку допускают все тюремщики, иначе в мире не осталось бы подобных сказок, – ответил ей тролль. – Впрочем, ключи были только у охотницы, а двое мужчин, которые пришли с ней, сжимали в руках пистолеты.

Они прицелились в детей, которые, ошалев от ярости и боли, всё лупили и лупили по решеткам, так что помещение наполнилось звоном, грохотом, воплями, вонью раскаленного железа и запахом паленой кожи.

Люди открыли стрельбу, однако попасть в троллят оказалось не так-то просто, ведь те все время перебегали с места на место, приседали или подпрыгивали и притом выкликали самые разнообразные и ужаснейшие ругательства, а старшая девочка еще и размахивала своим шелковистым длинным хвостиком.

Все это создавало в пещере страшную сумятицу.

Пленные тролли рычали и напрягали свои цепи, стараясь вырвать их из гнезд. Двоих пленников случайно ранило выстрелами, а один, кажется, и вовсе погиб и теперь свешивался в оковах со стены, косматый и бессильный, как огромный лишайник.

Старший из мальчиков набросился на женщину-охотницу и впился зубами ей в плечо, пачкая своей кровью ее одежду. Пока та отбивалась, младшая из девочек сжала руку в кулачок и изо всех сил ударила злодейку в нос.

Это она умела, потому что родилась уже готовой драчуньей; уж такой ее изначально задумывала мама.

Охотница вскрикнула, а ее спутники-мужчины разом повернулись и нацелили пистолеты на старшего брата и младшую сестру.

Тогда самый маленький из всех, косматый тролленок взмахнул руками и прыгнул на одного из этих сильных, вооруженных мужчин. От неожиданности охранник сдуру пальнул и попал в своего товарища; тут-то все повалились друг на друга, смешивая человеческую кровь с троллиной. Охотница кричала как безумная, потому что косматый мальчик выдергивал у себя шерсть и запихивал комки в нос и в глаза ненавистной женщине, укравшей его мать. А шерсть у тролленка была очень грязная.

Мертвый охранник всем мешал, и об него все спотыкались. Живой охранник продолжал размахивать пистолетом, но тут с пушечным грохотом лопнула одна из цепей, и здоровенный тролль – обладатель басового голоса – с размаху ударился всем телом о раскаленную решетку. На его коже остались вертикальные полосы, ярко-красные и дымящиеся, однако прутья выскочили из гнезд и празднично запели на полу, а тролль вырвался на свободу.

– Я знаю, что случилось дальше. Он увидел старшую сестрицу в лохмотьях, которые едва прикрывали ее тело, да так и застыл на месте, – сказала Енифар. Она кивнула, отвечая своим грустным мыслям, и прибавила: – И охранник сразу же застрелил этого тролля. Но зато тот умер, любуясь прекрасной женщиной, поэтому его последний вздох был счастливым.

– Откуда тебе известны такие вещи? – удивился тролль, который рассказывал девочке эту сказку.

– Наверное, видела во сне, – ответила Енифар. – А ты разве нет?

Он пожал плечами:

– Смерть на глазах троллихи – лучшее доказательство любви, если другие доказательства запрещены или невозможны. У людей это по-другому. Когда люди говорят, что «умирают от любви», это просто-напросто означает, что им скучно.

– Если бы люди действительно умирали от любви и больше ни от чего другого, – презрительно сказала Енифар, – они бы жили вечно.

* * *

Жила однажды красавица, ее звали Бээву. У нее были толстые косы, каждая толщиной в ляжку. Когда она укладывала волосы баранками вокруг ушей, то казалось, будто у нее три головы вместо одной.

У нее был отец, а у отца было четыре коровы. Бээву очень любила этих коров и ходила их пасти. Однажды на коров напал Зверь Лесной, но Бээву схватила Зверя за переднюю и заднюю лапы и разорвала на кусочки, а его внутренности скормила своим коровам.

Вечером она отправилась доить коров.

Коровы встретили ее веселым мычанием, а Бээву поставила ведро, уселась на маленькую скамеечку и взялась за дело. Она надоила целое ведро отборнейшего и густейшего молока, процедила его сквозь толстую сеть, сплетенную из ее собственных волос, перелила в кувшин и понесла в дом.

Тем временем к отцу приехал в гости один тролль по имени Хонно. Это был очень красивый молодой тролль, с густыми синими волосами и одной белой прядью на затылке. У него были черные глаза и розовые губы, такие нежные, что впору было принять их за раздавленные лепестки, прилипшие к лицу.

Когда Хонно увидел Бээву, то потерял дар речи, а она поставила молоко на стол перед гостем и своим отцом и сама уселась рядом, сложив руки на коленях.

На самом деле мысленно она насмехалась над Хонно, и уж он-то об этом сразу догадался, потому что Бээву ему очень понравилась. А отец девушки ничего не понял. Для начала он посмотрел на молоко и увидел, что оно розовое.

– Разве наши коровы доятся розовым молоком? – строго спросил отец Бээву.

Бээву сказала:

– Как видишь.

– Но это очень странно, – продолжал ее отец, – сколько я держу коров, их молоко всегда было белым.

– А сегодня оно розовое, – упрямо сказала Бээву, – потому что наши коровы наелись окровавленных внутренностей Зверя Лесного.

Отец разгневался на Бээву; он встал и хлопнул кулаком о ладонь.

– Как ты могла так поступить с нашими коровами! – вскричал он. – Ведь теперь они захотят питаться только свежим мясом, уж я-то знаю. Стоит скотине отведать окровавленных внутренностей, и уже не заставишь ее есть траву, как раньше. Где я найду столько зверей, лесных и степных, чтобы прокормить четырех коров да еще пятую корову в придачу?

Бээву затрясла своими пышными волосами и затопала ногами, не вставая, впрочем, со скамьи. Левым коленом она проломила стол, а правым ухитрилась ударить гостя, причем совершенно того не желая.

– Не называй меня коровой, отец, потому что у меня нет рогов и я не даю молоко!

– Зато ты глупа, как корова, и у тебя есть хвост! – сказал отец. – И за то, что ты испортила мое чудесное стадо, я приказываю тебе уйти из моего дома и не попадаться мне на глаза десять лет.

Бээву сказала:

– Сам уходи, если не любишь розовое молоко, а мне и такое нравится.

Тогда отец схватил ее за волосы и силком вытащил из своего дома, а под конец наградил хорошим пинком, так что Бээву пролетела через весь двор, протаранила стену сарая, снесла ворота и только на краю пастбища упала на землю.

Тролль Хонно выпил все розовое молоко, какое только было на столе, включая и лужицы от разлитого, вежливо облизал кувшин и сказал отцу девушки:

– Если ты позволишь, я догоню ее, поймаю и женюсь на ней.

– Хо-хо, – проговорил, пыхтя, отец Бээву, – что ж, давно я не видывал молодых троллей, разорванных пополам. А мои коровы, сам видишь, приохотились теперь к живому мясу, так что недолго тебе осталось ходить в женихах. Ступай, если так хочешь, догони Бээву и попробуй укусить ее за хвост, авось она размякнет и согласится стать твоей женой.

Получив, таким образом, согласие отца девушки, Хонно выбежал из дома. Он торопился догнать Бээву, но той уже и след простыл.

Хонно долго бегал по окрестностям, а отец Бээву стоял на крыше своего дома, откуда хорошо было видно на много полетов стрелы вокруг, и громко смеялся.

Наконец Хонно устал – и от насмешек, и от беготни – и пошел в лес. Он брел не разбирая пути, заблудился, проголодался, захотел пить, проклял все на свете и больше всего – розовое молоко, потом подумал о косах Бээву и громко завыл.

И словно бы в ответ донесся чей-то отчаянный вой. К первому голосу прибавился второй и третий, а четвертый голос скулил и рыдал на все лады.

Хонно приободрился и начал продираться туда, откуда доносился этот хор. И скоро он увидел одноглазого тролля, который застрял в зарослях, и притом застрял намертво.

Волосы этого тролля запутались в густых ветках кустарника, и чем больше бедняга мотал головой и дергался, тем хуже ему приходилось. На его голове, по правде сказать, не осталось уже ни одного волоса, который не обвился бы вокруг какого-нибудь прутика, и к тому же не по одному разу.

Одежда этого тролля зацепилась о колючки. Она была прочной и потому не хотела рваться, и чем яростнее злополучный пленник бился в своих путах, тем хуже ему приходилось: все больше и больше колючек впивалось в его тело.

Ноги тролля увязли в трясине почти по колено, и только гибкие ветки кустарника, к которым он, можно сказать, прирос, не позволяли ему провалиться туда по пояс, а то и ухнуть с головой. Он пытался высвободить ноги, но обувь у тролля была хорошая, крепкие ремни обвивали колени и бедра и надежно удерживали сапоги на месте, так что выдернуть ноги из западни тролль также не мог.

А рядом с этим троллем сидели Зверь Лесной и Зверь Степной и жалобно выли…

– Погоди-ка, – прервал тут Енифар ее собеседник, – так ведь Зверя Лесного только что поймала та троллиха, Бээву. Поймала и разорвала его на куски голыми руками! Как же получилось, что он, целехонький, сидел рядом с попавшим в ловушку троллем и выл?

– Да так и получилось, – с досадой отвечала Енифар, – что это был другой Зверь Лесной. Что, один только на свете Зверь Лесной? Их много! И когда я говорю «Зверь Лесной», я имею в виду одного из множества… Чего ж тут непонятного?

И она продолжила рассказывать историю.

Хонно остановился на безопасном расстоянии, чтобы самому не угодить в ту же беду, и закричал:

– Эй, тролль! Что с тобой случилось?

Теперь становится совершенно очевидно, что этот Хонно был куда как глуповат. Можно подумать, он и сам не видел, что случилось с этим троллем.

Тот тролль закричал ему в ответ:

– Я тебе не «эй», а Нуххар, потому что у меня один глаз!

Какая связь между «Нуххаром» и «одним глазом» – неизвестно, потому что эти слова не родственные; впрочем, с определенностью можно сказать лишь: жил тогда такой тролль по имени Нуххар, и у него действительно был один глаз.

В общем, это был он, Нуххар. О чем и узнал Хонно в тот самый миг, когда Нуххар сказал ему об этом.

– Эй, Нуххар, – окликнул его Хонно более спокойным голосом, потому что кое-что начало проясняться у него в голове, – а что это с тобой случилось?

– Я угодил в западню, – ответил Нуххар. Он уже догадался, что перед ним полный дурак. – Мои волосы запутались в ветках, моя одежда нацепилась на колючки, а ноги увязли в болоте.

– Как это вышло? – опять спросил Хонно.

– Я потерял Зверя Домашнего и пошел его разыскивать, – объяснил Нуххар и с ненавистью плюнул в Зверя Домашнего, рыдавшего тут же неподалеку. Слюна тролля ожгла спину Зверя, и он с визгом отскочил подальше. Там он уселся, обиженно посмотрел на хозяина и принялся чесать лапой ухо. – А тем временем завяз в болоте. Стал выбираться – зацепился одеждой. Дернулся повыше – угодил волосами куда не следует.

– Я должен помочь тебе, – после некоторого раздумья решил Хонно.

– Да уж хорошо бы, – вздохнул Нуххар. – А то от моего зверья толку никакого, только воют.

– Если я помогу тебе, ты мне поможешь? – спросил Хонно, который вздумал вдруг проявить некоторые проблески ума.

– Разумеется, – заверил его Нуххар. – Давай освобождай меня поскорее.

– Погоди, зачем так спешить? – рассудительно проговорил Хонно. – Сперва выслушай, в какой помощи я нуждаюсь. И еще следует заранее понять, в состоянии ли ты помочь мне. Потому что если я попрошу тебя о чем-то невыполнимом, то это будет просто нечестно с твоей стороны.

– С моей? – нахмурился Нуххар (кажется, этот Хонно оказался умней, чем притворялся, а Нуххар такого не любил).

– Ну да, ты ведь в любом случае мне пообещаешь помощь, потому что хочешь на свободу, – объяснил Хонно. – Но если моя просьба окажется непосильной для тебя, то вот и получится, что ты меня обманул. В твоем возрасте, да еще имея только один глаз, обманывать нехорошо.

– Обманывать хорошо в любом возрасте и с любым количеством глаз, – возразил Нуххар. – Так что помогай мне скорее, а я сделаю все, что ты ни попросишь.

– Я хочу жениться на одной девушке, – сказал Хонно. – Ее зовут Бээву. Она пасет коров.

Тут Зверь Лесной громко зарычал, потому что он знал уже о той участи, которая постигла его сородича. (Вот видишь! Лесных зверей не один, а несколько, и тот, погибший, приходился этому, здравствующему, каким-то близким сородичем!)

– Цыть! – прикрикнул на Зверя Нуххар. – Хорош выть! – И обратился к Хонно: – Бээву – могучая девица с тяжелым нравом. Из нее получится добрая жена. Я помогу тебе. А теперь – давай вытаскивай меня.

– Я отрежу твои волосы, порву твою одежду и под конец сниму с тебя сапоги, – рассказал ему Хонно. – Вот ты и окажешься на свободе.

– Ты полный дурак! – загремел Нуххар. – Ты хочешь погубить меня! Едва ты освободишь мои волосы и тело, как ноги утянут меня в трясину. Нет, сперва сними с меня сапоги, чтобы я смог выдернуть ноги из болота и поджать их под себя, потом срежь мои волосы, а уж после этого отбегай в сторону и жди.

Так Хонно и поступил.

Сперва он настелил ветки, чтобы можно было подобраться по трясине к самым ногам Нуххара. Лежа на животе, Хонно отрезал ремни, удерживающие сапоги на месте, и Нуххар принялся сучить ногами пуще прежнего, и дергался, как муха, прилипшая к сладенькому, и наконец вытащил ноги на волю, очень синие и сморщенные от долгого пребывания в заточении и сырости.

– Теперь волосы! – потребовал Нуххар.

Хонно забрался на куст, прогибавшийся под его тяжестью почти до самой земли, и принялся отпиливать ножом спутанные патлы Нуххара, причем Нуххар корчил при этом ужасающие рожи и широко раскрывал рот, но не кричал, терпел боль молча, а Звери – Лесной и Степной – хватали Хонно за ноги дико разинутыми пастями. Зверь же Домашний жалобно скулил и поглядывал на происходящее издалека.

Когда волосы Нуххара оказались на свободе, ветки распрямились и, разрывая одежду тролля, выбросили его вперед, как катапульта бросает камень. Вместе с Нуххаром пролетел по воздуху и Хонно, пролетел и грянулся о землю всем телом, так что из него чуть весь дух не вышел.

Оба тролля полежали некоторое время в неподвижности, чтобы прийти в себя и обрести дыхание, а потом зашевелились, приподнялись на локтях, наконец уселись, уставились друг на друга и начали смеяться, причем у Нуххара еще и текли из единственного глаза слезы.

Хитроумный тролль Нуххар был обстрижен глупым Хонно так криво и коротко, что напоминал теперь скорее заросший лишайником камень, нежели тролля. От долгих криков, слез и смеха нос у него съехал на одну сторону, а рот – на другую. Нуххар знал, как он выглядит, а Хонно это видел, вот они оба и смеялись.

Потом Нуххар стал серьезным и спросил Хонно:

– Для чего тебе жениться на Бээву?

Этот вопрос застал Хонно врасплох. Он думал довольно долго, как лучше ответить, и наконец сказал:

– Она красива и желанна. Она сварливая, у нее толстые косы. Любой здравомыслящий тролль захотел бы такую женщину себе в жены. К тому же ее отец мне посоветовал это сделать.

– Ты прав, – сказал Нуххар, усмехаясь. – Для тебя не найдется жены лучше, чем Бээву, и я охотно помогу тебе заполучить ее. Слушай. Когда она бежала прочь из дома, то так торопилась, что не остановилась, чтобы помочь мне. Хоть она и видела, в какое я угодил положение, да и я умолял ее всеми возможными умолительствами, чтобы она задержалась и спасла меня от неминуемой смерти.

– Умереть от голода и жажды, застряв в кустах и трясине, – очень неприятная смерть, – сказал Хонно, которому не хотелось обсуждать жестокое поведение его будущей невесты.

– Ха! От жажды и голода! – сказал Нуххар. – Да ты совсем наивный юнец. Я умер бы от жажды – да не своей, от голода – да от чужого. Попросту говоря, парень, меня бы съели.

– Съели? – изумился Хонно и зачем-то оглянулся, но ничего нового у себя за спиной не заметил. – Кто бы съел тебя?

– Мои Звери – Лесной, Степной и Домашний, – ответил Нуххар. – Вот кто!

– Но ведь они же твои Звери, – не понял Хонно, – как бы они стали тебя есть?

– Голод взял бы верх над преданностью, как оно всегда и бывает, – ответил Нуххар. – А когда они проголодались бы как следует, непременно набросились бы на меня – и всё, поминай как звали.

– Они же могли пойти охотиться в другое место, – предположил Хонно.

– Плохо ты знаешь животных, – поморщился Нуххар. – Зачем им идти куда-то в другое место, когда здесь, у них под носом, уже готовая добыча?

– Но ведь они… твои… – пробормотал Хонно.

Нуххар подобрал палку и швырнул в Лесного Зверя. Тот отскочил и оскалился, однако далеко не ушел.

– Они мои, и поэтому оставались со мной, – объяснил Нуххар троллю Хонно медленно, как маленькому. – Но они голодные, и потому бы меня съели. Они не уходили, потому что не хотели бросать меня одного, и еще потому, что я был готовой добычей. Это уж как повернется судьба. Освободился я – вот я и хвалю их за преданность. А не освободился бы – они сами похвалили бы себя за догадливость. Ты очень плохо разбираешься в животных, так нельзя, Хонно, ведь ты собираешься стать мужем Бээву, а она – опаснее всех трех моих зверей вместе взятых.

– Одного она точно не станет делать, – сказал Хонно, – она не станет меня есть.

И снова Нуххар подумал, что этот парень умнее, чем выглядит. Но на сей раз Нуххару это понравилось.

* * *

Беленькая девочка-подменыш проснулась, увидела свою мать и сразу потянулась к ней. Тонкие светлые прядки рассыпались по шелковому полу шатра, когда девочка приподняла голову, так что казалось, будто пряди удерживают ее и не позволяют ей встать. Но на самом деле все было не так.

– Хорошо ли ты спала? – спросила ее Аргвайр, грустно улыбаясь.

Девочка не поняла ни слова, но она была очень рада, когда красивая мать помогла ей сесть и одеться в новую одежду. Девочка мешала матери одевать себя, она толкалась лбом и тихо смеялась, думая, что все это шутки.

Переодев дочь и накормив ее сладкой кашей, Аргвайр позволила ей играть с драгоценностями из сундучка, а сама уселась скрестив ноги и взялась за шитье: она расшивала золотыми бусами головной убор, для которого сама нарисовала узор в виде трех зверей, сцепившихся в схватке. Этих зверей в природе не существовало – ни в мире людей, ни в мире троллей, ни в мире большого города, где на троллей велась охота и где их томили в подземной темнице, если удавалось поймать. Аргвайр сама придумала, как должны выглядеть эти звери, а назывались они Зверь Лесной, Зверь Степной и Зверь Домашний, все трое – кровожадные и хищные твари, любители пожрать красное, основательно перемазав при этом морду. «Самый подходящий головной убор для юной невесты, – думала Аргвайр, продевая золотую нить в серебряную иглу и приступая к работе. – Жаль, что никакая моя дочь не наденет его – ни эта, добренькая и беленькая, ни та, злющая и чернущая, ни эта, полоумная, ни та, многохитрая; ну да ладно, пусть хранится, может быть, потом народится еще какая-нибудь дочь, вот для нее и сгодится». Троллиха разложила бусины в нужном порядке, чтобы брать их не думая и не глядя, но тут подошла дочка-подменыш, села рядом на корточки и принялась трогать бусины пальцем. Она касалась этих бус очень осторожно, очевидно понимая, что нарушение порядка огорчит ее красивую мать.

– Бусы, – сказала Аргвайр. – Бусы, головной убор и туфли – вот что необходимо юной невесте. И клянусь тремя зверями, которых я придумала и нарисовала пальцем на речном песке, я сделаю все три подарка, а уж кому они достанутся – это совершенно не мое дело.

Беленькая девочка смеялась и кивала головой, а ее волосы плясали так весело, словно жили собственной жизнью и, по какому-то их тайному волосяному календарю, у них был сегодня большой праздник с выпивкой и танцами.

* * *

– Когда она убегала, – рассказывал Нуххар троллю Хонно (они добрались до хижины одноглазого и пили там густую брагу), – когда эта твоя Бээву убегала от своего отца, от порченых коров, от тебя и от моих зверей, она потеряла кое-что. Наверняка она теперь горюет из-за этой потери. Потому что такие вещи не так-то просто отыскать и уж тем более – непросто завладеть ими.

Хонно молча моргал. Густая брага подействовала на него сильнее, чем он предполагал. И криво и коротко остриженный Нуххар все еще казался ему странным, поэтому Хонно подливал и подливал себе в кружку. Нуххар был слишком пьян и чересчур счастлив, чтобы замечать это. В противном случае он бы, конечно, остановил безудержное пьянство своего молодого гостя.

– Ты меня спросишь, – сказал Нуххар заплетающимся языком, – что же она потеряла, кроме отчего дома, коров и будущности? – Он поднял палец и посмотрел на него. Потом покачал пальцем перед носом у себя, медленно передвинул руку и покачал тем же пальцем перед носом у Хонно. – Она потеряла бусы. А какая невеста без бус?

– Какая? – спросил Хонно, завороженно следя за движением черного скрюченного пальца одноглазого Нуххара.

– Нищая! – отрезал Нуххар. – Ну виданное ли дело, чтобы троллиха выходила замуж как нищая? Да еще такая богатая троллиха, как Бээву! У нее одни только волосы весят больше, чем целая корова.

– Это справедливо, – сказал Хонно и закрыл глаза.

Нуххар убрал палец, предварительно поцеловав себе ноготь. Затем он выбросил вперед кулак.

– Вторая вещь, – сказал он, – это башмаки. Я сам видел, как они летели с ее ног, когда она катилась по склону, – у ее отца очень тяжелая рука, доложу я тебе! Никогда еще не доводилось мне наблюдать такого замечательного отцовского тычка.

– Мне неприятно слышать такое о Бээву, – проговорил Хонно, но Нуххар только отмахнулся:

– Я не о Бээву говорю, а об ее отце. Многие троллихи ходят босыми в знак того, что не намерены покидать седло, разве что для того чтобы перейти на шелковый пол шатра или на мягкие ковры, но Бээву – другая. Она любит бегать пешком, и у нее отличнейшие башмаки из пестрой кожи, вышитые по краю и с крепкими каблуками.

– Ты следил за ней! – воскликнул Хонно. – Теперь я понял. Наверное, ты и сам не прочь был бы на ней жениться. Иначе для чего тебе так внимательно к ней приглядываться?

– Я – настоящий тролль, – гордо сказал Нуххар, – хоть у меня и только один глаз. Такому, как я, довольно одной только моей любви, и моя любовь может существовать без обладания. Она кормится собой, как девочка, грызущая ногти, и не содержит в себе ни малейшей толики себялюбия. Если есть в моей любви какое-либо отдельное «-любие», то это лишь бээвулюбие, которое подразумевает, что я желаю ей счастья. Я хорошо узнал ее, пока подглядывал за ней на пастбище и у нее дома. Ей нужен такой муж, как ты: влюбленный, глуповатый и рохля, но при этом с благородным сердцем. Ты отвечаешь всем ее требованиям.

– Она пока что ничего от меня не требовала! – сказал Хонно, несколько уязвленный. Ему, естественно, не понравилось, что его называют рохлей.

– Она просто еще не знает, что может потребовать от тебя все потребное и получить это, – ответил Нуххар. – Но она узнает; а пока что ты должен отыскать ее бусы и башмаки.

– Угу, – сказал Хонно.

Нуххар поднялся, громко икнул, провел ладонью по остриженной голове, крякнул, качнулся, едва не своротил собственную хижину, засмеялся и вышел наружу. Хонно откинулся к стене, закрыл глаза. У него сильно кружилась голова – и от браги, и от мыслей о Бээву. Он облизал губы и ощутил вдруг вкус от розового молока испорченных коров.

Вернулся Нуххар; он нес с собой еще один кувшин с брагой, а под мышкой у него был здоровенный кусок плохо прожаренного мяса, так что вся одежда Нуххара пропиталась жиром, кровью и копотью.

– Перекусим, – предложил Нуххар.

Они уселись рядком, толкаясь плечами, и впились зубами в один кусок. Это сблизило их еще больше.

Несколько раз в щели между дверью и косяком Хонно ловил голодный взгляд блестящих звериных глаз. Все три зверя сидели там и следили за тем, как тролли едят плохо прожаренное мясо, но врываться в хижину не смели.

Неожиданно Нуххар выпустил мясо из зубов и стукнул себя кулаком по голове.

– Третье, – сказал он. – Я совсем забыл рассказать тебе про третью вещь, которую потеряла Бээву.

Хонно открыл глаза и мутно посмотрел на своего собеседника. Тот что-то говорил: шевелил губами, двигал бровью над живым глазом, моргал и кивал весьма убедительно… Но ни одного слова Хонно не услышал.

* * *

Когда старшая дочь женщины увидела, как охранник застрелил тролля, она пришла в настоящую ярость и с кулаками набросилась на убийцу. Он, не задумываясь, выстрелил в молодую троллиху: ведь она не была человеком и к тому же угрожала его жизни. Если бы этот охранник был троллем, он не посмел бы даже поднять руку, чтобы закрыться, вздумай девочка его ударить. Но охранник, как только что упоминалось, был человеком, и это говорило отнюдь не в его пользу.

Старшая дочь женщины подпрыгнула очень высоко, да еще повернулась прямо в воздухе, так что вся ее одежда распахнулась и разлетелась веером. Поэтому пули, выпущенные охранником, растерялись и не знали, какую мишень им поражать, и они пронзили каждый лоскуток на одежде девочки-троллихи, однако не задели ее тела.

А она упала прямо на своего врага и вонзила ногти ему в горло.

Пистолет дернулся еще один раз и бесцельно пальнул в пол, а потом вывалился и издох.

Тем временем младшая дочь уселась верхом на поверженную охотницу и принялась разбивать ей лицо кулачками. Девочка попадала то в глаз врагини, то в ее скулу, то в губу и воинственно вскрикивала при этом. А потом она вскочила, сорвала с охотницы связку ключей, которую та носила на шее (голова охотницы звучно стукнулась об пол), и побежала к решеткам.

Обжигая пальцы, девочка в розовом платье открывала клетку за клеткой, все ближе подбираясь к матери: та могла подождать, ведь она потеряла сознание и не видела большей части из происходящего. Тролли выбегали наружу и, ополоумев, рвались к выходу, и скоро уже они забили собой весь тоннель. Земля под горой тряслась и вздрагивала, так много троллей лезло по подземному ходу одновременно.

А дети вытащили из клетки свою мать.

Она уже пришла в себя и уселась на полу.

Молодые тролли стояли перед ней: девочка в розовом платье с пламенем на середине ладошки, девушка в одеянии из лохматых джинсовых лент, мальчик с кровавой улыбкой и горбатый уродец с опаленной и грязной шерсткой.

Мама поцеловала их всех по очереди, и младшего, испачканного ребенка – крепче всех.

А охотница, чуть живая, смотрела на них с ненавистью.

* * *

– Как ты думаешь, – сказала Енифар своему собеседнику-троллю, – почему та женщина, та троллиха, мать четверых детей, вдруг очутилась в большом городе? Было бы куда проще для нее, если бы она жила в мире троллей. Судя по всему, она была храбрая, вежливая и хорошо воспитывала своих детей. Она прожила бы там, у вас, в большом почете.

– Я думаю, – ответил тролль медленно, – что она тоже была подменышем. Когда-то давным-давно какого-то безвестного человеческого ребенка обменяли на троллиного. Человеческое дитя в троллином мире обычно не доживает до зрелых лет. Что-то не так обстоит с нашим солнцем, оно сжигает белокожих, как бы мы их ни оберегали. А вот троллиное дитя – другое дело; в мире людей оно может считаться некрасивым, или неприспособленным, или сущеглупым, но умирать оно не умирает и становится взрослым и старым, а иногда даже делает неплохую карьеру.

– Думаешь, и я могла бы в конце концов приспособиться к жизни среди людей? – недоверчиво спросила Енифар.

Тролль покачал головой.

– Никогда я такого не думал, Енифар! Ты слишком знатна для того, чтобы навсегда оставаться с людьми, да еще с крестьянами… Так ведь и та женщина, подумай-ка хорошенько, тоже приспособилась весьма плохо, хоть и жила не с крестьянами, а в большом городе, где все дома каменные и гораздо меньше грязи и тяжелой работы. И все-таки она оставалась там совершенно чужой. Будь иначе, с ней не случилось бы всех этих приключений.

– Для чего же люди крадут наших детей? – спросила опять Енифар.

– Ни один мир, Енифар, не может обходиться без троллей, – ответил ее спутник. – Без нас жизнь была бы пресной и невозможной.

– Тогда почему люди истребляют вас по эту сторону границы?

– Потому что мы грабим их деревни, – ответил тролль, ухмыльнувшись.

– Ну, это я знаю, – проговорила Енифар задумчиво. – Если бы вы вздумали напасть на мою деревню, я бы тоже вас убивала.

– Иногда дружба или вражда – вопрос расстояния, – сказал тролль. – Знаешь историю о Быроххе и Скельдвеа, королеве фэйри?

* * *

Жил однажды тролль по имени Бырохх. Он был рослый и рыжий, с огромным горбатым носом, и это делало его красивым и привлекательным. Когда он ел, брызги летели из его рта, когда он смеялся, поднимался ветер, когда он спал, земля под ним шла пузырями, а когда он однажды спрыгнул с дерева, на том месте, куда он приземлился, образовалась вмятина такого размера, что в ней потом похоронили двоих друзей, убивших друг друга на поединке.

Как-то раз Бырохх заблудился на охоте. Впоследствии он утверждал, что и не думал терять дорогу, а просто ветки за его спиной переплелись особым образом, чтобы он перестал узнавать привычные места и в конце концов заплутал и очутился в совершенно незнакомом месте.

Он увидел хорошенькую полянку с белыми и голубыми цветами. Голубые цветы отмечали те земные пятна, где имелась влага, а белые – высокие, густые, с трубчатыми стеблями – были, несомненно, ядовитыми.

Бырохху так понравилась эта поляна, что он сразу уселся там и вытащил из-за пояса флягу.

И тут земля перед ним расступилась, и наружу вышла Скельдвеа, королева фэйри.

Скельдвеа была мала ростом и так хрупка, что ее самое впору было принять за стебель. И совершенно очевидно, что она была так же ядовита, как и цветы на ее любимой полянке.

– Охо-хо! – закричал Бырохх. – Вот это да! Неужто ты – настоящая фэйри? Да если бы мне сказали, что со мной такое случится, я в жизни бы не поверил.

– Почему? – спросила Скельдвеа, уязвленная его словами.

Глаза у Скельдвеа были ярко-зеленые, а волосы такого же рыжего цвета, как и у Бырохха. Только одно это их и роднило, а во всем остальном они являли собою полную противоположность.

– Да потому, – сказал Бырохх, которому нечего было терять, – что вы, фэйри, терпеть не можете нас, троллей, и никогда перед нами вот так запросто не выскакиваете.

– Как я погляжу, – заявила Скельдвеа, – ты слишком много знаешь о нас, фэйри.

– Да уж, наслышан, – фыркнул Бырохх.

– И что о нас говорят? – полюбопытствовала Скельдвеа.

– А вот что вы любопытны, как все грызуны, – ответил Бырохх.

Скельдвеа покраснела и от негодования потеряла дар речи.

А Бырохх продолжал как ни в чем не бывало:

– Еще у нас говорят, что у некоторых фэйри по две души, своя и чужая, а у некоторых и вовсе ее нет.

Скельдвеа молчала, и Бырохх подумал: «А я-то попал не в бровь, а в глаз! Гляди ты на эту фэйри – покраснела и молчит. Точно, угадал я. И у нее наверняка несколько душ вместо одной, она ведь жадная».

Бырохх хлебнул опять из фляги и принялся насвистывать, всем своим видом показывая, что ему безразлично негодование, которое он вызвал у собеседницы.

Между тем Скельдвеа спросила:

– Хочешь ли ты покушать?

– Не отказался бы, – ответил тролль.

– В таком случае, идем, – позвала Скельдвеа. – Я провожу тебя в мой чертог.

– Ух ты! – обрадовался тролль. – А что это такое?

– Это подземная комната, – ответила Скельдвеа, – там накрыты столы, и играет музыка, и полно рабов, которые подносят блюда с мясом и хлебом, и спелыми фруктами, и всем, что тебе захочется.

– И даже с сердцем Зверя Домашнего? – недоверчиво спросил Бырохх.

А Домашний Зверь, самый дикий и хищный из всех зверей, обладал огромным сердцем, очень сочным и питательным, и все тролли время от времени охотились на Домашнего Зверя ради его сердца.

– Наверное, – поморщилась Скельдвеа. – Я никогда не спрашиваю, что я ем.

– А вдруг тебя отравят? – удивился Бырохх. – Нельзя так безоглядно доверять поварам и охотникам, среди них тоже могут быть негодяи.

– Меня невозможно отравить, ведь я – королева фэйри, – ответила Скельдвеа. – Если что-то меня и отравит, то только чужая любовь, а я стараюсь до такого не доводить.

– Хватит разговоров! – оборвал ее тролль. – Я ужасно голоден, а ты своими разговорами еще больше раздразнила мой аппетит.

Скельдвеа хлопнула в ладоши, земля опять расступилась, и они с Быроххом провалились в подземный чертог.

Там все было так, как описывала королева фэйри: накрытые столы, музыкальные инструменты и десятки незримых рабов (видны были только их руки, подающие кувшины с вином, молоком, брагой, сметаной и едва забродившим соком растений, где большую часть составляли пузыри; деревянные подносы с разной мелко нарезанной и потому трудно определяемой едой, а также краюхи, высушенные свиные ушки, копченые ребрышки, нанизанные на веревку фрукты, фаршированные бычьи кишки, копытца в маринаде и другие яства).

– Садись, – пригласила Бырохха Скельдвеа.

Тролль окинул взглядом чертог, и горящие лампы, и зависшие в воздухе руки с угощеньями, и музыкальные инструменты, которые сами собой начинали трепетать, подрагивать и испускать звуки, едва лишь тролль поворачивал в их сторону глазные яблоки. Наконец Бырохх уставился прямо на Скельдвеа.

– А ты что же не садишься? – спросил он. – Может быть, тут у тебя какие-то ловушки приготовлены, а я и не знаю.

– Никаких ловушек! – ответила Скельдвеа и преспокойно устроилась на скамье.

Видя, что с ней действительно ничего не произошло, тролль больше не раздумывал. Он плюхнулся на ту же скамью, в десяти шагах от королевы фэйри, и потянулся к огромному блюду, на котором лежал зажаренный кабаний бок.

– Ты уверен, что хочешь это съесть? – спросила Скельдвеа.

Бырохх не ответил, поскольку считал, что поступки всегда говорят яснее любых слов.

Он схватил кабаний бок обеими руками и впился в него зубами. Тролль был так голоден, что умял кабаний бок в считаные минуты и только об одном пожалел: что здесь не было ни одного тролля, чтобы сразиться с ним на обглоданных мослах.

А предлагать подобный поединок фэйри он не решался – и не потому даже, что фэйри с презреньем отвергла бы древний обычай, исстари развлекавший троллей на их пиршествах, но потому, что Скельдвеа была слишком уж мала и тонка. «Ее, пожалуй, с одного удара костью перешибешь», – не без сожаления думал тролль, оглядывая королеву фэйри с головы до ног, наверное, уже в четырнадцатый или пятнадцатый раз.

А Скельдвеа сказала:

– Что ж, ты съел то, что находилось на расстоянии десяти шагов от меня, и теперь ты никогда не посмеешь удалиться от меня дальше, чем на десять шагов.

– А, – сказал тролль, обтирая рот своими рыжими волосами, – так вот в чем была ловушка!

Скельдвеа не ответила, только сощурила глаза, внимательно наблюдая за Быроххом.

– А я-то думал, пока я здесь пирую, на земле проходят века, – сказал Бырохх.

– Может быть, и проходят, – не стала отпираться Скельдвеа.

Бырохх вздохнул:

– Хорошо бы так и было, а то слишком уж много всяких дел я натворил. Вернусь – а там уж все давно быльем поросло, можно начинать сначала.

– Больно ты хитер, Бырохх, но я не глупее, – сказала королева фэйри.

Она хлопнула в ладоши, и музыкальные инструменты сами собой заиграли. Следует отдать должное фэйри: хоть она и не любила грубую музыку троллей, но понимала, что никакая другая не возбудит у Бырохха аппетит надлежащей силы. Поэтому королева фэйри морщилась, инструменты тряслись от негодования и дребезжали, но послушно исполняли любимые троллиные напевы и плясовые. Что до Бырохха, то он был просто счастлив. Он гладил себе живот и щеки, он охал и хрюкал в тех местах, где песня казалась ему особенно смешной.

Скельдвеа наблюдала за ним с холодным презрением, но ничего не говорила.

А Бырохх вдруг почувствовал лютый голод и, чтобы насытиться, передвинулся, ерзая по скамье, на пять шагов ближе к Скельдвеа. Именно там на столе находились свиные ушки и маринованные копытца, не говоря уж о фаршированных потрохах.

– Берегись, – предупредила Скельдвеа, – если ты отведаешь этих яств, то не сможешь отойти от меня дальше, чем на пять шагов.

– Подумаешь! – ответствовал тролль. – Это заботит меня меньше всего, ведь я голоден, а здесь такая вкусная еда, и ее так много! Я просто обязан все это выпить и съесть.

С этим он сунул в пасть целую связку фаршированных кишок и принялся жевать, причем темно-красная разбухшая гирлянда свешивалась из его рта, слева и справа, и тянулась через весь стол.

Скельдвеа сказала:

– Скоро ты попадешь в рабство ко мне, глупый тролль.

Королева фэйри не считала нужным скрывать свои цели, ведь ее нынешний гость был такой легкой добычей!

Тут Бырохх повернулся к ней, весь испачканный еще не слизанной с лица пищей, и сказал с набитым ртом:

– А ты не думала о том, что и сама можешь попасть в собственные ловушки, Скельдвеа?

Она покачала красивой, царственной головой:

– Вот уж нет, Бырохх, этому не бывать! Я слишком хорошо знаю собственные ловушки… А сейчас – не хочешь ли ты отведать этого мясного пирога?

Она указала на огромный пирог, стоявший совсем близко от нее, всего в двух шагах.

– Охотно! – воскликнул Бырохх. – Только вот расправлюсь с этими колбасами, больно уж они вкусны.

Он продолжал жевать и, жуя, поглядывал на Скельдвеа.

– А скажи-ка мне, королева фэйри, есть ли среди твоих невидимых рабов тролли? – спросил вдруг Бырохх.

– Разумеется, – ответила фэйри высокомерно. – Я ведь поселилась на этих землях неспроста. Одни фэйри предпочитают залучать к себе людей, потому что именно людей они находят и забавными, и полезными, и даже необходимыми. Я же считаю, что от троллей больше пользы, потому что в них куда больше жизненной силы.

– А ты, кажется, пытаешься польстить мне, шалунья, – сказал Бырохх. – Что ж, это мне так нравится, что я, пожалуй, отведаю и мясного пирога… Но дай твоим фаршированным кишкам удобнее устроиться в моих кишках, ведь в правильном расположении еды по всем внутренностям едока – залог долголетия.

– Как хочешь, – ответила Скельдвеа с наигранным равнодушием. – Рабство у королевы фэйри – вещь совершенно добровольная, и никого я к этому не принуждаю.

И снова заиграла музыка, только на сей раз не разудалая, а немного даже печальная. Она тоже возбуждала аппетит, но по-другому, более тонко и хитро. Другим способом невозможно было заставить тролля съесть огромный жирный мясной пирог после того, как он уже умял, считай, полкабана и целую гору фаршированных кишок.

Тролль сказал Скельдвеа:

– Мне просто плакать хочется, такая замечательная играет у тебя музыка! – и засмеялся.

Скельдвеа пожала плечами:

– Ты не видел и тысячной доли тех богатств, которые спрятаны в моих чертогах.

– А что, – спросил Бырохх, – ты живешь тут одна?

– Да здесь полным-полно слуг, – ответила Скельдвеа. – С чего ты взял, что я живу в одиночестве?

– Да кто же считает слуг за компанию! – ответил Бырохх.

– Эй, поосторожнее, – предупредила Скельдвеа, – ведь мы говорим о твоих соплеменниках.

– Мне они, может, и соплеменники, а то и близкие родственники, – ответил на это Бырохх, – да тебе-то они никто. Вот я и удивляюсь, как ты выдерживаешь.

– Так ведь я их не вижу, – объяснила Скельдвеа. – Я нарочно погрузила их в туман, чтобы на виду оставались только их руки.

– Я бы поглядел на кого-нибудь из твоей родни, – сказал Бырохх.

Он подмигнул пустоте, и вдруг музыкальные инструменты зарыдали почти как люди, и весь чертог наполнился такой печалью, что по сметане, налитой в широкую глиняную плошку, пробежала рябь, как по песку после того, как море схлынет.

Скельдвеа сжала губы, превратив их в красную точку на очень бледном лице.

А Бырохх передвинулся к мясному пирогу и преспокойно принялся чавкать. Теперь он находился в двух шагах от Скельдвеа и знал, что ни при каких условиях не сможет увеличить это расстояние. Но тролль не слишком-то волновался: ведь если он не мог покинуть Скельдвеа, то и Скельдвеа, в свою очередь, оказывалась намертво привязанной к нему.

Скельдвеа проговорила мстительно:

– Теперь только одна вещь освободит тебя от моего общества, тролль: если ты согласишься стать моим рабом и прислуживать мне до конца твоих невидимых дней.

– Ну вот еще, – сказал тролль. – Может быть, я еще и не захочу этого. Мне нравится, когда ты так близко, Скельдвеа.

Она скрипнула зубами и делано рассмеялась.

– Все так говорят поначалу, а потом соглашаются.

– Посмотрим, кто первым из нас не выдержит, – предложил тролль, продолжая запихивать в рот огромные куски пирога. – Сдается мне, это будешь ты, Скельдвеа. Неужели ты согласишься долго выносить близость тролля? Я ведь в зубах ковыряю, и ножом, и ногтями, а вы, фэйри, такого не переносите.

– При всем желании я не сумею увеличить расстояние между нами, – сказала Скельдвеа. – Это может произойти лишь единственным способом, тем, о котором я тебе уже говорила.

– Стать твоим рабом? Превратиться в невидимку? Ну уж нет, ни за какие блага обоих миров и третьего мира в придачу! – возмутился тролль. – Ты только глянь на мои прекрасные рыжие волосы, на мои замечательные мышцы! А ты еще не видела, как они лоснятся, когда я раздеваюсь по пояс, раскрашиваю тело узорами и смазываю его маслом! У меня есть специальная меховая тряпочка, которой я себя натираю, чтобы блестеть, и клянусь тебе всем святым поднебесным, что после этих процедур я сверкаю, как настоящий бриллиант! И если ты намерена превратить эту драгоценность в нечто незримое и недоступное взору, ты просто злобная жаба и величайшая преступница по обе стороны границы, вот что я тебе скажу.

Скельдвеа пропустила всю эту тираду мимо ушей. Она внимательно смотрела на тролля, озаренного светом факелов, – толстого, с сальными губами и слипшимися от жира ресницами, и во рту у нее сделалось липко.

Однако кое-что из сказанного Быроххом не давало Скельдвеа покоя, и она поинтересовалась:

– Почему ты заговорил о моей родне?

– Может, жениться хочу! – сказал Бырохх дерзко. – Мало ли с кем ты окажешься в родстве! Не хотелось бы, знаешь ли, брать за себя проходимку. – И он принялся ковырять грязным ногтем в зубах.

Вид этого действа показался Скельдвеа отвратительным, она поскорее закрыла глаза и заткнула уши. Бырохх что-то проговорил в добавление к уже сказанному.

Скельдвеа переспросила:

– Что?

Бырохх схватил ее за руку, выдернул ее палец из уха и заставил слушать.

– Мне доводилось встречать твоих родственников, Скельдвеа, точно тебе говорю. У тебя ведь было… э… что-то вроде сестры?

– Да, – призналась Скельдвеа, не открывая глаз.

– Ага, – обрадовался Бырохх, – ну, я так и подумал. – (На самом деле он никакой сестры не видел, а просто угадал.)

– Где ты видел ее? – напустилась на него Скельдвеа.

– Там, и там, и там… – Бырохх сделал несколько неопределенных жестов, как бы желая охватить движением руки половину обитаемого мира. – Не помню где.

– У меня больше нет сестры, – произнесла Скельдвеа печально.

– Ну да? – удивился Бырохх. – А кто же тогда была та фэйри, что подарила мне свой ноготь?

Он не ожидал, что угадал настолько хорошо. Королева фэйри так и вспыхнула!

– Где ты его хранишь? – Скельдвеа вцепилась в руку Бырохха с такой силой и яростью, что тролль даже крякнул. – Где ты держишь ноготь моей сестры? Да отвечай же, громила!

– Я всегда говорил, что маленьким существам нельзя доверять, у них очень цепкая хватка, – недовольно пробурчал Бырохх.

Тролль долго шарил у себя за пазухой и наконец вынул орех.

– Я держу ее ноготь вот здесь. – Он показал орех Скельдвеа на раскрытой ладони, но когда она потянулась, быстро убрал руку. – Это моя вещь, не трогай.

– Если там ноготь моей сестры, я должна убедиться… – пробормотала Скельдвеа, жадно глядя на орех.

– Ладно, – разрешил Бырохх, – забирайся внутрь, если тебе так охота.

Скельдвеа нырнула в орех и принялась бродить там.

– Тут ничего нет, кроме шелухи, – донесся из скорлупы ее недовольный голос.

– Наверное, жучки съели ядрышко, – добродушно проговорил Бырохх. – Ищи лучше, ноготь должен быть где-то там.

Некоторое время Скельдвеа еще шуршала внутри ореха, а потом потребовала:

– А ну, выпусти меня наружу! Ты все наврал, злодейский тролль. Здесь нет никакого ногтя. Ты небось и в глаза мою сестру не видывал!

Тут Бырохх захохотал так громко, что со стен чертога посыпались арфы и барабанчики.

– Это точно, Скельдвеа, я все тебе наврал! – прокричал Бырохх. – Но ведь у тебя точно была когда-то сестра и ты ее потеряла, вот я догадался об этом и наплел тебе, будто встречал ее и храню у себя ее ноготь. Ловко придумано, а?

– Выпусти меня, – рассердилась Скельдвеа и застучала кулачками по скорлупе изнутри ореха.

– Ни за что! – воскликнул Бырохх. – Ты ведь помнишь наш первоначальный уговор: я не смею отходить от тебя дальше, чем на два шага, иначе становлюсь твоим рабом-невидимкой. Я выбрал первое – и теперь ты всегда будешь находиться при мне, Скельдвеа, внутри ореха, который я стану носить за пазухой.

И он поскорее залепил отверстие в скорлупе куском мясного пирога.

* * *

В общем, Хонно был глуп, но влюблен. Влюбившись, всякий тролль становится умнее, не навсегда, правда, а только на время изначальной влюбленности, покуда не будут сняты первые сливки.

Проснувшись в хижине Нуххара наутро после попойки, Хонно первым делом вспомнил о Бээву и о том, что она потеряла какие-то три важные вещи.

Первая, подумал он и прикусил большой палец левой руки, была бусами.

Ему представились большие круглые бусы, красные и синие, прыгающие на груди Бээву, когда та бежала очертя голову прочь из родительского дома. Он думал о том, как сыпались из глаз Бээву большие круглые слезы, красные и синие, как плясали в этих слезах отблески оранжевого солнца троллиного мира, как отражались в них попеременно бусины, то синие, то красные. И вот сорвались бусы с шеи Бээву и улетели в болото. Они упали среди больших ягод, растущих всегда на таких болотах, среди красных и синих ягод. «Стало быть, – решил Хонно, – первое, что мне следует сделать, – это отделить бусины от ягод и собрать их на нитку».

Ему понравилось, как ловко он начал соображать. Он выпустил из зубов прикушенный палец и вместо того заткнул языком правую ноздрю. Такая последовательность действий помогала ему думать.

«Она потеряла башмаки – вот вторая утраченная вещь».

Красные кожаные башмаки, которые так весело хлопали Бээву по круглым пяткам! Вот они сорвались с ног и упали, перевернувшись подошвами к небу, а Бээву так была разгневана и огорчена, что даже не заметила пропажи. Башмаки повисли на молодых ветках старого пня, неподалеку от того болота, где рассыпаны бусы. Там они и остались, и роса пропитывает их, а птицы их клюют.

«Что же было третьим из утраченного Бээву?» – Хонно вынул язык из ноздри и принялся вздыхать, но это совершенно не помогало ему вспомнить то, чего он не расслышал. В конце концов, он решил, что неплохо будет для начала подобрать хотя бы те первые две вещи. С башмаками и бусами тоже достанет хлопот.

Он встал, сунул за пазуху два куска жирного мяса, поклонился спящему Нуххару и выбрался за порог. Звери уже ожидали его. Едва завидев Хонно, они подбежали к нему с разинутыми пастями и стали ластиться, хоть и умильно, но с явственно различимым намеком на угрозу. Хонно отдал им мясо. Пока они ели, он ушел.

Ему не составило труда отыскать следы Бээву. Везде на траве лежала роса, кроме тех мест, где ступала обиженная троллиха: там все было сухо. По этим-то следам Хонно скоро вышел на болото. Оно было сочное и яркое, полное влаги и ягод, а из ближайшей кочки торчал старый пень, весь поросший лишайником. Это был почтеннейший пень, который вскормил тысячи поколений жуков и червяков и служил пьедесталом для тысяч лягушек. Его древесина пахла съедобным, а между щепочек собиралась вода, которую сладко было пить. Несколько веток выросли из того же корня. Они торчали вверх, строгие, как стрелы, и такие же глупые. И на двух из них висели красные башмаки, убежавшие с ног троллихи.

Хонно очень обрадовался, когда увидел их. Он скорее подбежал к ним, схватил и попытался снять с веток.

Да не тут-то было!

Каждый башмак Бээву весил не меньше, чем молодой теленок, и сколько ни старался Хонно, ничего у него не получалось. Он уж и так бился, и эдак, и пытался сверху напрыгивать, и подлезал снизу, и тряс ветки, и стукался лбом – все без толку.

Тогда он решил на время оставить башмаки и поискать лучше бусы. С тем он и вступил на болото, а оно представляло собой не что иное, как нарядный гамак, подвешенный над бездной. И очень скоро Хонно увидел первую бусину. Памятуя о том, каковы оказались башмаки, он прикоснулся к бусине с большой осторожностью. На ощупь она была теплой и гладкой, такой, что приятно трогать ее пальцами.

Хонно поднял ее – и тотчас ухнул в болото по пояс, такой тяжелой она оказалась.

И тут он понял, что положение у него безнадежное…

* * *

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – спросил тролль у Енифар.

Они стояли возле самой границы между владениями людей и владениями троллей. Как всегда, вдоль всей границы клубился густой серый туман. Это было очень тихое и немного жуткое место.

– Мы могли бы вернуться, – сказал тролль и оглянулся назад.

– Зачем? – насупилась Енифар.

– Они убили бы меня, – объяснил тролль.

– Ну, такое убийство – не самое лучшее, что могло бы случиться, – сказала Енифар. – Я вовсе не хочу этого. И я, кстати, не предательница людей, потому что одна жизнь, даже твоя, ничего не решает. Ты ведь не самый главный военачальник?

– Нет, – сказал тролль.

– Вот видишь! – обрадовалась Енифар. – Если ты не умрешь, люди в деревне не пострадают.

Он помолчал, а потом уставился на Енифар так, словно видел не теперешнюю девочку, а будущую женщину.

– Умереть у тебя на глазах, – проговорил он, – вот самый верный способ доказать, что ты действительно знатная троллиха. Я хотел сдаться… коль скоро ты запретила мне даже думать о твоем хвостике.

– Хорошо, ты меня вынудил сказать это! Да, у меня есть хвостик! – Енифар топнула ногой. – Довольно об этом. Я достаточно знатна, чтобы не нуждаться ни в каких доказательствах. Когда я захочу, чтобы ты умер за меня, я так и скажу.

– Вот и Бээву так говорила, – кивнул тролль, поглядывая одним глазом на Енифар, а другим – на границу. – Она была очень гордая, эта Бээву, и очень сильная, но Хонно любил ее без памяти. Угодив в трясину, он счел, что единственный способ проявить свои чувства к ней, – это утонуть в болоте с бусиной, прижатой к груди. И вдруг появились руки.

– Руки? – переспросила Енифар.

– Да, одни только руки, без туловища, без ног и головы… Руки эти принадлежали невидимым слугам, которые некогда были рабами королевы фэйри… как ее звали? Скельдвеа? Ну вот, это были ее рабы, и они пришли на помощь Хонно, когда он меньше всего ожидал спасения.

– Но разве после того, как Скельдвеа была заточена в ореховую скорлупу, все ее рабы не получили свободу? – удивилась Енифар.

– А я разве говорил о том, что они получили свободу? – в свою очередь удивился тролль. – Не припомню такого!

– Ты же сам говорил, что тролль перехитрил королеву фэйри! – напомнила Енифар. – Коль скоро он это сделал, то и всех рабов-троллей отпустил на свободу.

– Может быть, троллей и отпустил, – вынужден был согласиться рассказчик, – но там были, конечно же, не только тролли. Вот все они, и еще те из троллей, кто уже отвык от любой другой жизни, – эти остались в услужении и сохранили свою невидимость.

– Тогда понятно, – вздохнула Енифар.

– Невидимые руки протянулись к Хонно и помогли ему выбраться из болота, а потом собрали и принесли все бусины. И они же сняли башмаки с веток.

И вот Хонно шествует по лесной дороге, а за ним по воздуху плывут красные башмаки и бусины, попеременно красные и синие, и все они покачиваются, словно бы кивают. Хонно выступает так важно и горделиво, что любая троллиха залюбуется!

– Но ведь Хонно понятия не имел о том, где ему искать Бээву, – напомнила Енифар. – Как же он ее нашел?

– Это-то и было самое интересное, – объяснил тролль. – Ведь третья вещь, которую потеряла Бээву, была она сама. Но когда она увидела, как хорош Хонно, как он влюблен, как ловко он собрал все ее утраченные сокровища, – тут-то она сразу и нашлась. Она бросилась к нему навстречу и обхватила его шею, она поцеловала его шестнадцать раз: в лоб, в правый глаз, в левый глаз, в правое ухо, в левое ухо, в правую бровь, в левую бровь, в правую ноздрю, в левую ноздрю, в верхнюю губу, в нижнюю губу…

– Я поняла, – поморщилась Енифар. – Они стали целоваться.

– И кусаться, – добавил тролль.

Она затрясла головой:

– Ничего не хочу про это слышать!

– Ты права, – смиренно согласился он, и она сразу же перестала трясти головой (по правде сказать, ей и самой это не нравилось: перед глазами все прыгало и скакало, так что начало тошнить). – Об этом я ничего говорить не буду… Мне пора.

Он шагнул в сторону границы, но Енифар удержала его:

– Погоди-ка еще немного… Говоришь, руки невидимых слуг спасли Хонно?

– Да, и доставили ему невесту, – подтвердил он.

– Но ведь эти невидимые слуги принадлежали Бырохху! Как же они могли найти Хонно? Они совершенно из другой сказки.

– Бырохху? – удивился тролль. – Кто говорит о каком-то Быроххе? Королеву фэйри перехитрил самый хитрый из троллей – Нуххар. Тот, который подчинил себе Зверя Лесного, Зверя Степного и Зверя Домашнего. Разве кому-нибудь другому под силу было обмануть Скельдвеа?

– А ты раньше говорил, что это был Бырохх, – упрямо повторила Енифар.

Тролль засмеялся, поцеловал Енифар в макушку, повернулся и нырнул в туман, обволакивающий границу.

– Дурак, – сказала Енифар, с досадой глядя в туман. – Это был Бырохх вовсе, а не Нуххар. Все сказки перепутал!

И тут ее настигли всадники. Впереди ехал тот солдат, с которым Енифар разговаривала под деревом. Увидев девочку, он спешился и подбежал к ней.

– Ты цела? – спросил он, задыхаясь, и Енифар увидела, что он очень взволнован.

– Да, – ответила она и украдкой посмотрела на свои пальцы, как будто опасалась, что тролль, убегая, прихватил на память, например, мизинчик.

Солдат обнял ее и прижал к себе.

– Когда мы увидели, что он сбежал и украл тебя… – Он не закончил.

Енифар вздыхала, чувствуя щекой металлические пластинки на его кожаном доспехе.

Солдат спросил:

– Ты все еще не хочешь возвращаться домой?

Девочка не ответила.

Он сказал:

– Мы должны вернуть тебя матери. Она все поймет и не будет наказывать тебя.

Солдат погладил ее по волосам, взял за плечи, заглянул ей в лицо.

– Будь умницей.

* * *

Случилось однажды одноглазому хитрецу, троллю Нуххару, прийти на рынок в большую деревню.

Когда я думаю об этой деревне, мне видится плоский, сильно размазанный по земле блин, но это оттого, что я гляжу на нее с высоты птичьего полета. Или, лучше сказать, моего полета, потому что я не птица и вообще не уверена в том, что у меня есть крылья. Но я летаю, определенно.

Ну так вот, та деревня была очень большой, в основном за счет рыночной площади, где раз в месяц проводились ярмарки.

Нуххар пришел туда больше от нечего делать, чем ради каких-то определенных покупок. Ему хотелось посмотреть, чем занимаются другие тролли, когда у них появляются лишние вещи и лишнее время.

У самого-то Нуххара в избытке было только время, а за всем остальным ему приходилось гоняться, и не всегда успешно.

И вот он приходит на рынок и видит там веселого толстого тролля по имени Бырохх. А у Бырохха от достатка рожа пополам трескается, и притом рожа эта была довольно симпатичная, веселая, и с первого же взгляда делалось очевидно, что тролль этот обладает отменным нравом, никогда не бывает угрюм и всегда готов выпить, поболтать и подраться, что и создавало ему хорошую репутацию не только у мужчин, но и у женщин.

И еще он был щедрым – так и сыпал подарками.

Купит пять корзин яблок и три корзины тут же раздаст. Особенно нравилось ему раздавать яблоки девушкам – уж больно забавно хрустели фрукты у них на зубах. И особенно он ценил таких, которые умели сразу откусывать половину яблока и потом съедать не раскрывая рта.

Или купит Бырохх пять кувшинов браги и три тотчас же выпьет со случайными знакомцами.

Особенно ему нравилось пить брагу со стариками, потому что они очень смешно пьянели и начинали рассказывать всякие истории, по большей части страшно лживые, и это Бырохха чрезвычайно радовало.

А вот, к примеру, купит Бырохх пять связок булок и давай их раздавать направо-налево, и особенно сварливым женщинам. Как раскроет такая рот, чтобы обругать, а Бырохх ей р-раз! – и булочку между зубами. А та ведь, известное дело, троллиха, пока не прожует, дальше говорить не будет. Тролли никогда не выплевывают еду.

Вот так забавлялся Бырохх, и Нуххар, наблюдая за ним, сразу же понял о нем две вещи.

Во-первых, он понял, что Бырохх сказочно богат, и что богатство свалилось на Бырохха недавно, и что Бырохху не пришлось ради этого сильно трудиться.

Во-вторых, он понял, что у Бырохха есть что-то за душой, кроме богатства, и это «что-то» представляет собой некую тайну, разгадав которую, можно подобраться и ко всему остальному.

И очень захотелось Нуххару взять Бырохха за горло и выведать все его секреты.

Поэтому одноглазый тролль стал ходить за троллем-весельчаком след в след, стараясь ничего не пропускать и видеть даже то, чего не замечают другие. И скоро он заметил, что Бырохх не сам носит свои тяжелые корзины с покупками, а делают это за него какие-то таинственные существа. Прислужники Бырохха оставались невидимками, и можно было разглядеть только их руки. Весьма трудолюбивые и сильные руки, всегда наготове, чтобы помочь, поднять, поддержать, ухватить, оттолкнуть, приласкать, подобрать, дать тычка, откупорить, развязать, уложить, накрыть, завернуть и тому подобное.

Стоит ли говорить о том, что Нуххара весьма заинтересовали эти загадочные слуги, и стал одноглазый тролль соображать и прикидывать про себя: а нельзя ли ему каким-нибудь хитрым способом заполучить этих слуг себе. Для начала он решил сойтись с Быроххом поближе и выведать у него как можно больше его секретов. Поэтому он с Быроххом познакомился.

– Не дашь ли ты мне выпить? – спросил Нуххар, как будто случайно столкнувшись с Быроххом на рыночной площади. – Как я погляжу, многих ты угощаешь, так не угостишь ли и меня? Характер у меня веселый, а если я выпью, то начинаю рассказывать разные смешные истории о моих зверях, особенно о Домашнем.

Бырохх сразу же пленился возможностью послушать истории и простодушно налил Нуххару целую кружку отменной браги. Нуххар выпил и сказал:

– Хороша твоя брага! Пожалуй, сохраню ее вкус во рту подольше и пока помолчу, а лучше съем что-нибудь горькое. – С этими словами он вытащил из-за пазухи сверток, а в свертке оказалась большая горсть лесных орехов. И давай он эти орехи разгрызать. Скорлупу Нуххар бросал прочь, а ядра засовывал себе за щеку, чтобы они пропитывались запахом чудесной браги.

Когда Бырохх увидел, как Нуххар грызет орехи, он даже в лице переменился. Нуххар, разумеется, это сразу приметил и подумал: «Ага». Потому что он догадался о том, что главная тайна Бырохха каким-то образом связана с ореховой скорлупой. «Ага, – подумал хитрый одноглазый тролль Нуххар, – почему-то ему сильно не нравится, что я так обхожусь с этими лесными орехами…» Вслух же он сказал:

– Должно быть, тебя раздражает хруст, с которым я грызу орехи, ну так извини меня. Если хочешь, я выброшу все эти орехи вон, и не будем больше вспоминать о них.

– Отчего же не вспомнить! – ответил Бырохх. – Напротив, мне очень приятно бывает вспомнить об орехах, потому что не будь на свете орехов, я не одолел бы королеву фэйри Скельдвеа и не завладел бы всеми ее богатствами и слугами.

И он, разгоряченный выпитым, съеденным и раздаренным, тотчас же поведал случайному собеседнику всю свою историю: как он повстречал Скельдвеа, как пировал в ее подземном чертоге и, наконец, как перехитрил ее и спрятал в орехе.

– Она теперь всегда со мной, и притом ближе, чем на два шага, – посмеиваясь, заключил Бырохх. – Так что все условия договора строго соблюдаются. А уж нравится это ей или нет – интересует меня еле-еле, а может быть, и вовсе не интересует.

Нуххар все это выслушал чрезвычайно внимательно, покивал, посмеялся, похлопал Бырохха по плечу и ушел пошатываясь, но на самом деле почти совершенно трезвый.

Той же ночью к гостинице, где остановился на ночь Бырохх, постоялец богатый и беспечный, явилась фэйри. Ее никто не видел, кроме двух деревенских пьяниц, которые шатались по улице и пуще чумы, от которой по всей шкуре идут гнойные прыщи и клочьями выпадает шерсть, боялись фэйри. Хорошенькое дело! Поцелуешь женщину – и очнешься спустя триста лет, когда во всех лавках кредиты тебе уже закрыты и ни в одной питейной не помнят ни имени твоего, ни лица, не говоря уж о репутации!

Поэтому-то пьяницы и шарахнулись от фэйри и даже и не вздумали приставать к ней.

Она же остановилась под окном гостиницы, так, чтобы ее хорошо было видно при свете факела, горевшего всю ночь. И скоро уже она почувствовала, как ее обступают незримые существа. Они толпились неподалеку, не решаясь прикоснуться к ее одежде или хотя бы к ее обуви. Их руки то высовывались из воздуха, то боязливо прятались обратно, в тень невидимости. Эти руки подрагивали, и трепетали, и шевелили пальцами, и тянулись, и отдергивались, как будто обжегшись.

По всем этим признакам фэйри поняла, что обладатели рук испытывают восторг и ужас, и тихо засмеялась:

– Не нужно меня бояться! Подойдите, приблизьтесь. Можете дотронуться до моих волос или до моей щеки, но не забывайте о том, кто вы и кто я.

Они тотчас же воспользовались ее милостивым разрешением и принялись гладить ее по щекам, по вискам, по волосам, по шее, по плечам и по коленям.

– Я фэйри, – тихо шептала незнакомка, и руки похлопывали ее в знак согласия и полного доверия. – Я принцесса фэйри, младшая сестра Скельдвеа, та, что пропала много лет назад. Скельдвеа была злой и суровой, она была коварной и властолюбивой, но я совсем на нее не похожа. Я – веселая и добрая, я люблю троллей и людей, я не бываю суровой со слугами и всегда позволяю к себе прикасаться. – Тут она хихикнула, и воздух огласился едва слышными смешками. – Меня зовут Фреавеа, – продолжала принцесса фэйри. – Как видите, у меня красивые волосы, – по правде сказать, не так-то просто их причесывать, когда у тебя нет прислуги. У меня шелковое платье, и честно говоря, не так-то просто его надевать, когда никто тебе не помогает со всеми этими крючками и завязками. И ноги у меня очень хороши, а на ногах – сапожки из самой лучшей кожи, украшенной золотым тиснением. Но если уж во всем признаваться искренне, тяжко мне приходится, когда я начинаю просовывать шнурки во все эти бесконечные дырочки, чтобы получше затянуть сапоги.

Руки соединяли ладоши, как будто аплодировали, и прищелкивали пальцами. Они вполне понимали затруднения Фреавеа и готовы были помогать ей.

Но оставалось еще кое-что, и Фреавеа поняла, что именно беспокоит невидимых прислужников Бырохха.

– Вы хотели бы знать, что случилось со мной во время моих странствий и куда подевался мой глаз?

Руки повисли в воздухе, застыв неподвижно. Они действительно были обеспокоены отсутствием у принцессы фэйри одного глаза.

– Я храню этот глаз в орешке, – сообщила Фреавеа. – Так мне удобнее присматривать за моей старшей сестрой.

Несколько слуг развели руками, другие явно схватились за голову, третьи принялись чесать ладони. Всех крепко озадачило это объяснение.

Тогда Фреавеа добавила:

– Одним глазом я смотрю на день, а другим – на ночь, одним глазом я вижу то, что происходит наяву, а другим – то, что происходит в моих снах. Мы, фэйри, проводим свои дни не так, как вы, тролли. Больше всего на свете мы любим спать и танцевать, и многие из нас танцуют во сне или спят, когда танцуют, и поэтому, если какая-то фэйри упала во время пляски, не нужно показывать на нее пальцем и ржать во всю глотку, потому что такое падение означает лишь глубокую мечтательность, и ничего более.

– А, – сказали руки, – ну тогда нам все понятно.

И они поклялись перейти на службу к Фреавеа, потому что она объявила себя законной наследницей своей сестры и пообещала никогда не освобождать Скельдвеа.

– Так вы клянетесь, что оставите Бырохха и будете отныне моими вернейшими рабами навечно? – вопросила Фреавеа.

– Клянемся! – дружно крикнули руки и сжались в кулаки.

– Хорошо, – сказал Нуххар и сбросил личину.

Вот как вышло, что часть незримых слуг перешла от Бырохха к Нуххару. Не случись всего этого в большой деревне в рыночный день – не видать бы глупому троллю Хонно прекрасной троллихи Бээву!

– Ты спишь? – спросил солдат у Енифар, когда девочка тяжело привалилась головой к его груди.

Он обнял ее покрепче, чтобы она не упала с седла. Енифар пробормотала, не открывая глаз:

– Нет, нет, я не сплю – просто придумываю…

Ей не хотелось смотреть на солдата, потому что он вез ее обратно, к приемной матери, к крестьянке с узловатыми пальцами и грязным, заплаканным лицом, и считал, что совершает благое дело.

* * *

– Ничто не разрушит любовь детей к матери, – рассказывала троллиха Аргвайр белокурому ребенку, который происходил от племени, где все обстояло совершенно не так. – Эта любовь – как крепкая стена, где все камни скреплены слюной, слезой и кровью. Эта смесь крепче любого другого раствора. Сама подумай, – она придвинула к девочке блюдо с растертыми фруктами, и девочка, радостно смеясь, принялась обмакивать в кашицу пальцы и облизывать их, – сама подумай, – продолжала троллиха, – как можно развалить такую стену? Ни добрые солдаты из замка, ни охотники на троллей, ни даже кровные враги – никто не в состоянии извлечь оттуда хотя бы один камушек. Им не взломать этого дома, не вытащить оттуда ни одного ребенка, не отобрать у детей их мать.

Аргвайр легла щекой на край стола, уставилась на девочку блестящим зеленым глазом, и та, поймав этот ласковый взгляд, весело засмеялась в ответ. Разноцветные слюни потекли из ее рта.

– Ты спросишь меня, – сказала Аргвайр, – что случилось дальше с той женщиной и четырьмя ее детьми? Конечно, ты хотела бы узнать об этом!

Малышка взяла другое блюдце, с молоком, и опустила туда лицо. Она отпила немного, и вокруг ее рта появились белые потеки. Это тоже было смешно.

– Подземный ход обрушился, когда на волю выбрался последний из пленных троллей, – сказала Аргвайр. – Мать, четверо детей, охотница на троллей и двое мертвых охранников оказались погребены под землей.

Но ты не бойся, это не навсегда! Они пошли в другом направлении. Меньшой братец опять передвигался на четвереньках и внимательно нюхал все вокруг, и в конце концов он унюхал близость железной дороги. Он поднял голову и, повернувшись к остальным, сказал:

– Тут рядом проходит ветка метро.

Они знали, что такое метро, потому что смотрели телевизор. И один раз мать возила их на метро в зоопарк, но там никому из них не понравилось.

Они нашли проход к тоннелю метро и спустились туда. Охотница, наверное, кралась за ними, – этого никто из них не выяснял. Спасать ее дети не собирались. Впрочем, и убить ее у них руки не дошли. Они так устали и переволновались, что вообще забыли о ней. Поэтому и неизвестно, уцелела ли охотница после той схватки под горой и что она делала потом.

Они прошли по рельсам и выбрались на платформу прежде, чем появился поезд. А потом преспокойно уселись в вагон и со всеми удобствами поехали домой. Это обстоятельство так смешило их, что они давились от хохота всю дорогу. Люди поглядывали на них, но ничего не говорили. В этот день играла местная футбольная команда, и город лихорадило, как во время наводнения. Все были в том вагоне странными, не только четверо детей троллихи. Даже девочка в порванных джинсах не слишком-то обращала на себя постороннее внимание. Разве что кто-нибудь мельком подумает: «Что за дурацкая мода, и ведь находятся идиоты, которые выкладывают за рванину, купленную в бутике, огромные деньги!»

Вот так дети освободили свою мать, когда она попала в руки охотников на троллей. Ты, наверное, сейчас спросишь меня, чем они занялись, эти дети, когда подросли? Я тебе расскажу, хоть ты меня ни о чем и не спрашиваешь…

Младшая дочь стала садоводом. Она и сейчас покупает разные семена у старушки, похожей на аристократку, у которой все сыновья пали на войне, а все дочери рано овдовели. Из этих семян у младшей девочки вырастают удивительные суккуленты, и все они цветут два раза в год и выглядят так, словно понятия не имеют ни о какой ботанике, ни о Менделе, ни о Дарвине, ни о Тимирязеве, а растут как им вздумается и принимают самые причудливые формы, под настроение или в зависимости от музыки.

Старшая дочь больше всего на свете любит ездить на метро. Это началось после того, как они с матерью выбрались из преисподней целые и невредимые и на самом обычном метро запросто вернулись домой. Девушка-троллиха садится в первый попавшийся поезд, делает пересадки наобум, с закрытыми глазами и заткнутыми ушами, чтобы не слышать объявления остановок. Она твердо верит в то, что рано или поздно поезд окажется на правильной станции, откуда можно будет добраться до троллиного мира. В своих снах она часто видит ту самую станцию, так что, очутившись там, она не заблудится.

Старший сын, тот, что всегда просыпался с улыбкой на лице, пошел служить государству и сделался спасателем. Это тоже началось в тот день, когда они пробирались сквозь толщу земли, чтобы вызволить запертых и закованных в цепи троллей. Мальчику нравилось вытаскивать пострадавших из-под завалов, из тоннелей, из колодцев, из шахт, из обрушенных зданий. Теперь он носит форменный комбинезон с большими яркими буквами на спине. У него всегда включен мобильный телефон, и ему могут позвонить в любое время дня и ночи, и тогда он берет свой заранее собранный рюкзак и отправляется в аэропорт, по зябкому синему рассвету, по мокрому асфальту, мимо праздничных фонарей, мимо дворцов, похожих на гробницы, в которых мерцают зомби.

Младший сын рисует комиксы. С каждым годом ему снятся все более яркие сны. Поначалу, когда эти сновидения приходили в пастельных и приглушенных тонах, он пытался изображать их акварелью. Он нарисовал целую серию картинок со сценами из фэнтезийных миров.

Но постепенно краски его видений сделались ядовитыми. В том мире, куда он уходил каждую ночь, солнце светило совершенно иначе и ночное небо тоже было другим. И он начал рисовать комиксы.

В кругах комиксистов он пользовался большой популярностью. Там никому, кстати, не было дела до того, что у него лицо заросло черной шерсткой, не говоря уж о горбе и маленьком росте; напротив, многие считали, что эти вещи косвенно свидетельствуют о его гениальной одаренности. Ведь это он создал замечательную графическую серию про деву-богатыршу Бээву, которая кормила своих коров сырым мясом диких зверей и носила такие бусы, что поднять их было под силу лишь целой армии невидимых слуг. У этой Бээву был муж, глупый тролль Хонно, который вечно попадал в дурацкие истории, так что Бээву приходилось вызволять его.

Однажды Хонно решил угнать корову своего тестя. Он прокрался в дом отца Бээву и дождался, чтобы тот обожрался до полного изумления и заснул мертвым сном (а после ссоры с Бээву ее отец частенько обжирался, потому что скучал по дочери, но признаваться в этом не хотел). Ну вот, когда отец Бээву заснул, Хонно выбрал самую толстую из его коров, быстро оседлал ее и поскакал на ней прочь. Но корова отчаянно брыкалась и мычала так злобно, что ее хозяин в конце концов проснулся. По каплям молока, падавшим из вымени, он выследил и корову, и Хонно. Он бросил камень и сбил Хонно на землю. И пока бедный Хонно лежал без сознания, тесть связал его руки и ноги и подвесил на дереве, а сам верхом на своей корове вернулся домой.

Утром Бээву проснулась и увидела, что Хонно не спит рядом с ней, как бывало, а где-то бродит. Бээву очень рассердилась и пошла разыскивать Хонно. Сперва она зашла в хижину к одинокому охотнику Нуххару, одноглазому хитрецу, который в свое время и помог Хонно жениться на Бээву. Но Нуххар ничего не знал о судьбе, постигшей ее глупого мужа. Они отправились на поиски вместе и долго бродили по скалам, болотам и лесам.

В изображении пейзажей, кстати, художник достиг большого мастерства, и все дружно сходились в том, что его картинки так и дышат и в них много забавных подробностей и тщательно прорисованных деталей. Но детали нужны не всегда, а только при обозначении общего места действия. Потом же основное внимание устремляется на лица персонажей.

Вот Нуххар – до чего забавная у него рожа! Один глаз скрыт повязкой в виде кленового листа, другой глядит весело и усмешливо, и его окружают морщинки. Нос у него с вывороченными ноздрями – это от привычки постоянно принюхиваться, а изо рта торчит один клык, но это не жутко, а тоже как-то добродушно и забавно.

А вот и Бээву, суровая красавица с мощными косами и стройной, как Александринский столп, шеей. Она часто хмурится или грозно кричит: «Арргх!» – но уж когда улыбнется, тут просто солнышко восходит, такая ясная и милая у нее улыбка. И сразу становится понятно, что Хонно любит ласкать ее, когда они в постели.

– Куда же он мог запропаститься, этот простофиля? – спросила Бээву у Нуххара.

А тот ответил:

– Понятия не имею… Но вот погляди-ка на тот странный кокон, висящий на дереве в поднебесье!

– Наверное, это гнездо злых лесных ос, – предположила Бээву.

– Если ты права, то нам лучше убираться отсюда, – сказал Нуххар. – Никогда не видел таких больших гнезд! Тут столько пчел, что хватит закусать до смерти не одного тролля и не двух, а целую армию!

Но тут сверху донесся голос Хонно:

– Бээву, жена моя! Это не гнездо, это я, твой муж!

Тут Нуххар расхохотался и даже повалился на землю от смеха, он держался за живот и дрыгал ногами. А Бээву очень рассердилась.

– Что ты там делаешь, глупый муж?

– Я свисаю, – ответил Хонно. – Что же еще!

– Кто тебя туда подвесил, дурья башка?

– Твой отец, дорогая супруга!

– Как такое вышло?

– Я угнал у него корову!

– Удачно?

– Нет, милая, совсем неудачно: он догнал меня, отобрал корову да еще вот так со мной поступил.

Бээву на некоторое время погрузилась в раздумья, усевшись прямо на лицо Нуххару, чтобы хоть немного заглушить его громовой хохот, а потом закричала:

– Знаешь что? Я считаю, пора нам с тобой завести детей, Хонно. Надеюсь, дети будут умнее тебя. И тогда ты сможешь сидеть дома и спокойно пить брагу, а дети будут совершать подвиги и прославлять твое имя.

– Хорошая мысль, Бээву, – покорно согласился Хонно, – только сперва ты сними меня отсюда.

– Может быть, лучше я поднимусь к тебе? – предположила Бээву.

Она встала и полезла на дерево, но ветки оказались слишком тонкими и начали ломаться под ее ногами. Тогда Бээву уселась верхом на сук и метнула в мужа свой башмак. Она перешибла ветку, на которой висел бедный Хонно, и тот, связанный, стал падать, а над ним летел тяжеленный башмак Бээву и грозил вот-вот размозжить ему голову.

Бээву протянула руки и поймала мужа. Башмак же упал на землю рядом с лежащим без сил Нуххаром и проделал яму глубиной в два человеческих роста.

Было много смеху, когда этот башмак вытаскивали!

А на других комиксах художник рисовал детей Бээву: мальчиков и девочек, и все эти троллята были самыми обычными, кроме младшей дочки – та родилась богатыршей, и мать подарила ей свои бусы.

* * *

Енифар медленно отодвинула полог и остановилась перед порогом шатра.

Красивая женщина подняла голову и посмотрела на девочку своими яркими зелеными глазами. И Енифар сразу же с особенной остротой ощутила всю себя: свои исцарапанные ноги, свои обломанные ногти, руки в цыпках от возни с домашней скотиной. Вся она, Енифар, казалась воплощением несовершенства рядом с этой женщиной, которая носила бубенцы в волосах и причудливый узор из золотых бусин, приклеенных к смуглой коже. У красавицы троллихи были пухлые бледные губы, как у ребенка, и неподвижные брови, как у полководца.

Возле ног женщины сидел белокурый ребенок одних лет с Енифар и сосал палец.

– Подойди, – обратилась к Енифар женщина, показывая свое рукоделие. – Посмотри, что у меня есть. Я приготовила это для моей дочери.

Енифар переступила порог и уселась рядом с женщиной. Девочка осторожно коснулась кончиком пальца чудесных бусин, разложенных так, чтобы удобнее было вышивать узор. Троллиха принялась распутывать пыльные волосы Енифар.

– Ты полюбуйся только, – приговаривала она, – как ладно у меня получилось вышить этих зверей! Я сама придумала, какими они должны быть, и вот это – Зверь Лесной, а это – Зверь Степной, а вон тот, который наблюдает за схваткой, готовясь наброситься на победителя, – это Зверь Домашний, самый свирепый и кровожадный из всех.

– Был еще тролль, который стравил их всех, а потом ухитрился завладеть ими всеми и подчинить их своей власти, – сказала Енифар.

– Этим троллем будешь ты, когда убор украсит твою голову, – засмеялась женщина.

Енифар взяла ее руки в свои, всмотрелась в прекрасное лицо, затуманенное дымкой расстояния… и проснулась.

А сказки продолжали бродить по трем мирам: по миру троллей, миру людей и миру большого города. Они перебирались из комиксов в сновидения, из сновидений в карту города и схему метрополитена, из карты и схемы – в мечты и мысли, а из мыслей – в жизнь, и где граница между ними – не определил никто: ни девушка, которая до сих пор ищет правильную ветку метро, ни юноша, который спасает людей из завалов, ни девочка, которая сажает растения, ни мальчик, который рисует комиксы.

Дочь Адольфа

Адольф Гитлер был самым мягким, самым внимательным человеком на земле.

Не существовало такой вещи, которой он бы для меня не сделал. А ведь времена наступили трудные, и от того, что происходило тогда с деньгами, всех лихорадило.

Получка наваливалась в те дни, как болезнь. А месяца два, три, а потом и четыре, и пять перед этим человек оставался совершенно здоров и как бы стерильно чист, потому что денег у него не водилось и он питался при помощи чуда. Настоящего чуда, как в Библии, – манна или умножение хлебов и рыб.

Адольф рассказывал мне об этом, пока я не умела читать. Адольф очень уважал Библию.

У нас тоже случались чудеса. Например, однажды мы ухитрились прожить почти неделю на одной банке бычков в томатном соусе. Адольф говорил, что Господь умножил бычков в этой банке, дабы мы не умерли с голоду. Я отчетливо это помню и до сих пор уверена в том, что в случае с бычками не было ни ошибки, ни обмана. Каждое утро Адольф торжественно читал кусочек из Библии, а потом открывал холодильник и вынимал оттуда очень холодную банку с приоткрытой жестяной крышкой. Крышка топорщилась, как зубы крокодила, поэтому я до нее дотрагиваться боялась.

Он ставил банку на стол, брал два куска хлеба и потом улыбался мне.

Боже, когда он мне вот так улыбался, сердце сладко сжималось у меня в груди, а потом оно вдруг невероятно расширялось и распространялось как будто на весь мир. И во всем мире становилось тепло.

– Ну что, Lise, – говорил он, выворачивая мое имя на чудесный иностранный лад, протяжно так – Liiiiise, с узкими, улыбающимися губами, – ну что, как ты думаешь, будет сегодня Господь так же милостив к нам, как и вчера?

Я только кивала, боясь проронить хотя бы звук, чтобы не спугнуть чудо и не огорчить Адольфа. Тогда он опускал голову и некоторое время смотрел на банку, а потом вдруг я ловила на себе его взгляд сквозь косую челку. Взгляд его блестящих темных глаз.

– Да, Lise, – говорил он, – полагаю, у Господа нет причин на нас сердиться.

Он открывал банку, и оказывалось, что еды там ровно столько же, сколько было вчера. Мы брали на хлеб и остаток закрывали и убирали в холодильник.

В моей жизни не было ничего вкуснее этих бычков в томате. Потом, в уже гораздо более благополучные времена, я как-то раз решилась попробовать эти консервы, но они оказались совершенно не такими, какими-то гадкими, как кощунство. Тогда я еще больше уверилась в том, что те были другого происхождения. Может быть, ангельского. Может быть, ангелы нарочно вложили в них частицу той рыбы, которую поймали апостолы, – ведь апостолы хоть и были бедны, но питались хорошо, свежей рыбой и пушистым белым хлебом, а еще, думаю, в Галилее много всяких фруктов. Вот с водой там не очень хорошо, а фруктов и рыбы – навалом.

А потом наступил день, когда банка опустела. Я ужасно расплакалась, а Адольф обнял меня, прижал к груди и тихо сказал:

– Наверное, сегодня мне дадут наконец деньги.

И точно – вечером он получил получку. Он пришел за мной в детский сад очень веселый, с большой плюшевой совой под мышкой. Я сразу бросила и подруг, и игрушки и побежала к Адольфу. Как обычно происходило в таких случаях, для меня весь мир перестал существовать, когда я его увидела.

Но странное дело! Когда Адольф был печален и беден, когда он ласково поглядывал на меня сквозь свои черные волосы, я видела, что и для него нет никого роднее, чем я, и испытывала ни с чем не сравнимую гордость. А теперь, когда его охватила радость, он вдруг показался мне чуть-чуть чужим. Самую малость, на крохотный миллиметрик. Но этот миллиметрик ранил меня в самое сердце.

Получив деньги, Адольф, как и все, кому выдали получку, стал больным.

Болезнь протекала недолго, но тяжело. Наша задача была – потратить все как можно быстрее. Быстрее, пока деньги не обесценились. А это происходило с каждым днем, и все ощутимее.

Адольф стал деловитым и отчужденным, он все время куда-то уходил, оставляя меня одну, а когда возвращался, то молчал и даже не открывал глаз, так он уставал. В конце концов Адольф раздобыл крупы и муки. На остаток получки мы купили кресло с высокой спинкой и маленький круглый коврик, похожий на водоворот. Иногда по ночам я запугивала саму себя и думала, что когда-нибудь этот водоворот втянет в себя Адольфа и я больше никогда его не увижу.

Я очень боялась потерять Адольфа. Ведь у меня больше никого не было.

* * *

Вообще-то, у каждого человека должны быть отец и мать, а не только отец. Теоретически (но только теоретически!) я знала, что мама у меня была. Она меня очень любила. Но об этом я знала только со слов Адольфа. Сама я ровным счетом ничего не помнила.

До четырех лет я вообще не понимала, что у человека должны быть не только отец, но и мама. Через год после того, как я начала посещать детский сад, я решила выяснить у Адольфа одну странную вещь, которая поразила меня еще в первые дни. Как-то недосуг было заговорить об этом, но тут я взяла и спросила:

– А почему за некоторыми детьми приходит не папа, а женщина? Разве женщинам дозволяется иметь детей?

Адольф густо покраснел – я даже испугалась – и открыл мне истину. Насчет матерей.

Я очень удивилась.

– Это так необходимо – иметь мать?

– В биологическом смысле – да, – туманно ответил Адольф.

Я сразу стала ненавидеть этот биологический смысл, поскольку заподозрила в нем нечто зловещее.

Но поскольку я была дочерью Адольфа, то отступать я сочла постыдным и потому продолжила вопросы:

– И что, у меня тоже была такая?

– Да, – сказал Адольф и заплакал.

Я перепугалась до смерти. Я никогда раньше не видела, чтобы взрослые плакали. Обычно плачут дети, но они даже не плачут, а кричат или ревут. А Адольф просто молча залился слезами.

Он стоял и плакал, а я стояла рядом, держась за его руку, смотрела на него и тряслась от ужаса. Потом он вытащил из кармана бумажный носовой платок, обтер лицо, сунул платок обратно в карман и сказал мне:

– Идем.

Я ковыляла за ним спотыкаясь, а он очень быстро тащил меня к трамвайной остановке.

В трамвае он сказал:

– Твоя мама умерла.

– Она не любила меня?

– Почему?

– Если бы она любила, она захотела бы не умереть.

– Она не хотела умирать, – задумчиво произнес Адольф. Он снова извлек свой платок, высморкался и тайком засунул платок под сиденье. – Она очень опасалась, что я не справлюсь. Считала меня беспомощным. Все повторяла: «Как же я оставлю на тебя Лизу». А потом все-таки умерла.

– Она была слабой? – спросила я.

– Нет, она была очень сильной… Слабым был я.

– Но ты очень сильный, – удивилась я. – Помнишь, как мы купили кресло? Ты нес его на голове.

Он сжал мне руку, как взрослой, и сказал:

– Давай больше никогда об этом не говорить.

И мы действительно больше никогда не говорили о маме. У меня был Адольф, и этого мне было вполне достаточно.

* * *

Да, именно в те годы Адольф был мне ближе, чем когда-либо. Я не смогла бы тогда это сформулировать – умение подбирать слова и облекать в них, как в одежду, разные смыслы, пришло ко мне позднее, – но даже и тогда я отдавала себе отчет в том, что рано или поздно Адольф станет мне чужим.

Нет, совсем чужим он, разумеется, никогда для меня не станет, – заподозрить подобное было бы кощунством! Но неизбежно он отойдет на второй план.

И первый шажок в этом расхождении наметился в тот самый день, когда наша чудесная банка с консервами опустела, а вечером Адольф пришел с деньгами. Счастливый. Утративший свою волшебную улыбку, которая наполняла теплом весь мир, всю вселенную и все обитаемые и необитаемые планеты.

Тот самый миллиметрик зазора между нами, о котором я говорила. С годами он будет расти, превратится в два миллиметрика, в три – пока вдруг я не обнаружу прореху в пару сантиметров и не попытаюсь просунуть в нее палец, сама в то не веря.

И это не он будет отходить от меня, это я сама начну от него отодвигаться. Вот что я поняла в те дни. И потому спиральный, похожий на водоворот коврик на полу возле кресла так меня пугал.

* * *

Случались дни и целые недели, когда я даже не вспоминала о нашей неизбежной разлуке с Адольфом. Проповедники Божьего Слова, одетые в инопланетно-элегантные костюмы, подарили нам Библию. Они раздавали ее бесплатно возле станции метро и всем улыбались. У них были очень хорошие зубы. Потом во многих букинистах эти Библии продавались: люди брали и тут же сдавали книгу в магазин, чтобы выручить немного денег.

Но Адольф не стал так поступать.

– Они ехали сюда, чтобы мы могли получить Библию. Потратили кучу времени и денег. Мы обязаны уважать их желание.

Библия, которую мы заполучили таким образом, мне очень нравилась тем, что представляла собой нечто вроде игры в вопросы и ответы. Например, на одной странице на полях было написано: «Что надо делать, чтобы спастись? См. с.» – и дальше указывалась другая страница, где жирным шрифтом был выделен какой-нибудь стих, например: «Отвергнись себя и ступай за мной». А рядом на полях уже поджидал следующий вопрос: «Как удобнее взять свой крест?» – и подсказка, где найти ответ.

Так, по вопросам и ответам, можно было пролистать всю Библию и побывать в гостях на каждой страничке.

Я читала Библию каждый день, потому что это было очень увлекательно. Вопросы никогда не заканчивались. Я все пыталась найти то место, где будет задан последний вопрос, и прочитать стих, рядом с которым появится надпись: «Теперь ты знаешь всё», но такого стиха всё не находилось. Библия неустанно вела меня по кругу, и я проваливалась в нее, как в наш водоворотный коврик.

Иногда я сердилась на Библию за то, что она отвечала не прямо на поставленный вопрос, а ходила вокруг да около. Особенно это бывало досадно, когда меня охватывало острое любопытство, а в книге, как назло, одно противоречие громоздилось на другое. В моей голове многие вещи просто не укладывались. Однажды я спросила Адольфа, как можно следовать Библии, если она требует от меня возненавидеть моего отца.

– Разве ты не ненавидишь меня, когда я мешаю тебе играть или когда требую, чтобы ты помыла посуду? – удивился он.

Я затрясла головой так, что мои косички больно захлопали меня по ушам, а в мозгу все зазвенело.

– Нет, нет, нет! – закричала я. – Я всегда тебя обожаю! Всегда!

* * *

В первом классе учительница отвела меня в сторону и спросила:

– Лиза, дорогая. Это твой отец стоит сейчас во дворе?

Я выглянула в окно и засияла от радости. Адольф стоял там, чуть в стороне от прочих родителей. Ждал, когда я выйду из школы, чтобы отвести меня домой.

– Да, – сказала я учительнице, – это он.

– Кто твой отец, Лиза? – опять спросила она.

– Мой отец – Адольф Гитлер, – ответила я.

– Адольф Гитлер? – Она как-то странно и очень некрасиво наморщила лоб. – Ты уверена?

– Конечно я уверена. Мой отец – Адольф Гитлер, самый лучший человек на земле. Он столько всего хорошего сделал! Он любил свою родину. Он всю землю любил, всю планету. И сейчас тоже любит. Он верит в Бога, и у нас дома тоже было чудо с хлебом и рыбами, как в Библии.

Она все смотрела на моего отца сквозь окно, и я не могла понять, что означало выражение ее лица. Потом она повернулась ко мне.

– И ты его любишь?

– Безумно. – Я произнесла это не задумываясь.

– Как же велика потребность в любви, – проговорила учительница, – если человечек приучается обожать даже Адольфа Гитлера.

* * *

Гораздо позднее я узнала, что учительница имела серьезный разговор с Адольфом. Она назначила ему встречу, но не в своем кабинете и вообще не в школе, а в небольшой кафешке неподалеку от метро.

– Надеюсь, Сергей Степанович, вы меня понимаете, – начала она, сердито глядя в чашку удивительно невкусного кофе. (Да и чашка небось была треснувшая и слегка подтекала на липкий стол.)

Адольф удивленно смотрел на нее и молчал.

– Я насчет того, как мы с вами встречаемся, – пояснила она.

Адольф слегка пожал плечами. Обычно он предпочитал молчать, если женщина, с которой его вынуждали иметь дело, ему не нравилась. Ждал, пока она выскажется. И не всегда отвечал.

– Ваше присутствие в школе, – сказала учительница, – вызывает много вопросов.

Я так и представляю себе, как он смотрит на нее сейчас, – с косой челкой через бровь, не щурясь, ясными, внимательными глазами. У него очень красивый нос. Чрезвычайно чистые очертания. Редко когда встретишь такое.

А учительница постоянно двигала носом. То расширяла ноздри, то морщила переносицу, то шмыгала. У нее был, по-моему, хронический насморк. Она, без сомнений, проигрывала Адольфу.

– Вообще, это довольно эксцентрично – одеваться под Адольфа Гитлера, копировать его прическу и манеры, – сказала учительница. – Какие цели вы при этом преследуете? У вас ведь есть какие-то цели? И как вы рассчитываете при таком образе жизни воспитать ребенка?

– Цели? – переспросил Адольф, понимая, что дольше молчать уже невозможно. – Помилуйте, у меня те же цели, что и у всех остальных тридцати четырех родительских пар в вашем классе: по возможности не позволить этому безумному миру убить мое дитя до того, как оно достигнет совершеннолетия.

– А после совершеннолетия – можно? – язвительно спросила учительница.

И подумала, наверное: «К чему это я ехидничаю? Больной человек – а я насмехаюсь».

Адольф грустно улыбнулся:

– После совершеннолетия моей дочери я уже буду бессилен.

Учительница решила зайти с другой стороны.

– Но почему именно Гитлер?

– Потому что я оказался похож на Гитлера.

– А если бы вы оказались похожи на Геббельса?

– Достопочтенная, этого ведь не случилось! Я похож на Гитлера, точка. Вы ведь, кажется, преподаете в младших классах: «жи» – «ши» пиши с буквой «и»?

Она покраснела, как будто он сказал что-то непристойное.

Мой отец заключил:

– Умозрительные конструкции, в таком случае, вам совершенно не к лицу. Женщинам не следует рассуждать столь абстрактно.

Она чуть приподнялась со стула:

– Да вы просто… фашист!

– Это вы – фашистка, – спокойно ответил Адольф, даже не пошевельнувшись. – Готовы преследовать невинного человека только за то, что он похож на Гитлера. Да еще строите всякие предположения! Вам волю дай – вы и концлагерей настроите. Нет уж, почтенная. Вы будете обучать мою дочь писать, считать и любить окружающий мир, а я буду зарабатывать ей на хлеб тем единственным способом, который мне доступен.

После этой отповеди он преспокойно выпил свой кофе.

Учительница медленно осела на стул. Адольф не торопил ее. Ждал, пока румянец покинет ее щеки. Вдруг она произнесла совершенно дружеским тоном, как будто они никогда и не ссорились:

– А вам не приходило в голову, что Лизу в школе будут дразнить?

– Приходило, – кивнул он. – Но с этим ничего не поделаешь. У меня нет другого источника дохода.

– А… в школу… – Она побарабанила пальцами по столу. – Нельзя ли так сделать, чтобы в школу Лизу водил кто-то другой, не вы?

– Невозможно, – ответил мой отец, – у Лизы больше никого нет.

– А бабушка?

– Нет, – сказал Адольф, чуть повысив голос.

– Понятно. – Учительница вздохнула.

Адольф встал, положил ладонь ей на голову.

– Каждый будет выполнять свой долг по отношению к Лизе. Тогда мы достигнем наилучшего результата.

И он ушел.

А она осталась в кафешке и долго переставляла чашку с места на место, наблюдая, как на грязном столе появляются все новые и новые кофейные кругляшки.

* * *

Вопреки опасениям учительницы, никто меня в школе не дразнил. И не потому, что дети у нас подобрались сплошь добрые и ангелообразные, а потому, что никто из моих одноклассников ничего толком не знал про Адольфа Гитлера. Наоборот, многие мне завидовали, поскольку мой отец работал в шоу-бизнесе.

Одна девочка в нашем классе точно знала, что в шоу-бизнесе все друг с другом знакомы, и скоро уже вся параллель, первые «а», «б» и «в», пребывала в убеждении, что Воронцовой Лизки отец дружит с Оптимусом Праймом и журналисткой Эйприл, так что мой рейтинг взлетел до небес.

Дома я нарисовала десяток портретов журналистки Эйприл и подписала как бы автографы. Я почему-то была убеждена, что одноклассники поверят, будто это – фотографии и что подписи подлинные. И, кстати, так и случилось в двух случаях. А остальные, кого я хотела облагодетельствовать, просто не поняли, в чем дело.

Я хочу сказать, что мое детство было счастливым.

* * *

Я росла в мире, где все постоянно разваливалось на какие-то неожиданные фрагменты, где не было ничего незыблемого, а постоянно изменяющиеся очертания окружающей действительности обретали все более гротескные черты. Но ребенок, если его любят, может быть счастлив даже на помойке.

* * *

Как-то раз, когда мне было почти шесть лет, мой отец возвращался с работы, где давно уже не было никакой работы, и увидел большое скопление народу. Отец не любил «массы» и обычно старался как можно быстрее миновать митингующих или демонстрирующих, но тут толпа перегородила всю улицу, и он поневоле погрузился в людское море.

В середине улицы находилось каре, составленное из скамеек, которые, очевидно, притащили из близлежащего парка. Внутри этого каре сидел на перевернутом ящике человек с некрасивым серым лицом. Он уткнулся локтями в колени, а подбородок опустил на ладонь и глядел прямо перед собой пустыми немигающими глазами.

Вокруг него, с внешней стороны каре, расхаживала толстая женщина в ярком платье. Она неприязненно смотрела на толпу.

Люди в основном тянулись, чтобы прочитать листовки, расклеенные на спинках скамеек.

Две листовки читались легко:

Я ГОЛОДАЮ ПРОТИВ СОБЫТИЙ В БАКУ

ПРОСЬБА ГОЛОДАЮЩЕГО НЕ КОРМИТЬ

Остальные содержали в себе нечто вроде политической программы и были набраны мелким шрифтом. Женщина категорически запрещала срывать их.

– У нас денег нет – на всех напечатать! Вот наклеено – вы и читайте. Тут все сказано. Умно, между прочим. Исчерпывающе. Вот вы прочитайте и потом сами напечатайте.

Она говорила громким, режущим голосом и все время водила выпученными глазами поверх голов, как будто ожидала кого-то. Прессу, к примеру, или неизбежных ментов с демократизаторами, которые тотчас начнут разгонять и утеснять.

Отца притиснули к самой скамейке, и на миг он встретился взглядом с голодающим. Тот смотрел на отца с холодной ненавистью, как будто именно мой отец засадил его в эту клетку и выставил здесь напоказ.

Толстуха что-то интуитивно уловила, потому что внезапно напустилась на отца:

– Не задерживайся! Что прилип? Другим тоже надо!

Отец в сердцах сказал:

– Да прекратите же вы этот балаган!

Голодающий вздрогнул и безнадежно опустил голову. Толстуха заорала:

– Сволочь!

Послушайте, она набросилась на единственного, наверное, человека, который вообще не хотел здесь находиться и меньше всего думал об этом голодающем, его политической программе и его подруге. Мой отец просто хотел пройти по улице к трамвайной остановке, чтобы поехать домой. Но она вцепилась в его пиджак и стала визжать. Совсем близко застыло ее лицо с лоснящейся кожей, обильно смазанной потом, и вдруг ее жаркое дыхание обдало его щеку.

Мой отец довольно брезглив. Погружение в единое воздушное пространство с вопящей распаренной бабищей вдруг вышибло его из состояния привычной отрешенности. Как будто весь этот враждебный мир внезапно накинулся на него со всех сторон, и не осталось в теле ни одной клеточки, которая не страдала бы от соприкосновения с ним.

И мой отец вырвался из ее хватки и закричал:

– Дрянь! Кухарка! Пошла вон отсюда, ты!.. Посадила мужа в клетку? Выставила мужчину, как барсука в зоосаде? Дура! Плебейка! Иди помой полы на кухне!

Он надсаживался и выкрикивал одни и те же слова, которые считал самыми обидными. Он не видел, что кругом попритихли и немного расступились, а голодающий в квадрате скамеек прянул и вытянул спину. Отец видел только тьму и посреди этой тьмы – жалкую фигурку с перепуганной толстой физиономией.

Он вспотел, волосы его растрепались. Его руки, мягкие аккуратные руки чертежника, яростно дергались. Краем сознания он понимал, что выглядит недостойно, и пытался привести себя в порядок. Он даже несколько раз приглаживал волосы, но они снова вставали дыбом. Чужой, срывающийся на визг голос – боже, его собственный голос! – звучал как будто со стороны:

– Ступай домой, дура!

Кто-то взял его за локоть и в самое ухо проговорил:

– Уйдемте отсюда.

Отец дернулся и обмяк. Стыд накатил на него жгучей волной, испарина выступила у него на лбу, волосы приклеились к лицу.

– Уйдемте, – спокойно повторил незнакомец.

Отец позволил себя увести. Он даже не обернулся, чтобы увидеть, какой эффект произвело его выступление на толстуху. А та несколько секунд поглядела ему в спину, отдуваясь и пыхтя, после чего вдруг напустилась на кого-то другого.

Незнакомец отвел отца в сквер, усадил на скамейку и встал прямо перед ним.

– Годунов, – сказал незнакомец.

Отец поднял на него страдальческие глаза.

– У вас есть платок?

Годунов вытащил платок и подал ему. Отец принялся обтирать лицо.

Потом проговорил:

– Это вы – Годунов?

– Да, представьте себе, я – Годунов.

– А зовут – Борис?.. Простите, вас, наверное, замучили этой шуткой… – спохватился отец тотчас.

Он посмотрел на платок в своей руке, пытаясь сообразить – как будет вежливей: отдать грязный или сказать, что постирает и отдаст после.

Годунов избавил его от мучительного выбора, попросту бесцеремонно отобрав испачканный платок, и сказал:

– Это не шутка, потому что меня действительно зовут Борис. Собственно, имя и подтолкнуло меня к идее заняться моим бизнесом. Двойники, понимаете?

– Вы хотите рассказать мне об этом? – наморщился отец. Он не любил откровенных бесед с незнакомцами. Он вообще был очень замкнутым человеком.

– Я хочу предложить вам работу, – ответил Годунов.

– Это такая шутка? Простите, к концу дня я плохо соображаю.

– Это не шутка. Я продюсирую двойников, понимаете?

– Что вы с ними делаете? – не понял отец.

– Я продюсер, – объяснил Годунов.

– Я не хочу вас обидеть, – сказал отец, – но продюсер – это ведь что-то неприличное?

– Смотрите. – Годунов деловито присел рядом с отцом на скамейку. – Положим, я получаю заказ на вечер, где непременно должны участвовать Сталин, Ленин и Берия. Я звоню своим артистам, чтобы готовились к определенного рода представлению. Я координирую проект, от начала до конца. Я несу ответственность за своих людей. И поверьте мне, я понимаю, что это значит. Понимаете?

– Не вполне.

– Сегодня, когда вы вдруг начали ораторствовать, меня просто как током прошибло… Вам никто не говорил, что вы удивительно похожи на Гитлера?

Отец поднялся со скамьи.

– Мне бы не хотелось продолжать этот разговор.

– Подождите! – Годунов схватил его за руку. – У меня уже есть Гитлер, но это просто дешевка по сравнению с вами. Ну как японский калькулятор против корейского, понимаете? К тому же он уже старше, чем был Гитлер, когда тот помер… Слишком мятый. Шестьдесят два. И это бросается в глаза. Возраст. Потасканный он все-таки. Думаю, одно время он крепко пил, хоть и не признается. А в Гитлере должно быть эдакое нечеловеческое, дьявольское обаяние, понимаете? Вы – почти идеальны. Одна только челка чего стоит!.. – Он машинально потянулся к волосам отца, но в последний миг отдернул руку и страстно заскрежетал зубами. – Потная черная челка наискось, нелепые дергающиеся движения, завораживающий крик… Поймите, это неплохой заработок.

– До свидания, – сказал отец. – Благодарю вас за платок и за беседу.

Годунов сунул ему в карман визитку и долго еще сидел на скамье, глядя, как отец уходит – быстрой, дерганой походкой. Годунов шептал, еле слышно, заклинающе, как безнадежно влюбленный:

– Адольф Гитлер! Адольф Гитлер!

* * *

Отец мучился сомнениями почти неделю. Однажды он признался мне:

– Страшно представить себе, Lise, но я ведь мог бы тогда отказаться от предложения Годунова. Мог потерять его визитку. Просто не найти ее у себя в кармане!

Он устремил на меня влажные темные глаза. Они были как вишни, и от них исходило тепло. Это тепло могло бы согреть весь мир.

В те, самые первые, дни отец считал свое вероятное участие в шоу «падением». Он мучился, мял визитку Годунова, потом опять разглаживал ее и подолгу смотрел в одну точку. Наконец он набрал номер.

– Это… – начал он и вдруг сообразил, что Годунов не знает его имени. – Мы встречались во время митинга, – сказал отец, кривясь при воспоминании о безобразной сцене. – Вы еще сочли, что я похож… ну, на…

Годунов отозвался весьма бодро:

– А, Адольф Гитлер! Рад, что вы позвонили. Очень вовремя – на завтра как раз есть заказ. Небольшое шоу. Вечеринка с фотографированием. Придете?

И продиктовал адрес.

Все совершилось так легко и буднично, что у отца немного отлегло от души. Отец долго смотрел на себя в зеркало, потом пробормотал: «Подумаешь, Сонечка Мармеладова!» – и велел мне ложиться спать.

Перед сном мы немного почитали. Я даже помню, что это была за книга – «Мэри Поппинс». Отец читал увлеченно. Он часто запинался, зато представлял все в лицах и как-то совершенно особенно улыбался. Я половины из прочитанного не понимала – например, почему шарики вдруг взлетели, – но смеялась, просто от радости, от того, что отец сидит рядом и разговаривает со мной через эту книгу.

* * *

Вечеринка проходила за городом, на даче у какого-то человека. Огромная профессорская дача стояла не посреди «участка», засаженного крыжовником и гладиолусами, как наша, а практически в лесу. Там росли самые настоящие сосны. И никаких грядок или парников.

Между соснами виляли нетвердые на каблуках женщины. Одна или две ловили меня и щекотали. Еще одна принялась было рассказывать мне, что у нее тоже есть дочка, но эту очень быстро куда-то увели.

Мужчины были крупные, как великаны, и что-то жарили во дворе на углях. Я представляла себе, что это людоеды и что жарят они каких-нибудь безработных бедняг, но почему-то это меня совершенно не пугало. Напротив, представлялось веселым. Ну надо же, оказаться на самой настоящей людоедской вечеринке! Будет о чем рассказать в садике.

На меня практически не обращали внимания, и я гуляла по лесу, окружающему дом, и по самому дому, где было много интересных вещей, от старых ватников до глянцевых журналов из иностранных магазинов.

Годунов мне понравился. Он был веселый, легкий, ярко одетый. До сих пор я считала, что мужчинам очень не повезло, потому что они обязаны всю жизнь носить только черное и серое, и радовалась тому, что я – девочка и мне дозволены и красные, и зеленые, и желтые, и какие угодно платья. Но Годунов носил красное, и это было необычно и очень красиво. Одежда разлеталась на нем, как будто он был нарисован в книжке.

Годунов сказал отцу, чтобы тот шел с ним.

– Я вас представлю остальным.

Отец замешкался на пороге комнаты, которую Годунов называл «гримеркой», оглянулся на меня, несколько секунд смотрел с каким-то очень странным выражением, а затем глубоко вздохнул и шагнул внутрь. И дверь за ним закрылась.

В комнате обнаружились Берия и Ленин. Годунов подтолкнул отца вперед и сказал:

– А это наш новый Гитлер.

Ленин произнес, нарочито картавя:

– Давно по’а. П’ежний никуда не годился. Это был п’ямой обман на’одов.

Отца поразила карикатурность и ненатуральность его облика и поведения. Годунов, кажется, понял, о чем отец думает. Наверное, каждый из участников шоу поначалу думал об этом.

– Заказчики скоро будут совсем «хорошие». Для них вовсе не требуется игра по Станиславскому.

– А что я должен делать? – неловко спросил отец.

– Для начала вам придется отрастить усы, – сказал Годунов. – Сегодня обойдемся искусственными, но вообще-то я сторонник всего натурального.

– У Завирейко Ленин лысину бреет, – ревниво сообщил Ленин. Он осторожно капнул на ладонь подсолнечного масла из бутылки и принялся натирать свою лысину – абсолютно естественную, так что скоро она заблестела, точно яблоко, натертое рыночной торговкой для придания товарного вида.

Отец неловко приладил гитлеровские усики под нос. Годунов сказал:

– Позвольте.

И аккуратным жестом поправил накладные усы.

– Клей не очень хороший, будет кожу тянуть, – предупредил он. – Как ощущения?

– Чувствую себя загримированным, – ответил отец, пытаясь держаться молодцом.

– Поэтому я и настаиваю на том, чтобы вы их отрастили… Так. – Годунов оглядел своих артистов. – Готовы?

Они вышли из гримерки и отправились во двор, где уже собралась вся компания.

– Вот видишь, вернулся твой папа, – сказала мне одна из женщин. От нее кисло пахло духами.

Артистов приветствовали громкими криками. Ленин произнес:

– До’огие това’ищи! Вы уже заняли телег’аф, телефон и телетайп?

Кругом засмеялись. Ленин тоже засмеялся. Хозяин дома встал, вскинул руку и провозгласил:

– Хайль Гитлер!

Мой отец ужасно побледнел, оглянулся на Берию. Тот зловеще сверкнул очками. В них отразилось пламя, тлеющее в углях, над которыми изнемогали шашлыки. Отец вяло отмахнул рукой и пробормотал:

– Зиг хайль.

– Ну-ка подвинься, – сказал моей соседке какой-то мятый, совершенно неуместный здесь человечек в сером. Он извлек фотоаппарат и начал делать фотографии.

– Речь, фюрер! – подбадривал отца хозяин дома.

Отец молча глядел на него. Он думал о шашлыках. Потом вдруг встретился глазами с Годуновым. Годунов сразу все понял и захлопотал:

– Фюрер сегодня не в духе!

– Что, фюреру нечего сказать своему народу? Ну ты даешь! – ответил Годунову хозяин дома. – Народ, может быть, хочет слышать!

– Фюреру всегда есть что сказать своему народу, – согласился Годунов.

Отец опять махнул рукой и сказал:

– Зиг хайль!

Годунов шевельнул губами, подавая отцу знак.

– Народ! – неожиданно выкрикнул отец. – Мы вместе идем к победе!

– Эй, так не годится!.. – протянул один из гостей. – А чё он по-русски? Фюрер пусть по-немецки!

Две девицы рядом со мной начали громко выкрикивать: «Фю-рер! Фю-рер! По-не-мец-ки!» И хлопать в ладоши.

Отец замешкался на миг, а потом вдруг покраснел почти до черноты и начал верещать на каком-то кошмарном, несуществующем языке. Этот язык состоял сплошь из шипящих, и все слова в нем были очень короткие.

Когда он закончил и опять махнул рукой, кругом началось настоящее сумасшествие. Гости вопили «Хайль Гитлер!» и вскидывали руку в нацистском приветствии, причем один случайно угодил в глаз другому, потому что они размахивали руками во все стороны.

Одна девица вскочила и завизжала:

– Хочу ребенка от Гитлера!

Но никто не засмеялся, и она, хохоча сама, уселась на место.

Хозяин дома обнял отца и велел фотографу сделать не менее десятка снимков. Он настойчиво поил отца водкой, хотя отец отнекивался и ссылался на то, что фюрер ведет трезвый образ жизни.

– Да брось ты, – лениво говорил ему хозяин дома, – фюрер, он тоже…

Я незаметно заснула. Когда Годунов разбудил меня, была уже ночь. В лесочке никого не было, людоедский костер погас.

– Папа! – сказала я и заплакала.

– Идем. – Годунов взял меня на руки и понес.

В машине уже находились участники шоу. Я бросилась к отцу и залезла к нему на колени. От него пахло водкой, чужим одеколоном и луком. Годунов сел за руль.

– Да, кстати, – сказал он, что-то вспомнив. И, обернувшись, вручил отцу полиэтиленовый пакет. – Я тут наснимал мясо с шампуров, бери. Дочку угостишь.

Отец принял пакет дрогнувшей рукой. Другую руку он положил мне на спину.

* * *

Отец не знал немецкого языка. Усы у него выросли уже через неделю, но с языком проблема оставалась. Впрочем, неунывающий Годунов считал, что вполне можно обойтись тем псевдонемецким, который так удачно имитировал отец во время своего первого выступления.

Годунов заехал к нам домой на следующий день после отцовского дебюта.

Постоял, потоптался на пороге, потом ввалился в квартиру и с веселой бесцеремонностью оглядел наши засаленные обои, потемневший паркет и люстру, где горела только одна лампочка.

Отец мыл посуду, поэтому вышел встречать Годунова, не снимая фартука.

– Был бы ты, Сергей Степаныч, дамой, приехал бы с цветами, – сказал Годунов. – Дебют как у премьерши. Рита Хейворт, все влюблены! Только девчонку с собой больше не бери. Мало ли что. Это все-таки шоу для взрослых.

– А куда я ее дену? – спросил отец удивленно и посмотрел в мою сторону.

– Куда хочешь. Приучи дома сидеть. Закроешь дверь получше, телевизор ей включи, мультики, и пусть сидит. У нас на работе всякое случается. Ты что, не понимаешь? Маленький? Хорошо, вчера были ребята нормальные, а бывает ведь… – Он понизил голос. – Могут и тухлыми помидорами забросать. Ну, помидоров в наших широтах немного, а вот картошка… Не веришь?

– Я теперь всему верю, – сказал отец. – Пройдешь сядешь?

– Да нет, я на минутку. Проведать, узнать, как дела. Не остыло желание работать?

– Нет, – хмуро ответил отец.

– Понравилось мясо? – продолжал Годунов.

Отец не ответил.

– Да брось ты, не оставлять же было… Проще гляди, Степаныч. Это ведь не объедки, нормальные куски.

– А что, – подступил отец, – действительно могут забросать тухлятиной?

– Запросто, – небрежно отозвался Годунов. – У Завирейко даже нарочно гнилые овощи зрителями раздают. Перед входом. Он на базе закупает по цене компоста. Популист дешевый. – Годунов скривился с презрением. – И под всё идеи подводит! Мол, при Гитлере в кафешках актеры жидов изображали, чтобы в народе ненависть подогревать, – ну а теперь обратная картина.

Отец сжал губы.

– Я до шоу с тухлятиной не опускаюсь, – добавил Годунов утешающим тоном, – но кто же знает, что людям в голову взбредет! Знаешь анекдот: двойник Фанни Каплан стреляет в двойника Ленина… Ладно, я тебе тут кое-какие книжечки про Адольфа принес, подчитай литературку.

Он шлепнул на тумбочку под зеркалом пачку растрепанных книжонок, рассмеялся, повернулся и ушел.

* * *

Когда заказов не было, Годунов вывозил своих артистов на Невский или на Острова, где они разгуливали на небольшом пятачке, вступали в беседы и дискуссии и позволяли с собой фотографироваться. Естественно, за деньги.

На эти прогулки меня брали с собой, и я ела мороженое где-нибудь в сторонке, пока мой отец кричал «зиг хайль» и «толкал речи» на своем псевдонемецком. Он был невероятно притягателен. Мне в мои семь лет легко было понять, почему в Адольфа постоянно влюблялись женщины, даже такие красивые, как Ева Браун. Я видела ее фото в книге. Ева Браун, конечно, не могла быть моей мамой, хоть и была женой Гитлера, потому что она умерла слишком давно.

Мне нравилась ее прическа. Я хотела сделать себе такую же, но отец считал, что это рано. «Вот перейдешь в седьмой класс – тогда и подстрижешься, а пока изволь носить косички», – говорил он строго.

Седьмой класс! А я – в первом. Да я, может быть, не доживу до седьмого. Это же целую вечность ждать.

Но я подчинялась Адольфу, потому что он лучше знал, как надо. Боже ты мой, он такие сражения выигрывал! И столько всего для страны сделал, заводы там, хорошая получка для всех. И столько людей его обожало.

«Ты ведь хочешь угодить Адольфу?» – спросил меня отец напоследок.

Я молча кивнула. Ничего я не хотела так сильно, как угодить Адольфу!

Поэтому, отправляясь с отцом на Невский, я заплетала свои тощие косички и смирнехонько ела мороженое, пока мой отец расхаживал возле Гостиного Двора и выкрикивал в толпу:

– Аш кхезг айнс-цвай доннерветтер киндершлоссе! Хайль зиг!

Это звучало устрашающе, и вместе с тем невозможно было оторваться.

– Какая гадость, – сказала одна тетенька. На ней было сатиновое платье, совсем новое, со складками, – наверное, только что купила, вытащила из пакета и сразу же в туалете переоделась.

Я откусила большой кусок от своего мороженого и посмотрела на эту тетку внимательнее. Адольф говорил, что врагов следует изучать.

– А ты, девочка, что здесь делаешь? Где твои родители? – обратилась она ко мне.

Я пожала плечами. Дочь Адольфа не станет разговаривать с какой-то мятой женщиной.

Но она уже решилась взять надо мной покровительство.

– Ты что, потерялась?

– Я здесь с папой, – сказала я, чтобы она только отстала.

– И где же твой папа?

– Здесь.

– Послушай, я дам тебе конфетку. Если ты потеряла папу, давай попробуем его найти. Ты знаешь номер телефона?

– Папа купит мне миллион конфеток, – сказала я. – Он артист.

Она пристально посмотрела на меня сверху вниз.

– Артист?

– Да, – сказала я. – Он выступает.

Она перевела взгляд с меня на Адольфа Гитлера.

– Это… – пробормотала она. Ее губы зашлепали, как две жабы.

– Как не стыдно! – прошипела она. – Вы в Ленинграде живете!

– Это тебе стыдно – к маленьким приставать! – завопила я.

Она сказала:

– Яблоко от яблони недалеко падает.

И ушла, полная презрения.

Я плюнула ей вслед и разрыдалась.

* * *

Выступления на Невском были чреваты неожиданными встречами. Однажды, когда Берия обсуждал с уличными коммунистами события в Тбилиси и, удачно имитируя грузинский акцент, рассуждал про саперные лопатки, которыми убивали женщин и детей, мой отец на другой стороне Гостиного Двора фотографировался со смущенными пьяненькими иностранцами. Один из них по-английски пытался объяснить моему отцу, что у него на родине подобная шутка может закончиться штрафом, а то и потерей работы. «Это может быть расценено как признание в симпатиях к фашизму, что неприемлемо. У нас – полная свобода, но… у вас больше свободы. У вас можно изъявлять любые симпатии. Это – неслыханно в России. Ура Горбачев!»

Отец отвечал «хайль Гитлер» и «ура Горбачев», а также «Сталин капут» и показывал в сторону Берии. Иностранцы смеялись и совали ему доллары.

И тут из метро вышел некий человек. Несколько минут он смотрел на моего отца, окруженного мужчинами в шортах, с блестящими браслетками часов на волосатых руках, а затем вдруг с диким криком кинулся к нему.

Он вцепился моему отцу в пиджак и начал срывать его с плеч.

– Самозванец! – неистово вопил этот человек. – Отдай!

Иностранцы опешили и отошли в сторонку, но не уходили, а вместо этого вынули камеры и начали фотографировать драку. Отец вынужден был отбиваться. Он сжал кулак и быстрым, точным движением расквасил напавшему нос.

Тот отпрыгнул, заливаясь кровью, и ошарашенно уставился на отца.

Адольф посмотрел на него сочувственно, как на сумасшедшего:

– Извините.

– Ты!.. – задохнулся незнакомец.

К месту происшествия уже спешил Годунов. Он шел своей танцующей походкой, и я сразу поняла, что сейчас все уладится.

Годунов озабоченно глянул на Адольфа.

– С тобой все в порядке, Степаныч?

Адольф кивнул и отошел в сторону. Иностранцы посмеялись, подошли, хлопнули его по плечу, вручили еще две мятые долларовые бумажки и удалились по Невскому, шумно переговариваясь на ходу.

Когда Адольф вернулся к Годунову, тот стоял перед напавшим и качал головой.

– Мы же с тобой, кажется, договорились. Что же ты, Дмитрич, и себя позоришь, и меня?

– Взял на мое место сопляка! – пыхтел Дмитрич, тщетно унимая кровь.

– Голову задери, вот так, – хлопотал Годунов. – Стыда не оберешься. Пожилой человек, а такие вещи устраиваешь.

– Он не Адольф, – сказал Дмитрич с ненавистью. – Это я – Адольф.

– Ты уже старый для Адольфа, – ответил Годунов. – Я же объяснял тебе. Да?

Дмитрич вырвался из его заботливых рук и, брызгаясь кровью, заорал:

– А плевал я на то, что ты там объяснял! С работы меня выкинул, куска хлеба лишил! У меня, между прочим, удостоверение есть блокадное, а ты!..

– Побойся бога, Дмитрич, ты пенсию от государства получаешь.

– Ага, пенсию! Получаю! Околеть на такую пенсию!

Он махнул рукой и, кособочась на бегу, быстро засеменил в сторону подземного перехода. Скоро подземелье совершенно его поглотило.

Отец несколько раз сильно моргнул. Годунов протянул ему платок:

– Руки оботри. И лицо он тебе попачкал. Артист.

Отец молча подчинился.

Годунов пожал плечами.

– А что я мог поделать? Ты – вылитый Адольф, и способности у тебя есть, а он… ну какой из него Гитлер? Чтобы неврастеника изображать, стальные нервы нужны. И внешность какая-никакая требуется. Наш зритель, хоть и пьян, как правило, но все ж не совсем зомби.

Отец сказал:

– Я понимаю.

– Ага, – кивнул Годунов. – Шоу-бизнес – вещь жестокая. Смотрел про девочек из Лас-Вегаса? Ну вот, где-то так. Как ты, Степаныч?

– Я хорошо, – сказал отец. – Я хорошо.

* * *

Мне часто снится электричка. Или это поезд дальнего следования? В любом случае, все места сидячие. Только таких вагонов, как в моих снах, на самом деле не существует: они всегда немного странные по планировке, с боковыми сиденьями и очень узкими коридорами.

В этих поездках всегда царит неразбериха. Нужно вовремя пересесть с поезда на поезд, бежать по платформам, переходам, рельсам, а когда все-таки удается запрыгнуть внутрь, выясняется, что в вагоне нет своих и их предстоит разыскивать.

Но самое интересное – это станции. В моих снах есть несколько знакомых станций, и иногда я на них выхожу и осматриваюсь на вокзальной площади, где, несомненно, побывала и в прошлом сне, а иногда – проезжаю мимо, как это случилось в позапрошлом.

Словом, целый мир, существующий параллельно.

Некоторые люди, которым я об этом рассказываю, предполагают, что в моих снах отразились – в искаженном, полуфантастическом виде – впечатления детства. Некогда эти впечатления были очень сильными, но со временем забылись и перекочевали в подсознание, вместе с рельсами, вагонами и вокзалами.

У меня, должно быть, непомерно раздутое подсознание.

Шоу двойников выезжало иногда за пределы Питера, но я совершенно не помню длительных или суматошных поездок, хотя отцу они, наверное, представлялись именно таковыми. Мне нравилось мороженое из вагона-ресторана. Такого не продавали в городе.

Адольф ни с кем из своих товарищей по шоу близко не сходился. Он всегда держался особняком. Мне нравилось думать, что я была его самым близким другом, как и он для меня.

Он объяснял мне, каким должен быть настоящий Адольф: набожным, любящим, заботливым, в любое мгновение готовым воспламениться. Адольф любит свою родину и не пьет алкоголя.

Он говорил об этом со скромной гордостью, а я думала о том, как же мне повезло – быть дочерью Адольфа!

В поездках труднее было уклоняться от общения с другими его участниками.

Берия был болтливее прочих.

– Слышь, Адольф! – цеплялся он к моему отцу. – А знаешь, что про твоего предшественника рассказывают, про Дмитрича-то, который тебя задушить пытался? Не знаешь?

Отец молчал.

– Ну вот, – тут Берия медленно, заранее торжествуя, обводил глазами окружающих, – был такой Махлазов, что ли, у Завирейко в шоу. Гитлер. Махлазов этот озорник был большой и выпить, кстати, любил. На Гитлера был похож – как родной сын, особенно прической, и кобенился так же.

Приезжает как-то раз Махлазов в уездный город Н. и прямым ходом направляется в парикмахерскую. Потому что накануне два дня в поезде непрерывно гудел, оброс щетиной, а побриться чтоб самостоятельно – ему Завирейко запрещает: руки дрожат, может порезаться и гитлеровскую образину попортить. За этим делом, – тут Берия выразительно обвел свое опухшее лицо пальцем, – следить же надо, поскольку оно-то и есть основной источник дохода.

Хорошо. Махлазов собирается и тащит свою физиономию в парикмахерскую.

А город Н. – стопроцентно уездный, и парикмахер там по фамилии Фельдман, старичок. Махлазов на это обстоятельство поначалу-то никакого внимания не обратил.

«Побрей меня, – говорит он Фельдману, – и усы вот так-то и так-то отреставрируй. Чтоб щеточкой».

А Фельдман как его увидел – у него аж руки затряслись. Что-то в мозгу у старца помутилось, и он недолго думая зарезал Гитлера бритвой прямо в парикмахерской. И сам милицию вызвал.

Дело было громкое и долгое, но в конце концов Фельдмана освободили прямо в зале суда. И даже невменяемым, в общем-то, не признали. У него, оказывается, вся семья погибла, и сам он – малолетний узник концлагеря с синими цифирьками на руке у локтя. И удостоверение со всеми подобающими льготами имелось, и цифирьки эти любой желающий посмотреть мог. «Я, – говорит Фельдман, – такого глумления вынести не смог».

Про это газета «Антисоветская правда» писала. Смешная газетка такая, злобная. Ну вот, прочитал Дмитрич про Фельдмана и решил удостовериться. Приезжает он в уездный город Н., направляется в парикмахерскую – и прямо ахает. Всё, как рассказано: старичок-еврей, за окнами – пыльная площадь, на ней заведение «Русские блины» и две бабки сушеной рыбой торгуют. Благолепие по-дореволюционному.

Фельдман поворачивается и видит перед собой Гитлера!

«Можешь резать меня, – говорит Гитлер, – можешь стрелять, но я все равно живу! Потому как бессмертный я».

– И что старичок? – заинтересовался Ленин.

– Тут разное рассказывают, – уклонился от прямого ответа Берия. – Одни говорят, будто Фельдман прямо на месте и рехнулся. Сидит теперь в Обуховской больнице и твердит: «Тройка, семерка, Гитлер!» А другие – будто бы бодрый старикан Дмитрича шваброй вон из своей парикмахерской вытолкал и при этом сильно бранился на языке идиш.

Тут Берия подтолкнул Адольфа под локоть.

– А ты что думаешь? Мы ведь в этот самый городок сейчас едем… Что с тобой Фельдман сделает?

Я громко заплакала, представив себе страшного Фельдмана со шваброй, и отец повел меня умываться и кушать мороженое из вагона-ресторана.

* * *

В купе зашел Годунов и с улыбкой, которая одинаково годилась и для людоеда, и для воспитательницы детского сада, оглядел нас.

(Точно, это было купе – стало быть, мы ехали куда-то далеко, с ночевкой. Еще одно доказательство тому, что мои сны с электричками к реалиям моего детства не имеют никакого отношения!)

– Ну что, господа и дамы, – сказал Годунов, – хорошо устроились? Проводники не обижают? Мороженое дают? – Он посмотрел на меня.

Я кивнула.

Годунов сразу озабоченно наморщил лоб.

– Прибываем завтра в пять утра. Пожалуйста, будьте готовы.

– Всегда готовы! – воскликнул Ленин и отдал пионерский салют.

– Стоянка пять минут, времени копаться не будет, – добавил Годунов. – Реквизит не забудьте. Вас, товарищ Гитлер, как самого трезвого, прошу проследить за этим.

– Хорошо, – сказал Адольф.

– Вот и ладушки, – молвил Годунов, скрываясь.

– А сам в вагоне люкс едет, – заметил Берия. – Ну да, каждому свое. «Йедэм дас зайне». Как там у тебя, Степаныч, на концлагерях написано?

– «Работа освобождает», – сказал отец. – Но это не я написал. Я вообще насчет концлагерей был не слишком большим энтузиастом.

– Папа и меня в лагерь не отправляет поэтому, – добавила я.

Перед началом лета классный руководитель сообщила, многозначительно глядя на меня, что на школу выделили десять бесплатных путевок в лагерь и что дети из неполных семей имеют преимущество при получении этих путевок. Родителю-одиночке нужно просто подписать заявление.

– Свежий воздух, активный отдых, новые друзья… Вообще, там хорошо, у меня там племянница в прошлом году отдыхала, – сказала учительница. – Так что рекомендую.

Но отец наотрез отказался со мной расставаться.

– Дочь Адольфа не будет заниматься активным отдыхом в компании неизвестно с кем, – отрезал он. – «Неполные семьи», видишь ли! Да чему хорошему ты сможешь научиться от дочерей разведенок? Они – совершенно неподходящая для тебя компания.

– Что такое – неполная семья, Адольф? – осмелилась я задать вопрос.

– Это семья, где люди так сильно ссорились, что в конце концов решили разойтись и жить порознь.

– И дети тоже? – ужаснулась я.

– То-то и оно, – вздохнул Адольф. Он обнял меня и добавил: – У нас с тобой – полная семья, поверь мне.

О, я совершенно ему верила! Сейчас, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что Адольф был абсолютно прав. И я не поехала в лагерь, а отправилась с Адольфом в «турне», как называлась эта поездка.

Представляете?

Все едут на дачу или в лагерь, а я – в турне!

Когда я сказала про лагерь, все в купе дружно рассмеялись, и Ленин принялся рассказывать разные истории из своего пионерского детства. Почему-то с самым большим удовольствием он вспоминал, как они с друзьями пугали по ночам девчонок. Переодевались в белые простыни и выли под окнами, как привидения.

– А чего они пугались? – спросила я. – Девчонки ваши, чего они пугались-то?

– Привидений, – объяснил Ленин.

Я не понимала.

– Но почему?

– Потому что привидения – это мертвецы. – Ленин начал сердиться. Моя глупость, очевидно, раздражала его, но меня это вовсе не смущало.

– Ну мертвецы, – настаивала я, – ну и что с того?

– А то, глупая женщина, что мертвецов положено бояться, – сказал Ленин.

Я пожала плечами.

– Лично я никаких мертвецов не боюсь.

– Это ты сейчас говоришь, – возразил Ленин, – а вот поглядим, как ты запоешь, когда на самом деле увидишь перед собой покойника.

Он, кажется, обиделся и забрался на верхнюю полку. И даже не сказал «спокойной ночи».

Можете мне не верить, но я обожаю ранние пробуждения. Когда ты еще плаваешь в каком-нибудь видении, и вдруг Адольф мягко трясет тебя за плечо и ласковым голосом тихо говорит тебе в ухо:

– Вставай, Lise, мы подъезжаем к станции.

Вот тут-то и случаются самые сладкие потягушеньки. Адольф помогает мне одеться, хоть я уже и большая и давно одеваюсь сама. Но я наполовину сплю. Адольф застегивает пряжку на моих туфельках. Туфельки у меня прехорошенькие. Мне нравятся корейские, яркие, с разными украшениями. Они очень быстро рвутся, и Адольф покупает мне новые. Разве это не здорово?

В голове от недосыпания все кружится, тело бьет легкий озноб. И скоро уже новый город, таинственный, как коробка с подарками. От того, что я одной ногой еще стою в стране сновидений, город этот представляется гораздо чудеснее, чем он есть на самом деле.

– Товарищ Берия, помогите снять чемодан, – просит отец.

Берия повыше ростом, чем отец. Он лезет на третью полку и стаскивает огромный, похожий на сундук чемодан с реквизитом. Потом вдруг застывает – ноги враскорячку на нижних полках, чемодан в левой руке, правая вцепилась в край верхней полки, на которой все еще спит Ленин.

– Прими чемодан, – говорит Берия моему отцу.

Адольф ухватил чемодан и даже покривился: все-таки груз для него тяжеловат. У Адольфа слабые запястья. Он сам на это иногда жалуется. Хотя разбить нос нахальному Дмитричу сумел.

– Эй, Ильич, слышь, – говорит Берия, касаясь Ленина. – Подъезжаем, слышь, Ленин. «Встаньте, Ленин, объясните Горбачеву!» Вставай, проклятьем заклейменный!..

Ленин деревянно перекатывается на спину. И продолжает молчать.

Берия вдруг кулем падает на нижнюю полку. Его трясет.

Я подхожу к нему, сажусь перед ним на корточки. Его очки скачут на носу, за очками прыгают глаза.

– Ты чего? – спрашиваю я.

– Уйди… муха… – отвечает он тихо. – Вообще выйди из купе.

Я выхожу, очень послушная и благопристойная. У меня есть свой маленький чемоданчик, там пара платьев, запасные туфельки и две куклы, их зовут Аракуана и Тамара.

Дверь купе закрыта неплотно, поэтому я все слышу.

– Адольф, это… – говорит Берия. – Слушай, но ведь так не бывает…

– Что случилось? – тихо спрашивает отец.

Берия, очевидно, кивает на верхнюю полку.

– Преставился, – произносит он важным, немного злодейским шепотом.

Мой отец заглядывает наверх. Берия шумно сопит внизу – по всей видимости, в бесполезной надежде, что Адольф сейчас скажет, мол, все в порядке и Берия просто паникер. Но отец спускается вниз очень серьезный. Он выглядывает в щель и видит меня.

– Lise, – обращается он ко мне, – иди сейчас в соседний вагон, в первое купе, и скажи Годунову, чтобы заглянул к нам. Немедленно.

– А говорить ему, что Ленин преставился? – уточнила я.

– Нет, – совершенно спокойно ответил Адольф. – Ничего такого ты ему не говори, чтобы посторонние не услышали. Это никого не касается, кроме нас, понимаешь?

Я кивнула.

– Зря соплячку отправил, – пробурчал Берия. – Напутает или брякнет чего-нибудь лишнего.

– Моя дочь ничего не напутает, и она вовсе не соплячка, – ответил Адольф. – А еще раз услышу нечто подобное – и узнаешь, как «арбайт махт фрай».

– Интересно как? – буркнул Берия.

– Узнаешь, – пригрозил Адольф. Он умел быть очень убедительным.

Это потому, что Адольф был в те годы более настоящим, нежели Берия.

Годунов играл в карты с каким-то холеным военным. Я никогда не видела, чтобы военные были такими холеными. Они пили коньяк. Все выглядело, как в фильме про Штирлица, и оттого немного напоминало пародию.

Завидев меня, Годунов вскричал:

– Кажется, мне пора! Вот уж и гонца за мной прислали, чтобы станция меня не миновала.

– Что ж, Борис Иванович, – любезно произнес военный, чуть приподнимаясь и пожимая ему руку, – приятно было познакомиться. Благодарю за коньяк.

Годунов выпорхнул из купе. Вещей при нем не было – он все свое складывал в сундук с реквизитом, который таскали отец и Берия.

– Что случилось, Лиза? – спросил он, нагибаясь к моему уху. – Что Адольф волну гонит? До станции еще минут пятнадцать.

Я прошептала:

– Ленин преставился.

Годунов вздрогнул и отпрянул.

– Преставился? С чего ты взяла?

Я почему-то решила, что он спрашивает, откуда я взяла такое странное слово, и ответила:

– Так Берия говорит.

Годунов выпрямился, взял меня за руку, больно стиснул мне пальцы и потащил в соседний вагон.

Он ворвался в купе, даже не позволив мне войти (по правде говоря, он просто отшвырнул меня к окну в коридоре). Дверь купе болталась неприкаянно. Вагон раскачивало на последнем перегоне перед городом.

– Что тут у нас? – спросил Годунов резко.

Берия всхлипнул и вышел из купе. Он посмотрел на меня враждебно и отошел в сторону.

Потом выглянул Адольф.

– Lise, – сказал он немного рассеянно, – сейчас будет станция. Ты выходи с Лаврентием Павловичем. Никуда не ходи, жди меня прямо на платформе.

А Берии он сказал:

– Баба!

* * *

Я совершенно не помню название городка, где мы очутились. На станции росли бархатцы и кладбищенские анютины глазки. Газончики выглядели весьма отважно, защищенные от огромного рокочущего мира лишь низенькой оградкой из поставленных наискось кирпичей.

Берия ходил взад-вперед мимо сундука с реквизитом и тискал за спиной руки, а я аккуратно стояла возле газончика и держала свой маленький чемодан.

Наконец из вагона показались Адольф и Годунов. Они несли длинный сверток, в полумраке похожий на каноэ. Годунов кивнул проводнику, торчавшему из дверей вагона, и поезд почти сразу же тронулся – как будто это Годунов своим кивком дал ему позволение уезжать.

Я посмотрела на отца. Он был бледен, его усы отчетливо чернели на лице.

– Все в порядке, Lise, – сказал он. – Борис все устроит.

Годунов вместе с отцом сгрузил сверток на землю возле сундука и ужаснувшегося Берии.

– Я возьму машину, – сказал он и направился к серым призракам, мелькавшим у выхода с вокзальной площади.

Скоро мы действительно погрузились в машину, обвешав ее со всех сторон нашими пожитками и привязав «каноэ» к багажнику на крыше.

– На озера приехали? – бодро спросил водитель, поглядывая то на Годунова, то на Адольфа.

Берия громоздился на заднем сиденье рядом со мной, и о нем как-то сразу все позабыли. Я слышала, как он сопит.

– Да, покатаемся, – неопределенно отозвался Годунов.

Водитель лихо заложил вираж и выехал с вокзальной площади.

* * *

Презентация косметической компании «Эланна» проходила в местном ДК, в кинозале. По некоторым признакам Адольф определил, что это бывшая церковь и постройки довольно ранней – тридцатые, максимум сороковые годы девятнадцатого века.

– Это здание вполне могло помнить Пушкина! – сказал он мне.

Не знаю, почему он так сказал, но меня его фраза совершенно поразила, и я уселась в зале с каким-то особенным, благоговейным чувством.

Я думала, что косметическая фирма отправит на презентацию юных красавиц, практически принцесс, но все оказалось совершенно не так. Представителями «Эланны» были неприятные мужчины с очень мятыми лицами. Когда они улыбались, показывая неестественно белые и ровные зубы, их лица сморщивались еще больше. Единственная женщина среди них была низкорослая особа в платье ядовито-фиолетового цвета.

В зале сидели люди с тревожными глазами. Они озабоченно слушали ликующих гостей, которые просто захлебывались от счастья, рассуждая о новых возможностях, о друзьях за границей, о промоушенах, дистрибьюторах и еще каких-то странных вещах. На стене ДК осталась выгоревшая афиша с непонятной надписью: «Реникса. Уникальная предсказательница прошлого, настоящего и будущего».

Время от времени кто-нибудь из мятых мужчин на сцене разражался смехом и аплодисментами. Из зала на него смотрели вяло.

Впрочем, презентация оживилась, когда фиолетовая женщина закричала:

– А теперь давайте спросим, что думает о косметике «Эланна» всемирно известный диктатор всех времен и народов… Адольф Гитлер!

Зал напрягся и замер. На сцену вышел отец. Он отмахнул рукой, крикнул «Зиг хайль!» и повернулся к презентаторам.

– Как вы относитесь к косметике, фюрер? – обратилась к нему фиолетовая.

– Косметик дольжен быть натураль! – закричал Гитлер и разразился маленькой речью на псевдонемецком.

– Браво! – воскликнул один из мужчин, когда мой отец замолчал и механическим, точным движением повернулся к залу. Мужчина звучно поаплодировал: – Браво, Адольф!

– Я его обожаю! – в экстазе закричала фиолетовая женщина. – А что вы скажете о косметике «Эланна», дорогой Адольф?

– О, колоссаль! – сказал Адольф. – Зиг хайль!

– Но, возможно, найдутся несогласные? – настаивала женщина. – Что бы вы им ответили?

– Фюрер не есть разговаривайт с глупцом!

При этих словах из-за кулис вышел Берия. Кажется, он вполне оправился от потрясения, потому что сверкал очками чрезвычайно воинственно.

– Кого здесь назвали глупцом?

– Эй, – крикнули из зала, – а на афише Ленина обещали!

– Ле-ни-на! – завопили два скучающих хулигана из задних рядов.

– Ленина? – Берия покачал головой. – Уберите Ленина с денег! Не будем святым пачкать святое. Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов. Так завещал нам Владимир Ильич!

Он протянул руку в сторону кулис, и оттуда выехал самый настоящий гроб. Гроб стоял торчком, и в нем находился наш Ленин. Он был запакован, как Барби в коробочку. Нитки незаметно поддерживали его в вертикальном положении, лицо было сильно загримировано.

Годунов выскочил из-за гроба и клоунски взмахнул руками.

– Если уездный город Н. не может прийти к Мавзолею, то Мавзолей придет в уездный город Н. И это чудо стало возможным благодаря косметической компании «Эланна»!

Он приблизился к гробу и несколько мгновений рассматривал неподвижного Ленина. Затем резко повернулся к залу.

– Вот перед вами Владимир Ильич Ленин. Как известно, умерший в 1924 году. Но тело вождя мирового пролетариата дорого благодарному народу! Поколения советских людей приходили в Мавзолей, чтобы посоветоваться с дорогим нашим Лениным.

Время! Начинаю! О Ленине рассказ!

Но не потому, что боли нету боле,

Время – потому, что сердечная тоска

Стала ясною, осознанною болью!

Взгляните в это лицо, дорогие сограждане. Вглядитесь в ленинские черты. Весь его облик дышит жизнью. Мы, верные ленинцы, не позволили ему истлеть! Ленин и теперь живее всех живых. И это чудо также стало возможным благодаря косметической компании «Эланна».

– И чего я, дурак, пришел? – пробурчал человек с мотоциклетным шлемом на коленях. Он вытянул шею и надсадно крикнул: – Пусть чего-нибудь скажет! Чё в гробу-то без толку лежать?

– Это Ленин, – возмутилась пожилая женщина в шерстяной кофте поверх ситцевого платья. – Имейте минимальное уважение.

– А чё его уважать-то? – удивился парень со шлемом.

Женщина сказала с достоинством:

– Ленин – основатель нашего государства.

– Кровавый убийца! – заорал Осип Чурилов, местный дебошир, верный слушатель всех «говорящих голов», какие только показывались в телевизоре. – Убийца, вот он кто, ваш Ленин! Такие головы полетели! Бухарчика кто сгубил?

Берия грозно зарычал на него со сцены:

– Бухарчика не Ленин сгубил! И не я!

– А ты тоже хорош, цветок душистых прерий, – обрадовался Чурилов. – Лаврентий, блин, понимаешь ли, Палыч Берий!

Встала очень изможденная с виду женщина с куриной шеей и громко спросила:

– Так за кого нам голосовать?

Чурилов повернулся к ней:

– Да сядь ты, дура! Без тебя тошно!

Зал зашумел. Перекрикивая шум, фиолетовая женщина пыталась организовать скандирование «Эланна! Эланна! Спа-си-бо, Эланна!» – но у нее ничего не получалось.

На задних рядах визжали три или четыре девицы:

– Когда распродажа-то? Распродажа-то будет?

И тут мой отец встал так, чтобы почти совсем закрывать собой Ленина, и заговорил.

Он очень покраснел, даже потемнел, что с ним иногда случалось, когда он сильно волновался. Его волосы, смазанные гелем, промокли от вдохновенного пота, и капля упала с острия челки на нос – я сама видела.

Я даже не в состоянии вспомнить, на каком он языке говорил, на русском или на вымышленном псевдоязыке Гитлера. Я закрываю глаза и пытаюсь воспроизвести в своей памяти хотя бы малую рациональную толику из услышанного тогда – но тщетно. Происходившее с Адольфом – или, точнее выражаясь, исходившее из Адольфа – ни малой своей частью не принадлежало к сфере рационального.

Голос его взлетал и буравил, низвергаясь из-под потолка, он проделывал все новые и новые сладостные дырки в душах слушателей, так что при каждом следующем приливе они все согласно ахали.

По лицу женщины в кофте медленно поползли пятна. Она молитвенно уставилась на Адольфа – так, словно он в состоянии был вернуть ей, мешковатой мамаше, уважение ее взрослых сыновей, так, словно он стоял не на дощатом полу ДК, а на мешках с золотом. Человек с мотоциклетным шлемом барабанил пальцами в такт по шлему, как по черепу многоуважаемого врага, Святослава какого-нибудь. И почему-то я подумала вдруг, что шлему-черепу не хватает длинных свисающих усов.

Люди теряли дыхание, пока Адольф набирал в грудь воздуха, и вновь оживали согласной волной, когда он опять принимался вещать. Какая-то коротко стриженная особа поднесла ладони к щекам и, взирая на Адольфа глазами, полными трясущихся слез, медленно покачивала головой – как будто не верила, что находится по здешнюю сторону реальности.

Адольф был прекрасен. То, что у другого человека выглядело бы нелепым жестом, у него было так естественно, так гармонично! Взмахи рук, вскидывание лба, резкое передергивание плечами – все гипнотизировало и внушало некую мысль, не нуждаясь ни в какой словесной формулировке. Адольф словно раздавал себя щедрыми горстями. В тот миг никто в зале не смог бы жить без моего отца, не смог бы дышать, просто не слыша его голоса.

Вдруг Адольф на сцене мертвенно побледнел, поперхнулся посреди фразы и начал оседать. Очарование мгновенно рухнуло, в зале тихо перевели дух и зашумели. Годунов и один из некрасивых мужчин из «Эланны» подхватили Адольфа и увели. Он спотыкался, ноги его волочились, как у пьяного.

– Ну Адольф дает прикурить! – восхитился Чурилов и победоносно глянул на человека с мотоциклетным шлемом.

Все сразу переменилось, гофмановская сказка надломилась и сразу же растворилась в суете. Фиолетовая особа без усилий внесла на сцену гору коробок с косметикой, – ее улыбка порхала над тяжелым грузом с пугающей непринужденностью, – и пригласила желающих участвовать в «преображении внешности в зависимости от тайных качеств вашей натуры: Осень, Зима, Лето или Весна». Наступал звездный час для девиц из заднего ряда.

* * *

Я все-таки попыталась потом узнать у Адольфа, на каком языке он говорил в тот раз в уездном городе Н. и что он такого им сказал, что они все рты пораскрывали.

– Не помню, – ответил Адольф. Ему явно не хотелось это вспоминать.

– Но ведь они тебя поняли. Они понимали каждое твое слово, даже невысказанное.

Он повернулся ко мне и вздохнул.

– Конечно, они меня поняли. Я ведь говорил о любви к родине. О таких маленьких городах, из которых складывается великое Отечество. Это звучит одинаково на всех языках.

– А почему Годунов тебя нацистом называл?

Годунов, отпаивая моего отца за кулисами холодным квасом местного производства, действительно пару раз произнес нечто вроде: «Ну ты закоренелый нацист, Степаныч! Прямо не ожидал!»

– Потому что я называл в своей речи народ – нацией.

– А это неправильно?

Он пожал плечами и ответил не вполне понятно:

– Очень трудно быть убедительным Гитлером в России.

– Почему? – приставала я.

Он подумал и сказал:

– Понятия не имею.

О том, как проходили похороны Ленина, я ничего не знаю. Просто его больше не было с нами, вот и все. Никто особенно не грустил, ну и я не стала.

Я только спросила отца:

– А вот что мы с Лениным немножко поссорились, а потом не смогли помириться – это ничего?

– Ничего, – сказал он.

– А как же мы помиримся?

– Потом как-нибудь. Позднее.

– Когда позднее?

– Когда ты умрешь, – сказал Адольф.

– А я умру? – Я задумалась. Мысль о том, что я буду лежать в таком же шелковом гробу, на плоской подушечке, меня не пугала. Напротив. Эти подушечки в гробу вызывали особенный мой интерес. Я даже полюбопытствовала у Годунова, где он для Ленина такую взял.

– Тебе-то зачем? – спросил он рассеянно.

– Так.

– Артель одна делает. Старушечья. Монашки бывшие или что, – сказал Годунов. – Тебе-то зачем?

– Для кукол перина, – объяснила я.

– Вот сама и сделай.

Как ему объяснить, что такого хорошенького ситчика, таких кружавчиков я сама не найду и уж тем более ни в жизнь не сделаю таких миленьких рюшей!

Я еще спросила у Адольфа:

– Ленин перед смертью назвал меня «глупой женщиной» – это как, было пророчество?

Адольф как раз жарил особенное блюдо на ужин, когда я завела разговор о преставившемся. Блюдо это состояло из всего, что только нашлось в холодильнике: обрезки мяса с супной кости, немного колбасы, помидорина, горстка сваренной вермишели, а сверху вся «адская смесь» заливалась яйцом. Это было коронное блюдо Адольфа. Кухню заволакивало чадом, и сразу становилось ясно, что отец дома, что у нас все хорошо и мы сейчас вместе будем ужинать. Я до сих пор люблю, когда в кухне немного надымлено. Мне от этого уютно.

Адольф разбил яйцо и осведомился:

– Почему пророчество?

– Ну, умирающим открыто будущее, вообще все открыто, – объяснила я. – Поэтому они изрекают пророчества.

– Ленин не знал, что он умирает.

– Но Господь это знал и мог вложить в уста Ленина…

– Не все, что изрекают уста, вкладывает в них Господь, – строго сказал Адольф. – Попробуй найти ответ в твоей «круговой Библии». Там наверняка что-нибудь есть.

– Там никогда прямо не отвечается, – уныло протянула я.

– Ты – не глупая женщина, – сказал Адольф и поцеловал меня в макушку. – Ты умненькая девочка.

* * *

Другого Ленина Годунов так и не взял. Вместо этого он отыскал где-то Брежнева. Арсений Алексеевич – так его звали – обладал точной копией знаменитых бровей генсека – огромными, жирными гусеницами. Создавалось впечатление, что брови свои он нарочно кормит мясом и смазывает салом.

В остальном сходство Арсения Алексеевича с Брежневым было довольно сомнительное, но народу полного и не требовалось, как уверял Годунов. Арсений Алексеевич должен был жевать слова и изображать маразматика.

На «прогонах» – а перед каждым выступлением Годунов всегда немного репетировал, чтобы импровизации выглядели более уверенными, – Годунов наставлял нового артиста:

– Больше шамкай, Лексеич. Ты ведь не первый год уже одной ногой в могиле стоишь.

– Да не поверят они! – застрадал вдруг Брежнев. – Мне же сорока нет, а я тут восьмидесятилетнего старца ломаю.

– Поверят, всему они поверят! Очень им интересно, сколько тебе лет на самом деле… Поступай, как я тебе говорю. Ну? «Дорогие товарищи…» Ну?

В перерыве, отпаиваясь коньячком из серебряного наперстка, Годунов вдруг сказал:

– У меня дед на Малой Земле был. Представляете? Всю войну прошел без единой царапины. Избранник судьбы. Только под Берлином уже мазнуло, но это, как он говорит, не считается. И полковника Брежнева он по Малой Земле хорошо помнил. – Лицо Годунова приняло задумчивое выражение и даже немного изменилось, стало более худым, со впалыми щеками и удлиненным подбородком. Не своим, хрипловатым голосом он произнес: – Уди-ви-и-ительной грубости был человек!

Очевидно, так его дед говорил.

Годунов рассмеялся, оглядел слушателей и глотнул еще коньяка. Он никогда ни с кем своим коньяком не делился, к чему все давно привыкли. Адольфу, впрочем, было это безразлично, Адольф – трезвенник.

– Ну а потом что? – спросил Брежнев. – Ну, с Брежневым-то?

– А… – Годунов усмехнулся. – Сперва-то деда приглашали в разные школы, выступать перед пионерами про войну, ну а потом, как Брежнев все выше подниматься начал… призвали как-то раз деда в партком завода. Ты, говорят, Петрович, того… рассказы свои сворачивай. Видишь, куда история поворачивается?

– И что, не посадили? – удивился Берия, сверкая очками.

– Тебе лишь бы человека посадить, Лаврентий Палыч, – ответил Годунов. (Берия довольно хихикнул.) – Нет, просто попросили мемуары прекратить, дед и прекратил. И после этого как-то чахнуть начал. Такой орел был, мама говорит, но с возвышением Брежнева совершенно завял. Вечно недовольный был. Я его, по-пионерскости, допрашивать пытался. «Деда, нам сочинение про войну задали». – «А я-то здесь при чем?» – «Ты ветеран, расскажи чего-нибудь». – «Чего про нее рассказывать, про войну, побили мы Гитлера – и всех дел. Так и напиши. Пачками, мол, фрицы сдавались, девать было некуда».

Я спросила:

– Кто это «мы», которые Гитлера побили?

– Это мы, – сказал Годунов.

Адольф встал и обернулся к Брежневу:

– Принеси лучше ребенку чаю горячего.

– А чего я? Я что, здесь на побегушках? – возмутился Брежнев.

Годунов легонько двинул в его сторону бровью, и Брежнев ушел за чаем для меня. У нас в подсобке чайничек стоял, весь черный, с ручкой в изоленте.

– Ну и правильно, – сказал Берия. – Нечего ребенка смущать раньше времени.

* * *

На самом деле меня ничто не смущало. Мне очень нравилось быть дочерью Гитлера. На Новый год коллектив годуновского шоу собрался отметить (это происходило тридцатого декабря), и все немного выпили, даже Адольф. Мы кричали «Зиг хайль!» и пели «Интернационал», а Ленина помянули над стаканом с водкой, спев для него «Вы жертвою пали».

Эти песни очень красивы и без шуток забирают за душу. Я тоже пела вместе со всеми, в основном когда был повтор строки, например:

За жизнь его, честь и свободу.

За жизнь его, честь и свободу.

И думала, что вот в эти минуты как раз и происходит мое последнее примирение с Лениным. Я просто чувствовала рядом его душу и мысленно разговаривала с ней. И душа Ленина сказала, что совершенно на меня не сердится и, кстати, вовсе не считает меня глупой женщиной. «Каких только нелепостей при жизни не скажешь!» – огорченно вздохнула душа Ленина, пока все вокруг громовым хором выводили:

Прощай же, товарищ, ты честно прошел…

«Прощай, Ленин!» – прошептала я. И душа Ленина ответила: «Прощай… меня звали Дмитрий, помни… дедушка Дмитрий…»

Неожиданно оказалось, что Годунов для всех приготовил подарки. Отцу он преподнес кассету с фильмом Чарли Чаплина «Великий диктатор».

У нас не было видеомагнитофона, и Годунов сказал, что это – отличный предлог купить такую полезную штуку.

Отец так и поступил.

Я помню, как мы с ним тащили коробку с видеомагнитофоном под снегопадом. Все кругом несли елки, а мы – коробку. И утром Нового года, когда окно сияло белизной и весь мир казался созданным заново, я проснулась и стала смотреть на нашу комнату. На столе лежал серпантин. Мы никогда не разбирали новогоднюю трапезу, чтобы утром можно было в ночной рубашке, босиком, подобраться к тарелке и «поклевать салат», как выражался Адольф.

Так я и поступила. А видеомагнитофон, холеный, незнакомый предмет, стоял на столе и высокомерно ждал: сумеем мы с ним совладать или нет. Он выглядел как пришелец с другой планеты, окруженный нашими старенькими милыми вещами.

– Ну вот, – сказал Адольф, проснувшись, – в нашу с тобой жизнь, кажется, вошел прогресс.

Вечером мы посмотрели «Великого диктатора». Отец наблюдал за мной искоса. Когда фильм закончился, я спросила:

– Чаплин – это Гитлер?

– Нет. Чаплин – великий артист.

– Да, – сказала я, – ну я так и поняла. Отличное шоу. Вот бы у тебя так получалось.

Адольф обнял меня.

– Тебе не нравится, как я выступаю?

– Очень нравится, – заверила я, – но Чаплина на кино сняли, а тебя еще нет.

– Это потому, что в стране упадок кинопроизводства, – объяснил Адольф. – Как только начнется подъем, меня сразу снимут.

Я потом часто пересматривала «Диктатора», особенно когда отца не было дома и я скучала по нему. Я смотрела на артиста Чарли Чаплина и представляла себе, что это – мой отец, и на душе у меня становилось тепло. Я думала, что Чаплин, наверное, был очень добрым. Человек, который так хорошо представляет Адольфа Гитлера, просто не может быть злым.

* * *

Со временем у отца стало меньше работы. Годунов объяснял – в стране падает политическая активность, спрос на Гитлера и Берию понижается. Брежнев еще держится, но и это ненадолго.

– Растет новое поколение, которое не знает ни Гитлера, ни Брежнева, – объяснял он, поглядывая на меня.

Я сказала:

– Но я же знаю!

Годунов рассмеялся и махнул рукой.

– Кого ты знаешь? Своего отца? Ну вот скажи мне, кем был Гитлер на самом деле?

– Он любил свою родину, – сказала я.

Годунов опять рассмеялся, и я вдруг увидела, что он постарел.

Самым неприятным был для нас тот день, когда в коллективе появился Филипп Каракоров. Это был современный певец, очень популярный. Сперва мы абсолютно не понимали, каким образом он может сочетаться с уже имеющимися персонажами.

– Ты, Борис Иваныч, конечно, великий эклектик, – сказал Годунову Берия, – но даже тебе не под силу ввести Каракорова в наше общество. Что он будет делать рядом с нами? Мелковата сошка – подумаешь, фигляр базарный.

– Этот фигляр собирает полные залы, – сказал Годунов. – Народ хочет видеть своих героев.

– Каков народ, таковы и герои, – проворчал Берия и протер очки.

Очки у него были просто стекляшки – на зрение наш Лаврентий Палыч никогда не жаловался, – но Берия настолько привык их носить, что выглядел заправским очкариком. «У очкариков другая динамика движений, – объяснял он. – Им очки не мешают, а, наоборот, помогают. Например, если комар летит или муха, там, навстречу, очкарик, в отличие от нормального человека, не моргает. Он чувствует себя защищенным. И сглаз его не берет, даже цыганский. Чтоб цыганка сглазила, очкарик непременно очки должен снять, иначе ничего у нее не выйдет».

Годунов глядел на Берию с легкой, не совсем понятной грустью.

– Какие герои будут у нашего народа – это не мы с тобой, Палыч, решаем. Это головы поумнее наших придумывают. Сказано – Каракоров кумир, стало быть, заведем своего домашнего Каракорова и используем на всю катушку. Вопросы?

– Нет, – сказал Берия. – Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть»!

– Вот и ладушки, – вздохнул Годунов.

Каракоров оказался человеком замкнутым и ненапряжным, как выражался Годунов. При желании Каракоров мог также изображать Петра Первого. Годунов называл его «мультидарованием».

У нового артиста были кошачьи вытаращенные глаза, круглая, тарелкообразная физиономия, огромный рост и торчащие усы. Он щедро пользовался гримом, но так, что это было незаметно. Потом он как-то обмолвился при мне, что заканчивал театральный институт.

Он вообще большую часть времени занимался своим гримом, а с нами почти не разговаривал, что всех устраивало. У него имелся специальный сундучок, где хранилось целое море всяких измазанных красками коробочек. Меня, кстати, эти коробочки совершенно не привлекали, они выглядели как-то чумазо. В отличие от подушечки из гроба.

Изобретательный Годунов готовил новое шоу: «Певец Каракоров в музее мадам Тюссо». Адольф и все остальные артисты должны были изображать восковые фигуры, а Каракорову предстояло ходить среди них и петь разные злободневные песенки.

В шоу «Каракоров в музее мадам Тюссо» участвовала и я. Для меня раздобыли платье с кринолином. Оно пахло старым диваном и всегда было немного влажное, но мне ужасно нравилось. Оно было жемчужно-серое, с зеленым лифом и глубоким вырезом. У меня уже формировалась грудь. Годунов велел мне купить бюстгальтер на два размера больше, чем требовалось, и набить его ватой.

– А кем я буду? – спросила я. – Адольф говорит, что необходимо представлять себе образ изнутри. По Станиславскому. А Каракоров с ним спорит. Говорит, что таких персонажей, как Адольф Гитлер или Филипп Каракоров, можно изображать только снаружи, в виде отношения к ним. По вахтанговской школе.

Годунов задумался.

– Понимаешь, – медленно проговорил он, – твоя роль чрезвычайно важна. Музей мадам Тюссо содержит множество экспонатов. Там изображены самые разные персонажи мировой истории и литературы. И ты должна будешь как бы воплощать весь музей, в целом.

– Я буду дух музея? – уточнила я.

– Скорее, его плоть, – сказал Годунов. – Все те экспонаты, которые не обозначены конкретно, – это ты. Поняла?

Я кивнула.

Меня затянули в платье с корсажем, Каракоров наложил мне немного грима – румяна, помаду, подкрасил глаза. Я впервые была с ним наедине и очень близко. У него вся кожа покрыта крохотными морщинками, а глаза – чужие.

Он уверенно разрисовывал меня тонкой кисточкой, а я следила скошенным глазом за его уверенными руками и в смятении думала: как же я выйду замуж и останусь наедине с мужчиной, если он будет таким чужим?

Я попыталась успокоить себя мыслью о том, что меня ведь никто не принуждает выходить замуж и вообще об этом якобы еще рано беспокоиться.

Он закончил работу и взял меня за подбородок. Осмотрел, как неодушевленный предмет, подправил немного правый глаз, потом поднес зеркало.

Я увидела незнакомое лицо с большой родинкой над верхней губой и отпрянула.

Каракоров тихо засмеялся и сказал:

– «Ад – это другой». Другой человек. Понимаешь? Ты в аду, девочка.

* * *

Мне было тринадцать лет, когда в меня вроде как влюбился парень. Старшеклассник по имени Костя Лагутин. Он мне совсем не нравился, он бы никому не понравился – тощий, нескладный, прыщавый, с мокрыми руками, – но все равно было лестно. Я хихикала вместе с подружками, когда он встречал меня возле школьных ворот и потом тащился следом.

– Чего это Лагутин за тобой хвостом ходит, Лизка? – спросила как-то раз Катя Измайлова. У нее была огромная пшеничного цвета коса, которой я завидовала. Катя же отзывалась о косе пренебрежительно и говорила, что непременно срежет, как только мама позволит.

– Он влюбился, – объяснила я.

– В тебя? – Катя покачала головой.

– По-твоему, в меня нельзя влюбиться?

– Можно.

– Вот он и влюбился.

– Ага, ага.

– Говорят тебе!

– Он бабник.

– Сама ты!..

Я вырвала у Кати руку. Катя пожала плечами и зашагала к школе одна. Коса медленно ползала по ее спине, как живая.

Лагутин нагнал меня во дворе и влажно проговорил мне в ухо:

– Хочешь, я тебе все задачи по алгебре буду решать?

Я ответила:

– Это будет прямой обман народов, как сказал бы Ленин.

И поскорее убежала от него.

Но когда я обернулась, уже возле самых школьных дверей, то увидела, что он стоит и смотрит на меня с жадностью.

Он не отставал от меня и в последующие дни и все ныл, улучив момент, что готов делать за меня и алгебру, и физику, если я позволю.

Наконец мне это надоело, и я сказала:

– Что ты хочешь? Поцеловать меня?

Он молчал и рассматривал меня так, словно хотел сжевать.

Я показала ему фигу.

– Меня никто не целовал, и ты первым не будешь. У тебя прыщи.

– Я спиртом протираю каждый день, – признался он. – Ну, водкой, если точнее… От этого только кожа шелушится. Прыщи – они имеют внутреннее происхождение. У тебя тоже, кстати, могут начаться, ты имей в виду. Я и тебе буду водку доставать, только попроси.

– У меня не начнутся! Дурак! – закричала я.

Я пошла к дому, а он поплелся за мной.

Возле самого моего дома он остановился и сказал:

– Я не хочу тебя поцеловать. Я хочу поговорить с твоим отцом.

От неожиданности я едва было не спросила: «Так что же, получается, ты в меня не влюбился?» – но в последний миг сдержалась.

– Зачем тебе мой отец? – пробормотала я.

– У меня к нему дело, – ответил парень.

Отец сейчас переживал творческий кризис и всерьез обдумывал перемену амплуа. Если Каракоров – мультидарование и на городских праздниках свободно изображает Петра Первого, то почему бы ему не попробовать стать Чарли Чаплином?

– Конечно, в этом имеется определенная ирония, – добавил он как-то, обсуждая со мной эту тему, – сперва Чаплин изображает Гитлера, а потом, спустя почти полвека, Гитлер пытается заработать на жизнь, изображая Чаплина… Но почему бы не попытаться?

Я подумала об этом и сказала моему странному ухажеру:

– У моего отца творческий кризис. Ему сейчас не до гостей.

– Нет, я с предложением, – сказал он. – Ты не думай, Лиза, я ведь правда по делу.

– Хорошо, – сказала я.

Мы вместе поднялись в квартиру. Отец открыл мне и отпрянул, увидев за моей спиной незнакомого парня.

– Это Костя Лагутин из девятого, – быстро объяснила я. Отец очень боялся налоговой полиции, хотя с нашими теперешними доходами ему следовало скорее бояться тетенек из Ленэнерго, которые вечно грозились отключить у нас свет за долги. – Он хотел тебе сказать что-то важное.

– А, – безразличным тоном произнес отец, – ну пусть заходит.

На нем были мешковатые штаны, купленные на раскладушке, и разношенные ботинки на несколько размеров больше, чем требовалось. Отец пытался репетировать Маленького Бродяжку.

Костя Лагутин вошел в квартиру, вскинул руку и прокричал:

– Хайль Гитлер!

Отец привычно отмахнул в ответ:

– Зиг хайль!

Лагутин страшно покраснел, надвинулся на него и проговорил немеющим, деревянным голосом:

– Сергей Степанович!.. Уважаемый… Многоуважаемый Сергей Степанович! Я здесь по поручению… товарищей. Мне поручено предложить вам возглавить нацистскую партию России.

* * *

Отец очень побледнел и долго молчал, разглядывая Костину прыщавую физиономию, исполненную прямо-таки религиозной серьезности. Потом мой отец сказал:

– Ступайте. Я подумаю.

Абсолютно ровным, спокойным тоном.

Я даже решила, что ничего особенного не произошло.

Костя щелкнул наростами, что украшали подметки его кроссовок, повернулся и вышел из квартиры.

Адольф сказал мне:

– Больше никогда не приводи с собой никого, Lise. И постарайся, чтобы с тобой не заговаривали посторонние. Сразу уходи, поняла?

Я кивнула и пошла мыть руки после улицы. А Адольф посидел немного в кресле возле телефона и затем набрал номер Годунова.

Годунов был решительно против того, чтобы Адольф изображал Маленького Бродяжку. Отец настаивал и уверял, что у него неплохо получается.

– Чаплина народ знает еще хуже, чем Гитлера, – возражал Годунов. – Так что, Степаныч, сиди на жопе ровно.

В очередной раз услыхав мнение Годунова, отец положил трубку и побаюкал телефон на коленях, как кошку. Потом крикнул:

– Lise, разогрей щи! Не ешь холодные!

Он знал, что я ленюсь и предпочитаю хлебнуть пару ложек прямо из кастрюли. По мнению Адольфа, человек просто обязан съедать в день немного жидкого и немного горячего.

– Тебя послушать, так идеальным блюдом является детсадовская манная каша, – сказала я.

Отец вдруг обнял меня и сильно прижал к себе.

– Моя маленькая, – прошептал он.

И тогда я вдруг с острой, болезненной отчетливостью поняла, что выросла.

* * *

Отца арестовали через неделю после визита Кости Лагутина. Я не пошла на его выступление, потому что назавтра у меня была контрольная по физике. Адольф считал, что я должна как следует подготовиться. «Конечно, школьные оценки ничего не значат, – добавил он, – но все-таки неприятно: дочь Адольфа – и вдруг двоечница».

В одиннадцать вечера, когда я уже собиралась ложиться спать, вдруг позвонил Годунов.

– Слышь, Адольфовна, – сказал он странным голосом (я у него такого никогда не слышала), – батьку твоего замели.

Я ни слова не поняла. И Адольфовной он меня никогда еще не называл, так что я в первую секунду даже не сообразила, что он ко мне обращается. И отец мой даже в самых нелепых фантазиях никогда не звучал как «батька».

– Кто это говорит? – спросила я строго, памятуя отцовский наказ не вступать в беседы с неизвестными.

– Годунов. Ты что, не узнаешь? Спишь? Не прикидывайся, Лизавета, беда.

– Что?

– Арестовали, – сказал Годунов. – Родственников надо. У него есть совершеннолетние родственники?

– Не знаю, – сказала я. – У него родня вся в Саратове. А мамины – здесь, питерские, но мы с ними не общаемся.

– Мамины не подходят, – озабоченно сказал Годунов. – Сиди дома, я заеду за тобой. Будем отмазывать.

Я оделась в джинсы и свитер и стала ждать. Годунов свалился на меня минут через пять. Было впечатление, что он перенесся по воздуху волшебным образом.

Мы ехали по ночному городу так стремительно, словно неслись в Золушкиной карете на бал к принцу во дворец. В окнах сверкали Нева и Зимний, шпили и купола.

Годунов молчал, думая, очевидно, о том же, о чем и я, потому что потом он произнес:

– Красиво подсветку сделали. При Брежневе тускленько так, желтоватенько было, а теперь – просто диснеевский мультик, а не город.

Я спросила:

– Что случилось?

Годунов свернул в какую-то улицу, темную и совсем не такую праздничную, как проспект, по которому мы только что ехали. Мы как будто из одного города перенеслись в другой, где Золушкин бал решительно отменялся.

– В общем, закончилось все общей дракой, и есть пострадавшие, – сказал Годунов. – В начале девяностых это еще сошло бы за мировоззрение, но сейчас – уже нет. Хулиганство. Приехали.

Он взял меня за локоть и привел в большое помещение. Там сидел милицейский, очень некрасивый. Пословица «не место красит человека, а человек – место» была здесь неприменима ни при каких обстоятельствах.

Слева была решетка, вроде той, какая устанавливается в шахте лифта, справа – деревянный барьерчик.

Милицейский что-то скучное писал в разлинованной тетради. За решеткой бесились какие-то люди в кожаных куртках, и вдруг среди них я увидела Адольфа. Я просто застыла на месте, не зная, как себя вести. Возможно, Адольф не захотел бы, чтобы я его заметила в подобном обществе. Или же, напротив, мне не следует отрекаться от моего отца. Я сразу запуталась.

Годунов взял меня под руку и подвел к милицейскому. Тот посмотрел на меня такими нечеловечески безразличными глазами, что я сразу вспомнила Каракорова: «Ад – это другой». Милицейский, несомненно, являлся самым полномочным представителем ада, какого только можно представить.

Годунов положил перед милицейским какие-то бумаги и начал втолковывать ему, что совершена ошибка, что арестован артист сатирического жанра, – и вот контракты, где все это оговорено.

– Ни о каком митинге не могло и речи идти, – ворковал Годунов.

Милицейский отвечал неотчетливо. Я ничего не понимала и вдруг закричала:

– Отпустите моего отца! Он ничего плохого не делал! Вы бы и Чарли Чаплина арестовали?

Годунов мягко взял меня за руку, но было поздно: адские глаза милицейского уставились прямо в мои. Его зрачки были как две точки, и никогда в жизни еще мне не было так одиноко.

– У меня завтра контрольная по физике, – сказала я. – Мой отец – мультидарование, что бы там Борис Годунов ни утверждал. Он не фашист.

– Его выступление спровоцировало несанкционированный митинг и хулиганские действия, – сказал милицейский мне как взрослой.

Я заплакала.

Милицейский, к счастью, уткнулся в контракты, подложенные ему Годуновым. Я даже не подозревала, что у моего отца столько деловых бумаг. Мне казалось, что все в нашей жизни происходит по мановению волшебной руки и держится на одном только честном слове. Оказалось, нет. И везде стояла жирная фиолетовая печать.

Милицейский пошуршал контрактами, потом сложил их ровной стопкой, накрыл ладонью и сказал:

– Я могу отпустить под расписку, но придется давать показания.

Мы ехали домой с отцом. От него пахло так, словно он только что выбрался из зверинца. Мы все молчали.

Ночью Адольф плакал. Я сделала вид, что не слышу.

* * *

Совершенно не помню, чем закончилась история с фашистами. Костю скоро перевели в другую школу. Изображать Маленького Бродяжку у Адольфа так и не получилось. Я росла, и с каждым годом все больше пропастей отделяло меня от отца. Я сама ходила в магазины и сама готовила обед. Универсальная лепешка, коронное блюдо Адольфа, была забыта: теперь мы ели котлеты моего собственного изготовления, борщи, свекольники с непременным вареным яйцом. Я даже научилась делать манную кашу без комков.

У меня появлялись и исчезали друзья. О некоторых Адольф даже не успевал узнать.

Однажды он предложил мне вместе сходить в кино.

– Или у тебя другие планы? – спохватился он.

Я покачала головой.

– У меня нет никаких планов, папа.

Мы вышли вместе из дома, и я вдруг поняла, что мы очень давно не выходили вот так, вдвоем. Случилось то самое, что я предвидела, когда мне было пять лет и отец зашел за мной в детский садик и принес деньги. У меня даже дух захватило, когда я оглянулась назад и увидела, как много, оказывается, лет с тех пор прошло.

В общем-то, прошла целая жизнь.

Мы добрались до Марсова поля. Красные флаги выцвели, но все еще бодро хлопали на ветру. Вечный огонь горел слабо, напоминая о газовой плите. Какие-то молодожены, сражаясь со встречным ветром, храбро брели с цветами к мемориалу. Платье невесты надувалось как парус, так что она в любое мгновение могла улететь. Она очень высоко подбирала подол, чтобы не испачкать его в лужах, и видны были резиновые боты на ногах. Жених, висевший на ее локте, выглядел несолидно.

Мы остановились на углу, глядя, как они подбираются все ближе. За первой парой шла вторая – свидетели. Эти выглядели куда счастливее. Свидетельница, похожая на лошадь, была в ярко-синем мини, ее костлявые ноги в туфлях-опорках модного фасона храбро разбрызгивали грязь. У свидетеля через плечо тянулась лента вроде орденской. Оба они подталкивали друг друга кулаками и хохотали. Поравнявшись с нами, свидетель крикнул: «Хайль Гитлер!», а его спутница залилась смехом. Невеста вздрогнула.

Отец молча, грустно смотрел на процессию.

– Люди слетаются на огонь, потому что им не хватает тепла, – проговорил он, обращаясь ко мне. – Даже искусственный огонь притягивает озябшие души. Дело не в физическом холоде, дело в пустоте…

Огонь был такой же выцветший, как и флаги, но мы стояли, не в силах двинуться дальше с места, и всё смотрели на него.

И вдруг прилетел первый весенний ветер. Он был мокрый и пронзительный.

Я засмеялась и теснее прижалась к Адольфу. Он погладил меня по волосам и сказал:

– Вот ты и выросла.

– Ну, я давно выросла, так что это не новость, – ответила я.

Жених и невеста исполнили свой ритуал возле огня и торопливо брели обратно к машине. Они сгибались под порывами ветра, как изгнанные с насиженных мест переселенцы. Невеста семенила, спеша поскорее очутиться под защитой автомобиля. Свидетели все так же беспечно шлепали сзади. И снова свидетель крикнул отцу: «Хайль Гитлер!», а свидетельница довольно громко сказала: «Ну хватит, Герман, уже не смешно!»

Машина уехала.

Адольф задумчиво произнес:

– Я вот представляю себе, как Маленький Бродяжка подходит к этому огню, как обходит надгробия, над некоторыми качает головой и плачет, над другими хмурится, потом обрывает цветы с клумбы, чтобы возложить их на эти плиты. Долго распределяет, чтобы было поровну. Потом усаживается у огня, протягивает руки, чтобы согреться. И тут появляется сторож…

Он двинулся по дорожке, подражая походке Чаплина. Я пошла за ним.

Могилы были укрыты еловыми ветками, но снег с них уже стаял. Ветки пахли моим детским шампунем, от чего вдруг защемило сердце. Проклятье, подумала я тогда, у меня уже столько воспоминаний, что я в них захлебываюсь и погибаю от тоски! Как же старики живут? Им наверняка еще тяжелее, хотя куда уж тяжелее.

Я догнала отца и сказала в спину Маленького Бродяжки:

– Я не буду переходить в десятый.

Он остановился, повернулся ко мне.

– Почему?

– Хочу побыстрее получить специальность.

– По-твоему, я не в состоянии прокормить нас обоих?

– По-моему, будет лучше, если я получу специальность.

– Да? – сказал Адольф с непонятным выражением на лице. – Ты уже нашла себе дело по душе?

– В общем и целом, – ответила я.

Он помолчал, водя зонтиком по земле и вырисовывая кривые линии. Потом спросил:

– По-твоему, у меня не получается Чаплин?

– Дело не в том, что у тебя получается, – отозвалась я, – а в том, как на это смотрит Годунов.

– Что, на Годунове свет клином сошелся? Мне от Завирейко звонили, между прочим.

– Завирейко тебя обманет. Он всех обманывает.

– Да? И как же он продержался в бизнесе столько лет, если он всех обманывает?

– Поэтому и продержался.

– Не говори, о чем не знаешь!

Впервые в жизни мы поссорились.

* * *

Фильм, на который мы все-таки отправились, назывался «Враг мой». Там рассказывалось про человека и зверообразного ящера. Как они оба потерпели крушение на одной планете и сперва только тем и развлекались, что пытались поубивать друг друга.

Но потом они как-то наладили контакт. Затем ящер оказался беременной женщиной. В финале человек-звездолетчик стоит с растроганной улыбкой на лице и новорожденным ящеренком на руках.

– Глупо, – сказал отец, выходя из кинозала и щурясь на ярком свету. – Но мне почему-то понравилось. Даже захотелось съездить в гости к кому-нибудь из друзей.

– У нас нет друзей, – напомнила я. – Разве что Берия.

Отец остановился посреди улицы и взглянул на меня.

– А ведь и правда, Lise, друзей у нас нет, – вымолвил он. – Интересно почему?

– Потому что ты все время работал. Потому что ты – Адольф Гитлер, какие уж у тебя могут быть друзья! Потому что ты…

Я прижалась к нему. Мне было невыразимо стыдно, что я с ним ссорилась у Вечного огня.

Он похлопал меня по макушке мягкой ладонью.

– У меня есть ты, Lise. Ты – мой лучший друг. Единственный.

Я всхлипнула – довольно демонстративно. Мне не хотелось бы, чтобы сила моих чувств была оставлена Адольфом без внимания.

– Это все из-за меня. Из-за меня ты стал Гитлером.

– Глупости, – сказал Адольф. – Просто время было такое.

Мы пошли дальше и некоторое время молчали.

Адольф вдруг проговорил:

– Почему-то, проходя здесь, я всегда вспоминаю, как на меня набросился другой Гитлер. Он недавно умер, знаешь? Мне у Завирейко сказали.

– Ты все-таки хочешь поработать у Завирейко?

– Что поделать! Он предлагает новые творческие возможности. Детские сады, елки. Маленький Бродяжка приходит на праздник, понимаешь? Это воспитывает сострадание.

– На празднике? Скорее в тебя будут бросаться тортами, – сказала я.

К тому времени мы уже обзавелись целой коллекцией фильмов Чарли Чаплина.

– Ты просто не хочешь, чтобы я играл Маленького Бродяжку.

Я молчала.

Он прошел еще немного и сказал:

– Помнишь уездный город Н.?

Я кивнула.

Адольф продолжал, задумчиво рассуждая вслух:

– Обычно человек не вполне отдает себе отчет в том, что дошел до предела своих возможностей в том или ином деле. Но я – я полностью понимал, что лучше, чем в городе Н., не сыграю. Лучший, звездный Адольф остался там и тогда. Наверное, в те мгновения в меня воистину вселился дух Адольфа. Это было… – Он помолчал, покосился на меня и все-таки закончил фразу: – Это было нечто эротическое. То, что происходило между залом и мной.

– Ты испытывал эротическое возбуждение? – спросила я.

Он чуть покраснел.

– Да, но… не только. Я чувствовал ответ. Из зала.

– Я понимаю, – сказала я.

Мы взялись за руки и дальше пошли так.

Пройдя еще несколько кварталов, отец прибавил:

– Такое больше не повторится.

* * *

Дома мы почти совершенно изгладили из памяти глупую ссору. И фильм тоже куда-то испарился. Они как будто аннигилировались – фильм и ссора. Я готовила ужин, тушеную капусту с сарделькой, и мечтала о том, что когда-нибудь мы с Адольфом вместе поедем в Германию. Будем бродить по улицам Берлина, Франкфурта, побываем в Дрездене. Увидим Мадонну. Гитлер так любил все это!

На миг я застыла с ножом в одной руке и сарделькой – в другой.

Странная мысль взорвала мой мозг – у меня даже в глазах потемнело.

Нет, я и раньше знала о том, что Гитлер развязал войну в Европе, что Гитлер был разгромлен и что он считается воплощением зла. Но мне до сих пор почему-то казалось, что он имеет полное право появиться в Германии, которую так любил.

И лишь сейчас до меня окончательно, с болезненной пронзительностью дошло: никогда мой отец не ступит на землю Германии. Никогда – до тех пор, пока он сохраняет облик Адольфа. Или Маленького Бродяжки. Он должен превратиться в обыкновенного человека.

Отец вошел в кухню и сказал:

– Сейчас звонил Берия. Приглашал на кладбище. Завтра – годовщина Дмитрия Ивановича. Хочет собрать «старую гвардию», посидеть, вспомнить. Поедем?

– Какого Дмитрия Ивановича? – переспросила я, все еще во власти посетившего меня откровения. – Какая годовщина?

– Ленина, – объяснил отец.

– Ленина же звали Владимир Ильич, – машинально сказала я.

– Это настоящего Ленина. А нашего, из шоу, – Дмитрий Иванович.

Я знала по имени-отчеству новых участников годуновского шоу. А тех, с кем познакомилась еще в бытность свою ребенком, так и называла: Берия, Ленин.

– Дедушка Дмитрий, – пробормотала я. – Ну конечно… – И посмотрела на отца, прямо ему в глаза: – Конечно поедем.

* * *

На кладбище было скучно. Мы нашли чей-то столик неподалеку от нужной нам могилы, накрыли его клеенкой, расставили выпивку и закуски. На могилу с плоским белым, уже запачканным камнем водрузили стакан с водкой, совсем как в тот Новый год, когда мы прощались с нашим Лениным.

Дмитрий Иванович смотрел с фотографии, неотличимо похожий на Владимира Ильича. Могила выглядела не слишком ухоженной: видимо, навещали ее нечасто. Годунов по-хозяйски оглядел камень, пробурчал, что неплохо бы заново покрасить оградку и высадить анютины глазки какие-нибудь. Очевидно, взял на заметку. Я вспомнила, что он, кажется, руководил похоронами, а немногочисленные родственники преставившегося вяло благодарили его, пожимая руку.

У шаткого столика собрались Берия, Каракоров, Гитлер, Брежнев и Годунов. Всем налили – мне и отцу «чисто символически», – и мы помянули Дмитрия Ивановича. Лицо на фотографии как будто смягчилось и утратило значительную часть сходства с Лениным. Оно обрело собственную индивидуальность, никак не связанную с вождем мирового пролетариата.

Годунов сказал задумчиво:

– Передовик производства. Замначальника цеха, представляете? У него и награды имелись за ударный труд. Завод, впрочем, отказался хоронить и даже с оркестром не помог.

Потом выпили еще, и вдруг Каракоров сделался совершенно пьян. Он начал говорить, захлебываясь, о трудной участи артиста, о служении искусству, о своей диссертации касательно площадного театрального искусства в Средние века, потом принялся с завываниями читать из Вийона – про повешенных. Каракоров был страшно патетичен.

– Пусть нас гонят, господа! что ж! выпьем же за нас, господа! выпьем за нас! потому что те, кто нас гонит, – они же ничтожества, господа! Участь артиста, господа, страшна, одинока, господа! Но как же нам повезло, – он медленно обвел всех бешеными кошачьими глазами Петра Первого, – как нам повезло, что в этом зверином мире мы с вами, господа, встретили друг друга. Готовые поделиться последним теплом, последним куском хлеба, мы бредем сквозь равнодушную толпу, избранные, одинокие, непонятые, навстречу неизбежной смерти!

Прочие слушали, раскрасневшись, и Брежнев даже едва не расплакался.

Адольф расцеловался со всеми и сказал:

– Нам пора.

Годунов по-бабьи спохватился и начал хлопотать.

– Возьми хоть с собой. Да знаю я, что Гитлер не пьет, но ты-то не Гитлер, ты – русский человек, Степаныч! Помяни дома, если с нами брезгуешь.

– Я не брезгую, – сказал отец.

Годунов всучил ему «малька» и любовно полуобнял.

– Ну, спасибо, что пришел, Степаныч.

Мы двинулись между могилами к выходу с кладбища. Отец хмурился.

На одной из могил мы увидели двух кладбищенских рабочих. Они трудились над оградкой – вкапывали ее и подравнивали. Рядом стояло несколько ведер с ярко-желтым песком – для посыпания дорожек.

Отец подошел к ним.

– Ребята, – сказал он, – мне тут водку презентовали, а я допить не могу, честно говоря. Возьмите, а? Если вам надо.

Рабочие подняли на него взгляд. Один молча покачал головой, а второй сказал:

– Не.

– Нормальная водка, не паленая, из хорошего магазина, – зачем-то настаивал отец.

– Не, мы не пьем, – объяснил второй рабочий.

Мы пошли с отцом дальше.

– Могильщики не пьют. Могильщики отказываются от халявной водки, – сказал Адольф. – Это похоже на конец света.

* * *

Я поступила на курсы парикмахеров. Ножницы, понимаете? Нигде и никогда я не видела таких острых ножниц. Они резали бумагу так, словно ее не было вовсе. Впрочем, резать бумагу настрого запрещалось, но я испытывала какое-то сладострастное влечение к этим опытам и иногда нарушала запрет.

Инструментов было немного. Мы изучали самые простые стрижки вроде «канадки». В конце первого семестра нам доверили работу в экспериментальном салоне.

Этот салон был устроен по принципу лаборатории, где добровольцы испытывали на себе новые лекарственные препараты. Про такое снимают интересные фильмы ужасов.

Стрижка в нашем салоне стоила почти бесплатно, зато клиенты были предупреждены, что попадают в заботливые ручки учеников. К нам ходили бодрые старики, которые, как они объясняли, любят, «чтобы барышня у них в волосах покопалась». Они жмурились от безобидного сладострастного удовольствия и крякали, увидев в зеркале результат наших трудов.

Среди нас был один парень. Мы называли его расстригой, потому что одно время он хотел поступать в монастырь, но потом раздумал. Он был похож на Алешу Карамазова и сохранил привычку кланяться при встречах. На его бледненьком лице всегда блуждала растерянная улыбка.

Он слыл креативным мастером. У него первого сложился круг клиентов. К нему ходили какие-то страшные парняги и не менее жуткие девицы, и он красил им волосы в розовый цвет. Страшные парняги очень уважали расстригу.

Я закончила практику с отличием. Я не была креативной – я была аккуратной. Начальство прямым текстом намекало мне на отличное место в новом салоне.

Тогда еще не было хороших салонов с устоявшейся репутацией. Все создавалось заново. В том салоне ожидались инструменты из Германии. «Золинген» всякий, представляете? И нужны перспективные молодые сотрудники. Так что мне следует готовиться. Меня уже рекомендовали.

Когда я это услышала, я испытала, наверное, самое большое счастье, какое только накатывало на меня в жизни. У меня даже не хватило терпения дождаться трамвая, поэтому я мчалась домой бегом, как будто сдавала кросс.

На бегу можно плакать и смеяться, никто не обратит внимания, – а если кто-нибудь и обратит, то все равно ведь не догонит. Пусть себе недоумевает, стоя где-нибудь у перекрестка, а я буду тем временем ух как далеко!

Я уже несколько месяцев зарабатывала, но совсем немного, а тут передо мной медленно вырастал огромный хрустальный дворец, полный хрустящих денег.

Адольф открыл мне дверь. Он был в фартуке – чистил картошку. Его руки, прекрасные добрые мягкие руки, были грязны. Я схватила его за эти руки и, не боясь испачкаться, поцеловала.

– У меня будет работа, папа, – сказала я. – И ты – мой первый клиент, учти. Садись. Немедленно садись, сию секунду. Иначе я просто лопну.

– Погоди, я фартук сниму и вообще…

Отец отстранился, но я схватила его за рукав.

– Нет, фартук нужен. В парикмахерских всегда надевают фартук.

– Не такой.

– Другого пока нет… – И я щелкнула ножницами, которые прихватила из нашего учебного салона. – Садись же, папа. У меня теперь будет хорошая работа.

Он послушно уселся на стул, поставленный посреди комнаты, и закрыл глаза. Я осторожно срезала ему челку, потом расчесала волосы и сделала самую аккуратную «канадку», на какую только была способна.

Потом принесла бритву и сбрила ему усы.

Он сидел с закрытыми глазами, неподвижный, сложив на животе руки. Он обмяк, как куль, как пустой мешок, на дне которого осталось не более десятка картошин.

Боже, как же я любила его!

Я отложила в сторону ножницы, взяла зеркальце и поднесла к его лицу.

– Посмотри на себя, папа. Пожалуйста.

Он послушно поднял веки и уставился в незнакомое лицо. В лицо, которое он давным-давно забыл. В свое собственное лицо.

Он моргал, как птенец. Потом перевел покорный взгляд на меня. Он как будто спрашивал: что еще мне было бы угодно учинить над ним?

Этого я уже не выдержала. Я разревелась и бросилась ему на шею. Он осторожно коснулся моих лопаток.

– К этому нужно привыкнуть, Лиза. Просто к этому нужно привыкнуть.

– Папа, – сказала я, задыхаясь. – Папа… Адольф умер, папа. Адольф мертв!

Он долго молчал, водя рукой по моей спине. Потом мягко спросил:

– Ты довольна?

Я всхлипнула.

– Я убила Адольфа Гитлера!

Он отодвинул меня от себя, серьезно посмотрел в мои зареванные глаза.

– Когда-нибудь это должно было случиться. Давай ужинать.

Мы ели жареную картошку, говорили о салоне, где у меня будет замечательная работа, и с каждой секундой я все больше привыкала к моему отцу. А потом, когда я закончила мыть посуду, Адольф Гитлер исчез.

* * *

У нас с отцом нет фотоальбома. От моего детства не осталось ни одной фотографии. Во всяком случае, ни одной, где я с отцом. Сохранилась вроде бы пара невнятных снимков с новогодних елок в детском саду.

Раньше я считала, что это в порядке вещей. Я вообще не понимала, зачем люди фотографируют своих близких – ведь они постоянно рядом, и на них можно посмотреть в любую минуту, когда захочется.

Я и сейчас, в общем-то, не переменила мнения. Когда я хочу вспомнить мое детство, я смотрю фильм «Великий диктатор». Это очень хороший фильм о добром человеке.

Макс Фрай

Послесловие

Мне всегда казалось, что идеальное послесловие – не вот это привычное, обязательное, никому, в сущности, не нужное «бу-бу-бу», а настоящее, живое – должно быть написано читателем, который только что закрыл книгу и ужасно хочет о ней поговорить с кем-то, кто всё понимает.

Но где ж его взять, такое послесловие. Без него книга не выйдет, а пока нет книги, нет и читателей. Вернее, они, конечно, уже родились, выросли и время от времени что-то читают, но о книге, которой пока нет, ничего сказать не могут.

Вышло так, что многие мои друзья прочитали новую книгу Елены Хаецкой задолго до того, как ее издали. Потому что когда книга мне нравится, совершенно невозможно не поделиться файлом. И некоторые, прочитав «Троллей в городе», писали мне длинные письма, потому что поговорить об этой, еще не вышедшей, книге им было не с кем, кроме меня. И это оказалось так здорово – даешь почитать разным людям вроде бы фантастику, а отклики получаешь как на самую что ни на есть документальную прозу: дескать, да, все так и есть, видели, знаем, чуем, и как же хорошо, что кто-то умеет об этом рассказывать.

И в какой-то момент мне вдруг стало ясно, что послесловие к этой книге – да вот же оно, в моем почтовом ящике. То самое, идеальное, которого, теоретически, не может быть. Само получилось.

Макс Фрай

* * *

Привет!

«Тролли в городе» – это мое, это прямо для меня написано.

Я читала и чувствовала себя таким смирным обывателем, который регулярно встречает на улице прогуливающегося дракона, страшно хочет с кем-нибудь об этом поговорить, но очень боится, что его сочтут сумасшедшим и будут смеяться, или вовсе куда-нибудь запрут. А потом он вдруг видит по телевизору (или читает в газете, или слышит от кого-нибудь, уважаемого, к кому принято прислушиваться), что есть все основания полагать, что по улицам гуляет дракон, жалко, он мало кому показывается. И это такая невероятная радость: и что не примерещилось, и что есть кто-то, кто тоже пережил этот опыт, и что можно теперь об этом говорить, никто не станет показывать пальцем и смеяться, и, наконец, что дракон-то показывается не всем, а условным избранным. В таком роде.

И вот я читала «Троллей» и только что не приговаривала вслух: «Ну я же всегда, ВСЕГДА это знала! Я же всегда это видела!» При этом параллельно происходило странное: я сидела в парке на солнце (у нас уже вполне лето, еще не давящее, прозрачное), вокруг были цветущие деревья, мне основательно пекло макушку, но одновременно я видела, слышала, нюхала и осязала ноябрьский или, может, февральский Петербург, плотный, мокрый и холодный. Фактически я впервые на собственном опыте поняла, как это, когда у всех вокруг суббота, а у меня – четверг. Потрясающее ощущение.

Лея Любомирская

* * *

Здравствуй и спасибо за книгу. Внезапно (для меня, невнимательного) оказалось, что Хаецкая – очень хороший писатель. Я читал что-то из ее фантастических книг, и они совсем не впечатлили.

Здесь с первых страниц – совсем другое ощущение. В «Трансформации Гемпеля» явно кто-то сходит с ума – то ли мир, то ли главный герой, то ли рассказчик, то ли читатель. Кто именно – непонятно до последней строчки (потом тоже непонятно, но это неважно). Где реальность, а где воспаленное воображение – непонятно тоже. После финала сразу же хочется перечитать уже другую историю – ту, которая получается с новым знанием.

«Исчезновение поцелуя» для меня оказалось рассказом о том, что предопределенность может прекратиться, когда уже надежды нет. Сомнительно, чтобы это был единственный смысл. Границы, кстати, тоже оказываются сомнительными. Тролль из «Серебряных башмачков», похоже, стащил обувь у героини предыдущей новеллы. А в «Сказках подменышей» вообще нет рассказчика.

Существа, которые слушают сказку, байку или историю, в следующем абзаце сами оказываются героями рассказываемой истории, и так дальше по кругу. В юности я раза четыре смотрел «Рукопись, найденную в Сарагосе». Думал, что это ощущение от сюжетов, которые сами бегают по кругу и рассказывают сами себя, никогда больше не повторится. А нет, бывает и так. Похоже, после выхода опять придется купить дюжину книг для раздачи друзьям.

Владимир Ермилов

* * *

Когда вышла книжка «Меч и радуга», мы как-то моментально узнали, кто такая Мэделайн Симмонс. Лена Хаецкая бывала на ролевых играх, кто-то из наших с ней пересекался, наш, в общем, человек. «На берегу реки сидел дракон и грустно пел хором».

Потом, когда вышел «Анахрон», мы уже знали, что Хаецкая – это то, что надо читать. Хотя ощущение «нашести» в «Анахроне» как-то потерялось, – то есть тот, кто это написал, явно в нашем контексте, но насколько же получается глубже, сильнее и многообразнее, чем все, что мог бы написать любой из нас. Это писал взрослый, а мы себя тогда взрослыми не ощущали. Да еще взрослый, точно знающий, как рассказывать детям по ночам таинственные истории. С большим трудом мы достали вторую книгу «Анахрона», и до сих пор она лежит у меня на компе кучей маленьких файликов в формате. txt, по главе на файл.

Потом был счастливый момент расцвета лавки «Книгомания» на Петроградской. Теперь у меня есть «Дама Тулуза» (из которой самым прекрасным фрагментом мне кажется мемуар о путешествии в Монсегюр), «Голодный грек» и «Бертран из Лангедока», с которым у меня сложились непростые отношения. Не с книжкой, а собственно с персонажем. Я на Бертране де Борне срезалась в «Жизнеописаниях трубадуров»: невозможно в маршрутках читать про такого азартно-агрессивного дядьку, сразу хочется развязать небольшую войну. И в тот же день ухватила не глядя книжку, потому что Хаецкая же, и на тебе – опять он.

А теперь – «Дочь Адольфа», лучшая книга о детско-родительской любви. Как же это хорошо, что она есть на бумаге, и будет еще.

Кэти Тренд

* * *

Спасибо за книгу Хаецкой. Вдруг оказалось, это книга о том, что мир неисчерпаемо многомерен, он включает в себя все миры, которые только можно вообразить, разом. И есть только два сорта людей: одни в это не верят, а другие это знают. Именно знают, и здесь нет никакого «верю – не верю». Ведь грань между мирами не просто условна, ее не существует вовсе, и все, что нужно, чтобы войти в другой мир, – это разрешить себе его увидеть. Без ритуалов, заклинаний, особых мест и мистических проводников. Именно так начинает видеть один из миров, на которые расслаивается Петербург Хаецкой, герой «Царицы вод и осьминогов». На его псевдоинициации, которой оборачивается костюмированная вечеринка, не происходит ровным счетом ничего – пустой, маловыразительный трёп, но именно он таинственным образом фокусирует зрение героя, позволяя различить на привычных улицах странных, словно просочившихся со страниц Лавкрафта персонажей, – и разве мы можем сказать, что они так уж незнакомы нам самим? Вспомните же, вот эти «в грязных шароварах, босые, в балахонах или вовсе полунагие, с острым горбиком между лопаток, согнутые, кривобокие, чрезмерно тучные или, наоборот, ужасно тощие» – мы ведь встречаем их, сталкиваемся с ними ежедневно, иной раз даже касаемся и тут же гоним прочь из мыслей и памяти, судорожно цепляясь за привычный мирок.

Но чужое лишь на первый взгляд кажется жутким и отвратительным. Владычица «детей влаги» – прекрасная женщина, нисколько не похожая на Ктулху. Хотя, возможно, именно Ктулху ворочается в заливе во время чудовищного наводнения 2024 года, – но разве в том мире, который мы привыкли называть обыденным, природные силы менее страшны?

Грани нет – и из текучего, сочащегося водой и слизью мира прозерпиниан мы шагаем в каменный, твердый и мощный мир троллей.

Бессмысленно гадать, тролли ли похищают человеческих детей или люди – трольчат. Границы нет, а дети еще не умеют, подобно взрослым, держаться за привычную реальность, за ними не уследишь, и вот уже в детском доме оказывается тролль по имени Петр Иванович («Петр» означает «камень», такая простая символика вполне под стать существам, чья плоть – скала), а за безымянной человеческой девочкой бережно и печально ухаживает знатная троллиха. Неужели тролли ходят по нашим улицам?! Что ж, теперь, когда вы уже всё знаете, сможете ли вы утверждать, что не видели их?

И, право же, пугаться здесь нечего. Мир троллей, описанный Хаецкой, по-своему прекрасен: это мир сильных и чистых эмоций, мир существ, обладающих непоколебимой цельностью духа, мир тех, кто никогда не сдается – и лишь потому, а вовсе не благодаря физической силе побеждает.

Куда более странным, болезненным и мрачным выглядит мир в повести «Дочь Адольфа». Нищета духовная и физическая давно источили его, и он расползся бы гнилой плесенью, если бы не единственная сила, которая еще держит в человеческой оболочке душу, – любовь. Ничем не замутненная, яростная, наивная и не задающая лишних вопросов любовь дочери к отцу и отца к дочери. И вся грязь мутных времен стекает с этих двоих, как с ограненного алмаза, – ей не за что уцепиться, некуда впитаться. Этому веришь безусловно, но странно: из всего сборника именно эта, единственная реалистическая повесть, где нет ни осьминогоподобных существ с дальней планеты, ни фей-крестных, ни троллей, ни фэйри, читается, словно страшная сказка. Со счастливым концом – и все равно страшная.

А что мы сами? Кто же мы сами? Ведь миров бесконечное множество, и неисчислимы странные существа, перетекающие из реальности в реальность. «Я не птица и вообще не уверена в том, что у меня есть крылья, но я летаю, определенно», – почти случайно проговаривается автор. А вы? Что можете вы? Меняться от доверчивого женского взгляда? Видеть иную реальность, сочащуюся сквозь поры нашей? Останавливать грудью мчащиеся автомобили? Придумывать зверей, которых никогда не было? Говорить с вдохновением, которое сминает и подхватывает людские души? Но ведь что-то вы точно можете!

Юлия Боровинская

* * *

Я только что закончила читать Хаецкую. «Тролли в городе» – это прежде всего песня Петербургу, Васильевскому острову. С его холодными углами и неярким мороком. Всякий, кто любит Петербург, кто пытался прожить хотя бы один день его частью, будет рад заблудиться в капканных садах этой книжки.

Про «Дочь Адольфа» писать очень трудно. На мой взгляд, это великая вещь. Неисчерпаемая тема отцов-детей повернута такой неожиданной стороной, настолько по-нутряному человечно, что пространство книги обживается и становится совершенно своим. Эту короткую повесть надо изучать, есть ложкой. Ее надо читать на ночь и по утрам. Ее надо держать под рукой, всегда.

Елена Боровицкая

* * *

Привет!

Слушай, Питер в «Троллях» – совсем мой и узнаваемый; когда я первый раз попала на Васильевский, шел дождь, а когда на Васильевском дождь, кажется, что граница реальности открыта, даже если не встретишь ни одного тролля и ящера. В книге Хаецкой эта граница не просто открыта, она смыта напрочь, сказка перестает быть сказкой, все возможно, и пространство расширяется настолько, что в нем умещается вся правда про людей и про город, и вообще про все. А «Дочь Адольфа», пожалуй, лучшая история о любви, и очень хорошо, что она вошла в эту книгу.

Марина Воробьева

* * *

О тайной жизни предметов знает каждый, кто не дурак.

Стоит отвернуться – и они начинают дышать, шевелиться, отползать и замышлять. Иногда, если правильно и вовремя скосить глаза, можно кое-что такое заметить и понять.

О тайной жизни самой жизни, напротив, знают совсем некоторые, и еще довольно-таки немногочисленный состав населения смутно догадывается. Поэтому совсем, совсем не каждый может взять и написать об этом книжку.

О том, что стоит зазеваться, отвлечься – и вот уже каменный незнакомец вступил в сговор с резиновыми перчатками, натянул их – куда надо натянул, куда надо! – и заявился в гости, запросто, потолковать о невестах, о двойниках, о башмачках. Может еще и аквариум с собой припереть, но это не всегда, это редко.

Стоит зазеваться. Но стоит и не зазеваться – и тоже еще неизвестно, поможет ли. И надо ли. И страшно ли это – или, наоборот, как раз хорошо и интересно.

Это я к чему? Это я к тому, что мы что-то разучились доверять миру, в котором происходит разное, а не только привычное и понятное, – а это неправильно.

Так что давайте-ка учиться обратно и жить как тролли люди, которым повезло.

А что? Разве нет?

Давайте-давайте.

А то сами знаете, что будет.

Ксения Агалли

Content

Елена Хаецкая
Тролли в городе

Царица вод и осьминогов (Трансформация Гемпеля)

Рассказ Андрея Гемпеля (в кафе)

Продолжение рассказа Андрея Гемпеля (в баре)

Окончание рассказа Андрея Гемпеля (в баре)

Исчезновение поцелуя

Она:

Она:

Он:

Она:

Он:

Она:

Он:

Серебряные башмачки

Сказки подменышей

Дочь Адольфа

Макс Фрай Послесловие