Нимфея

Рифмы

ДРУЖБА

У Петра — ни хера: ни кола, ни двора, смех во рту и ветра в шутовской бороде. Только он не грустит, медвежонка растит — вот окрепнет артист, и поможет в беде. Чтоб надменным не стал, чересчур не ласкал, но кормил со стола и учил, что есть сил. Тут метода проста: чтоб на задние встал, по передним хлестал и морковкой хвалил.

Лето празднует взгляд: хороша ты, земля, да не дашь ни рубля, ни кривого осла, ничего — без труда. По чужим городам шли шуты, по следам же их ярмарка шла. Между рек, между сёл, словно скатерть на стол, развернула подол, и собрался народ. И попёрли дела! Людям сценка мила: Пётр танцует козла, Мишка не отстаёт.

Были мёртвых бедней, и за несколько дней — сорок восемь рублей! Пётр кафтан нацепил, и зажил налегке. Днём сидит в кабаке, ночью — к бабьей щеке, а медведь — на цепи. Лапой землю скребёт, вспоминает, как Пётр говорил, что не врёт, что награда одна. Что их дружба — кремень. А на завтрашний день Пётр велит — ну, медведь, обними, как жена!

Веселится народ, пьяный Пётр орёт, тут-то Мишка и обнял его, что есть сил. Пётр чувствует — жуть, упирается в грудь, а медведь обнимает — как раньше любил. И сжимает Петра, аж до хруста ребра, детвора — врассыпную, матроны в санях…Пётр некрепок в кости, он хрипит — отпусти, ну, хозяин, прости! Просвистел, и обмяк.

Так чужие места проглотили шута. А медведь — по кустам, по кустам, да и в лес. Там и сгинул. А может — хозяином стал, и залез на медвежий на свой пьедестал, и зверям рассказал то, что правда проста: там, где предана дружба, и сказке конец.

ЖЕНА

Говорили, его постель порастает мхом, и коса его светлая с сорной травой сплелась. Говорили, бесчувственно тело его — хоть пляши на нём. Говорили, что больше не встанет великий князь. Он лежал, ощущая затылком любовь к земле, пустоглазый, прозрачно-немощный, как святой. На востоке горели крепости, дым чернел, подползала смерть — он не мог шевельнуть рукой.

В изголовье бессонном цвели восковые огни, тонкий сумрак стелился по полу, лежал в углах. Горевала жена, и склонялась в усталой тоске над ним, и пыталась спасти его собственной болью — да не могла. Неустанно молилась, и колокола звонили, и кликуши стонали, что скоро беда прибудет. Только князю не стоны были нужны, а силы — как и Богу не слуги были нужны, а люди.

И случилось однажды: она поднялась с колен, повелела повсюду унять колокольный звон. И сказала: того не спасти, кто себе же и сдался в плен. Быть ему мертвецом или мужем — решает он. Поскакали гонцы через вдовью сухую степь, по обветренным скулам далёких пустых холмов, понесли во все стороны слово её: остановим смерть, если каждый для этого сделает всё, что мог.

Принялась за шитьё, аккуратно и ровно легли стежки, и закончив, уснула спокойно, к подушке щекой прильнув.

А наутро очнулся великий князь, сосчитал полки, попрощался с женой, и ушёл на свою войну.

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Так прощаемся мы. Так прощались бессмертные боги — вскинув руки ладонями вверх, глядя правде в лицо. Что дозволено нам? Ужасаясь, стоять на пороге. То, что ведомо им — начинается вслед за концом.

Жизнь оплачена смертью, и это слепое светило, что любимо пастушками, движется по небу на крови. Ты, его благосклонности верен, расстанешься с сыном. За спиною народ — ты не вправе его прогневить.

Ты — мудрец. У меня есть лишь смелость, но эти вершины по сравнению с нею, увы, безнадёжно малы. Боги ждут. Так поступим же, как им хотелось. Ты вернёшься на Делос, я сделаю шаг со скалы.

ВИРУС

Я — химия; я превращение слова в олово, в безногих солдатиков, марширующих через сны. Мне нужен мой кайф, я ночами скриплю зубами от голода, и зубы наутро — источены до десны. Все химики мира трудились над этой формулой, забыли про щёлочь: и, вены тебе губя, я жгу твою кровь, пока ты мою гладишь голову. Какую любовь ещё я не превратила в яд?

Ты любишь, наверно, не эту, что взглядом фарфоровым морозит мгновения, носит, стесняясь, свинцовый нимб. Я вирус, и я размножаюсь стихами, спорами, стучу телеграммами, сплю почтальонами под дверьми. Ковровыми змеями заползаю в квартирки картонные, и, греясь в одной груди, замышляю, кто будет next. Я поражена, и мне кажется, ты не спасёшь меня. Какую любовь ещё я не превратила в текст?

НЕЛЮДИ

Я сейчас расскажу вам короткий рассказ про семью, что совсем не похожа на нас, что живёт вдалеке от назойливых глаз — там, где тихо, и некому даже молиться. Мать считает во всём виноватым отца. Дочь крестом по канве вышивает тельца. Сын заходит внезапно — на нём нет лица, лишь отчаянным светом лучатся глазницы. Говорит: я хотел просто с ними дружить, почему они вслед мне кричали «держи!», почему они в след мне втыкали ножи?.. Мама плачет: сынок, нужно просто смириться. Не узнал бы отец — разозлится, беда. Умывайся скорей, скипятилась вода.

От касания пальцев по коже озноб, брат целует сестру в перламутровый лоб, и клянется: спасу нас, чтоб умер я, чтоб никому из уродов таких не родиться. Но сестра уже знает — с пути не свернуть, я одна тебе буду зализывать грудь, мы с тобой одной крови. О людях забудь. Обнимает его, прикрывая ресницы.

Пятаком неразменным на небе луна, мать, ссутулившись, молча сидит у окна. Муж твердит ей с постели: не наша вина. Мы с тобой невиновны, сестрица.

ДОНЬЯ МАРИНА

Я надеваю парадную маску из бирюзы с инкрустированными глазами, я надеваю праздничную кожу и ожерелье из перьев птицы кецаль на голую грудь. Сегодня не ты, а я — донья Марина, переводчица. Мой запах подобен цветку, мой голос подобен стеблю, мой смех чёрен, когда я добиваюсь того, чего добиваюсь. Среди стонущих камышей и поющих стрел, среди плавучих садов и висячих небес — я, не ты, перевожу с науа на испанский, с птичьего на змеиный, с женского на мужской, с живого на мёртвый. Моя совесть — вопрошающая шея фламинго, моё богатство — гортанный мешок пеликана, моя смелость — тростниковые ноги цапли, в чьих выпученных глазах отражается сегодня твоё лицо. Я, донья Марина, ползу языком в горло прекрасного тлатоани, подбираясь к самому драгоценному в мире сердцу, сегодня я обвиваю ногами его копьё. Эта магия — мягче нёба, тяжелей золотых пластов. Ты слишком громко бряцала своими мечтами, браслетами слов, ты слишком много говорила вслух. Марина. Познай же цену молчания теперь, когда я краду у тебя твоё имя и дом, твою судьбу и смерть, твой голос, как голубой нефрит. Сегодня я перевожу моему тлатоани на язык наслаждения — со всех языков. Я могла быть немой, Марина, но я могла и говорить. Стыдиться ли мне того, что я — говорю?..

НЕВЕСТА

Дети меня не звали — имя слишком тоскливо. Бабы мне зла желали — тело слишком красиво. Парни меня бросали — речи слишком правдивы. Люди, не быть мне с вами. Лес впереди.

Слышишь нутряный вой? То моя кровь поёт. Женский, упрямый мой запах к тебе ползёт. Лягу на землю, сняв шелковый поясок. Здесь я — возьми меня, князь одиноких, Волк. Буду с тобой ходить, в спелые луны выть, пасть отомкнув, стонать, сладкое мясо рвать — 0в смелости не щадить, в радости убивать. Буду тебе женой, буду тебе верна…

Волк, усмехаясь: нет. Мне не нужна жена.

Мне бы росой отмыть с сердца дурную весть, красной корой ольхи горечь внутри заесть, мне бы судьбу сломать, как об колено ветвь… Примешь ли ты меня в лапы свои, Медведь? Буду тебе плясать, шерсть на спине чесать, мхом выстилать кровать, сны медвежат качать, песенки пчёлам петь, мёдом беременеть, зимний покой стеречь, сало твоё беречь. Буду тебе женой, буду тебе верна…

Голос Медведя: нет. Мне не нужна жена.

Значит, жених мой — Ящер, страшную шею прячет в тёмной воде стоячей гиблых гнилых болот. Значит, в безгубый рот скользкою рыбой плыть, голой, простоволосой по берегам ходить, бледной кувшинкой спать на полотне воды… Ящер, возьми меня! Спрячь от моей беды. Буду ползти ужом, жизни срезать ножом, стану царицей дна…

Ящера шёпот: нет. Мне не нушшшна шшена.

Ты не жила, любя. Лес не спасёт тебя. Ты не одна из нас. Пробил твой смертный час.

Тело покрой листвой — мы будем петь над тобой. Губы залей смолой — мы будем петь над тобой. Выступит кровь росой — мы будем петь над тобой. Рвётся душа в побег, сердце даёт побег, что будет под ветром гнуться, к солнцу лицом тянуться.

Жизни тебе не сменять, женой никому не стать — древесной невестой, безгласой, безвестной, на месте в лесу стоять.

РУБАШКА

Мне мама сказала, мол, ты родилась в рубашке, а люди детей рождают с иглою в сердце. Поэтому жить им — так остро, и очень страшно. Тебе же, цветочек алый, бояться нечего. Здесь главное не признаться, чуть-чуть перекантоваться — тебя в восемнадцать живой заберут на небо.

И вот я жила, ни с кем почти не общалась, всё больше отмалчивалась. Когда прижимали к стенке (нашёлся такой, он потом из окошка выпал) — я била в лицо, зажмурившись и задохнувшись от смелости. Рубашка в комоде хранилась в целости. А я ломалась: вот мне бы в Иртыш купаться, в колготках до ночи в подъезде стоять с парнями. Но мама смеялась — задать бы тебе, Настасья, да разве ж ангелов можно пороть ремнями.

Моим отметкам завидовало полкласса, над внешним видом смеялось, поди, полмира. А я рвала календарики на восемнадцать частей, не слушала первый альбом Земфиры — настолько была одержима всем тем, что снилось. Вот осень ранняя, август ранен, и мне восемнадцать, со мной ничего не случилось.

Открыли мы тот комод, достаём рубашку. А в ней, словно море, во всю её ширь — прореха. И тут появляется храбрый смешной портняжка, с искристой иглой, и латает меня — для смеха, наверное. Может быть, и с корыстью. А может, с любовью, я, видимо, не врубилась. Теперь вот живу с заплаткой на месте сердца. А небо — оно с тех пор мне почти не снилось.

ПИСЬМА ТУДА И ОТТУДА

ТУДА:

Не хотела тебе писать, да опять скучаю. Плохо с нервами, пальцы жёлтые, в глотке рык. Знаешь, после того, как ты, я везде таскаю, как собачка какая, верёвки твоей обрывок. Знаешь, после того, как мы — только наши тени мне мерещатся по обоям, по стенам школ. И услужливо, на ночь глядя, рисует темень — камень в темя, в постель метель, золотой укол.

У меня всё в порядке, гладко. Живу как надо. Похудела, почти не пью, засыпаю поздно. Одногруппница вот познакомила с другом брата. Погуляли. Но это, видимо, несерьёзно. Помнишь, Бэб, как мы через овраг в монастырь ходили? «Толстый поп» нас потом прогнал. Ты был сильно датый. Расскажи, как там рай и ад. Тяжелы ли крылья? Ну а Бог, он какой? Он действительно бородатый?

Мне всё кажется, Бэб, что ты смотришь меня, как телек. Пока солнце не сядет… Ну, что-то у вас там светит? Блин, увидел бы кто, подумал — больная девка. На тот свет сочиняет, и думает, что ответят…

ОТТУДА:

Отвечаю. Ну мне-то тут ничего не светит. Лишь любовь твоя, когда ты обо мне вспоминаешь. Даже если ты это делаешь в туалете. Кстати, Машка, когда ты там лампочку поменяешь? Здесь всё время — всё тот же день, только очень длинный. Так и ходишь с говном в штанах, да с петлёй на шее. Вот встречался с Эженом — он высох, как балерина. Ну в могилке-то, ясное дело, не хорошеют.

Паренька твоего я видел. Одет недурно. Он же в банке сидит, понятно, там жирно платят. Только ты, когда будешь с ним — обо мне не думай. Тесновато нам будет втроём на одной кровати. Не хотел бы смотреть — смотрю. Такова награда. И под рёбрами режет, как будто бы там живое. Суицидникам, Машка, ни рая тут нет, ни ада. Без конца помираю, а мог бы, мудак, с тобою…

Ты прости, был бухой, тебе розочкой в горло метил. А сейчас так кайфово слушать, как ты там дышишь. Ты живи, как живётся, Машка, не лезь в мой пепел. Ты ж врубаешься, знаю. И кстати — ты классно пишешь.

ДАМА ЧЕРВЕЙ

Дама червей пьет гранатовый сок, развалившись на троне, лениво сосёт виноградную гроздь. На подданных, согнутых в полупоклоне, глядит неохотно, как будто бы сквозь. В жилах её — электрический ток, но если бы этого было достаточно, чтоб быть счастливой. Дама червей несомненно красива, и очень тщеславна. И кольчатый страх, что каждую ночь ей в изящное ухо вползает, мозг пожирает одними словами — будь превосходней, чем можешь. И гложет, и гложет. Бог наградил её ангельским обликом, чёрт подарил ей гнилое нутро. Её сердцевина уже неподвластна чарам поэзии и медицины. Тянут верблюды через пустыню тяжёлый и ласковый шёлк, из которого нежными пальцами дама сошьёт тонкую тунику, чтобы хотя б на мгновение смолк визг паразита. Дама не хочет визитов, не хочет подарков, ей нравятся аплодисменты. Или комменты. И в сгибе округлого локтя, что кусан уже не единожды, дама с отчаяньем чует запах яблочной смерти. Смерти, что так незаметно съедает её изнутри.

АГНЕССА СИЛЬНЕЙ БЕДЫ

За тайной дверью, в темнице леса запрятан сон для моей принцессы. Настоян он на томленьях песен, на тёмных виденьях вод. А мир людей — он давно известен, их мир, как узкое платье, тесен. Ложись скорее, моя Агнесса, ложись же — и сон придёт.

Так пела мама любимой дочке — за гранью дня, под подолом ночи. У тела грела, любила очень, и голос, струясь, ласкал. А под окном поджидал неслышно косматый Дядь, что бедою дышит. Как только мама из спальни вышла — он влез, и дитя украл.

Чтоб громкий крик заглушить, зажал он ладонью страшною, шестипалой Агнессе рот. Ну а мать не знала, под свечкой уселась прясть. Дитя подмышкой держа, бежал он — сквозь лес, не ведавший слова «жалость», бежал, и радостно предвкушал он — понянчу добычу всласть!

Деревья в почве ногами гнили, деревья в воздух рога вонзили, в коре морщинистой сохранили состаренный ужас лиц. Леса не знают о боли судеб, леса стоят, безразличны к людям. Погибнет кто-то — но вечным будет беспечное пенье птиц…

И плюнет солнце на плешь поляны, и Дядь, от света как будто пьяный, приляжет. Лживая тень бурьяна покроет его глаза. Когда его ослабеют пальцы, решит Агнесса — пора спасаться, сквозь злые дебри домой пускаться — иначе никак нельзя.

Сбивая ноги, бежит Агнесса, бежит, не помня себя, из леса, и лес смеётся над нею, тесно смыкая свои ряды. Лишь мама знает — она вернётся. Она вернётся, когда проснётся, и новый день ей в глаза польётся. Агнесса сильней беды.

ЖЕНСКАЯ БИТВА

Ты живучая, как хорёк, ты щекастая, как хомяк, недалёкая, как ларёк. Развалилась ты, ноги врозь, на пути моём — поперёк. Каблуком тебя, да насквозь. И на дырку соль, чтобы боль, и юбчонку вниз, чтобы визг, поцелуй в уста — и с моста.

Я иду на тебя войной. Посмотри, кто идёт со мной. Вот Востока алое око полыхает над головой. Мертвецы на Западе ада достают из земли доспехи. Боевые подруги с Юга побросали свои утехи, и летят амазонки — ветер в их растрёпанных волосах. На суровом Севере звери вековечный взломали лёд. Когти Силы вспороли время. Посмотри, Кто со мной идёт!

Да, я твой беспощадный друг. Да, я твой совершенный враг. Ты попала — замкнулся круг. Я попала. Прострелен флаг. Ну поскалься, позубоскаль. Хочешь знать, как ласкает сталь?..

А за битву — благодарю. И в финале тебе дарю — то, что «хуже не может быть». Я забуду тебя убить. Что подаришь ты мне в ответ? Ты — на куче своих побед? Я уйду, рассекая даль. Ты — останешься «жить». Не жаль.

РЕКА И КАМЕНЬ

Я теку. Одиноко моя река вдоль пустых берегов бежит. Он входил в меня. Он тонул во мне. Он на дне у меня лежит. И от снов его про пьянящий мёд тяжелеет моя вода. Я теку. Теку по ногам его. По губам. Мимо рта. Всегда.

У живой воды не судьба — печаль. Ей собой — мертвеца лечить. Ручейком русалочьих чистых слёз камень сердца его точить. Дивным ивам — плакучие косы вить, и молить молчаливо — встань! Нитям рыбьих стай — плавниками рвать его бархатную гортань.

Почему хлебал ты ладонью то, что не вычерпать и ведром? Почему от моих поцелуев вновь почернело твоё серебро? Почему в моё лоно — песок златой — не воткнулись твои ножи? Неподвижный, нелюбленный, славный мой. Я прошу — не молчи. Скажи!

Иль напрасно я, искупав тебя, искупила твой смертный грех? Верю, будет день, и сойдёт ко мне тот, чья воля превыше всех. Превратит тебя в хлеб, а меня в вино. Мы живые сомкнём уста. Опьянев, станешь ты одержимым мной. Я же стану тобой — сыта.

БОГ ИНЯ

Я буду землёй, что тебя исторгнет, и той, что примет твои останки. Я буду едой, что тебя накормит, скупой слугой, что доест остатки. Пойдём со мною в мой древний город, где каждый камень — источник силы; смотри, как я для тебя красива! Твой дом — у меня внутри. Погаснет солнце людской эпохи, исчезнут храмы Тецкатлипоки, и мир тряпичный, по швам распорот, умрёт. А пока — смотри. В неверном свете фигуры в масках сплетутся в дикой бесстыдной пляске, а после с неба вода польётся, завьётся река-змея. Не спорь с ветрами, не спорь с другими — плыви один по теченью Иня, к земле священной, где я — богиня. Богиня, и я — твоя.

ЛИЛОВЫЕ

Лиловые губы сумерек нежно целуют ключицы улиц. Молчат фонари сутулые, к небу не смеют поднять лица. Играем в блиц: моё имя — ответ на тыщу твоих любовей. Играем в ад: моё имя — Омен. Скажи теперь, как ты рад. Я — храм, обращаясь к тебе мольбой; войной обращаясь — шрам. Давай же разделим одну постель, и жизнь одну — пополам. Давай ты поверишь, что любишь девчонку с шипом агавы в виске. Давай мне не будет вот так безразлично — чьё имя оставить в песке. Наш день, умирая, набросит на плечи мои золотой палантин. Прости, но без этих стихов, без песен — я стану пустой. Пусти. Качаюсь на ниточке между мирами, и в поиске точных слов — кончаюсь, срезая твоими дворами вершины своих углов. Кончаюсь, кончая в твои ладони, срываясь с высоких нот. До звона, до дрожи, морозом по коже — предсмертный проступит пот. До сути, до соли, до лезвия боли, озёрная гладь, карниз. Мы — только скольженье, головокруженье, движение — вверх и вниз.

ВЕНЕРА НА ВОЛОСКЕ

Она: «Если ты стоишь меньше, чем рифма — мои карманы пусты». А он: «Посчитаем, за сколько оргазмов ты сможешь меня простить».

Она: «Моё небо опять накренилось, ступни дотянулись до дна». А он: «Малышок, ничего не случилось? Сегодня еда невкусна».

Она: «Уязвима, как пятка Ахилла. Пощёчин ищу в зеркалах». А он: «Ну, вчера ты смотрелась нехило вон в тех своих новых штанах».

Она: «Эта боль — в каждой клетке. Чужие победы мне выжгли глаза».

А он: «Извини, я не понял. Ты что-то конкретно хотела сказать?»

Она в этом марте — с короткими волосами, и больше не ляжет ни в чьи ладони. А он где-то занят своими делами, он точно уверен: «Она ему первой позвОнит».

СКАЗКА НА НОЧЬ

Когда бес в твою плюнет бороду, мы отправимся к старому городу, в край петель без дверей, журавлиных вестей, безголовых царей, козырей всех мастей. За незрячей собакой-поводырём дураками по дорогам пойдём, подорожниками ляжем в пыли, и приснится нам, как будто пришли. В старом городе ветра небо бьют, рыбы шёлковые реки поют, птицы ситцевое солнце молчат, нас никто не станет встречать. Будем жить мы в вышине, в нижине, нерождёнными зубами в десне, в тишине, в крайней хижине. Скрипнув, сядем рядышком на полу, да поставим свечку в углу, темноту потянем за ухо, а за ней придёт та старуха — с земляными глазами, с сухими слезами. В дверь войдёт, не спрячет лица, и про нас расскажет сказочку — до конца.

ЭФФЕКТ БАБОЧКИ

Я помню, как смерть на меня смотрела, когда был ненужным и грязно-белым февраль, когда время в ушах свистело, хранил высоту карниз. Когда обрывалось, когда летело, когда рассыпалось на крошки мела, всё то, о чём я никогда не пела — всё падало вверх и вниз. А я подбирала, как мусор, рифмы, а я любовалась разрезом бритвы, и билась волной об гитарные риффы, всё думала, чем рискнуть. Твоя любовь, как больная кошка, свернулась калачиком, да на ножках — а мне бы встать, подышать немножко, вот только боюсь спугнуть. Мы жили рядом, как будто вместе, пока в одном не увязли тесте, пока в самом гиблом болотном месте не выросли камыши. Пока ты не стал моей худшей долей, пока я не стала твоей неволей, пока наше горькое море солью не высаднило души. Все дни бесцельно, все дни бездельно, потом мы стали торчать раздельно, а смерть хохотала беззубо, дико, завёрнутая в фольгу. И я выступала с гитарой сольно, и я превращалась в придаток к «больно», приехала в город столикий, стольный, изогнутая в дугу. Могу быть сильной, могу быть смелой, но дайте волю — я буду белой. Белее света, белее снега, того, под которым сплю. Меня лечили, меня спасали. Спасли, наверно. Хотели сами. А я себе снова иглу вонзаю в то место, куда люблю

ЖЕНЩИНЫ ЖДУТ

Кто помнит теперь, сколько вёсен назад мужчины ушли на войну, забыв своих женщин, оставив свой город, обёрнутый в плащ темноты, пропадающий с карт. Кто помнит теперь, сколько лет этим женщинам, ждущим мужчин? Ночей из чернильниц не вычерпать; в городе окна горят. Вот в одном из них я, горбоносая, строгая, и губы, сжатые скорбно, имя твоё хранят. В домах зеркала занавешены, женщины видят лишь руки свои, их кожа морщинится, как кожура печёного яблока. Быть может, нам просто не нужно держать ладони над свечкой… А время идёт, и течёт, и не лечит. Что значит одно ожидание в сравнении с миром? И что нам до мира, когда мы умеем лишь ждать.

Летят колесницы по пыльному полю, над полем летят сердца. Узнаешь ли мужа в свирепом воине? В вознице узнаешь отца? Вот пращники, лучники и щитоносцы, я слышала ночью, как меч твой кричал, сатанел в своих ножнах, и требовал битвы. А наши молитвы безумными птицами к небу летят. Кто кружит сейчас над твоей головой — орёл или ворон? Быть может, давно уж пируешь в небесной Валгалле, в чертоге убитых… Три тысячи лет длится битва, пять тысяч — никто не сильней. А волосы женщин — из золота в платину — стали длиннее, ценней.

Да, женщины ждут. Молча терпят беду, пока не сорвётся с губ протяжная песня, подобная стону. В ней мы проклянём мир мужской, сотворённый всесильною палицей Индры, его пригвоздившей ко дну изначальных вод. А время идёт, и течёт, и не лечит. Сидят, обнимают друг друга за плечи — любовница рядом с женой. Родной, проклинаю оружие — то, что движет твоею рукой, и битву твою проклинаю. Прошу, возвращайся домой!

Три тысячи лет, и пять тысяч — мне снится лишь рыцарь, слетевший с седла. Лежит, только конь его скачет по кругу… Сегодня же я не спала. Мне б выпростать руки, подставить под снег их. Мне сил бы — да где же их взять?… Вернёшься, расскажут тебе, как ждала я, и как перестала ждать.

PERFECT

Сколько помню, всегда она недовольна. Вроде красива, вроде умна, и никогда не бывала одна, хорошие люди с ней дружбу водили, мужчины первыми не уходили, даже матери одобряли, сыновей своих доверяли. Только не знали, что под подушкой у неё спрятана плётка, а на внутренней стороне лба выжжено калёным железом слово perfect, драгоценное слово, золотым леденцом во рту перекатывается, не выплёвывается, не проглатывается. И всё ей кажется, что должна она быть не такая, как есть, а какая-то другая, улучшенная. До пояса волосы, посветлее, рост повыше, образ поярче, аргентинское танго, глубокий голос, талия 62 к девятому мая, IQ 162 к тридцати годам. Освоить камасутру, цигун и кунгфу, четыреста шелковых платьев в шкафу, во всех смотреться как принцесса Диана, а чувство голода заменить чувством юмора. Даже родной город тугим обручем жмет виски, недовольное сердце берет в тиски. Но куда бы она не ушла, не уехала — всё без мазы, потому что на глазах — зеркала, глядящие строго вовнутрь.

Время по циферблату круги мотало, а ей всё так же, всего ей мало. Любили её, а она скучала, в постели толком и не кончала, вот, думает, сделаюсь совершенной сначала. А губы — горькие, как полынь, и на душе лежит тяжелая, слоистая мгла. Сегодня больно, назавтра рада, у самого рая, у самого ада, в зеркальце глядя — не здесь, не там. Зовут по клубам, зовут по гостям, но абонент недоволен, абонент в дисконнекте, абонент замурован в зеркальной спальне, и голос сорван. Играет с тетрадкой, играет с плёткой, игрой недовольная, слезоточивая, стихоплётка. Вон ангел её, деревянный, висит в изголовье. Куда он смотрит резными своими глазами? Видимо, тоже собой недоволен он, делом занят.

Короче, если сейчас она рядом с тобой — будь другом: обними покрепче. Назови совершенной, назови безупречной. Она не поверит, но станет легче.

СКЕЛЕТЫ В ПОСТЕЛИ

Можешь даже не отвечать, что никаких женщин не было — тут всё против тебя свидетельствует. Покрывало это жуткое, с розами. Кажется, сдернешь его, и скелеты из постели так и посыпятся. Или ваза синяя, безвкусная совершенно. Ей что, так много цветов дарили? Другая твоя, видимо, по полдня у зеркала на пластмассовом круге крутилась. Хотела талию себе накрутить, которой у неё никогда не было. А ещё была Королева пряностей. Тмин, кориандр, корица… Ты её, небось, прямо в кухне — подойдешь сзади, пока она мясо ломтями нарезает. Я уже не говорю про ту озабоченную, про все эти ошейники в нижнем ящике. Возбуждает, наверное, да, но лично я на себе всё это плохо представляю. Хотя если бы ты начал… Не знаю, наверное. Ну ты ведь любишь таких, странных. Я бы даже сказала — ебанутых. Чего стоит сумасшедшая, от которой ворона осталась. Я до сих пор уснуть боюсь, пока три раза окно не проверю. Вообще, я понимаю, конечно, чего они все так по тебе пёрлись, хоть ты и молчишь вечно. Чего говорить — перед тобой любая на колени встанет, возьмёт по первому намёку. Не знаю только, за что ты их всех прикончил? Надеюсь, не за то, что я сейчас собираюсь сделать.

ЗАБУДЬ ИМЕНА

Будь мне верен, забудь имена Рая и Ада. Утром женщины снова пойдут за водой, громыхая ведрами, перекрикивая друг друга. Ночью я отравила все городские колодцы.

Вот женщина моет старое тело, устало трёт у себя подмышкой. Вот женщина моет сильное тело, радостно плещет себе между ног. Вот женщина кормит дочку, ласково смотрит, как та сосёт из налитой груди ядовитое молоко. Разве моя вина, что в городе женщин нет больше мужчин? Ты один.

Будь мне предан, и я не предам твоё тело земле. Я сама отнесу тебя в лес. Зайцы будут покусывать бледные пальцы. Хвостом лиса смахнет листву с твоего лица. Я же выплету яркие травы из тусклых волос, вышепчу море из ушных раковин, высосу семя твоё и засею им новый город. В нём будут только мужчины, и я одна. Разве моя вина?

Я же просила тебя, забудь имена.

ВСЕХ ТВОИХ РЫЖИХ

Всех твоих рыжих с глазами бесстыжими, с камнем души неживой на шее, тонущих слёзно и вечно — на дно. Всех обесцвеченных и беспечных, цветочные рты, карамельные плечи, чувства мальвинные — за облака. Лживых левреток, твоих брюнеток, с лайковой кожей, с сердцами мидий, с глазами чаек — я всех кончаю. Буду одна о тебе молить, стану одна по тебе скучать. Рвать, с исступлением полуночника, кожу змеи твоего позвоночника, пить алкоголь из твоей крови, дышать рваным кашлем в конце любви. Спать между синих крыльев морфиды, на ладони Сциллы, под ладонью Харибды. Спать и сновидеть одно лишь имя, гибнуть безвестно за полк твой, Игорь.

АМБРУАЗ ПАРЕ

Добрый день, месье Амбруаз, добрый день. Не правда ли, погода благоприятствует бракосочетанию? Что за спиной? Хахаха, месье! Право, это всего лишь мой тридцать третий зуб. Хорошо, хорошо, вот видите — положила на столик. Я захватила его на тот случай, если Вы вдруг откажете — тогда мне пришлось бы… Я знаю, Вы понимаете. Где? Вот здесь, под корсетом. Позвольте, я покажу. Не правда ли, они хороши? Говорят, две груди у женщины — намек на то, что ей следует иметь двух детей. Нет, мне не нужна дочь, она отнимет у меня красоту. Два сына — не много, в крайнем случае, один всегда может убить другого. Хахаха, месье! Сколько? Говорят, неважно, сколько женщине лет — лишь бы она могла заниматься любовью. Да, мне немного больше, но я умею привлечь внимание. Нет, разве Вы не видите, что этого недостаточно? Болит обычно вот здесь, немного левее. Я самолюбива, а он так оскорбил меня. Хотел, чтобы я до конца моих дней лаяла на луну. Нет, сейчас не больно, было больней. И боль предает, потому что не убивает. Хочу быть роковой, фатальной, понимаете? А это всегда мешает. Сколько? Поклянитесь, что шрам не будет заметен, я отдам Вам все мое золото. Это правда, что Вы придумали искусственные глаза? Разве они могут быть красивы? Я так люблю, когда красиво. Вы только скажите, когда будете его вынимать. Еще я люблю зло и итальянские пирожные. Нет, не мужчин. Они так глупы — говорят о розах, цветущих на руинах замка, и только потом снимают камзол. Да, глубже, глубже, я чувствую! Теперь, кажется, нет. О, боже, какое красивое. Я так люблю, когда красиво. Возьмите себе, мне же теперь не нужно. Хотя нет, дайте — я пошлю кому-нибудь. Это будет такая прелестная метафора! Хахаха, месье! Мне ничуть не больно. А это мне больше неважно, месье. Теперь я всегда, всегда буду смеяться!

Content

Нимфея Рифмы

ДРУЖБА

ЖЕНА

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

ВИРУС

НЕЛЮДИ

ДОНЬЯ МАРИНА

НЕВЕСТА

РУБАШКА

ПИСЬМА ТУДА И ОТТУДА

ДАМА ЧЕРВЕЙ

АГНЕССА СИЛЬНЕЙ БЕДЫ

ЖЕНСКАЯ БИТВА

РЕКА И КАМЕНЬ

БОГ ИНЯ

ЛИЛОВЫЕ

ВЕНЕРА НА ВОЛОСКЕ

СКАЗКА НА НОЧЬ

ЭФФЕКТ БАБОЧКИ

ЖЕНЩИНЫ ЖДУТ

PERFECT

СКЕЛЕТЫ В ПОСТЕЛИ

ЗАБУДЬ ИМЕНА

ВСЕХ ТВОИХ РЫЖИХ

АМБРУАЗ ПАРЕ