Влада Воронова

Ты будешь жить!

(Рассказ)

Сегодня состоялся суд над убийцами моего брата. Получили они от пятнадцати лет заключения строгого режима до пожизненного, — жертвой этих подонков оказался не только мой брат, в общей сложности за ними числилось около десятка жертв. Точнее, только по десяти эпизодам были прямые доказательства. По косвенным набиралось ещё столько же.

Я шёл от здания суда к автостоянке. На душе было пусто и холодно. А хмурый и зябкий мартовский день только добавлял безнадёжности.

Меня догнал Сергей, капитан милиции, который полгода назад поклялся найти убийц. На сегодняшнем суде он выступал в качестве свидетеля.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Всё в порядке. Вас подвезти?

— Если не сложно.

Я вёл машину, привычно перестраиваясь в потоках автотранспорта, а мысли были далеко. Сейчас я опять переживал в тот день, когда мне сообщили о смерти брата.

+ + +

Я возвращался с опознания и, вопреки очевидности, не хотел верить в реальность происходящего. Тело, лежащее на столе в морге, не могло быть моим братом.

Кто-то тронул меня за плечо.

— Быть может, вам врача позвать? — спросил темноволосый мужчина лет тридцати двух, опер из убойного отдела, который сообщил мне о смерти брата.

— Нет, — ответил я. — Не нужно… — И проговорил растерянно: — Семнадцать ножевых ранений. Неужели только для того, чтобы отобрать кошелёк с какой-то мелочью, надо было так мучить человека?!

— Ну не такая уж там и мелочь была, — сказал мент. — Ваш родственник только что получил стипендию. Её хватило бы на две дозы героина.

— Вы думаете, это были наркоманы? — спросил я.

— Скорее всего.

Мне хотелось завыть. Максим… Строго говоря, он был мне не братом, а скольки-то там юродным племянником, но разница в возрасте оказалась всего лишь семь лет, так что говорить «Ко мне из провинции приехал двоюродный брат» было удобнее, чем называть Максима племянником.

— Он был очень талантлив… — сказал я вслух. — Хотел стать детским кардиохирургом. Потому и приехал учиться именно в Москву, хотя у него в городе получить бюджетное место было бы гораздо легче. Но он хотел проходить студенческую и ординаторскую практику в клинике Рошаля. И у него бы всё получилось, ведь он ещё и семестра не отучился, когда в медакадемии о нём начали говорить как об одном из самых перспективных студентов. Но Максим нисколько этим не гордился, а над собой, над своими знаниями и умениями работал намного больше, чем любой другой студент. И ему это было нисколько не в тягость! Наоборот, Максим любил учиться и работать. Знаете, когда он только приехал, я… не особо приветливо его встретил. Тогда он был для меня всего лишь ещё одной провинциальной голозадостью, которой возмечталось покорить Москву, где и без него от приезжих не протолкнуться. Но когда он получил место в общежитии… В доме сразу стало пусто. И холодно. Как-то так складывалось, что в моей жизни никогда не было близких людей. Но Максим не захотел возвращаться. Он был очень гордый. Всего хотел добиваться сам и не принимал… подачек. Сам приехал в Москву, сам поступил учиться и сам нашёл работу. Мне понадобилось время, чтобы стать ему не просто родственником, но и другом. С ним легко было дружить. Он был… как воплощение тепла и света. Ему исповедовались взрослые и не боялись дети, хотя обычно больные малыши стараются не подпускать к себе людей в белых халатах. А к нему дети подходили сами… Максим был замечательным человеком и мог стать прекрасным врачом! А теперь его нет. И не будет уже никогда.

— Я найду их, — ответил Сергей. — Слово офицера милиции.

Я засмеялся и тут же оборвал смех. Похоже, для этого человека клятва словом офицера — не пустой звук, и служба в милиции — не только работа и зарплата.

— Простите меня, — сказал я. — И… спасибо.

— Я найду их, — повторил мент. — Вашего брата это не вернёт, но… Их ведь надо остановить. Сейчас они наверняка убивают ещё какого-нибудь хорошего парня. Или волокут в кусты девчонку. Или грабят бригаду скорой помощи, которая из-за этого не сможет спасти чью-то жизнь. Но я найду их. И закрою лет на пятнадцать, не меньше. Когда эти твари выйдут, им будет уже не до грабежей и наркотиков.

Я прикусил губу, чтобы опять не засмеяться — в словах Сергея было столько наивной веры в правосудие и собственную значимость в поддержании правопорядка. Хотя… Может быть именно потому, что у кого-то ещё сохранилась эта вера, наши правосудие и правопорядок продолжают хоть как-то действовать.

Как бы то ни было, но этот человек выслушал меня. И только благодаря ему я тогда не сошёл с ума от боли.

Я смог заплакать.

+ + +

Я уже почти довёз Сергея к его отделению, когда осознал то, что должен был понять ещё на суде.

Я бросил машину к бордюру тротуара и с растерянностью посмотрел на Сергея.

— Ведь это вы раскрыли дело, и вы переловили всю банду, а награды и славу получили другие!

Сергей пожал плечами.

— Они работали по всей серии, а я только по одному эпизоду. Так что никто никого не обманывал. Всё честно.

— Но это несправедливо!

Он опять пожал плечами.

— Однако так чаще всего и бывает.

— Послушайте, Сергей… Я художник, если вы помните… И весьма неплохой художник. Если позволите, я хотел бы написать ваш портрет. В милицейской форме.

Сергей рассмеялся, взглядом обвёл салон моей машины.

— В том, что вы хороший художник, сомневаться не приходится. Судя по тому, на чём вы ездите, картины у вас должны быть значимости и ценности музейной. Только мой-то портрет вам зачем? Нет, не надо. Ни к чему это.

— И всё же я вам позвоню. Сегодня вторник… Я позвоню вам в пятницу. Прямо с утра, на работу. Договоримся о времени сеанса на воскресенье. Обещаю часто вас не мучить, но раза четыре попозировать придётся.

— Нет, — покачал головой Сергей. — Не нужно этого. Ни вам не нужно, ни мне. Прощайте.

Я усмехнулся и крикнул ему вслед:

— В пятницу утром зайду к вам в отделение, покажу наброски.

* * *

Я смял лист с эскизом и зашвырнул в угол.

Если так и дальше пойдёт, вместо портрета я намалюю дерьмовину.

И дело не в том, что портретной живописью я не занимался со времён студенчества. Если навыки хорошо усвоены, вспомнить их несложно, а мои портретные работы в Академии хвалили.

Вся беда в том, что я не могу передать в рисунке характер Сергея — его мысли, чувства, настроения… На портрете должен быть в первую очередь запечатлён образ души, а не черты лица. Иначе вместо живописного полотна получится всего лишь укрупнённая фотография с милицейского удостоверения.

Конечно, немаловажную роль здесь играет и личный контакт. Именно для этого и нужны сеансы позирования — клиента необходимо разговорить, заставить раскрыться. А чтобы просто намалевать физиономию на холсте, достаточно беглого взгляда на натуру: натренированная память мгновенно захватит и удержит все, даже самые мельчайшие детали лица и одежды.

С Сергеем мы общались пусть и немного, но всё же достаточно для того, чтобы получить хоть какое-то представление о его характере. Только вот не получается у меня передать свои впечатления на бумаге. По содержательности и выразительности мои, с позволения сказать, эскизы ничем не отличаются от фоторобота.

Всё, хватит портить бумагу. Если не получается одна работа, надо отложить её и заняться другой. Я подошёл к одному из незаконченных полотен. Ещё в школе-студии меня ругали за то, что я разбрасываюсь, веду одновременно несколько картин совершенно несходных сюжетов и техник. Но что поделаешь, если мне так удобнее? Со временем к такому «чудачеству» все привыкли и цепляться перестали, однако наш всеми улауреаченный мэтр взял с меня слово, что я никогда не буду вести одновременно больше пяти полотен. Почему мэтр выбрал именно это число, я не знаю, но слово своё держу до сих пор.

Сейчас у меня в работе три картины. Или даже четыре, если считать портрет Сергея. Только вот ни к одной из них я не могу прикоснуться — между нами словно стена какая-то стоит.

Если в работе не получается вообще ничего, надо вернуться к самым её истокам.

Я поехал в школу-студию. Быть может, разговор с мэтром расставит всё по своим местам?

Хотя, если честно, я никогда не понимал этого человека. С его-то талантом, деньгами и славой тратить половину — если не больше! — драгоценного времени на возню с нищими малолетками? Зачем? Особенно когда многие из них именуются «проблемными» и «трудновоспитуемыми»…

Мэтр не просто добился от московских властей открытия бесплатной детской студии изобразительных искусств, он ещё постоянно ездит по муниципальным школам как в Москве, так и в провинции, смотрит рисунки учеников пятых-шестых классов. Именно по настоянию мэтра при студии был открыт интернат для талантливых провинциалов. Впрочем, москвичи там тоже есть… Не окажись я в своё время в этом интернате, мои вечно пьяные родители обязательно переломали бы мне руки, чтобы я, как они говорили, «не занимался вместо полезного дела всякой хренью». Под хренью понималось рисование. Однако объяснить, что в их представлении было полезным делом, мои драгоценные родственнички так и не сподобились. Вернее, объяснений было сколько угодно, только велись они не словами, а выбивалкой для ковров.

Свой первый гонорар за картину я получил в шестнадцать лет. А в девятнадцать снял удобную просторную комнату неподалёку от Академии и купил машину… Теперь у меня множество хвалебных рецензий, все мои картины распродаются ещё до того, как я успею их завершить, я обладатель прекрасной квартиры в престижном районе Москвы, превосходной дачи в пригороде, завидного авто и… полной пустоты в душе.

* * *

Прежде чем позволить мне говорить, мэтр заставил меня битый час рассматривать рисунки, которые он привёз аж с Камчатки.

А ведь я и забыл, сколько тепла и света бывает в детских рисунках. И сколько печали…

И печаль, и радость этих рисунков в чём-то срезонировали с моими ощущениями. На душе стало спокойнее и… увереннее, что ли.

— Рассказывай, — велел мэтр.

Выслушал он меня не перебивая, подумал и ответил:

— Встать стеной между художником и его полотнами может только другая картина. Что такого особенно тебе хочется написать, в чём ты не решаешься признаться даже самому себе?

— Ничего я не хочу писать. Точнее, писать надо многое, но…

— Я не спрашиваю, что тебе писать надо, — терпеливо и медленно проговорил мэтр. — Я спрашиваю, что ты хочешь написать, и почему так боишься этого полотна?

Меня пробрал озноб. Мэтр угадал — я действительно хочу написать одну картину. И никогда не смогу этого сделать.

— Мой брат, — сказал я вслух. — Его портрет. Но это невозможно. Я не смогу. Повторять на холсте черты того, кто исчез, ушёл навечно… Это слишком больно. Невыносимо больно. Я не верю в байки о загробной жизни и посмертном существовании, о реинкарнации и прочих бреднях. Люди рождаются и умирают только один-единственный раз. Этим-то и страшна смерть… Тем, что она отнимает жизни дорогих нам людей навсегда, без малейшей надежды на встречу где бы то ни было.

Мэтр кивнул, улыбнулся сочувственно. И вдруг сказал уверенным лекторским тоном, так, как будто мы были на занятии:

— Не имеет значения, какой визуальный образ вы изображаете. Всё решает то, каким смыслом вы наделяете изображение.

— Что? — растерялся я. И тут же разозлился. Только азбучных истин мне сейчас и не хватает!

— Разве тебе нужны кости и мясо твоего брата? — спросил мэтр. — Или ты тоскуешь из-за того, что больше не можешь соприкоснуться с его душой?

Меня опять пробрал озноб.

— Душа и тело неразделимы, — ответил я. — Какие бы враки не придумывали все эти мистики и теологи, а душа умирает одновременно с телом.

— Но её свет может вернуться, — возразил мэтр. — Если ты верно передашь образ души твоего брата на полотне, он вновь будет жить. Пусть в иной ипостаси, но твой брат вернётся к тебе.

Мэтр был прав — я чувствовал это каждой клеточкой своего тела, всеми волнами и частотами души.

— А какой образ нужен? — спросил я.

— Это можешь знать только ты. Ведь Максим — твой брат.

Я не ответил. Не нашёл слов. Мэтр накрыл мне руку ладонью.

— Тебе лучше вернуться домой пешком, — сказал он. — Или на метро. Как хочешь. Оставь машину на несколько дней в здешнем гараже.

Я улыбнулся. Вечная причуда нашего всеми улауреаченного — он пользуется только общественным транспортом. Говорит, что художник не должен терять связи с реальным миром. Смешно… Только сейчас я готов уцепиться даже за такую нелепицу, лишь бы убрать стену между мной и моей жизнью.

* * *

Творческий кризис творческим кризисом, а выполнять обещание надо. Если сказал, что в пятницу будут эскизы, то хоть сдохни, а приличные рисунки людям принеси.

Поэтому весь четверг я делал карандашные наброски жанровых сценок, которые видел у них в отделении. Получилось, как ни странно, очень даже неплохо. Надо будет обязательно развить эту тему до нескольких полноценных полотен.

Но не сейчас. Позже, когда я разберусь со своим внутренним раздраем и буду пригоден для настоящей работы.

Когда напишу портрет Максима.

* * *

Волновался и мандражировал я напрасно — ментам наброски очень даже понравились. Правда, зрители они не особо притязательные, но всё равно приятно. И хочется написать для них хотя бы пару вещей, которые действительно будут достойны называться картинами.

Лишь после этого я смогу написать портрет Сергея. Тогда мне хватит для него и чутья, и понимания.

Домой я шёл пешком — это по весенней-то грязи и слякоти. Ругмя ругал мэтра с его закидонами и собственную глупость. Вот какого, спрашивается, чёрта я повёлся на его нелепые фантазии и оставил в студийном гараже машину?

И вдруг я увидел такое, что все ругачки мгновенно замерли у меня на языке, чтобы тут же испариться бесследно.

На крохотном газончике между остановкой и перекрёстком цвёл подснежник!

В Москве.

Посреди грязи и копоти.

Я, как зачарованный, смотрел на проталину меж тёмных до черноты комьев снега. На сияющую над ними небесно-светлую, чистую звёздочку цветка.

Такая хрупкость и такая сила.

Беззащитность и победительность.

Жизнь и радость, свет и доброта, торжествующие вопреки всей грязи, которая то и дело норовит захлестнуть этот мир. Но ничего у неё не получается. И не получится никогда, потому что жизнь и свет сильнее тьмы и смерти.

Мой брат говорил, что хороших людей в мире гораздо больше, чем плохих. И он прав. Несмотря ни на что — прав.

Я знаю, как будет называться полотно, которое я сейчас напишу. «Душа Максима» — а как же ещё? И то, что после первой же выставки его неизбежно станут называть «Душа-Максима», я тоже знаю. Но спорить с таким переиначиванием не буду, поскольку душа любого настоящего человека похожа на этот цветок, — и Сергея, и мэтра, и любого, кто достоин называться человеком. А если так, то всё правильно. Тем более, что как бы ни называли картину зрители и критики, для меня она навсегда останется воплощением души моего брата.

Вернувшись домой, я, вместо обычной разминки, руку «настраивал» тщательно, как будто не привыкший к многочасовой работе первокурсник, — сначала специальными гимнастическими упражнениями, затем тренировочными рисунками.

И лишь после этого приступил к письму.

Тебя не поглотит небытие, брат. Ты вернёшься, Максим.

Ты будешь жить!

Content

Влада Воронова

Ты будешь жить! (Рассказ)