Буртяк Сергей

Кот

Женщинам читать не рекомендуется,

ДЕТЯМ НЕЛЬЗЯ ПОКАЗЫВАТЬ ДАЖЕ ИЗДАЛЕКА

Посвящается ПУШКИНУ

Не огорчайтесь, сударь мой;…и вы увидите, что вам досталась вовсе не такая жалкая доля, как вам кажется.

Ш. Перро "Кот в сапогах"

…уж не прикажете ли вы мне надеть и сапоги? Кот в сапогах бывает только в сказках…

М. Булгаков "Мастер и Маргарита"

И, если вы видите, кот поглощен

Раздумьями вроде бы не земными,

Знайте, что он погружен, как в сон,

В мысли…

Т.С. Элиот "Старый Опоссум"

…чтобы все увидели, какими путями коты достигают величия…

Э.Т.А. Гофман "Житейские воззрения Кота Мурра"

— Мне кажется почему-то, что вы не очень-то кот…

М. Булгаков "Мастер и Маргарита"

Глава первая. КАК ВОШЕЛ КОТ

К тому же накануне он потерял работу.

Нет, это глупо: шел-шел и потерял. Как-то нелепо. Шаблонно. Если вдуматься, смахивает на чей-то вопль о потере сознания. Вот если потерял заменить на уронил, — получится куда симпатичнее и свежее. Меньше ложного пафоса, больше психофизической правды — уронить хрупкую статуэтку (работу древнего мастера), которую некто (возможно, сам мастер) поручил твоей идиотской заботе, — уронить и разбить ее вдребезги о каменный пол (с гримасой ублюдочного отчаяния), или утопить в мутной речке — легко, и, понятно, — понятно — это может вызвать проблемы.

Итак, уронил… Нет, не получится — будет казаться, что речь идет о предмете. Ладно, вернемся потом. Теперь — накануне. Что это?.. А, нет, накануне здесь — правильно. Увольнение случилось как раз накануне того самого появления кота, с которого все началось. И к тому же — абсолютно понятно и верно: объяснится чуть дальше, но обязательно. И это действительно к тому же, ко многому страшному и удивительному, что к тому времени уже произошло; и в этом к тому же есть то, что почти никогда не следует за разбитием статуэток, — здесь есть трагизм, присущий разбитию более тонких и ценных вещей. Предположим, сердец. Или разумов. Да, или разумов… Хотя, если статуэтка живая, то не так уж все отличается… М-да… А вот без потерял все-таки можно вполне обойтись. И тем более без уронил. Поэтому (а еще потому, что утрачен был все-таки процесс, а не вещь) лучше сказать просто:

К тому же накануне его уволили.

Несправедливо. Знаете, как бывает… Лучше не знать. Воздух вокруг тебя как бы сгущается, в течение двух-трех недель ты чувствуешь, что дни сочтены — не вообще, а на этой работе, — не трагично, но приятного мало; начинаешь вспоминать по минутам и в конце концов приходишь к выводу: увольнять тебя не за что. Неожиданно (а уже поднялось настроение и все предвидения показались надуманными) тебя вызывает Пугач (шеф-ублюдок) и, полируя блеклыми зенками твои давно не чищеные ботинки или сверля свитер на груди (как для вручения ордена), вяло что-то мямлит насчет трудного положения фирмы, раздутого штата, недовольства начальников… Нет, ты, конечно, можешь остаться, если хочешь, но… в общем, эта зарплата будет последней, вряд ли что-то можно поправить… да, и еще… нет, не все… просто… последняя зарплата, она, к сожалению, не может быть полной, ты не должен спорить и возражать, тебя почти не загружали в этот месяц, уж извини, решение принималось не сразу… в общем, это будет всего половина. Так что…

«Урод!..»

Ты выходишь из его надушенной офисной комнаты и почти произносишь, неслышно, но злобно, выталкивая воздух сквозь тесно сжатые зубы, в никуда: «Урод! Ублюдочная тварь! Ссссука…» — ну и так далее, все это знают, пытаешься хлопнуть несколькими дверями, но их сдерживает специальный механизм для смягчения; ты шагаешь, разрывая на ходу полупустую мягкую пачку и прикуривая еще в коридоре, где курить категорически… Блин!.. И ты жадно втягиваешь в себя дым, а его излишки тянутся за тобой серым царственным шлейфом. Или синеватым — зависит от освещения. Тебе почти хорошо. Тебе наплевать. Злость делает тебя суперменом.

В курилке уже кто-то есть. Рассказываешь и чувствуешь, как покрываешься коркой проказы, видишь это в его отступающих глазах (или ее, что еще противней, особенно если собирался затащить ее в койку); умолкаешь на полуслове; бросаешь недокуренную сигарету в напольную пепельницу, попадаешь легко и красиво; ухмыляешься; идешь к бывшему рабочему месту, еще ни о чем толком не думая, начинаешь собирать свои шмотки: рисунки, всякие там ручки-дрючки, папки, фотки, дискетки и прочее, даже солдатика оловянного, которого прилепил к крыше своего монитора… то есть, их монитора, срываешь и забираешь с собой — машинально, без лишних эмоций, в голове одна мысль, колкая, как коготь кота: ты ведь это предвидел, ты все чувствовал и даже почти нарывался. А почему ты не искал другую работу?.. Почему ты, как обдолбаный кролик, сидел и хлопал красивыми длинными ушами и красноватыми глазками, до самого конца, чтобы потом обидеться на весь мир, зайтись в истерике и обсирать всех подряд, про кого только вспомнишь? Почему?!. Да потому что ты тупой, зажатый и рафинированный, как подсолнечное масло без цвета и запаха. Потому что ты никто, чмошная крыса, которая потеряла нюх и догрызает мизерный шмат прогорклого сальца, вместо того чтобы вовремя рвать когти с этого трахнутого начальственным айсбергом титаника и уже давно жрать ананас где-нибудь на тропических островах. Ну и хватит, хватит, довольно, хорош!.. Если ты и вправду такой, что ж с тобой делать. Ну, уволили. Ну, опять. Что-нибудь, может, найдется.

Он был в этом уверен, всегда, каждый раз. Потому что каждый раз находилось. Кто-нибудь что-нибудь предлагал. Иногда лучше, чем до, иногда чуть похуже. Вот и вчера тоже подумал, что, в общем, неплохо пересидеть месяцок (денег сколько-то будет), отдохнуть, собраться с мыслями, мозги прочистить, а потом, когда что-то появится, со свежими силами все продолжить. Именно продолжить, потому что эти варианты — как звенья цепочки — мало чем различаются.

Так он думал вчера. Уходя из офиса насовсем. А сегодня — не так. Сегодня он тигрино бродил по квартире, ему дико хотелось вернуться и разорвать Пугача, потому что у него елозящие бесцветные глазки, мямлящий голос, безвкусные галстуки и потуги казаться крутым. Понятно, что решение об увольнении принимает Маркиз, Пугачев тут совсем ни при чем, он обычный молодой лизоблюд. Но и за это его стоило замочить. А еще хотелось вытереть офисный стол — с вечными кругами от кружек — пучеглазым Светкиным личиком, несмотря на вежливые отношения! Просто эта ленивая дура осталась там, в стабильном прошлом с отпусками-зарплатами, и, как обычно, двадцать какого-то числа бочком протиснет в бухгалтерию рыхлую задницу и заберет свой дурацкий конвертик, а на следующий день — каждый раз на следующий после зарплаты день — опять придет в новых туфельках. Золушка пухлая! Где ж ты, мама Гошина, хранишь их в таком количестве — все эти новые свои калоши, отороченные мехом козлов?! Да пошла ты в калошах своих!

Он начинал себя жалеть. Пожалуй, и завыть бы мог. От досады. Но вдруг вспомнил ту девочку. Перерыл ящики, отыскал старый блокнот и тот рисунок. Вроде есть сходство, только чего-то неуловимо важного не хватает.

Как-то в январе зашел в «Мальчик-с-пальчик» выпить вина, потрепаться с кем-нибудь (хотя это мечты-несбывайки о легкости вращения в мире), сел у барной стойки, стал рисовать в блокноте — по привычке, — и вдруг…

Дыхание перехватило, с первой секунды захотелось обнять ее нежно, осторожно, одной рукой обвить талию, а другой, словно гребнем, проникнуть сзади в мягкие волосы цвета красного дерева, от шеи к затылку, и так замереть, закрыть глаза, вдохнуть пряный запах, и все — не дышать, прижаться всем телом, и ничего другого не делать — главное, не отпускать. Такое состояние не опишешь. Первое слово тут — нежность. Когда женщина — не бутылка для твоей пробки, не ножны для твоей сабли, не дупло для твоего дятла, не борщ для твоего перца. Обнять, чтобы прикоснуться максимально всем телом… как же слова неуклюжи! — а в груди ликованье растет, и волнами… а счастье переполняет и готово превратиться из неуловимой субстанции — в смех, в легкий, свободный, неяркий, негромкий… тихий, как тихий плач, как старичка Стинга песни… Или Грима Лавэя… Девочка моя… Не твоя она девочка. Да и не знаешь ты, кто она. Друзья (слышал) называли ее Сашей. Некоторые — Принцессой. Но это, собственно, все, больше никакой информации. И вообще, ничего с ней не ясно. Хотя нет, ясно, что чувства эти — без толку. С чего это ты размечтался?.. К ней просто так не подкатишь — не того кота птичка.

Принцесса… Хорошо, хоть портрет ее есть — успел набросать карандашиком. Вот и любуйся теперь. Вот и радуйся. Глаза только не совсем получились: темно-синие они на самом-то деле, с игривой улыбкой на дне. Увидеть еще один раз. Хотя бы. Полжизни отдать.

Полгода назад вернулась мода конца прошлого века. Правда, теперь все стало еще шире, еще уже, еще короче, еще длиннее, еще ярче, еще сдержанней, еще искусственней, еще натуральней.

По улицам рассекали девчушки — в дешевых роликовых кедах, в полуснятых отвислых штанах, с голыми пупками, в маленьких-юбочках-беленьких-трусиках, «парашютках», топлесных майках — разные. И у всех — ножки, ручки, губки, грудки, попки — наружу, все, что есть, все наружу. И никакой внутренней жизни в глазах. Они издевались.

Вернулся. Купил безникотинных сигарет и две банки пива. Не разуваясь, в прихожей, высосал банку до дна, набрал Ларкин номер, но ви-фон лыбился приветливой гримасой Мультика-фон-оператора.

Мультик с глупой улыбкой тянул кабель к номеру Ларки. Мультик громко сопел, выбивался из сил, ви-фон вяло гудел, а у Ларки в квартире наверняка истерично пищал такой же, не понимая, насколько Егору нужно, чтобы она сейчас коснулась игривым пальчиком заветной кнопки и высветилась на мониторе. Мультик на экране все еще пытался тащить толстый кабель, но сил не хватало. Вспомнил: Ларка отдыхает в Крыму, давится медом вместе со своим новобрачным мужем. Отключился. Мультик облегченно вздохнул и снова заулыбался. Набрал еще два номера — никого.

К своим двадцати пяти Егор Мельников мало что в жизни усвоил. Был он слегка приторможен, инфантилен и доморощен, привык идти на поводу; решения за него часто принимал кто-то другой: в детстве — отец, учителя или братья, в институте — преподы да друзья-недоноски; на работе — кто пошустрей, кроме начальства, понятно.

Надо сказать, такой расклад не очень устраивал Егора, в глубине души чувствовались другие возможности, другие желания и другие способности; в редких одиноких мечтах грезилось ему нечто такое не очень определенное, но свое и крутое. В мечтах. А реальность ползла по протоптанной тропке, и Егор ее не подгонял, ничего не искал — что судьба принесет, то и ладно. Иногда Егор понимал: вряд ли эта самая судьба приберегает лакомые куски для таких тормозюров, как он; поразмыслив, осознавал: надо напрягаться, пыхтеть, чтобы получать не корки, а калачи. Но самолюбие льстиво нашептывало красивые метафизические отмазки, и Егор быстро успокаивался, так и не постучавшись толком ни в одну дверь, более труднодоступную, чем вход в дневное метро.

А еще Егор панически стеснялся себя. Внешних оснований для этого не было: вырос он выше среднего, лицом был вполне, волосы имел редкого пепельного оттенка, а глаза — серые и не пустые, с ироничной усмешкой. Дома, один, Егор был крут, как Джеймс Бонд, но стоило появиться на людях — всё: становился тише травы, ниже воды. Иногда, выпив алкоголя, Егор мог вести себя по-другому, но окружающие реагировали скверно, и со временем пришлось научиться контролировать себя даже пьяного в дым.

Честно говоря, несмотря на приступы самонедовольства, до поры до времени внешне вялая жизнь не напрягала Егора совсем либо напрягала слегка, и лишь незадолго до начала безумных событий он стал все чаще задумываться и комплексовать. А после неожиданной смерти отца, под крылом которого тихонько дремал с самого детства и до окончания института, Егор испугался всерьез понял, что больше в этой жизни на хрен никому не нужен и теперь может рассчитывать только на себя одного. Но беда-то как раз в том, что на этого типа рассчитывать было глупее всего.

Как бы поточнее описать его тогдашнее состояние? Были оттенки. На их фоне одна мысль мелькала чаще других. Даже не мысль, а желание. Он слышал, что если лечь в теплую ванну и аккуратно вскрыть вены, то можно быстро и безболезненно умереть. Думал он об этом все чаще и был уверен: если не поступит вскоре от судьбы какой-нибудь свеженькой почты, то останется принять цветную ванну, как ни мерзко это звучит. Не мог Егор жить без опоры, а положиться ему, как известно, было теперь не на кого. На кота разве что. Вот прикол.

Иногда Егор внимательно смотрел на кота своего и думал: хорошо бы самому стать котом: проснулся как-нибудь утром, а ты — кот. И никаких у тебя проблем, никаких забот, трудностей никаких — ничего не надо преодолевать, ни с чем не нужно бороться, лежишь себе, мурлычешь да жмуришься, лапки сложив, как первоклассник за партой.

Совсем скис Егор. Мало того что отец перед смертью сказал страшные вещи, так теперь еще с работы поперли. Чувствовал себя Егор уволенным не с работы, а прямо из жизни. Это все и рассказывал он коту, перемещаясь бессмысленно по квартире и то злясь, то впадая в сонливость.

После ванны Егор натянул длинные шорты и любимую серую майку, взял книжку, уселся в кресло перед телевизором и присосался к оставшейся банке пива; посидел, полистал, посмотрел картинки на бумаге и в ящике, осоловел…

В комнату вошел кот. Сделал несколько наглых шагов по ковру, остановился, завалился полусидя на поясницу, задрал в потолок длинную кроличью лапу, полизал в мохнатом низу. Потом поднялся на задние лапы, облокотился о кресло, принял абсолютно человеческую позу, внимательно посмотрел на хозяина ярко-желтыми черешнями глаз и лениво сказал, изящно помахивая пушистым хвостом… Однако прежде чем излагать события, не будет лишним рассказать предысторию.

Глава вторая. МЕЛЬНИК И ЕГО ЖИЗНЬ

Если честно, отец Егора был не совсем мельник. Точнее, он вовсе не был мельником, он держал маленькую частную хлебопекарню и еще меньшую «Булочную», которую окрестные жители прозвали «Мельницей».

Не совсем потому, что она таковою была. Хотя в пекарне и муку мололи, конечно, — то есть зерно в муку, — но для своих исключительно нужд, так что, если б кто-нибудь вздумал привезти Мельнику на помол пару-тройку подвод ячменя, вряд ли Мельник взялся бы за эту работу. Вот и выходит, что мельник и мельница были как бы игрушечные, ненастоящие. Но все-таки и не совсем. Поскольку немного муки все же мололи из пшеницы и ржи. Сначала хозяин, потом Егор, а дальше пришлось взять человека и платить ему деньги. Так что мельник, скорее, — этот работник. И мельник, и пекарь, и плотник. Если надо. Хороший работник, исполнительный, аккуратный, немногословный. Герасим по имени. Лицо у него было большое, как у великана из сказки, и все в крупных оспинах, а тело — корявое, не подходило лицу.

Поскольку Герасим в нашей истории, несмотря на оригинальную внешность, не сыграл даже самой незначительной роли, в основном потому, что молчал, мы его опустим, и все, пусть он даже трижды интересный типаж — на фиг он нужен, если толку от него никакого, кроме помола зерна да выпечки булок, хотя человек он был добрый и тихий и любил в детстве смотреть, как мать хлеб печет.

Но это в самой истории Герасим не важен. А для того чтобы история стала известна, Герасим оказался человеком центральным, поскольку без его своевременного вмешательства никто никогда ничего не узнал бы ни о Егоре, ни о Принцессе, ни о Коте.

Отец Егора был как капля воды похож на актера двухмерного кино Джека Николсона (если тот был бы каплей) и, понятное дело, стал знаменитостью в сонном микрорайоне столицы.

«Мельница» считалась местом свиданий; иногда там культурно отдыхали местные бандюки; в хорошую погоду на площадке перед кафе пучковались бесполые тины на дорогих электроликах и водородных скутерах — район был хоть и далекий, но важный. Хозяина «Мельницы» уважали и старались не обижать, тем более что местный мелкий пахан умирал от свежих плетенок и часто засылал свою «шестерню» не только за процентами «крыши», но и за горячим хлебушком с маком.

Было, правда, — окно расшарашили, так это заезжие фраера, потом фраеров нашли и взяли с них по полной программе.

Короче говоря, отец Егора был булочником, но поскольку имя носил Федор Ильич Мельников, то называли его просто Мельником.

Некоторые пытались в общении с Мельником оперировать одним только отчеством; на этих Федор сердился и ворчал, что обращаться к человеку по отчеству есть моветон. И поднимал указательный палец вверх в знак серьезности слов. Алкаши верили без разговоров — Мельник хоть и сидел в тюрьме, но знал много интеллигентных жестов и слов.

На зону Федор попал из-за жалости к слабым. Был он тогда совсем молодой и связался с блатными.

В тот раз грабил с двумя подельниками богатую дачу, даже не дачу большой загородный дом. Не за просто так грабил. Заплатили им (Федор не знал, кто именно), чтобы, ограбив, они эту хату спалили, — видно, мстил тогда кто-то кому-то за что-то. Уговор был такой: все, что на даче найдут ценного, заберут, мало того — еще денег получат. Хозяева были в отъезде. Сторож ушел к соседу и там хорошо принял внутрь, а возвращаясь — упал и утратил сознание, или, наоборот: потерял и упал (Мельника дружки помогли).

Федор хоть и молод был, а считался большим специалистом по всяким приборам. Навороченную сигнализацию без проблем отключил, к хитрым замкам подобрал электронные отмычки.

Взять в доме было чего: денег много, николаевские червонцы нашлись на чердаке в деревянной шкатулке, еще золото и камни в украшениях, тоже много, меха, тряпки разные, шпионский пистолет «Беретта», ну и так далее, — долго шарили, не торопясь. А потом, когда все вытащили и уложили (грузовик был за деревьями спрятан), Мельнику дали канистру и велели все комнаты на первом этаже обойти и полить, а после поджечь и бежать.

Когда он уже поджег, то вдруг услышал, что на втором этаже кот мяучет это сторожа кот был, его пускали иногда по дому гулять, мышей там, крыс навестить, а зверь полюбил второй этаж. На лежанке устраивался и дрых, чуть не в обнимку с мышами да крысами.

В общем, уже весь первый этаж полыхает, а Мельник по второму бегает, кота ищет. Кореша ему посигналили (разок) и уехали. А он, когда кошака нашел — дом уже почти весь горел — пролез на чердак, с котом под мышкой, окно круглое ногой выбил, кое-как протиснулся и выпрыгнул в сад. Ногу повредил сильно, сломал. Там-то его и принял сторож очнувшийся с соседями да местным участковым инспектором.

Завели уголовное дело. Следствие шло долго. Все понимали, что не мог Мельников дом в одиночку грабить, и терзали насчет соучастников. Однажды ему в камеру доставили записку: «Держись, братан. Не сдашь — выручим».

А Мельник и так держался. Судя по поведению следователя, выручать Федора никто не спешил. Следователь задавал Мельнику всякие вопросы о том, как он умудрился взломать какую-то там американскую систему защиты. Федор же о нюансах понятия не имел и ничего толком ответить не мог.

Скоро насчет награбленного добра вопросы задавать перестали, а у следователя появился новый автомобиль.

Мельник никого из дружков не сдал. Получалось, что дом он ограбил один. Следствие пожало плечами (чего в жизни не бывает) и передало дело в суд.

Суд был закрытым и скорым. Получил Федор семь лет с конфискацией (хотя что там у него было?) и поехал валить темный лес.

На зоне в Мордовии (в местечке с угрожающим названием Явас) его приняли сносно. Начальник колонии, узнав, что Мельник — гений по электронике, поручил ему усовершенствовать периметр. Федор изобрел несколько чувствительных на побег датчиков и одновременно, по просьбе мужиков, собрал прибор, с помощью которого можно было легко эти датчики отключать. В результате ползоны сбежало (из-за новых датчиков охрана на вышках расслабилась). Высокое руководство проведало об инициативе начальника и перевело его в Воркуту. Хотели и Мельника тоже забрать, но почему-то не тронули.

Новый начальник отнесся к Федору с опаской и стал делать вид, что такого заключенного в колонии нет. Один раз Мельник вышел через КПП, погулял по лесу и вернулся — никто ему ничего не сказал. Так, самочинно, Федор присвоил себе статус вольноотпущенного и мог уходить с зоны после завтрака хоть до отбоя. Новым положением Мельник не злоупотреблял, вел себя тихо и неожиданно вышел по амнистии, отсидев всего три с полтиной. И вот еще странность — никто его после отсидки на поселение в провинцию не загонял.

Вернувшись в Москву, Федор с криминалом связываться не стал, поступил в институт, документы почистил от судимости (знакомый помог, фальшивомонетчик, одесский еврей) и зажил себе честно; получил диплом инженера-электронщика, устроился на работу в НИИ, женился.

Жена Мельнику досталась тихая, с филологическим образованием. Она сразу и безоговорочно приняла свое новое предназначение и стала рожать мужу детей. Двоих родила с промежутком в два года. Мельниковы поначалу снимали чуть ли не угол, а через три года — непонятно за что — Федору выделили от работы трехкомнатные хоромы в новом районе.

Все бы хорошо, но объявились вдруг неожиданно старые други. Вроде и забыл о них уже Федор, сколько лет ни духу ни слуху. Но появились. Как злая болезнь. С ходу выложили, что это они Мельника кругом выручали, с зоны раньше срока вытащили, с пропиской, учебой и работой помогли. Выходило так, что «братки» эти вроде как ангелы-хранители.

Очень не хотелось Федору снова в воры идти: сыновей двое растет, да и вообще. Он попытался старых приятелей вежливо отвадить. Те не отставали. Как-то пригласили его в кабак отдохнуть: водки попить, шары погонять. Мельник поехал. Думал, может, хоть там удастся нормально поговорить, не звери ведь, должны же понять, что не хочет человек к старому возвращаться.

Когда Мельников приехал на место, то увидел, что ресторан оцеплен милицией, а изнутри выносят к «скорым» людей в черных мешках. Из разговоров в толпе Мельник понял, что была бандитская разборка и получилось много убитых.

Через некоторое время Федор смог кое-что разузнать, все обдумал и понял, что в перестрелке остались живы только те бандиты, которые не были связаны с давним ограблением дачи. Вот такое странное совпадение. Помянув старых товарищей, Мельников поблагодарил судьбу и успокоился. Как вскоре выяснилось, рановато.

Однажды Мельников получил по электронной почте письмо, в котором некто просил не благодарить его за маленькую услугу, а просто как-нибудь ответить добром на добро. В письме объяснялось, что, мол, бандитов, которые очень уж бесцеремонно теребили Федора, успокоил некий тайный доброжелатель, пока ему ничего от Мельникова не нужно, но, вполне возможно, когда-нибудь понадобится услуга взамен. Из письма следовало также, что бывшие товарищи Мельникова присвоили себе чужие заслуги, сказав, что помогали Федору в суде, на зоне, а потом и на воле. Не они помогали, а тот же тайный доброжелатель.

Мельник расстроился. Почувствовал, что за спиной идет игра, правила которой ему неизвестны. Время шло в ожидании худшего, но все было тихо. Несколько лет Мельникова никто не беспокоил. Только одно сообщение немного взволновало бывшего электронного гения. Некий знакомый рассказал, что ходят слухи про молодого парня, который пришел в московский криминал и очень резво сделал карьеру, проявив себя жестоким и беспощадным. А еще говорят, что это сын тех самых людей, дом которых грабил Мельник с ныне покойными друзьями.

Федор попытался уехать. Но дети завязли в школе, да и жена никуда не хотела. К тому же никто Мельникову не угрожал и ничего от него не требовал.

Однажды на вокзале, случайно, Федор встретил того сторожа, чьего кота спас из огня. Сторож Мельника сразу узнал и позвал в гости, навестить кота. Оказывается, они давно уже переехали в город и живут недалеко от пожарной станции, что на Звездном бульваре. В гости к коту Мельников не пошел, но привет ему передал. Сторож серьезно пообещал. Мельников спросил про сына хозяев. Сторож вспомнил, что вроде сын у них был, но, кажется, укатил за границу, вместе с отцом, очень давно. Федор сторожа к себе звать не стал, все-таки тот был одним из тех, кто поймал Мельникова. А дядька, будто почувствовав мысли Мельника, виновато сообщил, что после того ограбления хозяева собирались его тоже посадить, так разозлились. Если б не алиби…

После встречи со сторожем Федор Ильич успокоился. Понял, что мифы криминального мира крепко его достали, и перестал в них верить. Зажил спокойной семейной жизнью и ничего не боялся.

Жена воспитывала детей, Федор работал. Иногда они выбирались за город, на природу, иногда Мельников кормил дворовых кошек, иногда напивался с соседями и жена его ругала. Иногда. Исключения из размеренной жизни случаются у всех. В целом же мгновение остановилось. Жена чувствовала себя счастливой и, возможно, от этого зародилось в ней желание иметь много детей. Мельников встревожился — считал, что двоих достаточно.

Год спустя выяснилось, что тревожился Мельников не спроста. Жена родила третьего сына, Егора, и сгинула. Погоревал Федор, но что тут поделать.

Стал он сам детей воспитывать, был им не хуже матери, примерно как бабушка: не ругал, все разрешал, баловал. Особенно первых двоих. Как пацаны подросли, решил Мельник заработать настоящие деньги — нужно было что-то детям оставить. Жениться Федор не стал, все силы решил отдать какому-нибудь серьезному делу.

Сперва Мельник собирался поэксплуатировать свой электрический гений, но все попытки неизменно приводили к бандитам, а возвращаться туда Мельников не хотел. Не для того научился Ильич из всякого хлама мастерить электроприборы, причем не какие-нибудь обычные лампочки, а такие, которых никто сроду не видывал, вроде чудесного горшочка, что выведывал кулинарные секреты соседей.

Когда Мельник снова появился в кругозоре бандитов, это стало для них приятной неожиданностью, они поняли, что есть шанс получить в обиход красивые и полезные мульки — Федор перестал бояться, Федору нужны деньги, Федор будет работать на нас. На Мельника вышли и деликатно напомнили ему о том, как легко он сидел, раньше вышел, поселился в Москве, без проблем устроился на работу, окончив неплохой институт, о том, как он получил большую квартиру, а в конце добавили, что есть человек, который в нем очень заинтересован и терпеливо надеется на небольшую услугу. Помните, мол, письмецо электронное, в котором главная мысль: долг красив платежом? Мельник побагровел, но сдержался.

В течение некоторого времени он был просто атакован предложениями работы. На этот раз совестливый Федор отбиться не смог, да и, честно говоря, интересные задачи предлагали решать. И началось. Естественно, половина обещанного оказалась враньем, никакого чистого творчества Мельников не получил, все было утилитарно. То бандюкам требовались подслушивающие устройства, то хитрые электроотмычки. Продолжалось это несколько лет.

Мельнику хорошо платили, работал он так виртуозно, что одно его изобретение чуть не попало на международную выставку технических достижений правоохранительных органов. Вот смех!.. Речь идет о детской игрушке, пластмассовой кукле с милыми стеклянными глазками. Этот заказ Федор выполнял за солидные деньги для одного вора в законе. Зачем тому понадобилась кукла со встроенной «вечной» микрокамерой, никому не известно.

Мельников трудился два месяца и к сроку предъявил глупую глазастую ляльку, у которой цифровая камера была встроена в глаз. Обнаружить камеру было почти невозможно. Включалась она от щелчка ногтя по объективу и работать без подзарядки могла немыслимо долго (микроаккумулятор Мельников тоже сконструировал сам), а если бы понадобилось камеру спасать, достаточно было вырвать кукле глаз (за длинные пушистые ресницы), — ни с головой, ни с телом игрушки камера связана не была.

Накануне выставки шустрые менты конфисковали камеру-куклу у бандюков. Как случился такой недосмотр, неизвестно, но ясно, что кое-кто из братвы за потерю прибора если не сел, то умер как минимум.

Тихими правоохранительными коридорами уникальная кукла попала к устроителям выставки. Те вначале приняли ее за очередное достижение гениальных коллег из ведомства рангом повыше; начальник российской выставочной делегации даже проверил глаза всех игрушек (у которых были глаза) своей любимой внучки на предмет встроенной камеры, чем очень расстроил девчушку, ну еще бы — ослепить всех ее красавиц-любимиц. Не найдя подвоха в частной жизни, генерал восхитился и присовокупил диковину к выставочным образцам: чудо-пистолетам в виде ключей, усыпляющим устройствам, замаскированным под женские гигиенические средства, и другим не менее приятным вещам.

Перед отъездом выставки за бугор один из наиболее молодых сотрудников решил еще раз все проверить. Отправил запрос относительно нового экспоната и, получив ответ, с удивлением узнал, что из недр правоохранения этакое чудо не выходило.

Вспыхнул скандал, собирались даже наказать кого-нибудь помоложе, но тут выяснилось, что микрокамера-глаз, конфискованная вместе с куклой у одного авторитета, была отправлена в технический отдел на экспертизу. Все косо посмотрели на генерала (начальника этого подразделения), который впервые видел рапорт-ходатайство, и промолчали. Вопрос о наказании отпал. Разумеется, куклу с хитрым глазом изъяли, проводили обедневшую выставку в путь-дорогу и стали выяснять авторство камеры.

Между тем Мельнику (который, понятное дело, не знал обо всей этой возне) поступил довольно странный заказ. Ему предложили сделать другую видеокамеру, встроенную в искусственный человеческий глаз. Даже пообещали заказать для самого глаза такой материал, который наиболее органично мог бы принять тонкое электронное содержимое. Мельник выбрал эластичный пластик, похожий на ткань настоящего глаза, только плотнее. Кому понадобилась такая камера, Мельник тогда не знал. Лучше бы не знал вообще.

Он приступил к работе. Когда камера была готова, Федор вживил ее в искусственный глаз, активировал и опробовал. Результат был превосходный. Камера получилась лучше кукольной. Во-первых, в человеческом глазу больше места, во-вторых, пластик — это вам не стекло.

Заказчику изделие подошло. Мельника отвезли на встречу в шикарный загородный дом. Богатей Федору понравился: не старый, не отморозок, не сноб.

В ходе дорогого и обставленного выпивания Мельник получил заказ еще на девять копий этого своего последнего творения, а также предложение о постоянном сотрудничестве. Приняв заказ и пообещав обдумать постоянку, Федор Ильич отбыл.

Протрезвев, он понял, что пропал окончательно, теперь ему не отвертеться — он видел лицо заказчика. Всю ночь Федор силился вспомнить, почему лицо это показалось ему знакомым, а наутро припомнил. Это был один из крупнейших авторитетов страны.

Мельник испугался за детей. Казалось бы, обычное дело, заказ. Но десять экземпляров одного глаза-камеры, да еще и с выведением картинки непосредственно в мозг… Это смущало. Даже пугало. Мельнику стали сниться глаза разных размеров и видов, собранные воедино; они моргали и неподвижно взирали, подмигивали и пучились, прятались и сощуривались. Они смотрели на Мельника ласково и с укором. Федор затосковал. Большие деньги не могли улучшить его настроения. Он отдал почти весь гонорар детскому офтальмологическому центру и твердо решил, сделав работу, уйти в глубокую тень. Приняв решение, Мельников успокоился.

Но долго побыть в покое не удалось — вызвали на Петровку. Показали кукольный глаз, много говорили. Мельник молчал. Стали кричать, угрожали. Федор все отрицал. Пообещали беду. Федор Ильич понял, что у следствия на него ничего нет, пожал плечами и стал равнодушно разглядывать стенку. Скоро он получил пропуск на выход и вышел.

История с ментами и стеклянными глазами бандита окончательно расстроила Мельника. Он доделал десяток глаз-камер (точнее, девять копий одного и того же светло-синего глаза) и стал размышлять о дальнейшем. Было ясно, что из криминала надо срочно бежать.

Мельник попытался тайком от бандитов устроиться куда-нибудь по-честному. Измучился. В какую организацию ни придет со своими изобретениями — на следующий день звонок: мол, и эти под нами…

Помыкался Федор и понял, что с электроникой ему покоя не будет, а свою фирму открывать по этому делу вообще бесполезно — моментально будешь «под ними». К тому же помощники босса стали над Мельником подтрунивать — мол, ментов испугался, а в последнем разговоре даже предупредили: рот на замок.

Долго Федор думал, но выход нашел только один — зарыть свой талант в землю и заняться другим. Чем-то, что большим бандитам неинтересно. Так появилась «Булочная». Правда, ее появлению предшествовал алкоголизм. Федор довел себя до последней стадии, ему уже черти зеленые мерещились и руки тряслись непрерывно. Бандиты хотели Мельнику помочь, оплатить суперлечение, но по невменяемости бывшего гения поняли, что толку от него больше не будет. Молодой босс лично приезжал к Федору убедиться, что это конец. Мельнику дали денег, выходное пособие и отправили на заслуженную бандитскую пенсию. Отстали от него бандиты совсем. К чему им алкаш на последней стадии, они ведь серьезные люди.

Когда Федор заметил мутным алкоголическим взором, что бандиты исчезли, он неимоверным усилием воли взял себя в руки и стал бороться с алкоголизмом. Ушло на это больше двух лет. Но зато исцелился Мельник абсолютно, до такой степени, что в процессе самой увлекательной пьянки мог остановиться и больше не пить.

В трезвую голову Федора зачастили всякие мысли. Много чего он перебрал и остановился на скромном магазине с хлебным уклоном: прибыль какая-то будет, не астрономическая, правда, зато и для криминала не очень привлекательный куш. Мелочевка бандитам неинтересна, они мыслят масштабами государственными. К тому же поговаривали, что у большого пахана слегка поехала крыша и он уехал надолго лечиться за бугор. И что еще важно, подружился Мельник с начальником местного отделения милиции. Отделение хоть и мелкое было, да начальник серьезен, с бандитами у него свои договоренности были. Как он договорился, неясно, но, видно, в отсутствие главного босса это было полегче. Очень был ему Мельник признателен. Готов был… ну… не душу, конечно, продать, но молить за его здоровье всех кого только можно.

Через две недели после возникновения идеи Мельников прицепил над булочной вывеску и открыл заведение, сразу привлекшее местных жителей запахом свежего хлеба, из которого не украдено все живое.

Постепенно дело окрепло и позволило Федору завести небольшое кафе, тут же, в том же подъезде. Прорубили дверь пошире, сделали ремонт, пристроили ко входу вместо арматурной более приличную лестницу и стали вовсю радовать население.

Глава третья. МЕЛЬНИК И ЕГО СМЕРТЬ

Кафе окрестили «Мельницей». Официально. А под это дело и булочную переименовали. Над заведением водрузили новую вывеску «два в одном», присобачили к ней вырезанную из фанеры и красиво покрашенную лично Егором мельницу в человеческий рост и устроили торжественное заседание.

Гости радостно упились, а одно местное чучело, худое, как игуана, попыталось сразиться с мельничными лопастями, за что было нещадно избито усердными прихлебаями и пинками изгнано с праздника вместе с прилипшей намертво кличкой (угадайте с трех раз).

Крылья мельницы это идальго все же успело попортить, так что на следующий день пришлось восстанавливать. Потом Егору пришла в голову мысль устроить крылья вертящимися — моторчик там, батарейки, или от сети, они же легкие, крылья, мощности много не надо, — а еще сделать на них светящуюся решетку, как паутинку, из тонких неоновых нитей.

Отцу идея понравилась, и лопасти завертелись, орошая мглу спальной улицы теплой неоновой жизнью, — вертелись, правда, неторопливо. Мельников старший и тут порезвился — смастерил прибор, который с помощью сверхчувствительных микрофонов ловил звук человеческих голосов и превращал в электроэнергию; таким образом, когда в «Мельнице» были люди, лопасти крутились, а после закрытия — нет. Разумеется, когда было нужно, они могли работать и от обычной электросети или водородных батареек.

В кафе и за хлебом люди стали ходить существенно чаще (особенно по вечерам) и даже приезжали из соседних районов. Вскоре одна местная поп-знаменитость федерального масштаба сняла около «Мельницы» 3D-клип, после чего посидеть за столиком заведения Мельника стало нормальным делом молодежи едва ли не всей фёрстпрестольной. «Мельница» стала модным местом, несмотря на территориальный идиотизм.

Ну и хватит о «Мельнице». Поговорим о семье. Матери у Егора не было. То есть не то чтобы ее не было совсем — когда-то она, говорят, была, но давно, еще до его рождения. Отец на вопросы о матери отвечал грубовато: мол, преставилась и похоронена неведомо где, в тридевятом царстве; добрые люди, соседи, по-своему понимая молчание Мельника, сплетничали насчет побега с любовником и прочих подобных вещах; это все были слухи, толком же никто ничего не знал.

Егор даже фотографии своей матери никогда не видел — не было в доме ни одного ее изображения. Братья вели себя, как отец, — отмалчивались или крысились и умолкали, если даже за минуту до этого были похожи на Цицеронов.

Братьев у Егора было двое и оба старшие: один на семь лет, другой — на пять. Старший-средний — полненький лысоватый брюнет — жил по понятиям, старший-старший — высокий и узкогрудый, с большим выпуклым лбом — понятия не имел, как надо жить, и работал сначала мелким инженером на крупном заводе, а потом крупным инженером на мелком заводе.

Что интересно — когда дела у отца на «Мельнице» завертелись, оба брата незаметно подтянулись поближе и зачастили на огонек: то папу проведать, то о себе рассказать. Ну и, понятно, им, как всяческим блудным, оказывал батяня почеты и уважения.

Егор не то что переживал или не одобрял таких изменений в семейственной жизни, не то чтобы ревновал, но было ему как-то обидно. С отцом отношения натянулись. После Егорова новаторства Мельник стал вроде больше прислушиваться к младшему, больше поручать ему дел. Егору это понравилось. Он стал фантазировать, как бы сам управлял «Мельницей», когда отцу все это вдруг надоест. А тут — братья. Егор, понятно, насупился. И отец к нему охладел. Так казалось. Да так и бывает. Вспомните дурного теленка. А может, что-то другое сыграло. Например, мнение братьев.

Братья на Егора реагировали кисло, считали раздолбаем и тюфяком. Внешне относились нормально, но прежде всего блюли свои интересы. Когда речь заходила о том, чтобы поделиться или помочь, становились братья как тролли под солнечными лучами из сказки про хоббитов — твердокаменными. Но в целом относились неплохо. Выпить там, языки почесать, уму-разуму поучить, по-родственному.

Егор своих братьев любил. Несмотря на их полную и не раз доказанную ублюдочность. Чувствовал, что не чужие, и закрывал глаза на фальшь-лицемерие, которые проявлялись у каждого по-своему.

Средний, скажем, был пафосен и дидактичен, напирая на желание Егору добра и предлагая брать пример. Он в совершенстве владел феней и любил это подчеркнуть. Помогать не любил принципиально, считал, что настоящий мужик должен быть «селф мэйд мэн».

Старший-старший был с Егором помягче, в основном сетовал на судьбу и умолял не повторять его ошибок, по крайней мере — не жениться так рано. Любил цитировать «писателя Андрея Балконского»: «Никогда не женитесь, мой друг…» И добавлял: «Сильно рано. Так он Безухому говорил». И поднимал указательный палец. Как отец. Шутил, таким образом, интеллигентно.

Оба врали, и Егор это знал. И оба чего-то хотели. Этого Егор не понимал и просек значительно позже, когда уже ничего нельзя было поправить. В целом же (если не считать злых подколок насчет тяжкой творческой доли Егора) отношения между братьями были довольно теплыми, и отец никак не мог нарадоваться, глядя, как его могучая поросль задушевно балагурит в прокуренной «Мельнице».

Долго ли, коротко ли, а настали для Федора Мельникова тяжкие дни. Какая-то падла засадила ему финку в бок, когда поздним вечером прогуливался он с работы домой.

Говорили, что вернулись посчитаться те урки, которых шуганули за порчу стекла. Похоже, крепко им тогда досталось и обидку они затаили конкретную. А может, еще кто решил поквитаться — неясно. Факт, что наутро трое братьев встретились в Склифе, где несчастный отец лежал в реанимации.

Врач, увидев не слабонервных родичей, а троих здоровых парней, напрямую выложил, что дела у мужика хреновенькие, серьезно задеты жизненно важные органы, большая потеря крови и, несмотря на несомненные достижения отечественной медицины, заказывать музыку будет самым правильным делом; в крайнем случае, отказаться можно всегда, пока не проплачено, но такая вероятность весьма и весьма маловата, то есть, скорее всего, платить придется за все, потому что еще день-два, и ожидает Федора Ильича летальный исход. Для тех, кто не в курсе: к полетам этот термин — letalis exitus имеет прямое и тесное отношение. Ибо со смертью душа человеческая, говорят, моментально отлетает из тела.

Глава четвертая. ЗАВЕЩАНИЕ МЕЛЬНИКА

Отца хоронили в ноябре. В начале. День был то солнечный, то прохладный. Главное, хорошо, дождя не было, иначе хоронить пришлось бы, как на лыжах. Да и в воду опускать — жалко. Отец все-таки, хоть и покойник. В общем, сухенько было, чистенько, солнышко вопли распускать не давало.

В вопросе похорон по-христиански братья проявили единомыслие. Никто из них рьяно верующим не был, но когда местные старухи заголосили про отпевание, братья без лишних слов собрались и поехали договариваться.

Священник попался старенький, толстенький, с широкой седой бородой, белыми волнистыми волосами, добрым лицом и веером морщинок около глаз. Очень был похож тот старичок на Санта Клауса, только одежда другая. Звали его протоиерей Николай, так старухи сказали.

Отпевали в церкви, там же и гроб закрывали. А забивал один из приходских дуриков, с паперти. В результате нормально заколотил, добросовестно.

Как попрощались родственники да крышку положили поверх, взял он молоток, потом ручищей, похожей на кусок сухой потрескавшейся земли, перекрестился на алтарь, тщательно, со значением, пробормотал что-то и приступил. Сначала ничего, а потом один гвоздь мимо пошел, он его обратно выбил (пришлось чуть-чуть крышку приоткрывать).

Поп кадилом бренчит, хор прихожанок вяло так блеет, все спеться не могут никак, а этот крышку оторвать пытается и гроб приподнимает вместе с крышкой да постукивает днищем о табуретку. Ну, бред!

Именно тогда Егор увидел отцовское лицо. Через щель. Дурик гробом трясет, батюшка кадилом звенит, ладаном пахнет, прихожанки жалобно блеют, какая-то женщина посторонняя плачет, горькими слезами обливается, голову ладонями сжала. Ну и мудрено ли, что Егору почудилось, будто отец его покойный нахмурился и губы поджал, так, словно гаркнет сейчас, как при жизни бывало: «Вот ведь безрукие!.. Встать помочь, что ли, вам?!» Егор быстро вышел из церкви и закурил; руки тряслись и плакать хотелось, навзрыд, уткнувшись в отцовскую грудь.

Минут через пять отца вынесли. Заколоченного. Женщина и дурик с виноватым лицом проводили гроб до автобуса, но на кладбище не поехали, остались стоять в воротах и уменьшаться.

Незадолго до отъезда отец Николай подошел почему-то к Егору и спросил, носит ли он крест. Егор не носил. Тогда батюшка вынул из недр своего широкого облачения большой медный крест на черной тесемке. «Носи, старайся не снимать никогда. Хоть и неказистый, а настоящий». Егор поблагодарил и хотел было сунуть странный подарок в карман. Но, немного подумав, надел на шею и спрятал под майку.

На поминки приехали в «Мельницу». Батюшка, правда, когда напутствовал, еще в храме, советовал, чтобы не пили: пьют-то как правило для веселья, а какое тут веселье — неизвестно, что с душой покойного будет, душа, она, дескать, освободилась от всего земного, понимает: все это лишнее; не стоит ее травмировать, пока она рядом с нами находится. Старший-средний услыхал конец разговора и решил поучаствовать.

— Это в смысле, ее жаба задушит, типа? Да?

— Что-что?… А… знаете, никто ведь точно ничего не скажет. Может быть, ангелы поднимут ее на крыльях и вознесут к Богу. Будем уповать и молиться.

Священник попрощался и ушел в алтарь.

— Баран ты, — наехал старший-старший, — тебе дело говорят, а ты выдрючиваешься. Ща нажрешься и беспредел устроишь. Кому-нибудь морду набьешь. Или начнешь эту… как ее… «стрелку» свою забивать. Ну и что? Вот тебе и поминки. А ты представь, каково сейчас бате. Там. Откуда ни одна душа не возвращалась, блин. Может, его там черти мучают или еще что. Мытарства всякие. Чё мы об этом знаем-то? А раз человек говорит — поп в смысле, значит, в курсе. Конечно, мы привыкли, что без водки ничего не делается. Но это неправильно. Можно и без водки. Тем более поминки. Как ты не понимаешь-то, брат?

— Да пошел ты…

Народу в «Мельницу» пришло до ядрени хрени. В основном пожрать на халяву. Сразу водку пооткрывали, стали за усопшего пить, не чокаясь. Старший-старший за покойника и детей его сирот упился в такую помойку, что одному почетному гостю морду пытался набить, а когда не получилось (оттащили), стал с ним «стрелу» забивать, типа — разборки. А тот — просто старый еврей преклонных годов, щуплый, сутулый, хромой, с носом как баклажан, какие там стрелки-белки. Помирить не помирили, но кое-как устаканили ситуацию. Скоро старший-старший заснул тут же, под стенкой. Старший-средний весь день мирно сидел — пил, правда, но втихаря. Потом расплакался, уже к вечеру ближе, к ночи. Егор его успокаивал.

В конце концов старший-средний распсиховался, стал «волыной» махать, обещал всех паскуд-докторишек грохнуть, а заодно и ментов поганых, за то, что родителя его не уберегли. Один раз пальнул-таки в пол, да так сам удивился, что из «Мельницы» выскочил, оседлал отцовского «козлика» и дернул. Мельник завел себе как-то давно допотопный «уазик» для всяких хозяйственных нужд, и, естественно, называли его все «козлом». Ну вот… Выбежал, значит, Мельников-средний и ускакал на «козле». Месяца два их обоих не видели.

Весь этот вечер Егору не давал покоя последний разговор с отцом. За день до смерти отец позвал Егора в палату и, захлебываясь дыханием, сипло рассказал нечто, похожее на бред умирающего.

Смысл дошел позднее, а тогда, в белой комнате со сплетениями мягких трубок, кислородными кранами, нагромождением бутылок и электроприборов, Егор просто смотрел на этого полузнакомого осунувшегося человека, в котором с трудом узнавал отца.

Мельников-старший почти не шевелился. Егор с удивлением обнаружил, что у отца светло-серые глаза — как-то особо они выделялись теперь на бледном лице, — а еще седые лохматые брови и одна рассечена белым, давно зарубцованным шрамом.

Егор смотрел на отца осторожно, словно боялся взглядом обидеть или сообщить что-то лишнее, и слушал (как тогда казалось) одни интонации. И они ему не понравились. Мельников-старший говорил о жене. И о сыне. Четвертом. Точнее, о третьем. Который родился в один день с Егором, чуть раньше, и прожил только несколько жутких минут.

Мельник не хотел третьего сына, считал эту позднюю беременность прихотью жены. Но женщина только загадочно улыбалась и спокойно плавала по квартире тяжелой перегруженной лодкой. Незадолго до родов выяснилось, что есть легкая патология. Супруги не слишком обеспокоились — третий раз рожать, всяко бывало. А тут еще накануне жена пришла домой страшно напуганная. Мельник никак не мог выяснить в чем дело, но она сказала только, что видела на улице страшную аварию.

Когда первый из мальчиков-двойняшек скончался, жена потеряла сознание и больше в него не приходила.

Долгое время после этой неожиданной смерти Федор Мельников ненавидел младенца, ненавидел любимую жену, которая удумала рожать на старости лет, ненавидел старших детей, ненавидел себя — за все, — ненавидел врачей и счастливых мамаш, суетливых отцов, коляски, детские площадки, качели и кладбища.

Он постарался забыть, где находится могила жены и умершего сына-близняшки, уничтожил все фотографии, внушил старшим детям, что у них никогда не было матери, — это нетрудно в столь мелком возрасте. Егору он вообще никогда ничего не рассказывал, а посторонним, напиваясь, предлагал на выбор разные версии судьбы своей женщины, матери этих детей.

Егор не знал, как теперь жить. Ему хотелось, чтобы новое оказалось бредом, путаницей воспаленного мозга. В конце концов он почти уговорил себя, что так это и есть. К тому же братья, даже пьяные в лежку, таращились на него удивленно, словно стараясь понять, когда именно у Егорки поехала крыша.

В общем, осталось это где-то в глубине, стучало еще одним, вдруг пробудившимся сердцем, но наружу не вырвалось — Егор был сыном своего отца и, похоже, умел забывать что хотел. Правда, первое время, и особенно в вечер поминок, пришлось много пить, чтобы остановить это новое лишнее сердце.

Между тем поминки закончились, гости разбрелись кто куда.

Егор остался с Татьяной и Галкой — барменшей и продавщицей присмотреть, чтоб убрали как следует. «Мельницу» никто не отменял: смерть хозяина — не повод к банкротству. Так думал Егор. Надеялся он, что «Мельницу» отец по завещанию оставил ему. Не из корысти надеялся, а поскольку уверен был, что сможет все в ней поддерживать, как отцу хотелось. Но выяснить насчет кафе можно было только завтра у нотариуса.

На поминках он был — шустрый, старинный отцовский друг Фима Кац, бывший одессит, жил в соседнем дворе и в конторе нотариальной пыхтел тут же, рядом, — но узнать у него что-нибудь насчет отцовской воли вне конторы было нельзя. Из-за этого, собственно, и конфликт — когда нотариус отказался неофициально огласить волю покойного, старший-старший хотел набить Фиме морду и пригрозил на бабки поставить. Ничего не удалось: ни узнать, ни набить, ни поставить, и Кац преспокойно ушел домой смотреть старинный «Вавилон-7».

— Ви подходите завтра, — сказал он Егору, — будем-таки посмотреть завещание. Я уже не помню — кому шо. Хотя это не принципиально, все равно ви поссоритесь. Доброй ночи… И знаете, мне кажется, у вас все будет прекрасно, все, шо вам надо, будет прекрасно. Доброй ночи.

И ушел смотреть «Вавилон-7». А Егор остался. С двумя девицами и дрыхнущим братцем (жена его с детьми давно уехала, им аж в Люберцы дуть).

Проводив Каца, Егор решил подышать свежим воздухом (той ночью на улице можно было нормально дышать), а то в «Мельнице» — сами понимаете, после такого застолья…

Егор жалел, что не успел сказать отцу о желании заниматься кафе. Возвращаясь, он смотрел на «Мельницу» со стороны и думал, что теперь почему-то ему все равно, кто будет ею управлять, ни желания у Егора уже не было, ни обиды.

Старший-старший не спал. Тискал и мял Галку за стойкой. Галка пьяно стонала и вяло отнекивалась. Старший быковато сопел и безвольно мычал, что он «теперь здеся главный».

Егор грохнул дверью и, уронив стул, прошел в кухню. Сопенье и стоны приостановились, а потом — снова, правда, немного менее форте, но зато аллегро нон троппо. На кухне сидела Татьяна и, уставившись перед собой, уныло курила. Увидев Егора, кисло улыбнулась, пыталась метнуться к посуде, но Егор махнул рукой, и она грузно осела.

— Ой, Егорка, жалко батьку твоего как… Такой мужик был…

— Ладно тебе… Чего теперь… Тань… Налей-ка мне водки… стакан.

Татьяна налила, сама тоже выпила, потом уложила парня от доброты и жалости прямо на кухне, на кушетку, укрыла старым пальто, а сама помыла посуду, прибрала — хозяйственная баба, хорошая…

Утро было туманно-седое. Фима Кац не любил такие утра. В Одессе на Пятой авеню Большого Фонтана, где Кац прожил красивую часть жизни, часто бывали туманы. Осенью. Тогда он их обожал. Они означали, что почти целый год поблизости не будет назойливых приезжих детей с их противными криками, не будет потаскух и тупых торгашей с их ублюдочным менталитетом.

В такие осенние туманы Фима всегда кайфовал. В Одессе. В Москве никогда. Потому что с наступлением туманов в Москве не исчезали ни дети, ни девки, ни торгаши. А может, не поэтому, а потому, что осенний туман в Одессе и такой же туман в Москве — это две большие туманные разницы. Или потому, что в Москве нет берега моря, куда можно податься в туман, чтобы, бродя по влажному песку Аркадии или Дельфина, высматривать блеклые корабли на рейде, полускрытые как бы целлофановой пленкой, почти такой же, что постепенно, дюйм за дюймом покрывает прошлую жизнь старого сейнера по имени Кац, уже тихо стоящего на рейде в ожидании последнего рейса. Да… Хотелось красивого еврейского счастья, гула, огней и аплодисментов, а получил Москву, место в нотариальной конторе, геморрой и утра туманные и седые и абсолютно бессмысленные — в точности похожие на лица ментов и зэков нечерноземной Одесской губернии, а также многих других областей нашей бывшей отчизной страны.

Был Фима тем утром взволнован. Даже опрокинул чашку с чаем на своего рыжего кота Соломона. Хорошо хоть, чай уже остыл, пока Фима собирался его выпить.

На самом деле Кац точно знал, что ждет Егора по завещанию папы. И если бы он был моложе, а значит, смелее, он подделал бы без сомнений эту шизанутую волю отца. Потому что не терпел Фима свинства и несправедливости. Все это правильно, про блудных сыновей и так далее, но не в реальной ведь жизни, или уж, по крайней мере, избирательно как-то, со смыслом, а то…

Неужели Мельник не понимал, почему зачастили к нему его старшенькие? Понимал. Что младший всегда был тут, рядом, тоже понимал? Понимал. Так какого рожна? Быть все время рядом, тихо и незаметно, — и получить в наследство кота! Боже ж мой!.. А этим — и «Мельницу», и транспорт, и квартиру трехкомнатную! А пацанчику — трошки денег в банке, куцую долю в «Мельнице» и кота. Потому что он, видишь ли, всегда его кормил. Муку он не молол, хлеб не пек! Так, что ли? Да он управлял бы «Мельницей» лучше всех этих больных на всю голову! Он вообще, несмотря на застенчивость, очень не прост, он будет большой человек, нужен только шанс, один только случай.

Нет, это надо быть только поцем, только поцем (царство ему небесное), чтобы так распорядиться имуществом, или надо иметь особые основания. Да, это будет очень трудно, очень трудно будет читать вслух такое завещание. Очень трудно. Особенно вслух.

В результате тяжких раздумий (и вспомнив прощальный разговор с пареньком) Фима пошел ночью в контору и переписал-таки там завещание. Все равно подлинное он составлял собственной рукой под диктовку. Там от Мельникова только автограф остался, который для Фимы препятствием быть не мог — сколько подписей, портретов и водяных знаков подделал Кац на Молдаванке и Малой Арнаутской в золотые годы второй волны порто-франко! Это ж не в сказке сказать…

Состряпал он новое завещание в узком кругу настольной лампы, нарисовал аккуратную подпись покойного, заверил, определил бумагу в стандартный конверт, а конверт сунул в верхний приоткрытый ящик стола, такой с ключиком; ящик плотно закрыл, ключик несколько раз в замке повернул и повесил на связку, отыскал на связке ключи от конторы, вышел, запер, вернул связку в карман и ушел домой засыпать.

Наутро Фима встретился в конторе с младшим и старшим Мельниковыми средний, как вы помните, затерялся среди семи холмов на отцовском «козле». Старший надел свой лучший костюм десятилетней давности и немного стеснялся из-за вчерашнего, смотрел в пол, но Фима был великодушно радушен. Егор заметно нервничал. Он не подумал как-то особо одеться для похода сюда и был в тяжелых побитых ботинках, широких штанах, пего-синем свитере с дырками и военной защитно-выцветшей куртке. Теперь из-за своего вида ему было немного неловко. Он старательно прятал в карманы красные обветренные руки и смотрел за окно.

Ободряюще улыбаясь, Фима солидно открыл ключиком стол, выдвинул ящик и увидел… два одинаковых конверта.

В такие моменты понимаешь, что судьбу обмануть нелегко. Конверты-близнецы лежали рядом, насмехаясь над Кацем глумливыми рожами какого-то бездарного клоуна. Фима вспомнил, как покупал пачку конвертов и не хотел брать эти, из-за марок, да к тому же клоунских, но ему было очень лень идти куда-то еще, а девушка в киоске мило щебетала и хвалила эти идиотские рожи, почему-то называя их арлекинами.

Фиме показалось, что клоуны подмигнули ему по очереди и раскрыли размалеванные рты в идиотическом смехе. «Не люблю негров и клоунов…» медленно подумал нотариус. Старый склеротичный идьёт! Как же можно так облажаться?! Хренов Германн. Это он думал.

Пауза становилась неправильной. Старший Мельников перестал разглядывать пол и пытливо смотрел на нотариуса. Фима решил рискнуть. Вынул наугад один из конвертов, вскрыл его тонкими узловатыми пальцами, стараясь поменьше дрожать, прочел завещание вслух, потом достал из кармана матрасик нитроглицерина, выдавил сквозь фольгу и положил в рот маленький полупрозрачный шарик, будто сделанный из стекла… Вся эта жизнь — из стекла… Откуда это? И к чему эта глупая мысль?..

Через три дня Фима Кац умер от кошмарного сердечного приступа. Врачи констатировали разрыв сердца вследствие обострения ишемии.

А Соломон ушел. Рыжий кот Соломон, который любил тихими вечерами слушать, как Фима рассказывал ему сказки Андерсена, Шварца и прочих гениев, тут же многое на ходу сочиняя. А иногда — вот досада — кот обижался на старика из-за всякой фигни.

Похороны были скромными, без оркестра и пьянки. Положили нотариуса неподалеку от Мельника. День был дождливый и ветреный. Деревья шумели верхушками, не было видно ворон, где-то далеко-далеко кричали чайки, а в могиле плескалось мутно-коричневое мелкое море. Так отправился в последнее плавание старый нотариус Кац, который всю жизнь хотел стать другим человеком.

Глава пятая. ЕГОР И ЕГО ОДИНОЧЕСТВО

Егор снял квартиру в небоскребе на Ярославском шоссе у двоюродной тетки, которая бросила на хрен Москву и свалила в село доживать; перевез краски, бумагу, холсты, мольберт, этюдники, комп, видик и телевизор, книги, всякие мелочи (старший-старший дал со скрипом «Слоненка» из заводского автопарка), взял с собой минимум шмоток, дискофон — все остальное там было: ви-фон, посуда, белье, — у Егора своего ничего больше не было.

Нет, ну, кот, конечно. Хотя какое это имущество, расходы одни! Да еще и орет — личность. Егор хотел было его кастрировать — пятый этаж все-таки, на улицу не больно побегаешь, — а потом передумал: во-первых, лень к ветеринару везти, а во-вторых… что-то было во-вторых непонятное. В общем, остался кошак при своих. А Егор уже купил ему «Девять жизней», еду для кастрированных… Но выбрасывать не стал. А кот так кайфонул, что не только «Вискас» и «Кит-о-кэт», но и «Ройял Фуд» не признал. Вообще он рыбу любил и молоко. Но из фирменных блюд — только «Девять жизней», и все. Странный. Егор расслабился и подчинился. Значит, так надо. К тому же нравилось ему название этой еды. Егор, конечно, не очень верил в мистические бредни про девять кошачьих жизней, но, с другой стороны, дыма без огня не бывает, и, раз с древности такое болтают, значит, основания для этого есть. Иногда он кота подкалывал: ну что, мохнатый, сколько жизней съел? Кот удивленно смотрел на хозяина желтыми глазами и молчал.

Звали кота Шарль. Егор назвал его когда-то в честь великого сочинителя «Кота в сапогах» — и назвал по двум разным причинам. Во-первых, потому что сам иллюстрировал Шарля Перро, а во-вторых (и, кажется, в-главных), потому что поначалу котик повадился было писать в обувь, что стояла в прихожей. Какая тут — спрЄсите — связь? Прямая.

Когда зашел разговор про имя, Мельников-старший предложил назвать его «Кот-Который-Ссыт-В-Сапоги», а если короче — «Кот-В-Сапоги». Но имя все равно казалось длинноватым, и тогда Егор сказал: «Шарль». Котик немедленно отреагировал. Вопрос был решен. Правда, отец считал имя неподходящим и звал кота Шурой, в честь великого русского поэта.

Выглядел Шарль вполне сказочно: шерсть на лапах была темнее — так-то он был дымчато-серый с желтыми глазами, — а лапы и правда как в сапогах. Неизвестно, сколько ему там жизней было отмерено, но вел он себя, как бессмертный: нагло и независимо.

На новом месте оказалось тоскливо. Конечно, Егор мог остаться в отцовской квартире, куда, по завещанию, быстро переехал из Люберец от тещи старший-старший со своим кодлом и лживой жизнью, чтобы быть ближе к «Мельнице». Собственно, старший Егора и не гнал, а кое-кто даже очень хотел, чтобы он там остался… Но Егор решил все-таки съехать и быть себе хозяином. Ну их, пусть сами. Деньги завелись кое-какие — небольшая доля от «Мельницы», да еще и работа, — можно и самому. А на работу приятель устроил. Нормальная работа. В информационно-аналитическом агентстве крупной компьютерной фирмы, то есть, по сути, в рекламном отделе.

Взяли Егора художником на корпоративную компьютерную графику, но как-то само получилось, что на нем оказались креатив, аналитика и маркетинг, а в основном программирование. Несколько раз Егор пытался напомнить о своем художественном образовании. От него удивленно отмахивались: тебе кто-то рисовать не дает? — да на здоровье; правда, нам ты нужен как… кто-то другой. Вот он и старался оставаться этим кем-то другим.

Скоро ему почти понравилось. Иногда он с легкостью находил решения проблем, над которыми профессиональные программисты бились неделями. В массе коллеги не очень любили Егора и завидовали ему, хотя он совсем не кичился случайным талантом и никогда не выставлял себя напоказ.

Некоторое время спустя агентство стало зарабатывать на Егоре приличные деньги, сдавая его внаем клиентам. Те его уважали и не раз хвалили на встречах с руководством. В свободное время Егор мог заниматься программированием для себя и придумал одну игру, которую потом дома дополнил и усовершенствовал. Особенно нравилось ему конструировать образ героя.

Первое время он не хотел идти дальше арматуры, скелета, трехмерной схемы, его Кот был похож на робота, сделанного из тонкой виртуально-дюралевой проволоки. Но программа настойчиво требовала тела и красок; Егор подчинился и довел образ до совершенства. И в окончательном виде Кот ему больше понравился: этакая наглая мультяшная морда.

Впоследствии Егор сыграл в эту игру, и она перевернула всю его жизнь. Но это случилось много позднее. А тогда он просто работал и пытался отвлечься от тоскливых мыслей.

Зима прошла кое-как: работа, компьютерные программы, тусовки, пиво с чипсами, приятели всякие, девчонки симпатичные и неломкие. Или, наоборот, ломкие. Смотря что иметь в виду. Если время стойкости от нет до да, то скорее ломкие, хрупкие даже — сломать можно быстро и на меленькие кусочки с таким легким возбуждающим хрустом, как чипсы. Правда, в руках Егора они почему-то ломались реже, чем у других, даже делались особенно крепкими, почти черствыми.

В общем, ничего особенного не происходило. Хотя нет, именно зимой он впервые увидел Принцессу. В январе. В клубе. Ночном, в смысле. Был такой клуб «Мальчик-с-пальчик», Егор туда частенько наведывался. И правильно, как выяснилось.

Девушка была одета во что-то неформально-простое. И еще она танцевала. Классно танцевала, легко и красиво. «Надо будет трахнуть», — лживо подумал Егор. И еще: «Хорошо, что затарился шмотками». А он действительно успел: одежды накупил стильной и дорогой. Правда, если честно, одежда эта решительности ему не прибавила.

Потом Егор еще несколько раз видел Принцессу, но познакомиться так и не смог. Даже когда встретил на Тверской одну. Постеснялся. А она свернула во двор, и все. Такая фифа. В белой шубке, тонкой, простой, похоже, из патагонской лисицы, то есть дорогой обалденно. Егор успел только заметить подъезд. Может, в гости шла, а может, живет. «Но познакомиться надо бы. Хорошая…» — думал он вяло, спускаясь в метро.

Прошло несколько дней. Егора колбасило с нечеловеческой силой и плющило, как вакуум-прессом. Он думал о Принцессе, о Саше, о маячке ее коротко стриженной головы и синих лучиках глаз. Как только Егор не фантазировал себе их общение. Не стоит рассказывать, а то может создаться впечатление, что Егорий наш просто дуркЄ.

Однажды не выдержал он и пошел на Тверскую. Ждать. В первый день не дождался любимой своей. Подходил к нему, правда, один негр, хотел снять его на ночь, но Егор отказался. Вполне толерантно.

Приперся туда же на следующий день. Стоял с утра до вечера, как дурак. Продрог. Только стемнело, смотрит — она. Идет. Одна.

Шагнул к ней, заговорить собирался. Ну, там, познакомиться, то-се. А она вдруг — руку из кармана, а в пальчиках монетка, пятак. Сует и улыбается коротко-вежливо, по-европейски, прохладно, — ты, дескать, никто, клошар, но тоже человек, ну и вот тебе пятачок на хлеб. Из любви к человечеству. Приняла за уличного стрелялу, сунула в руку пятерку и дальше пошла, и не увидела его синевой своей, и тут же забыла!

Егор просто озверел (мысленно), хотел догнать, сорвать шубку белоснежную и отыметь прямо в лифте (Принцессу, не шубку) или на лестничной клетке, а она бы стонала и впивалась в его спину маленькими ухоженными коготочками и просила: еще, еще, еще… (не клетка, Принцесса), а потом дернулась бы несколько раз судорожно в его сильных руках и притихла, блаженно и горячо дыша ему в ухо… А он бы…

Тут к нему подошел полисмен, небрежно и вяло козырнул плохо расправленными пальцами, что-то промямлил и попросил предъявить. Егор не сразу, но предъявил. Мент козырнул точно так же. Егору показалось, что программа зависла и его снова попросят предъявить, но, козырнув вторично, полисмен испарился.

Принцесса исчезла. Ну и ладно. По крайней мере Егор теперь точно знал, что она здесь часто бывает.

В тот день было сыро. И ветрено. Да еще снег пошел; хорошо хоть обычный, белый. Забыв нацепить кислородную гарнитуру и включить генератор, Егор брел по Тверской, и пятирублевые монеты снежинок, прилипая к черной кожаной куртке, упорно старались превратить его сначала в негативного далматинца, а потом — в снеговика. Егор почти не реагировал на жгучие шлепки по лицу и домой вернулся с отсыревшей до мозжечка головой. В результате простыл.

Простужаться Егор не любил. Более того, смертельно боялся. Каждый раз, чувствуя першение в горле — или еще хуже: боли в груди, — придумывал себе какое-нибудь жуткое воспаление легких, представлял, как постепенно простуда из горла переползает в бронхи, потом в легкие, а там — отек, и кранты. Боялся, но к врачу почему-то не шел. Хотя чего бы проще: снять рубаху, подставиться под флюосканер, и — гуляй себе с праздничным настроением!

Но нет, не ходил он к врачу. Потому что прекрасно знал: еще на пороге поликлиники болезнь спрячется под диван организма, и врач ее не найдет, а потом будет хуже — она отомстит. Да и не любил он врачей, считал, что не умеют искать болезни и с ними бороться. А еще точно знал, что врачей нужно готовить не только как медиков, но и как ловких убийц, вроде каких-нибудь охотников за привидениями.

То есть в его представлении врач — это такой Шварценеггер из старого доброго «Коммандо» с маскировочной раскраской на роже и центнером всяких блестящих прибамбасов вместо автоматов, пистолетов, гранат и ножей. Впрочем, ножи могут быть — скальпели, например. В таких примерно раздумьях развивалась и гибла последняя Егорова хворь. А он в это время сидел дома и пил чай с малиной и водкой.

После оскорбления монетой Егор решил Принцессу забыть. И, выздоровев, с головой ушел в работу. Банально. Хотя это действительно неплохое средство от неразделенной любви. Затасканное, правда. В книгах часто: чуть что не так герой ушел с головой в работу, даже если он ящики грузит, все равно — с головой.

Такой оборот интереснее применять к работникам умственного труда, которые в самом деле головой работают. А еще круче так про футболиста сказать. А лучше — про водолаза или про офицера-подводника.

Дескать, бросила девушка мичмана Пупковского и ушел он с головой в работу — только взлетел на борт своей лодки подводно-атомной, нацепил водолазный костюм-унисекс и с головой же ушел еще глубже, прямо на дно опустился, в Марианскую впадину, и работает там со страшной силой аж-плеск-стоит, — чтобы боль утраты любовной залить… И цунами, да и грозы, и мальстрёмы со смерчами, — это ведь, в сущности, сгустки неразделенных чувств моряка…

Одним словом, получив поворот от ворот, Егор стал больше работать и больше вникать. И за короткое время открыл в своем деле кое-что странное, правда, пока этим не пользовался — не потому, что был трусоват, а как-то немного робел, не считал себя вправе, ну, то есть боялся.

Речь идет о легком доступе к секретной информации.

Глава шестая. КАК ВОШЕЛ КОТ — 2

На работе Егор стал регулярно путешествовать по Сети. Раньше он считал ее чем-то необязательным, а для художника даже вредным.

Первый контакт… Что тут скажешь: старые фантастические романы и фильмы про виртуальных дайверов показались Мельникову адаптированными сказками, которые в оригинале сложны и многогранны. В Сети Егор почувствовал себя, как виртуальная рыба в виртуальной воде. Хотя сначала никакого эффекта присутствия не было — он погружался в строчки символов на дисплее, которые сразу переставал замечать, на их место как бы приходили картинки, он видел информацию. В 3D-игры Егор заглянул потом… Какая-то часть его сознания приняла причудливые миры и, кажется, навсегда в них осталась. Но все-таки интереснее и важнее Егору показались не игры, а поиск информации.

Тут-то он и оторвался — нырял, как подводная лодка, и кроме кайфа получал кучу полезного. Но самое главное, Егор (как ему казалось, случайно) нашел классный способ совсем не засвечивать адрес во время взлома — способ, до этого неизвестный и, как практика показала, надежный.

Для пробы Мельников влез в секретные (и легендарные!) сервера Пентагона (а куда же еще!) и убедился, что таким образом можно взломать все на свете. Тут Егор слегка поостыл и постарался о новых способностях забыть, поскольку воспользоваться ими в корыстных целях вряд ли мог по причине «изъянов» характера. Не хватало ему авантюризма и преступных наклонностей. То есть, возможно, в нем это было, только дремало где-то совсем глубоко.

Целые дни Егор проводил за компом, а по вечерам, чтобы заглушить сетевой голод и неутолимую жажду виртуального творчества, он стал совершенствовать свою новую «стратегическую» игрушку. К тому же это помогало не выть от тоски.

Говорят, в состоянии влюбленности нет аппетита. Вранье! Мельников сжирал все подряд! Он опустошал холодильник за вечер сидения дома. И почти не поправлялся. Скорее, худел. Правда, за выходные, которые редко проводил на воле, слегка набирал, но немного.

В эти дни Егор много чего пытался: рисовать, смотреть телевизор, видео, слушать музыку, читать. Для творчества хотелось вдохновения, а Егор был неспокоен. От телевизора чугунела голова, Сеть надоедала медленнее, но тоже; музыка, скорее, будоражила, чем отвлекала. Про книги — особый разговор.

Книги Егор любил. Как настоящий книжник, почти как библиофил. Выискивал в «Букинистах» старинные издания (годов 60-80-х прошлого века) и кайфовал, как кот, который поймал воробья. Особенно любил «Худлит» с его вкусом к изящным концепциям и «Детскую литературу» — издательство, которое выпускало литературу не всегда детскую, но почти всегда иллюстрированную.

Откуда взялась у Егора такая тяга к книгам, рассекретить нетрудно. Федор Ильич не был особо страстным читателем, ну детективы там, боевички, фантастику изредка, а так, чтобы без книжки его себе представить, — это легко.

Говорил кто-то, что матушка Егора была хорошо образованной женщиной. То ли фил она окончила, то ли жур, но какой-то из этих, точно, и осталась в квартире Мельника отличная библиотека. Правда, к тому времени как Егор вырос, библиотека поредела, прямо пропорционально прическе Федора Ильича, сохранились только некоторые разрозненные тома, не обладающие коммерческой ценностью.

Эти остатки и еще множество книг, купленных самолично, Егор перевез на Ярославку. Свободного места в квартире было мало, поэтому книг показалось немеряно. По нынешним временам и нравам так оно, похоже, и было.

Не только оставшейся от матери библиотекой объяснялась Егорова страсть к книгам… Или как раз только этим? Потому что без нее у Егора, может, никогда и не появилась бы мечта стать художником-иллюстратором.

С детства он обожал книжки с картинками. Все детские россказни про космонавтов и пожарных — мимо Егора: стать художником — вот его первое и единственное профессиональное желание.

Он мечтал об этом нешумно, но шел поступательно. Сначала поступил в училище. Потом в институт. Еще не окончив, стал ходить по издательствам, но вдруг обнаружил, что времена Высоцкого, Мигунова, Макарова, Валька, Ушакова и других миновали, не говоря уж о Добужинском и прочих стариках-искусниках типа Лурье или Рокуэлла Кента (старший-средний все никак не мог разобраться, чей же конкретно кент этот Рокуэлл).

Издательства хотели печатать побольше туфты на туалетной бумаге под яркими обложками, поскорей продавать — и никто не старался. Рисовали в основном самоучки. Те, кто вместо химии и физики увлеченно изучал на задних партах методы изображения шариковой ручкой фантастических монстров с произвольной анатомией тел и жгучих подруг с убедительными эротическими аргументами.

Убедившись, что в дилетантской стране профессионалы никому не нужны, Егор перестал ходить по издательствам и переключился на помощь отцу и нештатную работу в рекламе. Нет… В одном издательстве ему заказали было серию иллюстраций для книги сказок Перро, но книга не вышла — очередной дефолт, да и сомнения поползли у издателей — очень уж картинки Егора казались всем непривычными.

Один рисунок у Егора остался: кот в «казаках», с такой умильной хитрой мордахой. Рисовал Егор с натуры, с Шарля, насколько это возможно в той свободной манере. Только остался не оригинал, а отсканированная копия, компьютерный портрет.

Когда Егор зависал дома, он любил сидеть с книгами. Иногда на него накатывало — хотелось найти книгу, в которой все идеально: не только содержание, но и обложка, картинки, дизайн. Иногда казалось, что такая книга найдена, но проходил час, и наваждение таяло.

Когда Егор мечтал о Принцессе, он по пять раз в день находил и терял ту самую книгу, перебрал сотни томов и довел себя до безумия.

Сообразив, что это дорога в психушку, Егор решил отвлечься и сам не заметил, как попал на Тверскую. Целый день Саша не выходила из подъезда и не входила в него.

Егор познакомился с местными пацанами (сигаретки, пивко…) и на пике знакомства спросил про Принцессу. Оказалось, все ее знают и влюблены угадал по презрительному прищуру. Хором в салоне машины наверняка не стонали и не тряслись в ее честь, как в том старинном итальянском кино, но поодиночке — кто знает… очень даже возможно…

Пацаны рассказали немного: мужиков у Принцессы — туча, и никто не задерживается; папа — крутой, но не злобный; она любит кошек-собак и все время приносит им чикен-макнагетс, гамбургеры с картошкой-фри и свои любимые пирожки с черникой. Еще бы колу таскала! Дура!.. Егор чуть не нащелкал этому шкету за тон, да вовремя опомнился — парнишка был лет на пятнадцать моложе и наверняка не слишком влюблен. К тому же не выяснено было главное — куда исчезла Принцесса.

А никуда она не исчезала, просто уехала в Лондон, она там учится в крутом колледже и теперь приедет только на летние каникулы. Да и то не факт, может улететь куда-нибудь в Ниццу-Портофино-Розес. Тут Егор вспомнил, что недавно были праздники: Новый год и Рождество (которые сам он провел как во сне). Видимо, она была на каникулах. Он совсем было расстроился, а потом успокоился и даже обрадовался. Наступила у него такая минута ясности, когда он сумел себе признаться, что девочку эту ему не потянуть, что крута она очень, а он — хлопец застенчивый и довольно посредственный, как он себя представлял.

Когда момент ясности прошел и о прозрении осталось только смутное воспоминание, Егор плюнул на работу и запил. Стал мотаться по городу, пил со всеми подряд, курил траву, кого-то, кажется, иньянил.

В «Мельнице» Егор появлялся редко, а на кладбище у отца вообще не был со дня похорон. Не мог. Вскоре после погребения почувствовал, что, когда жил отец, не так было мерзко и одиноко, хотя и ругались с ним, и все такое. Но не мог он ездить на кладбище и каждый раз убеждаться, что…

С братьями тоже почти не виделся. Один раз зашел к старшему, его не было, жена чаем напоила и ну до того ластилась… Рассказала, что среднего чуть не завалили на «стрелке», что дела на «Мельнице» так себе, что Галка забеременела и уволилась, а старший взял на ее место какую-то тощую суку и, похоже, сношает ее каждый день.

Егор молча грыз пирожок, запивал полуостывшим пойлом цвета Наташкиных глаз и кивал иногда. В те минуты Егору наплевать было на склочных братьев, на «Мельницу», деньги, машины, котов, на квартиру эту. Именно тогда он как будто осознал окончательно, что отец его умер и больше никогда не войдет в этот дом и не проворчит что-нибудь грубое своим сиплым голосом…

Выкурили по сигаретке, и Егор быстро ушел, потому что Натаха стала по-родственному гладить его по коленке, невзначай распахивать халатик, полный сисек и прочего, говорить, какой Егор высокий да стройный, ерошить ему волосы расслабленной кистью руки и предлагать водочки под кордон-блю. Дети были в школе, Егор их не дождался, так что привкус от похода в гости остался у него с тухлецой.

Зиму Егор прожил бездарно. Опустился ниже мичмана Пупковского, бросил искать идеальную книгу, перестал шататься по букинистам, не говоря уж про общенье с людьми; даже с девами отношения порвал… или они — что от него толку, от вялого.

А поздней весной, почти летом, его уволили. По двум причинам. Конечно, какая-то была главней, ясный перец. Кто-то стукнул генеральному, что Мельников ваяет левые программы для себя лично в рабочее время на оборудовании фирмы, может что хочешь взломать и спереть любую информацию; и вообще, Мельников Егор Федорович — парень странный и нелюдимый (со своими, а вот с посторонними даже слишком много общается — и не делится ли секретами нашими…)

Генеральный глубоко вникать не стал, поскольку был людоед, и порекомендовал с работником этим расстаться, хотя и не было у фирмы «МарКом» никаких секретов, которые можно было бы кому-нибудь выдать.

Тонкости увольнения Егор узнал только потом.

Увольнение было катастрофой. Потому что к тому времени «Мельница» стала работать чуть ли не в минус, а долю отцовских сбережений и свои заработанные и отложенные Егор потратил на новый компьютер с кучей всяких дорогих прибамбасов.

Таким образом, по причине неумеренного шопинга сосал Егор большую невкусную лапу, а тут еще и работы лишился.

В тот день, как Егора выгнали, он особенно затосковал о Принцессе, попереживал, залез в ванну…

После достал из холодильника пиво и уселся в кресло перед телевизором. И тут вошел кот.

Кот был у Егора умнейший. Мельников и в нормальные-то времена с ним беседовал, а как начались горести — совсем не умолкал: все говорит, и говорит, и говорит ему что-то. А тот слушает. И так смотрит, будто хочет ответить. Егор кота любил, кормил часто и хорошо. Правда, тот не толстел, был плоский, как велосипед. Егор подозревал глисты, но точно не знал, все не мог добраться до ветеринара. А потом котик поправился.

Иногда Шарль трепал Егору нервы. Мстил, видимо. Не покормит Егор вовремя или не погладит, внимания не окажет подобающего — кот возьмет и напсыкает в обувь. По детской привычке. Так-то он в туалет ходил, приучили. А тут, видно, хозяином себя ставил. Помимо самцовых причин. Любил выкаблучиваться. Несколько раз, затаив обиду, выжидал удобного момента и так вцеплялся всеми четырьмя лапами и зубами в Егорову руку, что Мельников ходил потом в йодную крапинку и смотрел, не загноились ли раны.

Иногда кот доводил Егора тихушно. Уйдет на балкон и давай расхаживать по узкому бортику, а то, глядишь, — только был рядом и уже у соседей на карнизе сидит. Один раз к ним на балкон перебрался, какую-то рассаду сожрал. Соседка все намекала на компенсацию — редкие бразильские помидоры!.. редкая чайная роза!.. Егор купил ей букетик вялой сирени сдуру, так после этого приходилось прятаться — соседка его как увидит, медовым голосом на чай зазывает, а сама страшная, как швабра с глазами.

О коте. Егорий его с балкона зовет, а он глазками желтыми жмурится и дальше сидит. «Ты когда-нибудь навернешься с пятого этажа, гаденыш мохнатый, и разобьешься, дурло!..» Егор не всегда сдерживался. Особенно в трудные месяцы. И потом — зимой если — карнизы все скользкие. Мало ли… Беспокоился за кота, чувствовал к нему — мало сказать: любовь — какое-то родство необъяснимое. Хотя, наверное, объяснимое: знал его со слепых глазенок и сухой ниточки пуповины на лысоватом младенческом брюхе, вот и боялся за него, наглеца.

За некоторых котов не страшно. Но Шарль… У него никаких инстинктов не было. Вообще. Нахальный, конечно, но скорее как человек. Мог, например, лежать на спинке дивана, уснуть и свалиться. Потом стоит, глаза таращит, спину гнет, ничего понять не может. А как-то зимой улегся возле электрообогревателя. Егор чувствует — паленым пахнет, смотрит, а у котяры дым от шерсти идет. Так и ходил котик пару месяцев с бурым боком. Хорошо, не до кожи.

Вот такой кот был у Егора. И понятно почему: Егор его с рождения на руках таскал, ну и для кота этого человеческое тепло — самая близкая на свете вещь.

А началось так.

Дворовая кошка Маруся была независимым существом. Она никогда ни у кого не жила, но ко всем заходила перекусить. Как-то раз, уже будучи довольно беременной, зашла она к Мельниковым. Ее покормили и предложили остаться переночевать. Маруся наотрез отказалась. Наутро Егор проснулся от переполоха. Выяснилось, что ночью Маруся родила на их лестничной клетке, а рано встающий сосед-пенсионер — существо жестокое и тупое — отнес всех котят в коробке на свалку, чтобы «не воняли» ему по ночам. Егор решил, что бить морду уроду будет после, и рванул к мусорным бакам. Картонную коробку нашел быстро. Но из пяти котят там остался один.

«После» наступило скоро. Мельников взял пенсионера за жабры и выяснил, что остальные котята утопли в пруду, неподалеку, а этого дед решил оставить — может, кому пригодится. Бить соседа Егор не стал — бесполезно: человеку с такой логикой уже не помочь. К тому же почувствовал Егор во всем этом некое шевеление судьбы.

Котенка принес домой и таскал на руках. Маруся долго не могла понять, где остальные, и некоторое время сильно кричала. Потом успокоилась, стала выкармливать сына. Малыш был смешной и пузатый — еще бы: есть за пятерых! Кормила его кошка около месяца, а потом ушла и не вернулась. С тех пор никто Марусю в этом доме больше не видел. А котик остался и вырос.

Иногда Егор говорил, что в нем ничего животного нет, все человеческое. Кроме внешности. Кот и скучал по Егору, как человек. Вот сидит, например, дома один. Долго, целый день. Егор вечером приходит, а кот его ждет у двери, орет, запрыгнет на грудь и обнимается. Ребенок. Но на самом деле был он далеко не ребенок. Как показало дальнейшее.

Некоторое время спустя случились с котом перемены. Похоже, достиг он половой своей зрелости, стал рвать постельное белье и орать приступами утробного чревовещания. Но самое неприятное — решил окропить все окружающее аммиаком.

Несколько раз Егор выливал из ботинок едкую мутную жидкость и тщетно пытался отмыть от запаха обувь, стал наказывать кота, запирать в туалете. Кот продолжал воевать. Он изменился. Пугался каждого шороха, прижимал уши, приседал на все четыре ноги, делаясь плоским, как таракан. Тогда Егор его жалел. Брал на руки твердое скрюченное тело и гладил. Котик оттаивал, а на следующий день опять промокал.

Доброжелатели подсказывали два пути: выпускать на прогулки или стерилизовать. Ни то ни другое Егору не нравилось. В результате тяжелых раздумий решил он кота отпустить, а там будь что будет.

Несколько дней спустя Егор случайно нашел его на другом этаже около чьей-то двери. Поняв, что с ориентированием у парнишки проблемы, Егор перестал его выпускать. Кот несколько дней молчал, а потом снова заголосил и пописал в тройник-удлинитель, устроив дома пожар и чуть не спалив телевизор. Наказание было жестоким.

Когда все улеглось, Егору, естественно, стало жалко кота. Но тот словно охладел к своему двуногому другу, все сидел у балконной двери и ждал удобного случая смыться. Егор не пускал. А потом отвлекся, забыл закрыть дверь на балкон и, хватившись, обнаружил кота на карнизе соседей. На приманки кот больше не реагировал. Сидел серым комком на узкой наклонной плоскости, таращил желтые глаза и не реагировал. Егор весь извелся. Да и соседи, как назло, укатили на дачу.

Кот сидел на карнизе и смотрел на птиц. У Егора внутри холодело, когда он смотрел на Шарля и вниз. Отчаявшись, Егор разозлился и ушел, решив, что кот сам одумается.

После ванны Егор сонно уселся в кресло перед телевизором, посидел-посидел, бездумно разглядывая иллюстрации в книжке, отхлебывая холодного пива и борясь с хмельной дремой…

…в комнату вошел кот. Егор еще подумал, что давно не видел своего кота таким уверенным и спокойным. Надо бы помириться да погулять с ним по-настоящему — весна все-таки, — на балконе опасно: сыро и скользко.

Пока Егор размышлял, кот сделал несколько мягких шагов по ковру, остановился, сел, задрал ногу в потолок, немного помылся, встал на задние лапы, принял позу англо-саксонского кролика — оперся локтем о кресло, одну ногу поставил как бы на носок, перечеркнув ею другую, а ручную лапу согнул и поднял до уровня подбородка, как будто держа сигарету, манерно, чуть на отлете, — внимательно посмотрел на хозяина ярко-желтыми глазами и сказал голосом чуть хрипловатым, как у простуженного сверчка:

— Чего-то ты, Егор, сдулся последнее время. Смотреть на тебя неприятно. И больно.

И зевнул, чуть пасть не порвал, в два этапа, сперва широко, а потом, не закрывая рта, еще шире — как кот. Егор выронил банку, и пиво полилось на ковер. Кот подошел, взял банку передними лапами и стал пить прямо из горлышка, — не лакать, а именно пить, как человек, жадно, большими глотками. В банке кончилось, он немного полизал ковер, поморщился, чихнул и опять сел как котик.

— Да ты, Егорушка, челюсть-то прибери. А то мало ли… Давай знаешь как договоримся? Ты считай меня бредом. Ладно? Так правильнее, спокойнее. Сильно бурно на меня не реагируй. Замахался я, понимаешь ли, смотреть на твои мучения. Я тебе благодарен. Ты меня не кастрировал, кормишь хорошо, погулять выпускал… А какая тут кошечка по соседству живет! Егор! Такой девоньки я от рождения не видал! Сама беленькая! Глазки голубые! А пахнет от нее!.. А еще у нее… Хотя ты не поймешь… Когда любишь женщину, других не то что не замечаешь — видишь, конечно, но формально, как будто они дежурные менты на улице, да и то от ментов больше эротики исходит. Ну ладно, сейчас о другом. Словом, я, Егор, тебе страшно признателен, скажу откровенно: ты не лишил меня… м-м-м… индивидуальности и неплохо содержишь. Но теперь у тебя трудный момент, и я тебе помогу. Должен. И хочу. Ну вот. Пока все. Теперь можешь реагировать.

Егор моргнул и сглотнул.

— Ты…

— За пивом не пойду, это не честно — друзей по мелочам эксплуатировать.

— Да ладно… Ты это… как разговариваешь?..

— Ой, Егор, ну на кой тебе все эти тонкости? Нет, я, конечно, могу тебе рассказать, но ты половины не поймешь, а остальное не сможешь запомнить. И вообще, дело не в том, как я разговариваю, а в том, что это случилось. Ты используй меня, да и все. Но разумно. А что пригожусь я тебе, так это… как там у вас?.. — гадать не ходи. Причем я не щука говорящая с сомнительным исполнением желаний и не джинн какой-нибудь заплесневелый с кучей комплексов и неврастенией от долгого сидения в одиночке, я тебе практическую пользу принесу. Практическую. У меня теперь, оказывается, масса возможностей открылась, неожиданно вдруг. Какие у тебя проблемы?.. Работа? Ну, это не главное. Деньги у тебя пока есть. Хотя нет, нету у тебя пока денег. И при таком раскладе не скоро появятся. Ползарплаты тебе дадут — и все. А это мизер. Да, с работой я тебе все-таки помогу, потому что работа пригодится для главного. Точнее, не работа, а дело. Свое. А главное что?.. Счастье. Вот что. Поэтому решайся. Тем более, как я понял, скоро Принцесса приедет лето. Верно? Она ведь в «Мальчик-с-пальчик» любит ходить?.. Слушай, ну чего ты так таращишься? Если все еще напрягаешься по вопросу происхождения нашей беседы, если настаиваешь, я могу долго говорить о природе галлюцинаций, о чревовещании, о…

— Да я не настаиваю…

Егор уже оклемался. Относительно. Если от такого вообще можно когда-нибудь…

— Ну и молодец.

— И как же ты мне можешь помочь? Тем более с Принцессой. Откуда ты, кстати, про нее знаешь? Я вот про твою эту Машку — ничего…

— Ну, как зовут-то знаешь. Откуда, кстати?

— От соседей. Слышал, как называют…

— Во-о-от, видишь. А спрашиваешь. Ну так и я тоже гулять выхожу… Сам отпускал, между прочим.

— Все ясно. Правды от тебя не дождешься, мохна… м-да…

— Да ладно, не стесняйся. В принципе, ничего не изменилось. Я по-прежнему кот. Только говорящий. И готовый помочь. Причем помочь круто. Быть тебе сказочным принцем, Егор Федорович. Ну как? Что скажешь?

— Да чем ты мне поможешь? Наденешь мои «казаки» и будешь носить кроликов на ужин президенту России?

— Хорошая шутка. Смешная. Чувствую, взрослеешь на глазах. Только вот что я тебе скажу, умник: этот Король Всея Руси в нашей игре фигурка не самая лакомая. Да и кролики… — вкусно, но позавчера. Кстати, в связи с моим… м-м-м… разоблачением совсем свежо звучит старый добрый кулинарный совет: если хочешь кушать рагу из кролика, нужно иметь как минимум кошку. А лучше Кота. Такого, как твой покорный слуга. Про «казаки» тоже забудь, ковбой. «Казаки» — больше не наш с тобой стиль. Как и кроссовки, пудовые ботинки и эти дырявые джинсы со свитером, а особенно — вон та трупная куртка. Хорошо, что ты слегка расслабился, шутишь. А то… Мудак ты, Егор. Извини, конечно… Я про мысли твои малодушные. Про теплую ванну с кровью. Ну зачем тебе собственными руками душу бессмертную в дерьмо окунать на веки вечные? А? Не волнуйся, вытащим мы тебя из этой задницы. Ты только доверяй мне. Ладно? Да, одно условие, важное, если ты не против. Иногда мне придется как бы становиться человеком. За твой счет. Не против?

— Это как это?

— Главное, Егор, ничему не удивляться. Самое удивительное уже произошло.

— Долго объяснять, да? Ладно, фиг с тобой. Я согласен.

— Ну тада слушайте мене суда, как говорил покойный Фима Самуилович Кац… Душевный был человек — жалко, что тут ничего не поделать… А как он гостей привечал!.. Как будто сам кот… Так вот. Сначала мы с тобой… точнее, я… наведаюсь в этот отстойный клуб «Мальчик-с-пальчик». Зачем?.. Понять, кого ради сыр бур. А дальше посмотрим.

Глава седьмая. ПРИНЦЕССА И КОТ

Принцесса не любила орального секса. Она не была ханжой, совсем нет. Просто знала, что безоговорочно принять прикосновения посторонних губ и языка к ватерлинии своего юного тела сможет, только если проделывать это будет ОН, единственный любимый, самый нежный мужчина на свете.

Иногда (как ни банально, но у девочек это бывает) ОН представлялся ей похожим на папу: невысоким, лысеньким и кривоногим. Шутка. На самом деле папка у Принцессы был красавец: огромного роста, умный, уютный и добрый. Честное слово. Но когда Принцесса во всех ракурсах видела воображением известный процесс, активным участником которого был такой идеальный пап? ей делалось стыдно и грустно, и она предпочитала не думать об этом совсем.

Мысли же об упомянутом сексе наоборот (когда не ей, а она) и вовсе приводили ее в тихое бешенство. Как можно выделывать такое со штукой, которая тебе глубоко неприятна и единственное достоинство которой в том только, что она живая и теплая, как диковинный лысый зверек!..

Однако услужливое воображение предлагало картины похожего действа с участием волшебного принца, и тогда Принцессе казалось, что это более чем возможно, ей хотелось этого больше, чем мороженого с черничным вареньем.

Может создаться впечатление, что предмет, о котором идет речь, Принцессе был вовсе неведом, либо знаком только по аудиовизуальным или виртуальным забавам. Это не так. К своим шестнадцати годам наша нимфа кое-что в плотском сексе изведала. Так уж сложилось. Но, поупражнявшись орально, отложила эти радости до поры, и в повседневной жизни (а лишь таковая у нее и имелась до начала феерических событий этой истории) ограничивалась — как говаривал в прошлом веке один знаток, а главное, любитель юного девичьего сердца — редкими чистомеханическими актами.

С партнерами у Принцессы было бы зашибись — только она возжелай. А разве у настоящих принцесс с этим может быть как-то иначе? Но наша Принцесса с кем попало — ни-ни, а того, с кем могла бы предаваться всяческим сексам самозабвенно день и ночь напролет, пока что не встретила. Вот ведь беда. Попробовала раз, попробовала два — не идет. Что-то не так. Удовольствие от редких шаловливых игр Принцесса получала хилое.

Иными словами, дабы не томить догадавшихся, — оргазма наша девочка никогда не испытывала, даже не предполагала, какой он, и одно время считала рассказы о нем эротическими фантазиями старых дев, а впоследствии, почувствовав, что за этими баснями все же скрывается какая-то правда, списала отсутствие оного в своей жизни на отсутствие принца. Не с кем было Принцессе посоветоваться, узнать поподробнее тонкости — отцовские подружки все соплїчки, не старше ее, и фантазия у них бурная до невозможности, а других женщин поблизости не было.

В тяжелые минуты Принцесса вспоминала мать, вернее, не вспоминала, а мечтала о ней, потому что не могла ее помнить — маленькая была, когда мамы не стало, — раскладывала на столе фотографии и плакала. «Ах, мамочка, как легко бы жилось мне, если бы ты была здесь. А то все на ощупь, как слепая. Даже про оргазм никто правды не скажет, понты одни. Да и я бы тебе много чего могла рассказать. Один первый раз чего стоит, с тем козлом волосатым…»

Словом, грустно Принцесса жила. Нет, отец, конечно… Но, во-первых, отцу не расскажешь всего, а во-вторых, его бизнес…

Итак, героиня наша была одинока.

Но вот какая чудесная странность приключилась с Принцессой однажды. Приехала она в Москву на летние каникулы. У отца появились дела, и запланированный после Портофино Розес отпал. Откровенно говоря, Саша не особо горевала насчет Розеса, достали ее все эти лигурии и коста-бравы, хотелось чего-то шершаво-прохладного.

Приехала Принцесса в первых числах июня в Москву и решила посвятить лето полному отрыву. Первым делом натянула любимые синие джинсы, натуральную серую майку, нацепила грубые невесомые ботинки и подалась в «Мальчик-с-пальчик».

Клуб был не самый модный, но Принцессе нравился. Местами напоминал логово сказочного людоеда, некоторыми уголками — Версаль; были островки интерьера, похожие на Шервудский лес.

Народ зависал пестрый. У Принцессы была своя компания, и особого внимания на чужих она не обращала, потому что ничего приятного от них не ждала.

На обычной вечеринке в клубе «Мальчик-с-пальчик» Принцесса познакомилась с парнем. К ее компании он отношения не имел, но все-таки Саше понравился — что-то неглупое болтал, открыто улыбался, обаятельно нахальничал, был стильно одет, галантен достойно и в меру, да еще и симпатичен (на отца чем-то похож, только немного помельче), — и она решила: это, пожалуй, подходящий бойфренд для московского лета (в конце августа Сашенька возвращалась в Лондон).

Правда, было кое-что необычное в этом новом знакомом: едко-желтые линзы в глазах. Да и представился он диковато: Котом. Принцесса пошутила было по поводу кличек, но парень серьезно возразил, что это не прозвище и даже не имя — скорее что-то вроде диагноза.

— Как это? — попробовала уточнить Принцесса и подумала, что нарвалась на психа.

— Очень просто. Я — Кот… — промурлыкал он ей в ушко с такой интонацией, что Саша поняла: дальше спрашивать бесполезно. А боязнь вдруг исчезла, и таинственность перестала казаться нелепой или неловкой, даже понравилась.

Время в запасе было, поэтому сразу ехать к новому знакомому Саша не собиралась (а Кот и не настаивал, кстати), и она решила позволить ему довезти себя домой на такси. Когда паренек отлучился, Принцесса отпустила водителя по своему крохотному «спутнику» (которым пользовалась в Москве, в Лондоне она носила часы-телефон, что намного удобней, коммуникаторы она вечно теряла) и, дождавшись возвращения Кота, пожелала из клуба отбыть. Кот снисходительно согласился, и они вышли ловить такси, включив кислородные гарнитуры — тем летом в центре Москвы дышать было почти невозможно.

Машина попалась большая, на заднем сиденье было пространно, Кот поинтересовался, не желает ли Саша прокатиться по городу. Принцесса желала, и такси бесшумно устремилось вперед.

Незаметно тонкие пальчики Принцессы оказались поблизости от руки Кота, и скоро он нежно ласкал ее ладошку. Потом, ничуть не тушуясь, поцеловал Сашу в рот; она прижалась к нему, насколько позволяло заднее сиденье машины, скорее спиной, вернее, вполоборота…

Кот приятно щекотал кончиками пальцев и губами ее стриженый мальчишеский затылок, маленькое, похожее на капельку родимое пятнышко на шее, ласково гладил по волосам. Одна его рука постепенно пробралась к Саше под майку, пальцы стали осторожно тискать крохотный твердый сосочек, а вторая рука расстегнула джинсы и просочилась сзади — видимо, так было удобнее.

Саша формально посопротивлялась, Кот отступил, явно подыгрывая, как мышке (или птичке), скоро возобновил попытку, она снова… он опять подыграл… На третий раз она пустила его в желанном направлении.

Пока ничего необычного не происходило, такое Принцесса уже испытывала. И только она это подумала и собиралась разочарованно вздохнуть, как вдруг произошло невообразимое. Кот сделал несколько неуловимых движений пальцами… потом легонько скользнул ими назад по влажным рельсам узкоколейки, повернул Сашино лицо к себе и посмотрел ей в глаза… На мгновение Саше почудилось, что бездонные зрачки Кота вытягиваются по вертикали, увеличиваются до размеров глаз, наплывают и вот-вот втянут девушку в себя целиком. Тело Принцессы затрепетало, она удивленно-испуганно вскрикнула… ее захлестнула волна странного наслаждения, — глубоко внутри будто сломалась невидимая преграда, дамба, которая сдерживала мощный поток женской природы.

Саша вся сжалась (по телу разлилось незнакомое тепло), прошептала «подожди минуточку…» и замерла, окаменела, пытаясь понять, что именно в ней происходит. Наконец медленно вытолкнула из себя его пальцы, едва слышно вскрикнула еще раз от новой порции острого, уже знакомого, но все еще непривычного наслаждения и на мгновение лишилась сознания. Очнувшись, Саша тихо всплакнула от восторга настоящего первого раза, ласково облизала Кота пьяными от удовольствия глазами, легонько укусила мочку его уха и окончательно расслабилась, уложив голову ему на плечо.

Она снова увидела затылок водителя по ту сторону разделительного стекла, увидела город, который мягко мерцал светофорами и неоном за окнами такси, услышала одноклассницу Айгуль, которая томно гнусавила по радио с легко уловимым акцентом: «…мы звери Марса… Твои руки превратятся в когтистые лапы, у тебя вырастет хвост, а лицо покроется шелковым мехом. Мы сольемся в игре, а после уйдем в пещеры, подальше от этого смрада…»

Принцесса вдохнула аромат сигарного дыма, клубившегося в салоне машины, и почувствовала себя самкой.

Почему-то ей это понравилось. Саша вдруг открыла в себе нечто животное, что ничуть не перечеркивало ее предыдущей и будущей жизни с «золотой» тусовкой, лондонским колледжем и каким-нибудь западным университетом (отец настаивал на Оксфорде) в ближайшей перспективе, наоборот, зооморфность все усиливала и обостряла, дополняла и раскрашивала в новые цвета.

Принцесса стала женщиной по-настоящему. То есть испытала почти все, что положено женщине. Пусть и таким странным способом. Саше показалось — со временем это ощущение только крепло, — что физический контакт тут ни при чем, дело в какой-то особой энергии, которую Кот излучал, стараясь доставить ей удовольствие.

Такси отпустили около парка Горького, а сами пошли на Крымский мост.

Как очутились на самом верху одной из опор, Принцесса помнила смутно. Единственное, что из этого пути наверх отпечаталось в памяти: она карабкается по наклонной и не слишком широкой стальной поверхности, похожей на срез торта «Наполеон» с просветами воздуха между коржами; когда начинает скользить обратно, будто по зимней горке во дворе, Кот ловит ее сзади и мягко подталкивает вверх.

Вертолет-уборщик, похоже, только что упорхнул — безбашенные альпинисты совсем не испачкались.

Они сидели на полукруглой верхушке опоры, в самой высокой точке моста, чудом удерживаясь под порывами упругого горячего ветра. Стальные тросы, крепко связывая проезжую часть с верхней линией перевернутой арки и спасая, таким образом, путь через реку от прогиба и перелома, уходили вниз, постепенно превращаясь в тонкие гудящие струны; игрушечные машинки одиночными выстрелами и короткими трассирующими очередями проносились далеко под ногами.

На лице Кота загорались и гасли блики подсветки: лиловый, синий, красный, оранжевый. Отключив кислород (маленький генератор на поясе отчаянно мигал красным глазком и попискивал, требуя, чтобы его включили, — видимо, воздух над мостом был так себе, — но Кот не реагировал), Кот курил сигару и, сощурившись, смотрел вдаль. Принцесса обхватила Кота руками, от талии к шее, и так держалась, сцепив пальцы над его плечом и прижавшись щекой к груди. Точнее, к прохладному шелку рубашки.

— Ты могла бы полететь? — спросил он вдруг.

— Нет, — ответила она без раздумий. — Мне и так-то страшно.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что тогда мне пришлось бы полететь за тобой. А я не умею летать. Да и плаваю плохо.

Перед ними лежал город, до горизонта исколотый искрами света; на юго-западе огненными кинжалами пронзали небо километровые небоскребы; на Кутузовском сверкал золотыми главами величественный Новый Храм; на севере, на высоте нескольких километров, едва заметно вращался исполинский диск Телеантенны; совсем близко разноцветными пятнами блестела вода в Реке; старенький Император, стоя под парусами, пучил металлические глаза, пытаясь что-то разглядеть в метафизической дали — может быть, искал какого-нибудь своего Розенбома; за спиной царя, в Центре, великанским мыльным пузырем вздувался прозрачный защитный купол, накрывающий Кремлевский Музей.

— Когда я узнала, что закрыли вход на верхние галереи Тауэрского моста в Лондоне, то очень расстроилась. Там реконструкция, мост сильно постарел, почти как наш Кремль. Меняют крышу пешеходных коридоров, теперь она будет ячеистая, прозрачная, с какими-то хитрыми водостоками; чтобы вода от дождей стекала не наружу, а в специальные скрытые резервуары… Давно мечтала попасть на Тауэрский мост. Интересно, туда можно так же легко вскарабкаться ночью снаружи?..

— Главное — захотеть.

Никогда еще Принцесса не чувствовала такого восторга, такой гармонии и такой себя; никто из ее знакомых, ни в Москве, ни тем более в Лондоне, не вел себя столь же отвязно, как Кот; а еще она никогда не залезала так высоко со смертельным риском для жизни. Чувства переполняли Принцессу настолько, что она могла бы, наверное, отдаться этому Коту прямо на верху Крымского моста. Но там даже целоваться было опасно — чуть закружится голова, и все…

Дома Саша забралась в джакузи и пережила случившееся еще раз. Заснула она моментально, как только коснулась подушки, успев только подумать, что, пожалуй, с этим мальчиком можно попробовать все, а наутро Принцесса поняла, что жизнь прекрасна, как это ни банально звучит.

Некоторое время счастье не покидало Принцессу. Но когда она допивала свой английский чай с апельсиновым джемом, будто удар тока пронзил ее обновленное тело, словно молния из густо намалеванного неба ударила в одинокую фигурку девушки, бегущей через мокрый луг Девоншира: Принцесса вспомнила, что не имеет даже отдаленного представления о том, где искать вчерашнего парня, Кот не оставил ей номера коммуникатора и, более того, не знает сам ее координат, прощались быстро, в машине, не доезжая до дома, не хотелось нарываться на папу, который всю Москву на уши поднял и наверняка поувольнял телохранителей, — после того как Саша отключила свой комм, отец не мог определить ее местоположения.

Принцесса вмиг поняла, чем наполнено все, опрокинула кружку, едва не упала сама, выбегая из-за стола, и бросилась к ви-фону обзванивать московских знакомых. Никто никакого Кота не знал.

Принцесса прорыдала весь день в обнимку с пачкой сигарет и плюшевым мишкой, а вечером решила пойти в тот же клуб. Там было тихо и безнадежно, и, естественно, не было Кота. Попыталась поговорить с барменом, но тот вылепил такую сальную рожу, что Саша окатила его оставшимся скотчем и вышла. Тем более что халдей ничего не знал, кроме какой-то мутни. Он сказал, что, кажется, видел вчера Принцессу с одним перцонажем — странным парнем: то придурком и мямлей, которого все подкалывают и достают, то бешеным и безбашенным пофигистом, которому все по сараю, особенно последнее время. Такой он контрастный господин, что никто в тусовке с ним тесно общаться не хочет. Вообще-то он в «Мальчике» почти не бывает. И чего это она, дескать, вообще за ним увязалась?.. Как его зовут?.. Да кто его знает…

Оказавшись на улице, Принцесса почувствовала себя такой несчастной, что решила немедленно броситься под монорельс. Но монорельсы поблизости не ходили. Тогда она позвонила одному приятелю и поехала к нему, предупредив отца, что ночевать будет за городом у подруги. Отец поворчал, предложил водилу-телохранителя, но Саша употребила в дело самый свой безмятежный голосок и через двадцать минут принимала душ в Брюсовом переулке, в самом центре Москвы. Коммуникатор она опять отключила.

Ночь не принесла ни утешения, ни сна. Принцесса поняла, что после этого странного Кота (внешности которого девочка толком не помнила, за исключением глаз) не может думать о других пацанах даже на уровне «механическом»; она отвернулась к стене, отметая ласковые поползновения «золотого» дружка, и, не обращая внимания на его обиженное курение, попыталась уснуть.

Рано утром Принцесса вернулась домой и на три дня погрузилась в депрессию, чего с ней раньше никогда не случалось.

Глава восьмая. КОТ И КОРОЛЬ

Королев совсем не чувствовал себя олигархом, куда уж там. «Я уральский купец», — так он любил говорить, важно поглаживая камни продольных и поперечных мышц живота и ухмыляясь всем своим холеным лицом.

Разумеется, никаким уральским купцом он не был. Особенно в начале коммерческой деятельности. Когда Королев организовал совместное предприятие с англичанами, он был скорее производителем — серийно собирал на Урале точные приборы для нефтеперерабатывающих комбинатов.

И теперь Королев тоже не был купцом, а был одним из теневых королей нефтяного российского рынка. Мало кто из смертных об этом догадывался, даже партнеры, англикосы, которые давно уже превратились в рудимент (или атавизм), не знали — тихо отрабатывали свои скромные деньги, прикрывая счета с великобританской стороны. При этом они думали, что являются ключевыми фигурами в деле, поскольку одна из королёвских компаний давно перестала быть совместным предприятием и по бумагам считалась стопроцентно английской. Но это та, с которой все началось. А главным делом Королева и основным источником его исполинских доходов стала нефтяная империя.

В этой империи Королев был единственным властелином. Даже государству трудновато было прибрать ее к рукам, и оно довольствовалось подачками Королева.

Много чем занимался магнат, но, дабы не вдаваться в подробности, давайте их обойдем. К тому же мсье Королев интересен нам как человек, а не как пароход. Единственное, что стоит упоминания: хорошо изучив науку политэкономию, Королев прекрасно понимал, что для получения прибавочной стоимости, которая в денежном выражении именуется прибылью, ему необходимо всячески развивать то, что известно как средства производства, и поддерживать в тепле и заботе весьма специфический товар под условным названием «рабочая сила». Поэтому все передовое, что облегчает и облагораживает труд, тут же оказывалось у Королева на вооружении, а к людям он относился внимательно, бережно и осторожно.

Как бы крут человек ни был, без напряга жизнь и у него не проходит.

Главной проблемой Королева вот уже три года была дочь Александра Принцесса, как он ее иногда называл. Причем не только он. С легкой руки Королева и несмотря на неловкость такого прозвища — имя Саша короче и проще, — девочку звали Принцессой много и часто.

Сама она к этому привыкла. Хотя поначалу сильно возражала, подкалывала отца: это, дескать, пошлятина, так называют своих молоденьких любовниц старые перцы, у которых все дряблое и «зеркальная болезнь» перешла в хроническую форму, — к примеру, словцо «принцесса» употреблял, бывало, бедняжечка Гумберт в адрес своей похотливой мартышки.

Королев добродушно ухмылялся — во-первых, Саша уже давно не нимфетка, во-вторых, гумбертизм он считал распространенным проявлением психики и физиологии зрелого мужика, более того, если бы Саша не была его дочкой…

Что же до перцев, так ничего дряблого в организме Королева не наблюдалось, занимался он всяческим спортом (особенно уважал фехтование) и содержал созвездие врачебных светил, а из признаков возраста обладал только сединой, да и та его украшала; девушек же, которые влюблялись в Королева навсегда, подружек, которые были ненамного старше, а то и моложе дочери, Королев никогда принцессами не называл, в крайнем случае пипами или масями зависело от функциональных особенностей каждой конкретной особи и от доли платонического в отношениях.

Подружек у магната хватало. А не называл он их принцессами как раз потому, что не обладал типичными свойствами стареющего эсквайра.

Проблемы у Королева были обычные для отцов почти семнадцатилетних принцесс, которые осознали себя женщинами лет в тринадцать-четырнадцать. Королев понимал, что девочке надо учиться. Понимал он также, что она уже не совсем девочка и ее тянет к мальчикам. Во-первых, — природа, во-вторых, росла без матери.

И вот смотрел Королев на дочку: стройненькая, с неженской, но складной и аккуратной фигуркой, малозаметными грудками, прической неровно постриженного и уже слегка обросшего мальчишки, с длинными обезьяньими пальцами на руках и ногах, — смотрел Королев и думал: ну пацан, и все. И одевается как пацан. Другой бы не понял, почему на нее мужики западают. Но Королев помнил жену. Когда познакомились, она была точно такой. Точно. Синие глазищи и темно-вишневые волосы. И фигура мальчишки. А ему до этого девки нравились фигуристые, сочные. Странно. Что-то такое исходило от нее, очень женское, сучье, от чего у Королева весь организм заходился в тихой истерике, а руки сами тянулись… Но дело не в сексе. Едва ли не более сильным было ощущение от близости без секса. Когда Королев прижимал к себе тонкое тело жены, даже просто, по-братски, то почти пьянел от счастья и нежности… А потом он все упустил… Доверял ей, считал совершенством. И пошли наркоманы эти грязные, притоны… Набил он несколько рож, а толку… Не хотела она возвращаться. Или не могла. Ну и… все, собственно. Сашка тогда с бабушкой жила…

Жениться во второй раз Королев не сумел. Через некоторое время, после… стал общаться с женщинами. Бывали похожие ощущения, но такой силы, как с женой, — никогда. Правда, надежды он не терял.

Когда Саша призналась отцу в первом сексе, Королев в отчаянии купил ей коробку презервативов и потребовал каждого нового друга предъявлять ему лично. Их, кстати, было немного, это сопляки со двора Егору трепали насчет табунов. Влюблялись в Сашу многие и провожали многие, это правда, но взаимностью могли похвастаться единицы. Другое дело, что Принцесса иногда делила, так сказать, ложе однократно со случайными людьми… Но это результат тусовочной жизни и следствие Сашиной импульсивной натуры.

Сначала Королев ревновал, а потом успокоился (все-таки разумный цивилизованный человек) и снова напрягся, только когда всерьез подумал об учебе дочки на Западе.

Хотя сперва Королев думал не об учебе. Саша увлекалась музыкой, и магнат спросил однажды, не хочет ли она стать звездой эстрады: певицей. Саша вознегодовала, демонстративно включила на полную громкость Стравинского, и Королев отступил. А потом пожалел, потому что не отступил его заместитель, который, как слегка замедленное зеркало, повторял движения босса. Поп-звездой стала Айгуль. Саша на это пожала плечами и продолжала незло издеваться над неуклюжестью и коровьим взглядом подруги. Но это поздней. А тогда, несколько лет назад, после долгих раздумий, Королев предложил Саше поучиться в Лондоне. Она загорелась, его это насторожило, но брать предложение назад он не стал — тем более все же неплохо было вырвать дочь из ее безмозглого окружения.

Надо сказать, Сашка была девочкой почти гениальной: рисовала, лепила, играла на фортепьяно не только Моцарта, но и Сальери, читала в оригинале Дюма и Шекспира, а историю знала лучше, чем преподаватели институтов. Все ей давалось легко, и Королев возлагал на нее большие надежды. Правда, экономика ее совсем не радовала, а тащилась Сашенька от подлинного искусства. Но Королев пока об этом плотно не думал. В глубине души он был уверен, что когда-нибудь Принцесса примет от него весь этот бизнес, созданный им лично, вручную.

Королев рассчитывал, что западное общество настроит дочь на правильную волну. И вот тринадцати с половиной лет Саша Королева отправилась на учебу в независимый колледж для особо русских детей. В город Лондон, Соединенное Королевство.

С глаз долой — из сердца вон, расстроено думал Королев, поднимаясь на борт самолета в Международном аэропорту Льюис Кэрролл.

Но не тут-то было. Вернувшись в Москву, он заскучал, забеспокоился, о делах думать не мог и на уикенд помчался к дочурке. Та слегка удивилась, но сделала два-три звонка, что-то там отменила и честно погуляла с папой по Сити, покаталась на двухъярусном красном автобусе, посетила музей Шерлока Холмса, от которого ее тошнило с детских лет (не от музея — музей, кстати, нормально сделан, скромно, — от Холмса, ей больше нравился патер Браун, «он хоть думать умеет и чувствовать по-настоящему, а не только на коленках ползает с лупой…» — так она говорила); вечером они посмотрели веберовских «Кошек» в одном вест-эндском театре, а ночью Саша показала отцу Сохо, подумав, что он удивится. Воскресенье провели в благообразном — уже ставшем, как прежде, благообразным после десятилетий иммигрантского засилья Гайд-Парке.

Королев успокоился, улетел в Москву и стал чуть ли не ежедневно Саше звонить, раз в два-три месяца к ней наведывался, а в каникулы увозил ее на тропические острова. В первую же разлуку с дочкой он понял, что ближе человека у него нет и не будет. Да не просто понял — почуял. Вот так. А говорят, олигархи — козлы бессердечные. Ничего не козлы. Нормальные люди. Только богатые. Вот Королев, например, оказался приличным отцом.

В бизнесе Королева все двигалось четко, по плану. Единственная головная боль — информация. Нужно было вовремя узнавать о телодвижениях конкурентов крупных нефтяных компаний — и потенциальных и сущих партнеров. Всякий раз Королев нужные сведения добывал, но с большой нервотрепкой и за обидные деньги. А до начала наших событий вообще какие-то сбои пошли в информации. Сведения приходили с запозданием и душком. Это стало плохо влиять на дела, сорвалось несколько верных контрактов, серьезно уменьшились прибыли. Не то чтобы империя Королева пошатнулась, но…

И тут произошло кое-что. Открылись новые перспективы. С появлением в поле зрения магната странного молодого человека.

Прежде чем углубиться в подробности, еще несколько фраз о бизнесе Королева. Несколько общих скучных фраз.

Нефть — это черное золото… Банально и глупо. Нельзя так начинать рассказ о тоскливых вещах. Надо иначе. Торговать нефтью — занятие неблагодарное… Интересно, почему это оно неблагодарное, если Королев благодаря ему стал одним из богатейших пацанов Земношарья?! Попробуем проще и человечнее.

Когда Королев начинал в молодости простым геологическим разведчиком, он не задумывался о том, что нефть — это обалденные «бабки». Королев ездил в экспедиции, пел у костра на гитаре старые, но вечные песенки про осень, дождь, снег, город золотой и группу крови на рукаве, целовал как бы застенчивых девушек-солнышек в розовые щечки за елками в дикой тайге, простужался, чесался от комаров, пил самогон, спал в средневековых брезентовых палатках и был счастлив если не физически, то душой.

Но это все — бахрома. Главное: Королев видел сквозь землю. Не в прямом смысле, не подумайте лишнего. Особый нюх у него был на нефть. Он всегда точно знал, где она есть, паскуда. И находил в самых неожиданных местах золотце свое черномазое. Сначала показывал, на карты наносил. А потом повзрослел и показывать перестал, жадничал немножко. Отмечал, конечно, но на собственной карте, секретной.

Королеву к тому времени исполнилось лет двадцать шесть. Уволился он из геологов-разведчиков, понастроил нефтяных вышек на Урале да в Сибири — через подставные госпредприятия. Набрав на Западе кредитов. Умудрившись набрать. И рассовав взятки кому следовало. У нас. Чтоб не трогали. А официально открыл СП — производство точных приборов для нефтяной промышленности. Скорее, в качестве отмазки. Хотя приборы действительно были, какой-то кулибин работал на Королева в Перми.

Главной жилой стала нефть. Много нефти. Очень много. Так и покатилось. Королев торговал левой нефтью, а деньги складывал в Европе. Много отдавал большим государственным чиновникам, но это не мешало ему постепенно становиться одним из крутейших людей по эту сторону эклиптики.

Никакие катаклизмы российской политической жизни в принципе не могли повлиять на дела Королева. Единственное, что беспокоило, слегка, — западный рынок нефтепродуктов. А точнее, информация. Олигарх стал получать ее, как уже было сказано, чуть подпорченной, лежалой. И нужно было Королеву, по идее, увольнять весь информационно-аналитический отдел, втуне ядствующий его хлеб. Он бы и уволил, но, так получилось, отвлекся, вернулся однажды домой и обнаружил Принцессу в крайне заплаканном виде.

Сашка тихо материлась сквозь зубы и поскуливала в своей комнате. Первая мысль Королева была о беременности. Потом — о зубной боли. Но когда дочь рассказала, он понял, что дело где-то посередине — речь шла о несчастной любви. Он пытался шутить:

— Да ладно, дочка, вспомни этого… Дэна, ну, того патлатого байкера. Ты собиралась с ним в кругосветный… м-м-м… трип на «Харлее». Причем на «Харлее», который должен был купить ему я, потому что у его «Урала», гнившего на даче под Истрой, не было колеса!..

— Во-первых, мы хотели не «Харлей», а «Хонду Золотое Крыло». Скромную. Даже без автопилота. А во-вторых, ты ни фига не сечешь, папа! Дэн был бескорыстный. С ним не срослось, потому что… Неважно… Сейчас все совсем по-другому. У него серые волосы, серая одежда, только глаза желтые… Но это, по-моему, линзы. Он такой…

— Ага, весь серый. И зовут, соответственно, Серый… Что?!.. Желтые линзы?!..

— Блин! Папа!..

— Ну, хорошо… Как его зовут?

— Не знаю.

— Та-ак.

— Да нет, он представился…

— Все-таки представился. А я думал, и так обошлось.

— Я больше вообще ничего не скажу! — отвернулась Принцесса.

— Ну, не сердись, не сердись. Я слушаю.

— Если бы мне не нужна была твоя помощь, я бы…

— Хорошо, хорошо, я все понял. Нормально: об отце вспоминаем, только когда «папа, спасай».

— Ну пап…

— Рассказывай, горе…

— Он сказал, что его зовут Кот.

— Так, еще бандитов нам не хватало.

— Не бандит. В том-то и дело. Было бы слишком просто. Пап, узнай, кто он и как его найти, а?..

— Сашенька, да как же я узнаю? Нет ни фамилии, ни имени, ни фотографии. Ты думаешь, я бог?

— А ты думаешь, нет? Папка, ну попробуй, пожалуйста… А то мне скоро уезжать… Я же там зачахну, среди басурманов.

— Всегда знаешь, чем старика взять. Принцесса!.. Помоги-ка… Запонку…

— Старик… Тоже мне. Сколько твоей последней полинке лет?

— Ее зовут Марфа.

— Ого! Хотя это без разницы. Все твои подружки — полинки. Все манекенщицы и фотомодели. Даже если они марфы и феклы.

— Марфа — стилист.

— Ну да. Вот и я про то. Единство стиля. Классика жанра.

— Сань, ты однако…

— Ну пап, не обижайся, шучу я. Так что, узнаешь?

— Где он бывает?

— В «Мальчике».

— Ага. В кислотном клубе.

— Он не кислотный. Дай галстук перевяжу.

— Сань, я попробую. Но ничего не обещаю. Ну все-все… Спасибо.

— Подожди… Ты никогда ничего не обещаешь, но всегда все делаешь. Вот теперь клево. Двойной узел. Видишь?.. На узле, снизу, второй слой выглядывает. Тебе очень идет.

— Кто ж тебя так льстить-то научил?

— Тяжкое детство на улице, дэд.

— Насчет деда — ты это брось. Рано. Все, Принцесса, я уехал. Постараюсь что-нибудь узнать. Пока.

После этого разговора Саше стало полегче, как всегда после разговоров с отцом.

Узнать ни шиша не удалось. То есть удалось, но не то. В Москве нашлись всего три Кота: бригадир крылатских боевиков, один бомж с Арбата, он же бывший художник-концептуал, и еще «мальчик по вызову» из конторы «культурного отдыха», да и то с последним ошибочка вышла, потому как не «Кот», а «Хот», что отражает — он пояснил — его редкий в наше гиблое время профессиональный тонус. Все фотографии Саша отвергла. Все мимо. Впервые колоссальные связи Королева родили мышь. Вместо Кота.

Принцесса еще несколько раз ездила в «Мальчик», но безрезультатно…

Близилось время учиться. Сашенька готовилась отбыть в Лондон с двумя обидами: легкой — на папу и страшной — на остальной мир.

Королев уже видел расставание: он обещает, она обреченно кивает, он целует, она уходит, он мрачно уезжает из «Шереметьева-3» в лимузине с закрытыми стеклами. Так и случилось бы, наверное, — это в кино люди легко преодолевают препятствия… И кончилась бы эта история, как следует не начавшись, — он закрутился бы и забыл, она попереживала бы и снова влюбилась… Если бы за несколько дней до отъезда Принцессы не случилось кое-что важное.

В середине рабочего дня, около тринадцати ноль-ноль, в офис Королева явился молодой человек от некоего Егора Ф. Мельникова. У посетителя были пепельные волосы, серая стильная одежда и ярко-желтые линзы в глазах. Как он пробрался через секьюрити и референтские кордоны — неясно; раскрасневшаяся секретарша из приемной рассказала потом, что его «не было не было а потом вдруг появился словно из компьютера выпрыгнул и сказал что известный в стране журналист а лицо у него и правда знакомое где-то вроде видела симпатичный такой…» (В этом месте Королев, слушая сбивчивый рассказ, хмыкнул и многозначительно повел бровью, посмотрев с новым интересом на свою секретаршу.) Странный посетитель из приемной прямиком прошел в кабинет и признался, что вынужден был прибегнуть к маленькой хитрости, на самом деле он не корреспондент «одной известной газеты», а дело, собственно, в том, что господин Мельников может помочь господину Королеву в его небольших, но досадных затруднениях с информацией.

Неизвестно, откуда взялись эти распечатки, но на стол перед Королевым легла копия свежеподписанного контракта между двумя крупнейшими нефтяными компаниями. О контракте никто посторонний не знал, информация была закрытой наглухо. Потому что тот, кто будет в курсе заранее, сможет заработать столько!.. Итак. Гость предложил Королеву проверить информацию на деле и обещал через день-два наведаться снова. Олигарх заподозрил было козни злодеев, но, будучи мужиком рисковым (а еще интуитивно чувствуя, что парнишка этот не врет), все продумал и приказал одних акций купить, других продать (немного) — и выиграл. И моментально пожалел, что не сыграл по-крупному.

На следующий день Королев ждал вчерашнего посетителя с самого утра. Гость не пришел. Королев приказал узнать, что за гусь Егор Мельников. Сыскари разыскали нескольких стариков, алканавтов, работяг, какого-то безработного художника, совсем пацана… Королев решил, что настоящее имя таинственного благодетеля от него скрыли.

Прошло несколько дней. До Сашиного отъезда оставалось совсем ничего. Принцесса не могла сидеть дома. С утра она бродила по городу и мечтала случайно встретить Кота на улице, а вечерами ездила потанцевать в «Мальчик-с-пальчик», чтобы хоть как-то отвлечься.

Как девушка настойчивая, Саша продолжала расспрашивать про Кота всех знакомых. Безрезультатно. Постепенно горе стало притупляться, на душе полегчало, но глаза остались мутными, серыми, а огонек, казавшийся вечным, потух. Мужики перестали пялиться на Сашку со всех сторон, как было всегда. Скисла Принцесса. Сдулась. О Лондоне стала думать, как о выходе из положения!.. Это ж надо такое!..

Гуляла она так, гуляла и незаметно очутилась возле отцовского офиса, милого домика ростом в сто этажей. Дай, думает, зайду. Зашла. Идет себе. Отвечает дежурной улыбкой на приветствия охранников, вызывает лифт, поднимается на последний этаж, заходит в холл с полукруглыми окнами-глазами, смотрящими в облака… И надо же было такому случиться, что именно в эту секунду дверь отцовского кабинета распахнулась, как пола дорогого халата, и оттуда плавно вырулил Кот.

Глава девятая. МАРКИЗ КАРАБАН

У Марка Измайловича Карабана обнаружилось сердце. Не в том смысле, что вылезло наружу, а в том, что последнее время Марк его чувствовал: сердце болело. Карабан обращался к врачам, но ничего трагедийного ему не сказали. Тем не менее Марк подозревал, что дела его плохи. Это — странная, но правда. Иногда врач не может обнаружить болезнь, потому что она не имеет отношения к физиологии, а сам пациент прекрасно все знает. Марк надорвал свое сердце, живя в постоянном вранье.

Карабан ни бельмеса не смыслил в информатике, программировании и компьютерах. Но проблема в другом (мало ли кто в чем не разбирается) будучи полным дилетантом, Марк не мог в этом признаться. Даже себе. К тому же вел себя высокомерно, чванливо и закомплексованно. Даже один. Впрочем, при его наружности жгучего мачо (хоть и порядком обрюзгшего) это было почти органично.

Учиться Марк уже не мог по причине дряблости серого вещества, а нахвататься знаний от коллег и сотрудников, хоть самую малость, — оказалось слабЄ. Более того, для него это было, по старинке говоря, западло: как так, показать свою некомпетентность!.. Тогда меня любой хмырь подсидит, нет, лучше я буду делать вид, что все знаю, может, никто и не догадается, что Марк ни перца не смыслит, думал Карабан.

Трудно ему было. Другой на его месте давно бы уже нахватался, а у него совсем не работала память в служебных делах, вот что касается морских свинок, тут проблем не бывало — запоминал все до мельчайших подробностей, более того, сам домысливал кое-что в правильном русле. Своей любимице Пигги — разработал такой рацион питания, что она выросла до размеров бульдога… почти.

Так вот, ограниченность господина Карабана заключалась еще и в том, что держался он за вещи ненужные и вредные бизнесу. И, наоборот, не держался за прочие. К примеру, он доверял сплетням всяких педрил и страшно ленился узнавать тех, с кем работал, — считал ниже своего достоинства проявлять к ним хоть какой-нибудь человеческий интерес.

Может создаться впечатление, что Марк — какой-то додик. Это не так. Господин Карабан был вполне уважаемым человеком и трудился генеральным директором крайне преуспевающей компьютерной фирмы, которая занималась не только торговлей, но и программированием, консультациями, маркетингом, статистикой и много еще чем в области информатики и виртуальности.

То есть Марк Карабан честно играл роль генерального директора в фирме, которая ему не принадлежала, преуспевал, получая астрономическую зарплату, но не мог насладиться плодами дел рук своих, поскольку плодов этих не было, вернее, это были плоды чужих рук. Вот так примерно он и влачил. С болью в натруженном сердце.

Марк был одинок. Жены от него ушли, детей не случилось. Одно время он страдал от одиночества, а потом ничего, попривык. Как-то вышел на одну сутенершу, чтобы поставляла ему время от времени… Хотя подробности эти нам ни к чему.

Проблемы с сердцем усугубились у Карабана после того, как он получил по электронной почте пикантную жанровую фотографию, изображавшую его самого в обществе крайне юного человеческого существа без одежды.

Марк немедленно встретился со своей специфической знакомой и потребовал ответа. Та пришла в недоумение, а потом призналась, что действительно заказывает фотографии всех клиентов, которые «отдыхают» на ее территории, на всякий случай; но она понятия не имела, как из компьютерного архива с такой защитой мог быть изъят этот снимок.

Карабан возмутился и собирался наказать сутенершу. Та пожаловалась господину Соловью — настоящему хозяину фирмы «МарКом», а также многих других организаций, в том числе и агентства досуга. Соловей был в курсе архива кино- и фотодокументов богатых извращенцев, более того, сам шепнул сутенерше идейку таких вот своеобразных досье.

Соловей повел себя, с точки зрения Марка, невнятно. Быстро замял конфликт и почему-то заинтересовался шантажистами. А еще попросил Марка в случае их повторного появления назначить им встречу и пообещать выполнить любые условия, сам же гарантировал легкое решение проблемы.

Так и случилось — шантажисты потребовали с Марка денег, он согласился и назначил время-пространство, которое указал Соловей. Переговоры велись методом виртуальной переписки. Больше Марк по этому делу никаких беспокойств не имел — у него был строгий, но заботливый босс.

Одной из немногих отвлекалок в напряженной борьбе с экзистенсом были для Марка компьютерные игры — единственное, что он мало-мальски постиг. Карабан с детским удовольствием мочил монстров в «бродилках», закладывал дикие виражи, плевался ракетами и бомбами в «леталках», и вообще, всякие симуляторы-имитаторы были близки его неправдивому сердцу.

Сеть Маркиз знал на уровне «чайника» и любил «поваляться» в «кроватке». Там он выдавал себя за юношу и назывался «Маркиз Карабас». Воспринимали его адекватно нику и текстам.

Маркизом его прозвали на фирме, и ему это прозвище нравилось, он им даже втайне гордился. Правда, так было не всегда. Поначалу Марк болезненно воспринимал не только кличку, но и вольную интерпретацию отчества. На самом деле он был Исмаилович, но острые на язык подчиненные быстро «омосковили» гордое мусульманское отчество и стали звать Карабана Марком Измайловичем. Некоторое время Марк вздрагивал каждый раз, когда слышал что-нибудь о районе Измайлово.

Все это быстро прошло, Карабан полюбил гулять в Измайловском парке и стал думать о нем как о некой виртуальной собственности. Да и прозвище перестало раздражать, Маркиз окончательно принял этот присвоенный народом титул.

Как-то раз, примерно когда Марка напрягли шантажисты, один сетевой фантик по имени «Шарль» предложил Карабану сыграть «онлайн» в чумовую игрушку под названием «Кот в сапогах». Игрушка — новье, навороченная «стратегия». Марк с удовольствием согласился — нужно было как-то отвлечься. Шарль сбросил ему координаты игры; выбрали роли. Марку достался Людоед. Он должен был укрепить свой Замок от проникновения хитроумного Кота и ждать наступления.

В сущности, игрушка была обыкновенная, похожая на многочисленные старые поделки в стиле «фэнтэзи», такие Марк знал и когда-то любил, поэтому новую игру воспринял с ностальгической симпатией. В его распоряжении были воины, переодетые крестьянами, собственно крестьяне, дружина Замка, Маг, несколько чахлых слонов и пара вяловатых драконов в конюшне; один из них иногда облетал с дозором окрестности; еще имелись всякие баллисты, золото в недрах, рудокопы, подрывники-пироманьяки и прочее, прочее, прочее — ну и то, что сам Людоед мог превращаться в кого угодно от дракона до таракана.

В распоряжении противника был хитрый Кот с кучей прибамбасов и дружественный Король, который в случае надобности мог подтянуть всю свою рать, включая придворных волшебников, менестрелей, шутов.

Ставками в игре были: с одной стороны — Замок Людоеда и все угодья, с другой — принцесса, на которой женится герой-победитель. Ну, еще дружба короля и полцарства в придачу. В сущности, детский сад. Ни дружба Короля, ни женитьба на капризной принцессе Марка не интересовали. Он играл просто потому, что играл.

Марк изучил свои и противника возможности, всех расставил по местам, посадил Людоеда пировать в зале перед громадным камином и приготовился. Кот медлил.

Гость опять появился внезапно. Правда, на этот раз не из воздуха, а пришел в приемную, как человек. Поинтересовался, воспользовался ли Королев информационным подарком. Не получив ответа, с ухмылкой выложил следующую порцию.

На это раз все было куда заманчивее. Королев мог оттопырить наилучший контракт за все время своего магнатства. Вкратце: у некой компании из-за серьезных аварий образовался недостаток нефти. Поэтому некая страна недополучит нефти по контракту. Страна срочно ищет нового поставщика, с которым готова заключить долгосрочный контракт.

Перед Королевым лежала не просто сверхсекретная информация, которую охраняют трудно представить какие службы безопасности, перед Королевым раскинулась карта Клондайка. Благодаря этой информации можно заключить грандиозный двойной контракт и сосать деньги с обеих сторон.

Гость изложил условия Мельникова: сумма за пакет бумаг и определенный процент со всех сделок, которые повлечет за собой предложенная информация. Королев признал условия приемлемыми и согласился, почти не торгуясь. Молодой человек холодно улыбнулся, и вдруг Королева осенило: у нового знакомого были ярко-желтые глаза и серые волосы…

— Очень верно подметили, господин Королев. Те же приметы. И имя то же. Я — Кот. Простите, что не представился раньше.

Королев проглотил странную проницательность гостя. Впервые за много лет он не знал, как реагировать, поэтому не отреагировал вовсе. Он думал.

Ах, Сашка, Сашка… Что-то здесь не то. Королев представил себе дочь в обществе этого блестящего наглеца и ужаснулся.

После долгой паузы Кот сказал, что торопится по важному делу, пообещал связаться, намекнул на большие возможности и быстро ушел.

«Ну уж Сашку-то в это вмешивать совсем нельзя», — подумал Королев, оставшись один. Он любил и умел рисковать. Но только не дочкой.

В Белой Башне уютно светилось окно.

Людоед сидел в дубовом кресле, обитом кожей крылатого зубра, и отрешенно смотрел на огонь. Людоед знал, что к нему пробирается какой-то Кот, но даже не предполагал, чего можно ждать от этого гостя.

Людоеда давно беспокоило сердце. Словно засело в груди тяжелым раскаленным ядром.

Пламя жадно лизало валуны, из которых много лет назад был сложен очаг. Именно очаг, камином его не назовешь — любой гость, случайный путник, застигнутый в дороге грозой, поплатился бы за такую неточность.

Людоед вспоминал вкусные туши пилигримов, купцов, рыцарей, их слуг и даже мулов и лошадей, что вращались в разные годы на вертеле в обрамлении этой рамы из серых камней, в глубине очага закопченных настолько, что казались глыбами каменного угля. У туш были разные нравы, они по-разному говорили. До разделки, конечно.

Людоед улыбнулся, вспомнив того забавного скомороха с кудреватыми бакенбардами, который рассказывал про каких-то витязей князя Владимира, про большую говорящую голову. Он смешно картавил. И кот у него был интересный, ученый, все бродил туда-сюда. Да, скоморох оказался вкусным, несмотря на субтильность и смуглый цвет кожи.

Все это Людоед вспоминал не совсем обычно. Вспоминал то, чего никогда не было, сочинял свои воспоминания. Иногда ему казалось, что он ощущает вкус человечьего мяса, которого ни разу в жизни не пробовал. Его людоедство было придуманным. Сначала им самим, для того чтобы отпугнуть непрошеных гостей и, главным образом, женщин — после нелепой короткой женитьбы он не хотел видеть этих лживых вертлявых существ, — потом люди стали сами сочинять разные небылицы и с удовольствием разносить их по свету. И все-таки, несмотря на дурную молву об этих местах, путники сюда попадали. Кто по незнанию, кто по дерзости.

С нахальными храбрецами, которые хотели очистить эти земли от «кровожадного злого чудовища», Людоед разделывался в честных поединках; а победив, тела предавал земле на маленьком деревенском кладбище. Некоторые рыцари поумней не упорствовали. С такими Людоед дружил, а они, узнав его историю и распрощавшись, с удовольствием поддерживали легенду среди легковерных людей.

С прочими, мирными путниками Людоед тоже умел договариваться. Кому-то платил, кого-то обманывал (мол, Людоед живет в другом месте), с кем-то был откровенен.

Некоторые гости (особенно из подкупленных), оказываясь в городах, пытались рассказать людям правду. Им мало кто верил.

Спустя некоторое время все уже знали о кровавом отшельнике Дракуле, а страной его обитания стала считаться некая Трансильвания. Понятно, что это полная чушь и в этом Мире нет никакой Трансильвании. Возможно, есть в реальном, но только не здесь.

Людоед постарел. Это случилось как-то сразу, скачком. Еще недавно его радовали и не утомляли опасные игры с хитрым мальчуганом, который стал потом начальником разведки одного короля, женился на длинноногой фрейлине с ярко-алым ртом, растолстел, обрюзг, отупел. Какой был противник… Все изменилось… Или просто прошло много времени? Но раньше время не имело значения.

Кажется, еще совсем недавно мальчик проезжал мимо Замка с целой свитой и заглянул к Людоеду в гости. Они славно поболтали тогда, сидя у этого очага. Говорят, мальчика недавно убили. Какие-то пришлые разбойники. Тело нашли без головы. Людоед очень горевал. А в народе появилась новая легенда об очередном злодействе.

Когда боль утраты притупилась, Людоеду особенно стала нравиться одна трогательная деталь этой басни. Оказывается, засушенная голова бывшего гения долго стояла на обеденном столе Людоеда в качестве украшения и для возбуждения аппетита, а потом надоела, и Людоед разгрыз ее в припадке злобы. Редкая чушь. Но тогда хоть такие сказки рассказывали, а теперь… Скучно… Эх, ладно, чего душу травить. Пусть скорее придет этот Кот. Все развлечение… А вдруг он окажется таким же хитрым и опасным, как Мальчик-с-пальчик?.. Да нет, вряд ли…

Луна через высокие узкие окна заливала зеленым светом обширный зал, гобелены на стенах, бесконечные книжные полки, уставленные толстыми зачитанными фолиантами. Людоед заснул прямо в кресле. Он прикрывал рукой левую сторону груди, изредка скрипел зубами и зябко ежился — дрова в очаге прогорели и теперь только тускло светились сквозь слой золы, не давая никакого тепла.

Внешне Марк жил обычно: днем делал вид, что работал, вечерами выезжал ненадолго на светские рауты, но в голове его плотно засела мысль об игре. Когда он думал о ней, даже сердце отпускало. Или так казалось. Вообще сердце беспокоило его все больше и больше. Врачи по-прежнему пожимали плечами и советовали попить что-нибудь легонькое, невралгическое, типа «валокордина».

Марк стал больше времени проводить дома, в огромной квартире, со своими морскими свинками. Он с нетерпением ждал начала игры. Сетевой партнер время от времени скачивал ему послания с извинениями: неотложные дела. Марк ждал. Ему хотелось сразиться с Котом. Он чувствовал необъяснимое родство с Людоедом. А иногда ему казалось, что это он сам меряет тяжелыми шагами громадный гулкий зал с высокими сводами и узкими стрельчатыми окнами.

Глава десятая. КАК ВОШЕЛ КОТ — 3

Перед Людоедом простиралась его земля. Солнце высоко висело над горизонтом, за которым начиналось таинственное неизвестно что. Когда-то Людоед мечтал побывать в этих невообразимых далях, но сколько ни шел или ехал верхом, сколько ни летел на драконе или сам, превратившись в какую-нибудь крупную птицу, — ему так и не удалось добраться до тонкой линии, где сходятся небо и лес.

Королевства, расположенные поблизости, Людоед изучил как собственный Замок, но дальше продвинуться не мог. В конце концов он оставил затею заглянуть за горизонт и постарался как можно удобней устроиться в собственном Мире. И вот сейчас Людоед смотрел из окна башни и чувствовал, что это цветное пространство уже не так радует его, как в те далекие времена, когда он отказался от мечты и окунулся в мелкие чудеса, в любовь и войну.

Внизу, прямо под окнами башни, был опущен вратный мост, который держали с обеих сторон толстенные цепи. Мост был сделан из самых мощных дубов и окован самым крепким железом Страны Людоеда. По мосту разгуливали два тролля, похожие на валуны, поросшие мхом. Они любили играть в кости и теперь переругивались, пытаясь отыскать закатившийся кубик размером с человеческую голову. Людоед и предполагать не хотел, из чего сделаны кубики-кости этих твердокаменных стражей.

Несмотря на неуклюжесть, тролли могли за несколько секунд поднять мост, закрыв доступ в крепость, и выпустить из стены Замка в широченный глубокий ров, наполненный мутной коричневой жидкостью, громадных крокодилов. Высунув треугольные головы из воды и уставившись на крепостные стены желтыми неподвижными глазками, эти болотные твари будут ждать свежей подачки. Людоеду всегда было жалко, когда воины неприятеля падали в ров. Временами он подумывал отказаться от крокодилов совсем. Очень уж они кровожадны. С ними игра становится грубой.

Сразу за рвом начинались луга. Тут паслись стада Людоеда: коровы, овцы, свиньи — он любил хорошо поесть, этот Людоед, ему нравились свиные отбивные, телячьи котлеты, а от бараньих потрохов он просто сходил с ума. Поэтому стадо свое берег. Пастухи боялись хозяина — Людоед часто пугал их тем, что если пропадет хоть одно животное, он съест нерадивых работников. Среди подданных он тоже поддерживал свою легенду.

Людоед скользнул взглядом дальше. За зелеными лугами ярко-синей змеей извивалась река, один берег которой — ближний — песчаный пляж, а другой каменистый отвесный обрыв.

Через реку построен горбатый каменный мост, перекрытый шлагбаумом. Суровый рыцарь и его пухлый оруженосец охраняют подступы к мосту и знают свое дело хорошо. Когда-то Людоед пригласил их позавтракать — они слегка заплутали в лесах, искали путь к каким-то мельницам, — а толстяк-оруженосец ни с того ни с сего поклялся служить Людоеду верой и правдой до тех пор, пока он их не отпустит; рыцарь сначала хмуро молчал, потом согласился, и только гораздо позже выяснилось, что он туговат на ухо (упал с мельницы) и не сразу сообразил, в чем дело, а как узнал, всполошился, да отступать было поздно, рыцарь все-таки, как ни крути, — слово давши, держись. Людоед их пока не отпускал. Зачем? Хорошие люди, скромные. Живут в хижине рядом с мостом, едят мало — ну, убьют оленя раз в месяц. Уж лучше пусть мост охраняют, чем шататься по свету без дела.

Людоед не терял надежды, верил, что пригодятся ему не только рыцарь, но и боевые слоны, и драконы, и Маг, который скучал в подвалах, изобретая всякую чепуху вроде огненных шаров для метания. В кого их метать?.. Не с кем воевать, некого побеждать.

За рекой желтели поля, усыпанные мошками-крестьянами в широкополых соломенных шляпах. Крестьяне вечно что-то пели и размахивали вилами, перебрасывая с места на место и закидывая на подводы целые скирды соломы. Зерно уже убрано, скоро новый сев. Пастораль… Но Людоед знал, что скрывается за этой мирной картиной. Стоит только возникнуть опасности, как крестьяне мгновенно обрастут толстой кольчугой, вместо шляп на их головах появятся шлемы, вилы и грабли в руках превратятся в мечи, копья и колья, а лица из добродушных станут свирепыми, как морды вепрей. Метаморфозы здесь дело привычное.

Поля вплотную подходили к деревням. Деревушек было три, домики в них стояли уютные, беленые, с черепичными крышами, во многих жили хорошенькие девушки, а иногда появлялись и детки. Время от времени Людоед наведывался в эти деревни и часто отправлял туда Мага — помочь молодым мамашам: мало ли где в хозяйстве может пригодиться настоящее волшебство… Ох, как же сердце болит, словно в очаге, на вертел нанизанное, жарится для дорогих гостей…

За деревнями начинался лес. Точнее, сперва подлесок, а затем уж — стена вековых елей, сосен, дубов, кленов, вязов, буков, тополей, лип. Как-то, лет двести назад, Людоед увлекся ботаникой и купил несколько саженцев эвкалиптов. Три из них выжили, и теперь живые башни возвышались по одной в центре каждой деревни.

Кажется, не так давно в сплетениях толстых ветвей кто-то поселился… Какие-то крылатые… Нет, отсюда не разглядеть. Еле заметные крылья… Полупрозрачные. На драконов вроде не тянут… Интересно, кто это такие? Деревенские описать их толком не могут, говорят, похожи вроде на птиц, зверей и насекомых одновременно, а откуда взялись — непонятно; часто нападают на прииски и таскают у старателей золото. Людей, правда, не трогают, даже подрывников, хоть те и спят где придется.

Людей они не трогают… Еще бы они трогали людей! Но золото им зачем?.. Нет, с этим надо как следует разобраться. Съездить туда надо бы… А может, удастся пополнить закрома мясом этих летающих тварей. Судя по всему, размеров они не маленьких. Еще говорят, что они прилетели из-за моря, которого из этого окна не видно, — оно с другой стороны Замка.

К тому горизонту тоже пытался летать Людоед. Напрасно. Море казалось безбрежным. Однажды Людоед чуть не утонул, когда дракон под ним стал выбиваться из сил. Если бы не маленький островок, что чудом вырос среди водной глади, они рухнули бы в волны и вряд ли спаслись бы.

Как-то раз Людоед затеял построить корабль. В Замке гостил тогда один Мореход с Востока. Мореход тоже хотел уплыть за горизонт. Он побывал во всех известных портах, и ему все наскучило. Купцы говорили, что где-то за морем есть другая земля. Правда, там никто не бывал…

Корабль получился чудесный, со стройными мачтами и алыми парусами, Людоед согнал тогда всех крестьян, подрывников, жителей Замка: слуг, поваров с поварятами и прочих дармоедов — на верфь. Даже Мага заставил что-то там колдовать. Одного полотна на паруса было наткано столько, сколько не ткали за все существование Замка.

В день отплытия, рано утром, Людоед вышел на широкий песчаный берег. Корабля не было…

Вскоре выяснилось, что глупый и недоверчивый Мореход, боясь, что Людоед его съест, навербовал себе команду из крестьян, недовольных строгими порядками, тайком обучил, пока шло строительство, ну и сбежал, подсыпав Людоеду какой-то снотворной травы в вино во время последней трапезы.

Спустя некоторое время обломки корабля выбросило на берег. И тогда Людоед окончательно понял, что не сможет покинуть эту страну. Прийти из другого мира нетрудно, а вот уйти…

Людоед опустил подзорную трубу и отошел от окна. Давненько он не оглядывал окрестности, а уж когда лично выезжал — и не вспомнить. Проехаться, что ли? Тем более, не ровен час этот Кот явится… Битва, похоже, будет жаркая. Как только Маг рассказал про Кота, Людоед понял, что дело серьезное. Нужно делать новых воинов, конницу, готовить всех слонов и драконов. Маг обещает какие-то новые баллисты, да и сам, похоже, кое-чему новенькому научился, пока сидел без работы. Наверняка. Судя по хитрой ухмылке в белую бороду.

Значит, война… Волнительно, заманчиво — так давно этого не было! Надо будет еще раз проверить, все ли в порядке. Но сперва — перекусить.

Тяжело скребя дубовыми бревнами ножек по каменному полу, Людоед передвинул любимое кресло, сел за обширный неструганный стол и, взяв со стола большой медный колокол, громко позвонил.

Прошло несколько мгновений, отворилась высокая двустворчатая дверь, и в зал вошел кто-то незнакомый. «А где слуги? Куда все подевались, в конце-то концов?» — раздраженно думал Людоед, пока незнакомец приближался, отсылая цоканье шпор под далекий сводчатый потолок и из точки превращаясь в фигурку.

Когда он наконец подошел настолько близко, что можно было сосчитать количество волосков в усах, топорщившихся на нахальной физиономии, Людоед вышел из оцепенения. Перед ним стоял Кот-В-Сапогах…

Вечером раздался звонок на коммуникатор Королева. Звонил Кот. Королев попытался было узнать откуда ему известен этот номер, но Кот не позволил и слова сказать. Страшно гримасничая, он выпалил, что Мельников в большой опасности и срочно нужна его, Королева, помощь. Дело не связано с информацией, это личные дела Мельникова. Но под угрозой может оказаться сотрудничество — опасность смертельная.

Дело в том, что Мельников сидит в Москве-реке и мерзнет — прячется от бандитов, которые его почему-то достали. Нет, никуда звонить не надо. Есть отличный план, но кое-чего не хватает. Нужно прислать на Котельническую набережную, под мост, машину, двух телохранителей и хороший черный костюм размера 178-96-82 с рубашкой, туфлями и галстуком. Это не номер комма, а размер костюма! Туфли — сорок второй. Все нужно на время. На сегодня.

Королев удивился, но отправил своих людей купить все, что просили, и велел выполнять в точности указания Кота. Сам тоже хотел поехать, но вспомнил о важной встрече в Кремле, отменять которую было бы глупо. Королев приказал старшему охраннику доложить обо всем утром лично ему, первым делом.

Наутро охранник пришел в офис и рассказал следующее.

— Короче, приехали на набережную, к мосту, возле высотки. Уже купили костюм, все… Сразу подошел этот, с желтыми линзами. Фраер!.. Давай, говорит, костюм. Я достал пакет. Он забрал и свалил под мост, в тень. Через пару минут выходит, уже в костюме. Сначала я думал, он же. Только в темных очках. Садится в тачку и называет адрес. Недалеко, в Марьиной роще. Едем. Всю дорогу молчит. Приезжаем на место. А там «стрела», блин! Мы за «волыны», а он нам говорит: вы в стороне стойте. Если вдруг что и первый выстрел в меня будет мимо, тогда стреляйте. Поняли? Ну а чего? Коротко и ясно. По-деловому. Все-таки разные люди оказались. Этот, вообще, мне больше понравился, чем тот желтоглазый. Хотя похожи дико. Близнецы. Ну вот. Пошел он бакланить с братвой. Долго им чего-то втирал. Они сначала шумели, потом стали внимательно слушать, потом звонили куда-то. Там один знакомый был, Борода, Арсений, с Сухаревки, в Чечне он служил, в моем полку, только раньше уволился, очень давно это было, а как сейчас его помню, крутой был сержант, как он чернозадых мочил… Извиняюсь… Ну и это… Минут через сорок сели по машинам и поехали за город. По Рублевке. Недалеко. Там серьезный человек живет, вы его знаете, Соловьем зовут, к нему так просто не ездят, только если зовет. В комнату, где переговоры шли, нас не пустили. Но примерно через час этот ваш Мельников оттуда вышел, а Соловей его под белы рученьки провожает и чуть руки ему не целует. Пацан садится к нам в машину, расслабляется, руки у него трястись начинают, он просит выпить. Наливаю вискаря. Он — залпом, потом еще дозу. Все, говорит, слава богу, на волосок от смерти был, а теперь все. Нормально. Будут дела. Ну, короче, приехали обратно на набережную. Он ушел под мост. Потом этот, желтоглазый, вышел. Все, говорит, ребята, спасибо, что выручили. И костюм отдает. Я ему: мол, босс велел оставить — презент, — ну как вы сказали. Он усмехается и благодарит.

Значит, Соловей… Что может связывать этого монстра с моим новым желтоглазым знакомым? Королев почувствовал, что за всей этой мешаниной встреч и совпадений кроется нечто нечистое, ему показалось, что за спиной идет какая-то сложная игра. Он стал вспоминать в подробностях разговоры с Котом и, казалось, почти нащупал какую-то едва уловимую нить, как вдруг неуместно жизнерадостно запищал коммуникатор.

— Танечка, сделай нашему гостю фирменный. А мне еще рыбки…

Заказ был выполнен моментально. Когда перед Королевым поставили высокий стакан с темно-коричневой жидкостью, напоминающей чай, он вопросительно взглянул на собеседника.

— Квас-водка. Фирменный рецепт заведения. Отчень любит господин Мельников. А я все-таки больше по пиву. Светлому. Вот с этой божественной рыбкой…

Кот немного похрустел узкой корюшкой, отпил из затуманенного стакана. По лицу скользнул блик удовольствия.

— Благодарю за полотенце и одеколон, я это дело упустил — если честно, большая запара была. И вообще, спасибо, что выручили. Это было своевременно. Теперь все в порядке. Егор сунулся было к предполагаемым партнерам без пафоса… А к этим пацанам так нельзя, нужен имидж. Вот пришлось загнать его в речку и объяснить. Но он на меня не в обиде.

Кот замолчал, закурил сигару и, похоже, к теме возвращаться не собирался.

— Как я люблю сигары!.. По-моему, лучшее изобретение человека. Пожалуй, это самое яркое впечатление от пребывания в человеческой шкуре. Хотя нет, есть еще кое-что… — Кот задумался и выпустил тонкую струйку дыма.

Королев не намерен был долго рассиживаться с приятным напитком и малоприятным субъектом. Он полез в карман и вынул электронный платежник.

— Давайте вашу карточку, — сказал Королев, спокойно взвешивая сумму, которую сейчас переведет со своего счета.

Все прошло успешно, двойной контракт заключен, бумаги подписаны, Королев разбогатеет еще на несколько сотен миллионов. Он стал прокручивать в уме начало разговора о постоянном сотрудничестве… впрочем, нет, сперва стоило прощупать этих странных парней.

Кот задумчиво смотрел желтыми глазами, как олигарх переводит деньги, и понемногу прихлебывал пиво, держа стакан в той же руке, что и сигару.

— Я, знаете ли, очень спешу. И вообще, не нужно, чтобы нас видели вместе. Лучше, если вы оба приедете ко мне…

— Да оставьте вы эту банальщину. Как Штирлиц какой-то, честное слово. Вот все-таки закваска. Улет!.. Успокойтесь. Наши дела невозможно вычислить. В Сети, как партнеры, мы неуловимы, а в жизни — просто знакомые.

Магнат диву давался, почему он до сих пор еще здесь и выслушивает весь этот бред. Связался с какими-то сопляками, ведет себя как начинающий бизнесмен. Спрашивал и тут же себе отвечал.

Он с удивлением понял, что ему жутко интересен этот наглый Кот с его агрессивными выходками, интересен до нетерпения. Королев хорошо помнил, что и сам в начале своей карьеры был примерно таким. Но в этом перце было что-то совсем незнакомое. И был загадочный Мельников. Королев чувствовал, что Мельников намного круче Кота.

— Знаете, мне хотелось бы встретиться с вашим хозяином.

— С моим хозяином?..

Королеву показалось, что зрачки Кота выросли в несколько раз и глаза сделались черными.

— С Мельниковым. Уж не знаю, кем он вам приходится.

— Приходится-приходится. Удивительно, но Егор и сам хочет с вами встретиться. Хотя лично я ничего привлекательного в вас не нахожу. Вы слишком банальны. Я жалею, что он выбрал именно вас… Не обижайтесь. На ненормальных нельзя обижаться. Мельников давно это понял. Пойду позову его.

— Так он здесь?

Королев почувствовал себя идиотом.

— Пока нет. Но я пойду и позову. И он появится. Все очень просто. Тань, принеси пока этим громилам попить, а то они уже обдумали все свои наличные мысли, надо их чем-то занять.

Кот мотнул головой в сторону королёвской стражи, которая бычилась на них, сидя за одним из столиков в стороне, и ушел вихляющей походкой в служебное помещение кафе. Королев поймал себя на мысли, что этому хлыщу для полноты картины не хватает пушистого хвоста — пластика у него абсолютно кошачья.

«Ну и урода выбрала себе моя доченька», — подумал магнат с досадой.

Через минуту оттуда же, куда уплыл Кот, появился некто. Внешне, кроме некоторых деталей в одежде, он мало чем отличался от только что ушедшего, ну, правда, еще глаза были обычные, серые. А вот манера…

Он вел себя не просто иначе, почти противоположно: излишне интеллигентно, застенчиво, сдержанно, и выражение его лица было мягким, как будто не очень уверенным. И взгляд…

Те и другие глаза смотрели на собеседника. Только серые часто уплывали в сторону, словно опасаясь обидеть, а когда взгляд выпрямлялся, казалось, его обладатель занимает ведЄмую, внимающую позицию. С желтыми глазами все было наоборот. Если они уходили в сторону, то создавалось впечатление, словно хозяин отворачивается от назойливого щенка, если же взгляд был прямым, то это был взгляд властелина, чуть насмешливый и подавляющий беззастенчивостью. Но вот странно: с первых секунд стало ясно — Мельников главный.

Впрочем, Королев не был до конца уверен в том, что их двое. Он вдруг заподозрил, будто стал жертвой игры молодого афериста или маньяка. А может быть, того и другого одновременно. Единственное, что останавливало Королева, — информация, которую принес Кот от Мельникова. Она была подлинной. А значит, у ребят неограниченные возможности.

Королев понимал: все это опасно и странно, — за ними, похоже, стоят серьезные силы, не исключено, что кое-кто из врагов или конкурентов таким образом готовится потрогать олигарха за вымя, но что-то настойчиво вело Королева и не давало остановиться. Может быть, именно так проявляла себя рука судьбы?

Королев был азартен. К тому же пока никто не отнял у него заработанных с помощью Мельникова денег. Словом, они его заинтриговали, эти ребята. Очень.

Парень подошел и сел за стол. Барменша сразу поставила перед ним стакан квас-водки. Он кивнул, отхлебнул и внимательно посмотрел на Королева.

— Это что, шутка? — спросил Королев.

— Здравствуйте. Меня зовут Егор Мельников. Рад нашему сотрудничеству. И… спасибо за помощь. Вы нас очень выручили.

— Пустяки. Скажите… почему в это кафе никто не заходит? Здесь всегда так безлюдно?

— Только сейчас. Просто кафе закрыто. Вообще народу здесь много бывает. В этих спальных районах не так уж хорошо с развлечениями. Пока. А это кафе… оно принадлежит… моей семье.

— Ах, ну да, Мельников, «Мельница»… Милое заведение.

— Да нет… Но оно дорого мне как память. Его сделал мой отец. Собственными руками.

Королев удивленно посмотрел на Егора и улыбнулся.

— Скажите, у вашего брата глаза действительно желтые, или это линзы?

— У нашего брата?.. А, у Кота? Желтые. Он же Кот. Порода такая.

— Ну да… Как-то я не подумал…

— Впрочем, бывают кошки с голубыми глазами, но они, как правило, все глухие. Расплата за красоту, знаете ли.

— Ах, вот как…

— Да нет, это, конечно, линзы. Необычно, правда? Простите мне этот треп. А еще то, что вынужден вас оставить — неотложные дела. Мой… Кот продолжит переговоры. Он — равноправный партнер. А в некоторых частностях даже более компетентен, чем я. Прошу вас, если вы не возражаете, все оговорить сегодня. Он сделает вам конкретное предложение. Выслушайте его и серьезно подумайте. Постарайтесь думать не очень долго. Это в ваших интересах. Чрезвычайно рад знакомству.

Егор еще раз извинился, забрал карточку, на которую перекочевала сумма с красивым длинным рядом нулей после первой цифры, и ушел.

Через минуту появился желтоглазый.

Он бойко взялся за дело, рассказал в подробностях, как Мельников представляет себе сотрудничество, поведал о формате их информационного бизнеса, намекнул, что скоро они сменят статус и станут гораздо солиднее, потом в два счета доказал, что на Королева работают исключительно слабые хакеры… м-м-м… то есть маркетологи… и предложил всех уволить, чтобы плотно партнерствовать с Мельниковым.

— Ну что такое ваш Марк? Разве он реальный директор «МарКома»? Он же погряз в разврате и пафосе. Одна история с детскими фотками чего стоит. Если его так легко прищучить, вряд ли он может иметь доступ к настоящей информации, — не позволят, слишком уж он на виду. Впрочем, Марк Измайлович и без этого проигрышный вариант. Не сегодня завтра его сместят. Гарантирую. Так что решайте.

Хотя Кот не торопил, давал время обдумать. И пообещал, что пока Королев не примет решения (в течение нескольких дней), они не станут предлагать кому бы то ни было своих услуг.

После первых же слов Кота олигарх успокоился — предложение о постоянном сотрудничестве было озвучено и исходило не от него. Отлично. Кот говорил гладко, ясно, и у Королева была возможность, впитывая информацию деталь за деталью, думать о своем.

Когда после встречи с Мельниковым и Котом Королев ехал в машине, он вдруг понял, что, пожалуй, постарел в последнее время — вон, даже в бизнесе настали другие времена и властвуют иные нравы. Эпатажные. С линзами. Но почему-то магнату не было грустно, разве что самую малость. Более того, ему было легко. Правда, его беспокоили слова, сказанные Котом о Марке, но обдумать это он не успел — приехал в офис и погрузился в дела.

Кот весело смотрел Людоеду в глаза, покручивая пальцами щегольское перо плюмажа, свисающего со шляпы чуть ли не до земли. На Коте был безупречного кроя камзол с кружевами и замшевыми обшлагами, атласные панталоны и ботфорты из оленьей кожи самой тонкой выделки, но на грубой подошве и с тяжелыми шпорами, а на боку болталась длинная шпага в потертых ножнах. Вид этого Кота был странноват, но безупречен с любой точки зрения, в том числе и с военной.

— Здравствуйте, — Кот галантно раскланялся и обмахнул шляпой пол перед собой.

— Добрый день, — выдавил из себя Людоед, грузно вставая.

— Что вы, что вы. Стоит ли себя утруждать? Я — скромный путник, зашел к вам по делу…

— Чтооо?!

— Не волнуйтесь так, прошу вас. Нам нужно поговорить. Жить вам осталось совсем недолго…

— Чтооооооооо?!!..

Кот говорил тоном лекаря. И Людоед услышал не только слова. Он опрокинул тяжелый стол и ринулся всей своей массой на это щуплое чучело в перьях. В миг, когда тяжеленная туша уже должна была расплющить наглеца целиком, Кот стал прозрачным, а Людоед грохнулся на каменные плиты, сотрясая падением зал. Перевернувшись на спину, он увидел, что в воздухе растворяется ослепительная улыбка и постепенно бледнеют ярко-желтые глаза.

Глава одиннадцатая. КАК СПАСТИ ЛЮДОЕДА

После войны Людоед уселся в любимое кресло и потягивал густое красное вино из массивного кубка; в хрустальных гранях, смешиваясь с плавными линиями винного древа, играли теплые отсветы очага. Да, война удалась на славу! Как они брали штурмом Замок! Молодцы!.. Как умело сбивали драконов и гасили мощные струи огня. Рать Кота оказалась хорошо подготовленной, но что она стоит в сравнении с крестьянами-оборотнями Людоеда!

Маг носился как одержимый среди слонов, отдавал приказы, швырял огненные шары и стрелял молниями из длинного посоха. А в особенно жаркий момент, когда противник стал теснить армию Людоеда, Маг вынул из своей колдовской сумки серебряный свисток и приложил его к губам. Никакого звука Людоед не услышал. Не успел Маг спрятать свисток, как небо словно заволокло тучами и послышался шелест крыльев.

Жуткие твари прилетели со стороны леса, те самые, на которых так любопытствовал посмотреть Людоед. Это были стрекозы с фасетчатыми глазами, покрытые радужными перьями, с клювами чудовищных размеров и лапами хищных птиц. Крылья были громадные, но легкие и прозрачные, словно из тонкой слюды. В полете они стрекотали и поднимали ветер. Стрекозы разевали клювы в беззвучном крике, изрыгали едкую жидкость, хватали врагов и, наполовину растворив кислотой, глотали.

А еще они плевались расплавленным золотом!.. Как это было красиво!.. Не один десяток солдат превратился в драгоценные статуи. Это переполнило чашу. Враг побежал. Людоед стал разыскивать Кота, чтобы сразиться с ним один на один, даже готов был стать такого же роста, как он, и ограничить свои немалые силы. Но Маг сказал, что видел Кота на крепостной стене в самой гуще битвы и, похоже, дерзкий навсегда исчез в пасти одного из крокодилов.

— Хорошо, что не в клюве одной из этих милых пичуг. — Людоед кивнул в сторону порхающих над лесом стрекоз.

— Да, вы правы, — задумчиво согласился Маг, — вообще, хорошо, что я только этих позвал, а то там есть еще летающие волки, черепахи и змеи с женскими лицами. Настоящий кошмар!

— Это и есть твой сюрприз?

— Да, я долго за ними наблюдал, когда ездил в деревни помогать вашим… вассалам. Потом подбирал звуки, проводил опыты. Теперь они довольно послушны. Можно использовать.

— Было бы где. Кажется, это была последняя битва.

Когда Маг ушел из-за стола к себе в подземелье, Людоед еще раз наполнил кубок.

У Людоеда было прекрасное настроение. Он немного жалел Кота, то есть жаль было, что не удалось победить его один на один. И вообще… Людоед ни разу не махнул в этой битве мечом. Но вот что по-настоящему беспокоило, так это солдаты противника. Погибая, они таяли в воздухе, исчезали совсем, без следа. Маг ничего определенного не сказал, буркнул только, что похоже на колдовство… Непонятно… Людоед гнал сомнения и старался наслаждаться послевкусием битвы и достойной победой.

Неожиданно у противоположного края стола Людоед увидел воздух, он исказил спинку кресла и фрагмент гобелена, словно в жаркий день над мощеной дорогой, стал текучим, зыбким и будто бы осязаемым, потом сгустился, и стала вылепливаться из него смутно знакомая фигура.

Несколько мгновений — и перед Людоедом сидел тот самый Кот, который должен был сейчас перевариваться в брюхе крокодила. Кот преспокойно развалился в кресле, и перед ним почему-то уже стоял высокий бокал с вином.

— Пожалуй, в первый визит я неправильно начал беседу, не с той ноты. Приношу извинения. Забыл предупредить: воевать со мной бесполезно. Я непобедим. Это не хвастовство, не блеф, не тактический ход. Я пришел поговорить по-хорошему. Поверьте, я вам не враг. Более того, возможно, я вам помогу. Но зависит это сейчас только от вас.

— Не понимаю, каким образом вы еще живы. От вашего арьергарда ничего не осталось, а вас самого мой Маг вообще видел в пасти крокодила. Соперник вы достойный, но я знавал и получше. Видимо, вас обучали маги и недоучили. Но неважно… Спастись самому не значит победить. Я объявляю вас проигравшим и приглашаю разделить со мной мою победную трапезу. Если захотите собрать войска и взять реванш, милости прошу. А пока — перемирие. Располагайтесь поудобнее. Сейчас будет теленок.

Пока длился ужин, Кот многое узнал о Людоеде. Оказывается, в далеком прошлом у него были имя и титул. Маркиз Карабас.

Потом люди звали его Синей Бородой — результат женской мести: история про потайную комнату, трупы и ключ выдумана от первого до последнего слова. То есть не все в ней выдумано: и комната, и ключ действительно есть, но остальное — россказни. Подлые и вероломные. Последняя жена маркиза была сочинительница. Она и выдумала весь этот бред. Под конец жизни она, говорят, совсем свихнулась, стала называть себя Матушкой Гусыней и всюду плела небылицы. Кажется, это странное существо до сих пор живет в одном из соседних королевств, там, за лесом, недалеко. Из-за таких слухов и сплетен Маркизу уже трудно было не то что жениться, но и вести нормальную светскую жизнь. А потом со скуки и из мстительных чувств он стал поддерживать и развивать жуткие легенды о себе. Так он и стал Людоедом.

— Вот так. Не всякому чудовищу своя красавица, — горько усмехнулся Людоед.

— Это ничего, я не хуже красавицы. Во всяком случае, не менее эффективен. Да и вы не такое уж чудовище. Как выясняется… — серьезно сказал Кот, пригубив вина из бокала. — И у вас чудесное вино.

— Благодарю. Это правда. У меня великолепные виноградники, там, южнее.

— Вот что, господин маркиз, у меня к вам предложение. Дошло до меня, что вы мечтаете попасть за горизонт. А иначе как объяснить ваши долгие бесцельные путешествия?

Людоед удивленно взглянул на Кота и ответил не сразу. Он отвел глаза и долго рассматривал темные окна.

— Как вы узнали?

— Не удивляйтесь, я так устроен. Я всегда точно знаю, кто чего хочет.

— Да… я пытался уйти. Это невозможно. Мир будто закольцован. А если упорствовать и лететь дальше и дальше, все вокруг смазывается, теряет четкость… И все равно приходится сворачивать… А небо там похоже на… Не знаю, с чем сравнить…

— Похоже на картинку с плохим разрешением. Когда недостаточно памяти или дисплей не в порядке.

— Что?..

— Да нет, это я так. Мысли вслух. Так что? Может быть, перейдем к делу?

— К какому делу? Я же вам объяснил. Уйти отсюда нельзя. Все, кто приходит, остаются здесь. Вот и вы, если пришли из другого мира, останетесь со своим войском, королем, чародеями и… не знаю, кто там у вас еще…

— Да никого, собственно. Я тут один.

— Один? А где остальные?

— Остальные? Я их стер.

— То есть как это… стер?..

— Удалил, делJт, — очень просто. Разве вас не удивило, что мои воины исчезли? Причем не только убитые, но и все вообще, вся моя рать. Видите ли, для меня ваш Мир не совсем то же, что для вас. Я вообще могу делать с ним все, что захочу.

Людоед запрокинул голову и долго раскачивал люстры громом своего хохота, а когда отсмеялся и вытер слезы с морщинистых щек, увидел, что Кот все еще сидит за столом и улыбается.

— Для того чтобы уйти отсюда, освободиться, стать вездесущим, способным легко проникать в любые миры, не нужно никуда лететь или плыть — этот Мир действительно замкнут, у него есть невидимые, неощутимые, но прочные границы. Это программа. Есть только один способ спастись перепрограммироваться, стать импульсом, блуждающей информацией, вирусом, если угодно.

— Как это? Я не понимаю, о чем…

— Смотрите.

Неожиданно Кот подпрыгнул, вертикально завис в воздухе и медленно превратился в самого Людоеда.

— Ну, эти фокусы мне известны не хуже, чем вам. Я и сам умею превращаться в кого угодно. Могу показать.

— Пока не надо. Я вам верю. Я еще не закончил. Можно я возьму вас за руку?

С этими словами Кот снова стал собой, опустился к Людоеду, как-то особо повел свободной рукой, и стены зала исчезли. Людоед висел вместе с Котом над бездонной дымящейся пропастью, а над их головами светилось звездное небо. Потом они стремительно рванулись вверх, в сторону и быстро спустились.

Людоед стоял посреди улицы странного города. Немыслимо высоко над головой по тонким висячим дорогам быстро и бесшумно проносились удивительных форм кареты без лошадей! В воздухе висели разноцветные стрекозы с людьми в прозрачных глазах!.. Окружающие были одеты чуднЄ, необычно… Над улицами выше облаков вздымались диковинные дворцы, выстроенные почти полностью из хрусталя.

Потом все это свернулось в цветную спираль, и Людоед с Котом оказались в другом мире. Он был суров, но… Из-за близкого горизонта, над равниной кроваво-багрового льда медленно всходило самое удивительное светило, которое Людоед когда-либо видел. Оно было гигантским, похожим на самоцвет, с разноцветными вихрями и слоями, — и как бы заключенным в тонкое колесо без спиц.

— Это Сатурн! — прокричал Кот на ухо Людоеду.

— Что такое Сатурн?!..

В пространстве открылся тоннель. И вот они уже парят в прозрачной темноте над далекой спиралью из звезд. У Людоеда закружилась голова, и он рассмеялся, чтобы скрыть растерянность.

— Такого не может даже ваш Маг. Не так ли?

— Думаю, не может. Иначе он давно сбежал бы от меня и от своих смрадных колб. Как вы это делаете?

— Просто я свободен и могу управлять собой и здешним пространством. Кроме того, я могу свободно переходить из программы в программу, или из мира в мир, как вы говорите. Все эти миры населены и наполнены такими чудесами, которые вам и не снились. Мне все это доступно. Более того, я могу помочь вам стать таким же, как я.

— А что взамен?

— Все. Тот ваш маленький Мир. В обмен на свободу от него. И на жизнь. У вас ведь болит сердце?.. И вы стали быстро стареть. Это первые признаки смерти. Скоро вы исчезнете. Совсем. Вас не будет. Понимаете? Нигде и никогда. А я предлагаю вам бессмертие. Решайте.

— Зачем вам этот мирок? Судя по всему, вы можете построить себе…

— Мне нужен этот.

— Если не секрет…

— Он как-то связан с тем, что происходит в одном из реальных миров.

— Реальных?..

— Долго объяснять.

— Хорошо. Что от меня требуется?

— Переход не слишком приятен. Вам придется воспользоваться мной. В прямом смысле.

— Не очень понимаю… Но… хорошо, я готов.

Людоед посмотрел по сторонам. Опять вокруг знакомый зал, любимые книги, пылающий очаг, закопченные стены, обычное, тускло-желтое сонное солнце за окнами Замка. Начинался новый день.

На мгновенье Людоеду стало жалко всего этого. Но мечта его была сильнее привязанностей и страхов. К тому же после всего увиденного он почему-то верил этому жуликоватому на вид Коту. И Кот ему нравился. Пожалуй, в эти лапы не жалко отдать свой Мир. Взамен тех, других… И потом, Людоед сможет навещать Замок, земли вокруг, деревни, соседние королевства… И наверняка ему будет приятно посидеть как-нибудь вечерком в этом зале у очага в качестве гостя…

— Не хотите погостить у меня денек-другой? А потом можно будет и… собираться. — Людоед постарался, чтобы его голос не дрогнул.

— С удовольствием погощу, — ответил Кот, отправляя в рот ломтик сочного мяса, и добавил тихо: — Я понимаю, это не так-то легко.

— Что я должен буду сделать?

— Вы уж простите меня за откровенность, но для начала желательно будет превратиться в кого-нибудь небольшого.

— Таракан подойдет?

— Гм… не думаю, что это вкусно. Даже здесь. Видите ли, я же говорил, переход произойдет через меня. Я — своего рода межпрограммный тоннель и провайдер одновременно. Может быть, пойдете мне навстречу и станете мышкой? Или птичкой какой-нибудь.

— Ну хорошо, — вздохнул Людоед, — мышкой так мышкой…

Глава двенадцатая. КОРОЛЬ И ХАКЕРЫ

Когда Королев проявил настойчивость и дозвонился в офис Маркиза, ему рассказали какой-то бред… Но не будем опережать. Как уже было сказано, после разговора с Котом и Мельниковым Королев вернулся в офис и занялся текущими делами. До вечера его не покидала смутная тревога. И только дома магнат понял, что именно его беспокоит. Марк Карабан. Откуда Кот мог знать про историю с фотографиями? Марк и Королеву-то, старому другу, рассказал это только потому, что бросался тогда за помощью ко всем близким людям… Кот ездил к Соловью. Он знает, что Марка скоро сместят… Он ухмылялся… Он говорил о том, что скоро Мельников сменит статус… Королев вдруг с ясностью прозрения осознал, что шантажировал Марка именно Кот. И вот тут он по-настоящему испугался. За Карабана. И стал его разыскивать. «Спутник» Марка был заблокирован, а домашний секретарь говорил другим голосом, молодым и смутно знакомым.

Пришлось звонить в контору, чего Королев не любил. Он редко смешивал бизнес и личную жизнь. То есть смешивал, но только если личная жизнь сама пересекалась с делами. Часть личной жизни по имени Марк Карабан несколько лет назад по нелепой случайности стала частью бизнеса Королева. Марк руководил фирмой, которая поставляла Королеву закрытую информацию. Тем не менее главным в их отношениях оставалось то, что они были друзьями и когда-то вместе учились.

Королеву всегда было странно звонить Карабану на работу, он почти не представлял его иначе как в спортивном костюме и кроссовках в громадной квартире, о происхождении которой Королев никогда не задумывался. Марк не очень параллелился с понятием «бизнесмен», он был для Королева приятным человеком с массой отвратительных качеств, другом, увлеченным морскими свинками; Марк и сам был похож на гвинейскую свинью лучшей частью своей внешности.

Встревоженный дамский голос из офиса заявил, что Карабан уволился, сдал дела преемнику, а сам теперь лежит в коме в правительственной больнице. Королев пытался выяснить, в какой именно, но ответом ему были короткие гудки. Тогда Королев перезвонил и попросил, чтобы его соединили с новым генеральным директором, преемником Карабана.

— Здравствуйте. Это Кот. Вот теперь мы с вами можем заключить настоящее соглашение, а не шариться по углам, как крысята. Все возможности информационно-компьютерной фирмы «МарКом», которой теперь руководит господин Мельников, будут к вашим услугам. Генеральный теперь он. Приезжайте прямо сейчас.

Королев ехал туда с единственной мыслью: разорвать обоих сопляков, как только они окажутся на расстоянии вытянутой руки от него. Он настолько нервничал, что расковырял в кровь большой палец правой руки, у ногтя, пытаясь справиться с неведомо откуда взявшейся заусеницей. Такого с ним не случалось уже много лет, он давно перестал нервничать настолько, чтобы вымещать неуравновешенность на собственных пальцах.

Наглец вышел навстречу. Нет, это был Мельников. Впрочем, какая разница! Оба они подонки. Королев до боли сжал кулаки и ускорил шаг… Внезапно окружающее пошатнулось, кабинет Карабана наполнился ярким розовым светом, а потом все померкло…

…послышался приглушенный голос, словно кто-то говорил под пуховым одеялом неподалеку. В воздухе пахло нашатырем.

Королев полулежал в глубоком кресле. Сквозь темно-прозрачные круги в глазах проступало изображение. Вокруг был все тот же кабинет Карабана. Напротив Королева за обширным столом светлого дерева сидел Кот.

— …Напрасно вы так волнуетесь, Ваше Величество. Это чревато еще более плачевными последствиями. Я вижу, вы уже в состоянии воспринимать информацию, но не можете двигаться. Это хорошо. А иначе вы снова решили бы свернуть мне шею. Не волнуйтесь, не волнуйтесь, у вас был легкий обморок от переутомления и волнения, маленький сердечный приступ. Теперь уже все позади. Вижу, вы способны понять собеседника. Итак. Сегодня ночью Марк Карабан умрет. Для всех, кроме нас с вами. Я нашел способ его спасти: он поселится там, где больше всего любил проводить время, кроме тех часов, разумеется, что он торчал в комнате своих свинок. У него будет много разнообразных возможностей. В том числе и селекция этих милых грызунов. И никакого побочного запаха, поверьте на слово. По-моему, он уже сейчас этим занимается. Кома — это для идиотов-врачей. Марк Измайлович в настоящий момент адаптируется к новому миру. Впрочем, что я вам буду рассказывать, прочтите сами. Это письмо написано час назад. А господин Карабан находится в коме уже примерно четверо суток.

Королев разорвал конверт. Почерк Марка. Но текст вроде как сканированный.

— Он сам захотел писать от руки. Как бы от руки… — Кот закурил сигару. — Поверьте, нам самим очень его жалко. Егор Федорович настолько расстроен, что попросил меня говорить с вами и быть максимально приветливым. Поверьте, я сделаю все, что смогу. При всей неприязни к вам. Я понимаю, что такое внезапная смерть. Поэтому и пытаюсь помочь спасти Марка. Никто не знает даже приблизительно современных возможностей компьютера. Я знаю. По стечению обстоятельств. Вы не представляете, какие мощности сейчас задействованы, чтобы спасти вашего друга. Честное слово, жаль, что это не официальный эксперимент мирового уровня. В случае успеха Нобелевская премия была бы в кармане. Но ничего, заработаем больше. А вы читайте, не отвлекайтесь. Хотите молочка? Нет? А я обожаю. Даже больше, чем пиво. Точно не хотите? Ну, как хотите!

Кот отхлебнул из кружки. Королев начал читать.

Дорогой Королек!

Это письмо покажется тебе необычным. Возможно, ты попытаешься что-нибудь предпринять. Сразу попрошу: расслабься. Я пишу не под стволом и в здравой памяти. Все, что я сделал, — необратимо, и я этому рад. Только теперь я понял, что значит жить легко и радостно, без напряга. Я просыпаюсь в отличном настроении и слушаю музыку! Этого не было со мной с юности, с тех времен, когда мы с тобой жили в одной комнате в общаге. Помнишь?

За то время, что я мучился в бизнесе, кое-что у меня все же скопилось, а оставить некому. Самый близкий у меня — ты, но тебе мое добро ни к чему. Я решил все оставить этому парню, Егору Мельникову, все: квартиру, дом, машины, деньги в банках. Потому что он изменил мою жизнь и достоин самого лучшего, что только есть. За несколько дней общения с ним я понял, что моя жизнь — полное дерьмо. Не понимаю, как это произошло. Мы играли в «Кота», переписывались, несколько раз встречались. Он величайший гений, этот паренек. А теперь он спасает мне жизнь. Вместе с этим странным Котом. Без них у меня не было бы ни единого шанса. Это трудно объяснить… Короче, если бы не эти мальчишки, то после инфаркта ты хоронил бы меня по-настоящему, а теперь похоронишь только тело. В подробности тебя посветят…

Знаешь, я понимаю теперь, что всю жизнь занимал чужое место. Надоело, Королек! Надоело обманывать и жрать людей. Я так ему благодарен. У меня теперь все в порядке, мечтаю приступить к разведению морских свинок в новых условиях, несколько необычных, это очень интересно. Можно даже в невесомости. Есть некоторые проблемы: очень не хватает запахов, их здесь просто не существует. В остальном же я счастлив, как римский император на пенсии. Имею годовое содержание в 24 тысячи. У экс-императора, наверное, побольше было, но я все равно доволен. Оказывается, здесь тоже нужны деньги. Правда, не столько, сколько у нас. Впрочем, есть возможность их вкладывать и крутить.

Ну ладно, а теперь серьезно. Егор — великий программист и великий делец. Это сразу поняли мои бывшие боссы, особенно Соловей. И мне кажется, есть у Соловья еще какой-то интерес. Постарайся уберечь парня от их бандитских заморочек.

Всегда твой, Марк.

P.S. Да, Маркиз теперь он. Заслуженно. Хоть и не Марк Измайлович. И он, кстати, не кровожаден, в отличие от меня. Потому что хорошо знает себя. И любит. Это важно. За такими будущее. А еще он любит других. Как личностей, а не как блюда. И способен делать их счастливыми.

Обнимаю.

Твой Карабан.

P.P.S. Жду тебя в гости. Заходи. Адрес даст тебе Мельников. Посмотришь, каких я выращу свинок. Тебе сразу расхочется уговаривать меня вернуться. Шучу. Жаль, никогда больше не смогу пожать тебе руку по-настоящему. Но мы обязательно увидимся. И не верь тому, что произойдет вокруг меня в реальности, и не слушай врачей, они все шарлатаны. И не верь собственным глазам. Я жив и здоров. То есть живо и здорово то главное, что есть во мне, в каждом из нас. Сегодня я на некоторое время отправляюсь в путешествие. А когда вернусь, хочу тебя видеть и слышать. Если не появишься — обижусь.

Твой друг.

Бывший Людоед.

— Послушайте. Неужели вы думаете, что я поверю в этот свинячий бред? Королев развязал галстук, вытянул его из-под воротника и швырнул на стол.

— Это почерк Марка? Правильно? Письмо адресовано вам? Это его стиль? Есть многое на свете, друг Горацио…

— Да оставьте вы эту клоунаду, в конце-то концов!.. Мне нужно знать, что вы сделали с Марком, чтобы отнять у него это все.

— У Марка никто ничего не отнимал. Он все завещал Мельникову добровольно и с удовольствием. Позвоните своему адвокату. Накануне приступа Карабан с ним встречался.

— Не только позвоню, но и съезжу. Причем немедленно. А по дороге загляну на Петровку.

— И напрасно потратите время. В этом деле нет криминала. Совсем. Есть человеческие отношения. И все.

— Вы встречались с Соловьем. И это вы называете отсутствием криминала?

— Но не Соловей завещал Мельникову имущество Марка и его долю в компании. Соловей, как учредитель, только принял нужное нам всем решение.

— Устранить Маркиза.

— Ну почему же вы такой ограниченный?! Может, прежде чем вешать ярлыки, выслушаете нашу версию событий?

— Хорошо, валяйте, торопиться мне некуда, Марка все равно не вернешь.

— Не вернешь, это точно. Но сделать бессмертным — реально.

— Хватит бреда. Рассказывайте по порядку. Чтобы я составил полную картину вашего свинства.

— Послушайте, не надо оскорблять, не узнав, что к чему. Разберитесь сперва. Мы сами были в шоке. Так вышло, что мы много общались с Марком последнее время. Сначала — да, были планы отобрать у него все, тем более когда-то он уволил Мельникова из своей конторы, даже не вникнув, что там к чему, в этом деле. Мы думали, он людоед. Как выяснилось, все не так просто. Марк признался, что ему обрыдла его бессмысленная жизнь, и вообще оказался почти безобидным и трогательным человеком. Мы играли с ним в компьютерную игру, и я неожиданно заметил, что она не так примитивна, как может показаться на первый взгляд. У Егора, кстати, есть мысль сделать из нее нечто более серьезное. Ладно, об этом после… Мы готовили Марку Измайловичу интересное предложение, щедрое, и нам не нужны были его деньги и прочее, только должность генерального в компании. И все. Он не был против. Мы уже договаривались о покупке для него большого дома в Испании, но тут грянул этот инфаркт. Хорошо, у него дома достаточно мощный компьютер. Мы едва успели завести мозговые импульсы Марка в киберпространство и скачать персо-матрицу… м-м-м… душу. Марк долго не мог очухаться. А как только получил возможность «разговаривать», выложил, что уже переделал завещание в пользу Мельникова и оно находится у адвоката. Я так понимаю, он и ваш адвокат тоже. В это время Карабан уже лежал в коме. На «скорой» его отвезли в кремлевскую богадельню. Когда мы с Егором сказали, что есть шанс спастись, Марк долго думал. И в конце концов согласился. По-моему, он поступил как мужественный человек. Оказывается, незадолго до приступа Марк встречался с Соловьем, говорил о Мельникове и просил воспринимать его как преемника. Соловей напрягся, послал своих ребят. Те сперва наехали, потом забили «стрелу», загнали Егора в речку. И тогда я позвонил вам. На второй «стрелке» оказалось, что все не идеально, но и не так плохо. Бандюки — люди доверчивые, к тому же кое-кто из них знал нашего среднего братца, да и нас тоже… Поехали к Соловью. В ключевой момент возник я. Ну и… разрулил все грамотно. Бесцеремонный тип. И совсем не скромный. Я. Правда? Ну, неважно. Короче, Соловью было сделано такое предложение, что он успокоился. О характере предложения распространяться не могу, коммерческая тайна. Наверняка вы уже и сами догадались — вы примерно тем же попользовались, только Соловей ленивый, ему нужно было на блюдечке с каемочкой. Ну и получил. И понял, что хуже, чем при Марке не будет, а будет лучше. В результате Мельникову достался пост генерального и процент Карабана в холдинге. Вот и все, собственно.

— Туфта!.. В это невозможно поверить!.. Кома, компьютер… Бред какой-то, американское кино про взбесившихся хакеров. Я обязательно все проверю. В какой клинике лежит Марк? Что это? Адрес? Кардиология, я так понимаю… А палата? А, реанимация. Хорошо. И все-таки я не… Я знаю Соловья. Как он назначил Мельникова генеральным, да еще и с такой долей?!.. На самом деле ваша помощь — вещь сомнительная, даже при таком нахальстве, и потом вы все время пытаетесь дать мне понять, что управляете Мельниковым, но я с ним общался и не думаю, что это так легко, поэтому прекратите со мной играть. А что касается рекомендации Марка, для бандитов это чушь. Да простит меня покойник.

— Никакой он не покойник. Вам же сказано: жив. Только своеобразно. Тело его в больнице — кстати, тоже еще теплится, но шансов нет, — а сам он, тот, с кем можно общаться… будет вот по этому адресу. Завтра войдете в Сеть и проверите. Самого Марка Измайловича не застанете, он должен осмотреть новый ареал. А вот по возвращении он будет ждать вашего визита, не забудьте. Что до бандитов… Был шанс с ними договориться и без опеки Карабана. Видите ли… помимо прочего, мы пообещали им и оказали некоторые информационные услуги, связанные с правоохранительными органами международного уровня. Но пока ситуация с Марком была неясна, мы к ним не совались. Так что, как видите, с вашим, а теперь и нашим другом мы обошлись честно. Ну, и он с нами. Более чем. Спасибо ему за это большое. И человеческое, и нет.

— Ясно…

У Королева шумело в голове. Ему ничего не было ясно. Он не верил Коту и не верил себе. Разумеется, он не мог верить в историю со спасением Марка: переселить разум живого человека в компьютер невозможно.

«Зачем они придумали всю эту чушь? На что рассчитывают? Что я буду общаться в Сети с несуществующим Марком? Да наверняка этот же самый Кот будет сидеть на другом конце провода и усиленно выдавать себя за Карабана. Ладно. Это проверить будет несложно…»

При всех своих сомнениях Королев не был уверен до конца, что Мельников виноват в смерти его друга, Карабана. Ладно, подумал Королев, время покажет, что тут к чему. Он, знаете ли, не привык пороть горячку, этот крутой бизнесмен. Все равно он не даст всяким лихим близнецам водить себя за нос.

Помолчав некоторое время, Кот потушил сигару и попросил у Королева десять-пятнадцать минут: ему нужно срочно поработать в киберпространстве истекло время первой адаптации Марка к новой среде обитания, нужно усложнить программу. После этого они вместе поедут в королёвский офис, чтобы установить сильнейшую антивзломную программу в локальной сети Королева. Теперь информацию империи нужно хранить бережнее, чем раньше.

Горизонт приближался. Людоед заметил, что далеко впереди небо начинает распадаться на мутные квадраты. Картина, написанная крупными мазками… Остались позади леса и соседние королевства. Людоед летел над пустыней. Теперь для полета ему не нужны были ни драконы, ни крылья.

Людоед наблюдал, как уже совсем рядом размытое небо становится полупрозрачным, резко закругляется вниз и, упираясь краем в песок, образует легкий купол, накрывающий землю. Сквозь голубой хрусталь искристо просвечивали редкие, чуть смазанные звезды.

В миг приближения к небесной стене Людоед невольно закрыл глаза. Никакого удара не последовало, он словно прошел через толстый слой загустевшей воды. В лицо дохнуло ароматным теплым воздухом.

Открыв глаза, Людоед увидел перед собой яркие звезды: крупные, мелкие россыпь, бесконечное множество звезд. Он оглянулся.

Позади удалялась детская игрушка — полусфера из прозрачного голубого стекла, в которой жил крохотный теплый мирок: зеленые леса и луга, ярко-желтые поля, синие реки, озера, моря, несколько маленьких королевств, деревеньки с красными черепичными крышами.

Людоеду показалось, что он видит одиноко стоящий Замок, сложенный из огромных каменных глыб, и высокую Белую Башню с уютно желтеющим окном. Он хотел рассмотреть другие подробности, но игрушка была уже слишком далеко. Тогда он решил, что обязательно прилетит туда еще, и отвернулся.

Пространство стало скручиваться в спираль, и, когда тоннель был готов, тот, кто раньше называл себя Людоедом, устремился в бесконечный свободный полет за все горизонты вселенной. Его мечта сбылась.

И у него больше не болело сердце.

Глава тринадцатая. КАК СОСТОЯЛОСЬ СВИДАНИЕ И ЧЕМ ЭТО ЗАКОНЧИЛОСЬ

Оловянников прослужил в Центральном Департаменте по борьбе с виртуальными преступлениями Главного Управления Правопорядка много тревожных лет, и его все достало. Сначала он был честным человеком, потом старался им оставаться, а когда разобрал, что все рубят бабки аж-хруст-стоит, понял: долг его состоит в том, чтобы стать своего рода Лотом этого правоохранительного Содома.

Едва ли не единственный из всех сотрудников Управления, Оловянников не стал взяточником. Он был хитер, как воробей, и тих, как черепаха, ибо только так можно оставаться честным человеком и хоть как-то сводить концы с концами среди профессиональных казнокрадов и коррупционеров. Именно благодаря этим двум свойствам Оловянников смог не только удержаться на службе, но и кое-что нажить исключительно честным трудом: дом построил (не сразу, конечно, зато сразу большой), в автомобильном смысле особо не шиковал, но сдержанную иномарку выводил из гаража почти каждое утро (про отечественного представительского «Барса» с водилой нечего говорить — положен по протоколу); единственным… как бы сказать… излишеством была небольшая парусная яхта на одном из водохранилищ области.

С раннего детства Оловянников любил море, хотя увидел его уже будучи взрослым больным человеком. Всю жизнь он мечтал ходить под парусом, смотреть на компас, кричать «отдать концы!» или «свистать всех наверх!» и носить капитанскую форму. Ничего этого не случилось. Поэтому когда подвернулась возможность купить по дешевке яхту у соседа по даче, уезжавшего навсегда, Оловянников, не задумываясь, посудину приобрел и только потом узнал, что это почти хлам.

Много месяцев потратил он на восстановление, а тем временем изучал яхты, правила обращения с парусом, ветры и прочее. Выйдя в первое плавание, Оловянников позабыл всю науку и чуть не утонул вместе со своей яхтой. Потом он брал уроки, тренировался и наконец принял участие в парусной регате областного значения. Никаких мест он не занял, да, откровенно говоря, и не собирался, важен был процесс.

Постепенно Оловянников стал опытным яхтсменом, и это увлечение если не спасало ему жизнь в трагические времена, то хотя бы не давало возможности (или мешало) с этой жизнью расстаться. Ну да ладно, речь не об увлечениях. Хотя, как показало дальнейшее, страсть Оловянникова к парусному спорту, а скорее, к скольжению по водным просторам, сыграла немалую роль в нашей истории. Итак, чуть вернемся…

Числился Оловянников старейшим работником: иных уж нет, а те… которые при взятии взяток совсем не стеснялись… понятно.

Полковник Оловянников возглавлял отдел по борьбе с особо тяжкими виртуальными преступлениями, был одновременно заместителем начальника Департамента и уже мало чего желал и боялся. Но честность свою любил по-прежнему: трепетно и сдержанно-страстно.

Правда, более шустрые соратники то и дело перехватывали по дороге лавры, предназначенные ему, причем полковник подозревал, что присваивают они себе заслуги честного офицера — бесчестно.

Это беспокоило Оловянникова, его непорочное имя уже не блистало, как начищенная бляха, а покрывалось омерзительным налетом плесени и попахивало латунной старческой немощью. И вообще, как-то не представлялось последнее время возможности блеснуть героизмом и служебной бдительностью, а очень хотелось.

Поэтому, когда внимание Оловянникова привлек некто Мельников Егор Федорович…

После того как Королев похоронил друга и убедился, что его новые партнеры действительно обошлись с Марком честно, без предательства и подставы, между Королевым и Мельниковым установились вполне доверительные отношения.

Дела покатились со скоростью сизифова камня. Егор (впрочем, чаще все-таки Кот — Егор так и не смог привыкнуть к хакерству) носился на тачке с водилой по всему городу. Взломав какой-нибудь очередной сервер, он отсоединял крипто-матрицу и отправлял информацию Королеву, а сам вызывал другую машину с аппаратурой, заведенной на другого провайдера и с другим IP-адресом.

Особой необходимости в этих мерах предосторожности не было, Егор всегда успевал вовремя выскочить из Сети и убить свой маршрут до того, как выйдут на виртуального оператора.

Если проще, это выглядит примерно как в боевиках или комедиях: герой убегает от кого-то, прыгает на лестницу и начинает быстро подниматься; когда он уже наверху, а его преследователи где-то посередине, герой поднимает верхний край лестницы и отталкивает что есть силы — преследователь, не успев разглядеть лица убегавшего, вместе с лестницей летит на пол, то есть туда, откуда пришел, а наш герой — свободен. Так было и тут: лихач кайфовал от азарта погони и всякий раз успевал оттолкнуть лестницу до того, как преследователь заберется вслед за ним на чердак.

Очень скоро Егор сменил коммуникатор на более мощный покет-ком. Дела пошли еще лучше.

Все проходило ловко и каждый раз без проблем. Однако Королев настоял на перестраховке, не то чтобы он не был уверен в Егоре — просто не хотел из-за нелепой случайности, от которой никогда никто не застрахован, терять людей и рисковать бизнесом.

Скачав полученную информацию, Королев тут же убивал отработавшую матрицу и ждал следующей порции сведений. Заключался контракт за контрактом, состояние Королева росло, как шарлотка в печи. Мельников тоже не беднел. Суммы процентов выходили умопомрачительными. Плюс «МарКом» — большую часть времени Егор руководил компанией, и дела там шли хорошо, значительно лучше, чем при Карабане.

Королев боготворил нового компаньона и всерьез подумывал, как бы выдать за него свою дочь Александру. И еще он все чаще подумывал прекратить виртуальный грабеж. И будущего зятя снять с этого дела. Потому что, несмотря на все его таланты, сколько веревочке ни виться… Ручеек красиво журчит, и птички поют, пока не перейдешь дорогу к водопою какому-нибудь более крупному зверю. А при всей крупности Королева были фигуры мощней. К тому же нефтяная империя стала настолько крупной, что давно уже перещеголяла все амбиции императора, дальше могло быть только мировое господство, а потом и владычество в космосе, к которому Королев не стремился, понимая, что, став владыкой планетной системы, сменит не только имя, но и душу.

Две вещи всерьез беспокоили магната: личность Кота и выбор Принцессы. Первый был гениален, но невменяем, и мог ненароком все провалить, а Саша… Кажется, она предпочла этого безбашенного Кота его серьезному брату Егору. Во всяком случае, некоторые события почти убедили Королева в справедливости его опасений. Но пойдем по порядку, а для этого вернемся еще на некоторое время к прошедшему.

Напомним — в тот нервный день, когда Королев имел удовольствие пообщаться с Котом в офисе Марка, Принцесса гуляла-гуляла и нагуляла желание заглянуть в офис к папе, — заглянула, а в приемной нос к носу столкнулась с Котом, который уже установил новую систему защиты сети и намеревался отбыть. Папик нехотя, словно в воду глядючи, их познакомил, старательно игнорируя возмущенно-вопросительные взгляды Принцессы и предчувствуя большой вечерний допрос.

Принцесса и Кот шли по улице. Саша старательно прятала счастливую улыбку, которая самовольно растягивала ее губы и, словно катализатор химической реакции, наполняла глаза игристыми лучиками. Девушка смотрела под ноги, пока не догадалась достать из сумки темные очки.

Лето исходило последними теплыми лучами, и чувствовалось, что солнце уже не может забраться выше отметки, которую еще позавчера преодолевало с легкостью маленькой птички.

Кот пригласил Сашу в какое-то кафе… — понимаете, почему «какое-то»… — конкретика не имела в тот день никакого значения, во всяком случае для Принцессы. Они пили красное вино (это могло быть божоле, анжу, бордо, бургонь или что-то еще), они ели, немного, потом снова гуляли, катались на машине по городу, потом на карусели по кругу. Солнце скоро отяжелело и свалилось куда-то за город, словно созревший плод.

Наши друзья целовались так, что старушки на улице падали от разрывов сердец, а милиционеры глотали свистки.

В Камергерском было празднично от оранжево-синих огней, музыки, голосов и ароматов приятно-навязчивой кухни. Вряд ли Саша и Кот много разговаривали. Он не выпускал ее узкую нежную лапку и время от времени что-то мурлыкал на ухо. Она внимательно слушала, чуть склонив голову, глядя вниз и улыбаясь.

Свернули направо, прошли мимо Всадника и дальше, мимо Поэта, еще раз свернули и заглянули в кино. В зале было бы темно, не будь там экрана.

Забрались в уютный уголок. Кот достал из кармана пакетик с белым порошком и свернул в трубочку стодолларовую купюру. Его глаз заблестел в полумраке. Принцесса не отказалась…

…Его губы и пальцы, его язык и даже его зубы вытворяли невозможное…

Принцесса проснулась от наслаждения. Оно росло, переполняло ее и в конце концов выплеснулось в золотистый воздух утренней комнаты вместе с мучительно сладостным стоном.

Солнце словно помолодело — было ощущение, что за окнами начинается май. Высвободив руку из-под своего любимого черного одеяла с изображением одинаковых серых котов, Принцесса взяла с полки вчерашний киношный билет. Спутниковый номер Кота был написан сбоку четкими крупными цифрами…

Шлейф разборки тянулся с вечера, когда выяснилось, что у Кота было свидание с Сашей. Кот попытался объяснить, что Егору еще рано вступать в эти отношения под своим именем, их следует укрепить. Егор чувствовал фальшь. Ложь. Кот чувствовал недоверие. Оба слишком устали, чтобы разговор получился.

Утром они продолжили, однако отдых на пользу не пошел: Егор уже точно знал, что Кот из помощника превратился в соперника. То есть — врага. Как решить дело мирно, Мельников не понимал.

— Да потерпи ты немного, она влюбится в меня (а значит, в тебя) окончательно, и тебе больше ничего не надо будет делать, только взять ее голенькую теплыми руками… то есть, наоборот. Извини. Зря ты ревнуешь, я к ней ничего не испытываю, у меня другие вкусы. Ты же знаешь…

— Ничего я не знаю! Я вообще больше не понимаю, кто ты такой, какой ты и зачем тебе все это нужно!.. Теперь не понимаю. Я видел твои глаза после этого свидания. Ты от Машки своей драгоценной таким никогда не приходил. И вообще, я не собираюсь обсуждать с тобой эту тему дальше.

— Тогда, прости, я не понимаю, чего ты хочешь.

— Только не этого! Ты обещал помогать, а сам пытаешься отнять у меня Принцессу!..

— Да я помогаю тебе, болван! Она же не мокрощелка, как те, которых ты трахал на своих тусовках, ты не врубаешься, как с ней обращаться, она Принцесса, пойми. Принцесса!.. Если ты сейчас влезешь, то все испортишь!..

— Ничего страшного!.. По крайней мере, я буду делать это от чистого сердца. Ты же не любишь ее! В тебе только похоть и разврат. Разве на этом можно строить что-то настоящее?!. Разве человек — только машина для секса? О каком подходе вообще можно говорить! Так, как ты с Сашей… так же легче всего. Она для тебя ничто, кукла, и тогда нет барьеров, ты свободен, обаятелен, в тебе шарм…

— Да. А в тебе не будет, потому что ты боишься ее, как влюбленный страус, и все время будешь прятать морду в песок, показывая свой трусливый зад. Она от тебя отвернется.

— Ты так в этом уверен?! Что ты можешь знать о любви со своим цинизмом и равнодушием? И потом ты же, как животное…

— Почему как животное? Я и есть, собственно… Я ведь кот.

— Да ты не кот, ты муфлон, мерин похотливый.

— Как ты меня достал! Ленивый и вялый слизняк, ленивый и вялый! Слизняк. Понимаешь? Ты же забыть не можешь о своей рафинированной персоне и хоть раз по-настоящему подумать о другом человеке, о любимой женщине, все дрочишь свой человеческий эгоизм! Удод застенчивый! Да пошел ты!.. Попробуй без меня пожить. Попробуй стать естественным, как животное! Без меня! Может, тогда кто-нибудь всерьез к тебе отнесется! Щенок! И не забудь: у нас с ней на вечер назначено свидание. Влюбленный…

— Катись-катись! Урод! Жалко, я тебя тогда не кастрировал! Сссссука… (Егора явно запоздало понесло.) Ублюдок мохнатый. Тварь! И не смей больше выдавать себя за меня, понтярщик! Сссука… Урод…

— Слушай, а я, кажется, понял, в чем тут дело. Не в Принцессе, нет? Кажется, я понимаю… Дело в бизнесе, так? Ты просто испугался.

И Кот исчез. Когда Егор очнулся, Кота уже не было. Егор скоро остыл, думал, тот отойдет и вернется — куда там, исчез, и все, как и не было. Тогда Мельников понял, что это не шутки. Он запаниковал и хотел было, как обычно, спрятаться в ракушку. Не в ту ракушку, куда ставили когда-то машины во дворах, а, скорее, в виртуальную. Но дел было — не разгребешь, и просто так пропасть он не мог. Для начала нужно было вечером встретиться с Принцессой вместо Кота. Он ждал свидания с содроганием, потому что не владел ситуацией и собой. Он дико боялся. И, как выяснилось, не зря.

«Ничего, — пытался успокоить себя Егор, — не обязательно становиться животным. Людям проще договориться между собой. И потом, любовь — не инстинкт; для того чтобы любить, нужно как раз быть не животным, а человеком. А иначе любовь превращается в грязь».

Слова Егор говорил себе вроде бы правильные, но понимал и чувствовал, что Кот с его особым опытом и талантом сейчас важнее всех высоких стремлений. Отправляясь на свидание, Егор точно знал, чем оно кончится. И тем не менее шел. А что делать?.. Притвориться больным, как в детстве, чтобы не ходить в школу? И ждать, когда вернется Кот?.. Егор уже почти решил, что так и надо сделать. Но тут завибрировал комм. Это была Принцесса…

— Котик, ты здесь?.. Так гулко… Э-эй!.. Кууул!.. Просто пещера… Не хватает костра и шкуры саблезубого тигра… А так оччень сексуальная пещерка.

— Иди прямо, ничего не бойся.

— Ой!.. Какой-то таинственный голос. Там снаружи было открыто, а звонок не работает. И света нет.

— Да, я знаю. У меня был большой ремонт. Я все здесь меняю. Смелее…

— Что у тебя с голосом?

— А что?

— Не знаю, показалось. Наверное, из-за эха. Ой, я боюсь… Долго еще идти?

— Нет.

— Слушай, а ты все видишь?

— Почти.

— Ты должен видеть все. Кошки видят в темноте идеально. Ой!.. Это диван?

— Да.

— Как хорошо… Привет… Так соскучилась… А это что это у нас тут такое?.. — она говорила тоном, которым успокаивают маленьких детей.

— Саша… подожди…

— Котик… ты мне так нравишься… Почему ты со мной не разговариваешь?..

— Принцесса моя… Я тебя… подожди…

— Ты меня что?.. Любишь?

— Да… только…

— Что только?..

— Подожди… да подожди же!.. Я… я не Кот.

— Хорошо… а я не Принцесса… Блин… всегда эта пуговица мешает…

— Солнышко… подожди. Я не Кот. Я… Егор.

— Ну конечно, любимый… А я — Айгуль…

— Саша!.. Серьезно. Не Кот я, не Кот! Егор!..

— Что?!. Егор?..

— Постой, я все объясню!..

— Блин!.. Не видно ни фига!.. Включи свет… Быстро!..

— Сейчас. Честно говоря, я думал, что, когда признаюсь, ты скажешь «наконец-то» или что-нибудь в этом роде.

— Размечтался!..

Принцесса зажмурилась от яркого света. Хотя он не был очень уж ярким Егор включил только приглушенные настенные лампы, — но после совсем темной комнаты Саше показалось, что она попала на Солнце. Саша стала застегивать рубашку и увидела, что неподалеку от нее стоит Егор, поправляет джинсы и растерянно смотрит, как она одевается.

— Не смотри.

— Почему? Что тебя так испугало?

— Где этот ублюдок?

— Ты про Кота?

— Про римского папу!.. Ссскоты!..

— Его нет. Подожди!.. Пожалуйста, не уходи. Прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Правда. Я к тебе не прикоснусь. Давай просто поговорим. Он должен вот-вот прийти. Он ничего об этом не знает. Честное слово. Не думай, что это кто-то подстроил…

— Ты такой странный, Егор. Зачем ты это сделал?

— Понимаешь… я… сам не знаю.

— Слушай, а Кот?.. Он когда появится? Мы с ним вообще-то договаривались.

— Я знаю. Он немного задерживается. Просил, чтобы я тебя встретил.

— Ага. Значит, все-таки договорились.

— Только об этом.

— О чем? О том, что у нас на диване творилось?..

— Глупая ты. Что встречу, кофе предложу… ну не знаю… музыку там…

— Ну так предлагай. Умный.

— Да?.. А… Извини. Хочешь кофе?

— Кофе так кофе. А можно покрепче?

— Виски?

— А вы что пьете? С Котом.

— По-разному… Квас-водку… Он — молоко и пиво… с этой маленькой рыбкой.

— О! Отлично! Пьем квас-водку!

— Я сейчас. Включить тебе что-нибудь? Телевизор?..

— Лучше музыку. Есть Лавэй?

— Есть.

— Ладно, иди, я сама разберусь.

— Хорошо. Пульт — там…

Принцесса села на пол около музыкального центра. Он был весь обтекаемый, суперский, такой… серебристый. Она поставила Грима Лавэя и оглядела комнату. Кроме музыкального центра, дивана, книжных полок по всем стенам, огромного телевизора, плотных жалюзи и мягко светящих ламп на стенах и на полу, в комнате ничего не было.

Стены были однотонными, цвета слоновой кости, их украшали несколько картинок в темных паспарту, покрытие на полу походило на мелкий пляжный песок и было удивительно мягким.

Двустворчатая дверь светлого дерева с разноцветными кусочками стекла осталась полуоткрытой… Из-за нее долетали бытовые звуки далекой кухни.

Странный парень. Зачем он это сделал? Почему-то она не злилась. Скорее, как-то стеснялась. Непонятно, не внешне. Застенчивость не украшает принцесс, и это не Сашино качество. Принцесса пыталась понять, почему не ушла. И не понимала. Может быть, что-то такое в глазах Егора?.. Глаза у него были серые. И насмешливые, несмотря на почти умоляющее выражение, раскаяние и обожание.

Этно-экологическая музыка заполняла пространство комнаты и успокаивала.

Минут через пять Егор прикатил на столике кофе, мороженое, черничное варенье и высокие стаканы с квас-водкой. Принцесса попробовала зелье, и оно ей, как ни странно, понравилось — вообще-то она водку терпеть не могла. Видно, там не совсем водка. И не совсем квас.

Егор явно чувствовал себя напряженно, и это неожиданно расслабило Сашу. Она забралась с ногами на диван и стала рассказывать что-то о своем лондонском колледже, о подругах, о каких-то детских делах. Словно и не было темной комнаты, этой… возни, возбуждения, признания Егора, смущения, неловкости и страшного раздражения.

Кот все не шел, но Принцессе этого уже как-то и не хотелось. Ей стало тепло и весело от коктейля, ее тянуло потанцевать. Егор был никакой, совсем никакой, и Саша решила его подразнить.

— Егор, почему ты признался? — неожиданно перебила она саму себя. Почему сказал, что ты не Кот? Я ведь ничего не поняла бы.

— Разве?

— В темноте… Мы бы с тобой классно перепихну…

— Саша… Послушай, не надо. Я правда не хотел тебя обидеть.

— Да я не сержусь, я понять хочу. Я не заподозрила бы, отличить довольно трудно — вы так похожи, — да и у нас с Котом ведь толком ничего не было, так… Поприкалывались. В общем, сравнивать не с чем. Странно все это. Ни один мужик не отказался бы от того, что я начала тебе…

— Саш, твоя откровенность… знаешь…

— Как ты смог признаться, что ты не он, отказаться от меня в темноте, когда я думала, что ты — это не ты?

— Вот именно.

— Что «вот именно»?

— Ты думала, что я — не я.

— Это важно?

— Для меня — да.

— Ты ненормальный?

— Возможно.

— Ты ненормальный. Ладно. Спасибо за кофе и этот… квас-водку. Забавная штука. Кто придумал? Ты? Я так и подумала. Только там, по-моему, не водка. Братцу своему, Котику, привет не передавай. Скажи, что я не приходила. Ясно? Слушай, вы так похожи внешне и такие разные. А-фи-геть!.. Отец говорит, что ты крутой бизнесмен. Ну, что… Остальные комнаты и все прочее осмотрим в другой раз. О'кей? Ну пока.

— Подожди.

— Да я сама. Не маленькая.

— Я хотел тебе сказать… В общем, у меня нет никакого брата-близнеца… Понимаешь… Кота нет… Дело в том, что я… что у меня…

— Знаешь, а пожалуй, его и правда больше нет. Для меня по крайней мере. Все, пока. Поздно уже.

По дороге домой Саше хотелось рыдать. Качаясь на заднем сиденье машины, Принцесса едва сдерживалась, стискивая зубами краешек носового платка. Оказалось, что это банальное и избитое средство здорово помогает при большом желании разреветься. Тем вечером Саша во второй раз потеряла Кота и чувствовала, что это уже навсегда. Но появилось что-то еще. И об этом ей пока думать не хотелось.

«Кота нет… Дело в том, что я… что у меня… Придурок! Так облажаться!.. Ничего толком не сказал! Ни-че-го, что собирался сказать! Она теперь думает, что я сумасшедший, больной. Это точно. Добился взаимности, урод! А может, она не вникала в слова? Может, как-то сгладится, рассосется?.. Прав был Кот. Не надо было с ним ссориться… Но… он и Принцесса… Хотя она сказала, что ничего толком не было… Что она имела в виду? Поприкалывались… Если то же, что сегодня со мной… Нашли прикольчики. Блин!.. Где этот мохнатый ублюдок?!. Да нет, теперь все пропало…»

На следующий день Принцесса прошептала номер Кота. Послышались длинные гудки, потом звук соединения, уличный фон (видимо, ехал в машине) и наконец голос:

— Алло. — Уверенный и спокойный.

— Кири-кири… — сказала Саша с издевкой.

— Привет. Это Егор. — Уверенный, спокойный, и… какой-то еще…

Принцессе стало неловко, и она покраснела. Как будто он мог ее видеть…

— Привет…

— Как добралась?

— Нормально.

— Послушай… Он уехал из Москвы. Просил извиниться, если увижу или услышу тебя.

— И что еще?

— Сказал, что будет скучать.

Саша ничего не ответила, только посмотрела сквозь мутную пелену на свой комм и нажала красную кнопку. Вызвала снова. Занято. Перенабрать? Ни за что.

До отъезда Принцесса еще несколько раз набирала тот же номер. Каждый раз отвечал Егор. Как только слышался его голос, она отключалась.

Почему-то часто, когда люди грустят, идет дождь. Хотя нет… Пожалуй, никакой связи тут нет. А иначе дождь лил бы не переставая. А может, наоборот? Люди грустят в дождь? Вряд ли. Во-первых, есть люди, которые обожают дождь — речь не о язычестве, а о большой любви к атмосферному явлению. Именно атмосферному! Поскольку что еще волшебного есть в дожде, кроме его атмосферы? И потом, если бы плохое настроение людей зависело от дождя, то все ходили бы кислые и не веселились, потому что, когда где-нибудь ясно, в другом месте обязательно льет.

Выходит, дождь лил не оттого, что Саша грустила, а Саше было грустно не от дождя.

Она сидела в салоне самолета и смотрела, как тонкие полоски воды ползут вниз по стеклу иллюминатора, выстраиваясь в штрих-код, наклеенный предприимчивым атмосферным явлением на уже недоступный внешний мир.

Принцессе было досадно, что быстро прошло лето, что до отъезда она не встретилась с Котом и не высказала ему все, что было у нее на душе… А еще ей было неловко перед Егором за то, что она так глупо себя повела. Принцесса немного скучала по Коту, по его бесшабашности и нахальству.

Саша вдруг представила: вот он идет между рядами сидений с таким знакомым выражением желтых глаз, огибая грудастых теток, которые никак не могут пристроить свою бесценную ручную кладь… Внезапно ей захотелось спрятаться под сиденье. Как она объяснит Коту то, что произошло между ней и Егором тем вечером?.. А что, собственно, произошло? И почему это нужно объяснять? Ничего не было. Но Сашу не покидало чувство вины, ей казалось, тогда она сделала что-то лишнее… нет, не сделала, почувствовала…

Еще некоторое время Принцесса пыталась убедить себя, что никакого предательства она не совершала, а потом вдруг вспомнила Егора и темную комнату, в которой не оказалось Кота, но нашлись диск Лавэя, квас-водка и кофе… Нет, у нее все-таки получилось свидание в тот вечер… Саша почувствовала, что проваливается в воздушную яму.

Когда самолет, действительно оторвавшись от земли, на мгновение завис, перед тем как ринуться вверх, Принцессой уже владели новые мысли. Не о Коте и не о собственном чувстве вины. И жалела она совсем о другом. А еще ей отчаянно хотелось выбраться из этой брюхатой пассажирами птицы и вернуться в Москву.

Глава четырнадцатая. КАК ЖИВЕТСЯ БЕЗ ПРИНЦЕСС

Зима пришла как-то вдруг, не стучала в окно холодными пальцами осени, не пыталась выдавить стекла порывистым влажным дыханием, или, может, пыталась, да только Егор ее не услышал, а когда заметил — она уже появилась и, никого не спросив, завалила все вокруг своим снегом.

Егор много работал и старался не думать о том, что во второй раз потерял Принцессу. Он часто вспоминал тот вечер в пустой комнате и жалел, что сглупил. Надо было встретить ее при свете и честно все рассказать… Он страшно ругал себя… и не мог забыть ее губ, рук, ее порывистого дыхания, ее упоительного аромата… Но это все — ощущения и воспоминания физические… а он еще чувствовал что-то… другое… Что-то тогда произошло, и оба они этого испугались. Ему так хотелось, чтобы Саша чувствовала то же самое. Егор не мог этого сформулировать. А скорее, боялся. Вот парадокс!.. Не этого ли он хотел с того мгновения, как увидел ее в первый раз? Этого. Но не так. Хотя иногда ему казалось, что он все сделал правильно. Как это ни парадоксально.

Первое время после ее отъезда он каждую минуту ждал звонка. Минуты таяли, проходили дни; надежды становилось все меньше.

В конце концов Егор решил, что все придумал за Сашу и она ничего похожего не чувствует. Более того, ему было невыносимо от мысли, что тогда, в темноте, она принимала его за Кота.

Несколько раз он напивался, однажды ночью выписал проститутку. Привезли хрупкую девочку, красивую, чем-то похожую на Принцессу. Он отправил ее в ванную, а сам уснул на том самом диване. Вернувшись, девочка попыталась его разбудить, но он не хотел просыпаться. Воровать деньги и вещи она не стала, тоже немного вздремнула, потом дождалась, когда клиент проснется, взяла с него плату за полную ночь и ушла, оставив номер ви-фона. Егору показалось, что она была ему благодарна. Банальный сюжет. Облагодетельствовать того, к кому ты совсем равнодушен, легко. Еще один парадокс.

Несколько раз Егор заезжал в «Мальчик-с-пальчик» и видел там знакомых Принцессы. В такие моменты тоска обострялась. Вообще все вокруг болезненно напоминало Егору о Саше: Тверская, белые шубки, женские стрижки «под мальчика», темно-каштановые волосы, кинотеатры, такси. Что уж говорить о самом Королеве…

С Королевым Егор виделся часто. Иногда по делам, иногда просто так. Они много времени проводили со шпагами, причем Егор показал неплохие способности к фехтованию.

Несколько раз Королев затевал разговор о Принцессе, жаловался на ее странный вкус, намекая на то, что она как бы это… — симпатизировала Коту, а не Егору. Егор реагировал вяло, и Королев перестал поднимать эту тему. Он видел, что парень страдает, но помочь вряд ли мог. Ему очень хотелось, чтобы Саша плюнула на Кота и влюбилась в Егора. Если бы Королев был на ее месте, он бы так и сделал, без размышлений. Но олигарх был на своем месте, а она на своем. Егор сказал, что Кот куда-то уехал и неизвестно когда вернется.

Нельзя сказать, что с исчезновением этого нахала дела пошли хуже, но Егор стал вести себя как-то иначе, казался подавленным, и кураж его был совсем не таким, как недавно. Королев объяснял это безнадежным чувством к Принцессе и терпеливо ждал выздоровления. Вечно любить невозможно. Особенно если мало надежды.

Несколько раз Егор делал ошибки, по невнимательности, и они с Королевым чуть было не влипли. Но в последний момент все обходилось. Мельников превращался в настоящего мастера. Тем не менее после таких происшествий Королев стал особенно опекать компаньона. Ему нравился этот скромный парень с его некрикливой внутренней силой и простой добротой. Если бы кто-нибудь спросил Королева: относился бы он, прагматик, к Егору так же, если бы тот не был полезен в делах? Королев ответил бы: да.

С появлением Мельникова в жизнь олигарха вернулось что-то отложенное за ненадобностью в дальний угол и забытое — романтика, человечность. Непонятным образом этот паренек создавал вокруг себя атмосферу, по которой Королев тосковал со времен геологических партий. Ничего особенного Егор для этого не делал, похоже, это было свойством его натуры. С ним было уютно, как у походного костра тихой таежной ночью. И это несмотря на то, что Егор руководил махинациями высочайшего уровня, был жуликом, аферистом экстра-класса, а значит, крупным международным преступником. Вот опять парадокс.

Королев старался больше времени проводить с Мельниковым. Он помог Егору освоить загородный дом Карабана, закончить ремонт в исполинской квартире и каждую свободную минуту отдавал общению с партнером.

Свой фехтовальный зал Королев любил даже больше, чем офис. Располагался он там же, в высотном здании, где базировались многочисленные службы королёвской нефтяной империи, на одном этаже с бильярдным и тренажерным залами, бассейном и сауной.

Большинство сотрудников Королева пренебрегали фехтованием, но нашлись и ценители. Когда руководители среднего и высшего звена поняли, что за равнодушие к шпаге Королев не репрессирует, из зала быстро исчезли случайные персонажи. Для оставшихся был приглашен учитель фехтования.

Команда дизайнеров оформила зал в стиле позднего Средневековья. Стены были украшены гобеленами, панелями темного дерева, пейзажами старых мастеров; пол был деревянный и делился на несколько тренировочных дорожек, устланных зеленым ковром. Посреди зала над полом чуть возвышался деревянный помост, своего рода ринг, десять на десять метров, для театрализованных битв. На уровне второго этажа весь зал огибал балкон, на котором можно было не только стоять, облокотившись о перила, но и сидеть в дубовых креслах, расположенных уступами в три ряда. Такое количество зрительских мест было явным излишеством, потому что со времени появления на свет зал этот пока видел только несколько соревнований. Изредка в креслах наверху можно было увидеть сотрудников или родственников, наблюдающих сверху за изящными движениями фигурок без лиц, за тем, как белые человечки, издавая металлические щелчки, быстро двигаются по мягким изумрудным дорожкам.

Сначала в зале было обычное электрическое освещение. Скоро стало понятно, что при таком свете все остальное — формальность, нелепая стилизация под старину.

Тогда Королев велел заменить обычные стекла в небольших узких окнах цветными витражами; под высоким потолком, отягощенным толстыми темными балками квадратного сечения, распорядился повесить три люстры в виде громадных колес, на них были установлены толстые восковые свечи; в довершение ко всему по специальному заказу были изготовлены факелы, их укрепили на стенах в грубых железных кольцах и зажигали во время занятий.

С тех пор электричество в зале было забыто, по стенам перемещались искаженные тени бойцов, к звону клинков прибавились запахи воска и дыма, а в штатном расписании появился пожарный Михеич, крепкий старик с пышными усами и в медном старинном шлеме. Обязанности Михеича заключались в том, чтобы с суровым видом, покручивая усы, прохаживаться по периметру зала, следить за состоянием факелов и свечей и, если надо, заменять их на новые, ну и зажигать и гасить, когда нужно.

Фехтовальный зал принес Королеву сомнительную славу. В бизнес-кругах магнат прослыл чудаком. Но при этом многие иностранные делегации уровня Кремля приезжали на экскурсии в зал Королева, а Союз кинематографистов и директор концерна «Росфильм» не уставали обхаживать хозяина, чтобы заполучить это место для съемок. С киношниками у Королева разговор был короткий, да и делегации последнее время он допускал в зал с большой неохотой. Очень скоро Королева стал раздражать праздный интерес к этому месту — оно было слишком личным, пожалуй, только в этом зале он чувствовал себя настоящим.

Можно сказать, что по совместительству зал выполнял еще и тронные функции. Для этого с северной стороны на балконе было установлено массивное кресло с высокой резной спинкой, похожее на трон. Однако по количеству церемоний в год, а также по тому, что решения в основном принимались на совете директоров в помещении пятнадцатью этажами выше, создавалось впечатление, что монархия Королева была все же конституционной.

Глава пятнадцатая. МУШКЕТЕР КОРОЛЯ

Феликс Россель стал чемпионом мира по классическому европейскому фехтованию еще юниором. Однако с тех пор как он лишился правого глаза, о профессиональной карьере можно было забыть навсегда. Что он и делал мучительно долго.

Немалое время Феликс пил, жрал подряд все наркотики, пытался покончить с собой, ненадолго примкнул к неокришнарям, чудом от них оторвался, потом распространял вип-карты американского Института клонирования органов «Новая жизнь», поверив проповедникам с белыми глазами и их басням о возможном бессмертии тела.

Благодаря благородному происхождению и генетическим свойствам Феликс вошел в высшие сферы клон-пирамиды и часто бывал на светских мероприятиях. Там он познакомился с Королевым и попытался впарить ему карточку на льготное клонирование органов. Королев быстро перевел беседу в другое русло и как-то незаметно выяснилось, что Россель фехтовальщик. А магнат к тому времени уже созрел для организации своего знаменитого зала.

Примерно через месяц Феликс послал пирамидальные обязанности к псам чертячьим и активно включился в работу. Он получил солидную ставку инструктора по физкультуре в империи Королева, фактически же стал учителем фехтования. Талант у него был немалый, а слегка подзабытое Россель быстро восстановил в библиотеках и на спортивных площадках, являясь туда в качестве зрителя.

Феликсу нравилось, что отношение к фехтованию было у Королева романтическое. Некогда Россель страдал оттого, что многие его товарищи… да все, собственно… относились к великому боевому искусству Европы крайне материалистично. Для кого-то это был способ заработать большие деньги, кому-то не хватало адреналина, кое-кто думал о славе. Феликс ни о чем таком не мечтал. Его вели романтика и эстетика боя.

Любимой книгой Росселя были «Три мушкетера». Причем он никогда не обращал внимания на меркантильность и тщеславие героев (в отличие от его детского приятеля Пашки) — Феликса занимали приключения, благородство, красота, изящество и прочие нематериальные ценности, не хватало только описаний приемов, техники боя. Книжку эту Россель полюбил еще в раннем детстве, когда жил в Нюрнберге, по ней и научился толком читать, постепенно продираясь через колючий кустарник незнакомых слов.

А потом были игры во дворе северного города. Разумеется, в мушкетеров. Пацаны упрашивали мам и пап делать им плащи, шляпы, деревянные шпаги. Потом перешли на железные, из арматуры, тайком от родителей.

Был у Феликса товарищ, Пашка, по кличке Дракон, — года на три-четыре старше Росселя, — вредный и завистливый. Стоило Феликсу выйти во двор в новой шляпе или с какой-то особенной шпагой, через несколько дней у Пашки оказывалось то же самое, ну, то есть почти — очень похожее.

Россель обожал грызть орехи, у него это хорошо получалось — передние зубы у Феликса были большие и крепкие: после того как Пашка случайно ему их выбил, ему вставили новые, чуть больше чем надо. Дракон орехи ненавидел, потому что сломал об орех зуб в раннем детстве и чуть было не умер. Но через несколько недель после того, как Дракон узнал о любви друга к орехам, он снова их полюбил.

Иногда казалось, что Пашка и мушкетерское-то все любит, потому что хочет не отставать от Росселя, который, понятное дело, звался во дворе Д'Артаньяном и был прирожденным героем.

Со временем появилась у юного мушкетера своя Констанция Бонасье. Это была Маша Штальбаум из соседнего двора, тонкая черноглазая девочка с большой нотной папкой — Маша училась играть на виолончели и почти не гуляла во дворе.

Смысла нет рассказывать подробности этой детской любви. Феликс ни разу не поцеловал девочку, хотя он и она смотрели друг на друга так однозначно, что можно было предполагать самый счастливый исход, несмотря на то, что лет им тогда было по двенадцать-тринадцать. Разумеется, взгляды юных влюбленных, их редкие совместные прогулки и застенчивое держание за руки не ускользнули от Павлика Дракона, который хоть и злой был чувак, но неглупый…

Однажды Феликс вышел гулять поздно — вообще не собирался, уезжал с родителями за город. Но вернулись чуть раньше, и Феликс все-таки вышел. Как раз в это время Маша обычно приходила из музыкальной школы, и Феликс решил, что если встретит ее сегодня, то обязательно признается в своих чувствах. Маши все не было. Феликс решил, что она вернулась раньше.

Побродив еще немного по двору со шпагой, он никого из пацанов не нашел — наверное, разошлись по домам. Вряд ли кого-то отпустят так поздно, решил он. Надо было идти домой. И надо было. Так нет, захотел Феликс посмотреть на крыше, нет ли кого-нибудь там.

Путь лежал через чердак. Пробираясь темным коридором, Феликс нащупал в кармане связку ключей. На ней вместе с ключами от квартиры висел ключ от чердачной двери. Точно такой, как у Пашки. Чердак был частью их игр резиденцией мушкетеров.

Феликс повернул ключ в замке и осторожно открыл хорошо смазанную дверь. Ему показалось, что в полутемной глубине кто-то есть…

Маша стояла на коленях, судорожно вцепившись тонкими пальчиками в ажурную спинку кровати, которую Феликс и Пашка как-то вместе приволокли на чердак; кисти рук девочки были крепко привязаны к никелированной перекладине грубой ворсистой веревкой.

Маша глухо стонала, как сломанная кукла, говорящая «Мма-мма»; нижняя часть ее лица была туго перевязана замасленной тряпкой, а верхняя блестела от пота и слез. Маленькие острые грудки мелко вздрагивали в такт движениям тела; в наготе девочки не было ничего возбуждающего, как не бывает этого в пластмассовой наготе детской куклы.

Судя по закатывающимся глазам и обреченному выражению лица, Маша готова была вот-вот умереть или лишиться сознания, ибо только это и оставалось у нее, чего еще можно было лишиться. Позади, утопая в тени чердачной балки, резко двигал бедрами, кряхтел, сопел, грубо мял рукой безвольные детские плечи и трепал влажные волосы некто безликий.

В тот момент, когда девочка вдруг забилась, как пойманная птица, и, сморщив лицо, стала скулить в кляп от особенно сильной боли, Феликс очнулся и с диким воем, выставив перед собой шпагу, ринулся в бой.

Впоследствии он мало что помнил ясно, только обрывки: девочка с каким-то почти незнакомым взрослым лицом и мутными от горя глазами, в которых медленно тает еще живая незнакомая боль, — голое тонкое существо с растрепанными волосами оседает на покрытый нотными листами панцирь кровати, пытается спрятать лицо за связанными крест-накрест руками; Пашка Дракон со спущенными штанами и торчащим стрючком ухмыляется победной улыбкой, которая постепенно сходит с лица, а в глазах появляется суета… Что было потом, Феликс забыл надолго.

Он очнулся в больнице, у него ничего не болело.

Через короткое время Россели переехали в Москву. Там Феликс долго лежал в клинике, а когда вышел, детство казалось далеким и фальшивым, как любовь во сне.

Из младых лет он помнил, собственно, только военный городок в Нюрнберге, где они жили семьей, потому что отец там служил. Из привязанностей постепенно вернулись только книга «Три мушкетера» и страстное желание фехтовать. Родители, подумав, нехотя согласились, и Феликс поступил в школу европейского классического фехтования.

Странно, что с такими наивными взглядами на любимое дело Россель вообще добился каких-то успехов. А добился он не каких-то, а самых что ни на есть.

Правда, не обошлось на пути без завистников, злодеев и настоящего маньяка, который заколол и изнасиловал нескольких совсем юных девушек, а потом бесследно исчез, почему-то подставив Росселя — подбросив на место преступления шпагу из небольшой коллекции юного гения. Завели уголовное дело, всплыла старая история с Машей, — следователь был верным поклонником Фрейда и развил целую теорию сексуальной мести нимфеткам. Именно тогда Феликс вспомнил и узнал то, что тщательно от него скрывали: на чердаке он тяжело ранил своего приятеля Пашку, а девочка Маша умерла от аборта, на который ее отвели растерянные родители.

Пережив страшное эхо детства, Феликс снова нашел в себе силы. Благодаря связям отца и стараниями адвоката, дело поручили другому, морально здоровому следователю. Скоро Феликса оправдали и он вернулся к тренировкам, занимался неистово и ожесточенно, а через некоторое время вошел в сборную, которая готовилась к Олимпиаде. К тому моменту он уже был слушателем Академии физической культуры и мастером спорта. Все свободное время Россель отдавал фехтованию, мало общался со сверстниками и совсем не признавал развлечений.

Несмотря на сложности и перипетии, Феликс довольно быстро продвинулся к первым местам на престижных фехтовальных соревнованиях и стал чемпионом мира и Олимпийских игр.

Возможно, он продолжил бы свою карьеру и неизвестно каких еще вершин мог достичь, благородно прокладывая себе дорогу тонким стальным клинком, если бы не случилось несчастье. И виною тому как раз стал клинок, вернее, рука, которая его направляла.

Однажды на тренировке во Дворце спорта Феликс вышел на дорожку и встал в пару, как он думал, со своим постоянным партнером, Кровостоковым, который был уже в маске. После нескольких фехтовальных фраз Россель, продолжая бой, снял свою маску, что было категорически запрещено. Феликс всегда так делал, это была его привычка. И практически сразу его визави, перед тем непривычно вялый и безынициативный, вдруг сделал мастерский выпад, даже не выпад, а флеш, и точным ударом вонзил не защищенный шариком острый клинок в правый глаз Феликса. Сделав это, он бросил шпагу и мгновенно исчез.

На следующий день выяснилось, что за час до той тренировки партнер Росселя Кровостоков попал в больницу — его избили двое громил — и никак не мог сражаться с Феликсом во Дворце.

Лежа в клинике Федорова, Россель долго и мучительно вычислял: кто и за что. Так и не понял. Версий не было совсем. Дорогу к чемпионству Феликс вроде никому не переходил, никого из товарищей своих не обидел до такой степени… Долго думал Феликс и ничего не надумал.

А потом, когда окончательно стало ясно, что жить ему на свете одноглазым, Феликс и вовсе перестал разгадывать эту головоломку, понимая, что ничего он не вычислит и никогда не узнает, кто его так изуродовал. Про детского приятеля Пашку Феликс тогда и не вспомнил.

К моменту знакомства с Королевым Феликсу стукнуло сорок семь лет. Невысокого роста, на удивление гармонично сложенный, с длинными полуседыми вьющимися волосами, тонким носом, усиками и аккуратной бородкой-эспаньолкой, Россель был похож на мушкетера, раненного где-нибудь под Ла-Рошелью, — глаз его закрывала изящная черная повязка. Единственное, что слегка нарушало общую гармонию этого красивого человека, были слишком крупные зубы. Но улыбался и говорил Россель немного, поэтому данная особенность почти не бросалась в глаза.

С Королевым у них сразу установились мушкетерские отношения: Россель никогда не заискивал перед магнатом, а тот словно бы забывал, что платит учителю немалые деньги.

Как и пожарный Михеич, учитель фехтования стал символом королевского зала и вызывал постоянный интерес и восхищение гостей Королева. Постепенно Россель приобрел некоторые черты шоумена и часто работал не в обычной спортивной униформе, а в свободной белой рубахе апаш, черных брюках и ботфортах, не убирая волосы в хвост. Голос он имел высокий и резкий, но довольно приятный, в нем звенел металл и слышалась властность клинка. К тому же он удивительно говорил: с его уст не слетало ни одного жаргонного или бранного слова, но тем не менее его все понимали.

Егор был так восхищен, что первое время не мог при Феликсе раскрыть рта, жутко стесняясь своих не по возрасту подростково-уличных слов. Постепенно он привык и сам стал говорить по-другому, а на Феликса продолжал смотреть как на учителя не только фехтования, но и хороших манер, в том числе вербальных.

Всем своим ученикам, включая самого Королева, Феликс запрещал выходить на спарринг без маски. За ослушания строго карал, отлучая от шпаги на две-три недели. Однажды под этот указ попал Королев. Сперва он подумал было поставить учителя на место, но потом, из педагогических соображений, повиновался.

Феликс совсем не нравился Марку, и вообще, фехтование и сумеречная средневековая атмосфера зала вызывали у Карабана панический ужас. Как-то раз он признался Королеву, что именно таким представляет себе свой собственный ад.

А вот настоящему, теневому хозяину фирмы «МарКом» и нескольких других фирм — Соловью — зал пришелся по вкусу. Соловей всегда ходил с изящной тростью, рукоятка которой, больше похожая на рукоять шпаги, была выточена из кости, а противовес (если пользоваться фехтовальной терминологией) — то есть самый край этой рукояти — с большим искусством копировал птичью лапу с четырьмя тонкими узловатыми пальцами, соединенными в щепоть; эту костяную лапку, похожую одновременно на клюв, Соловей держал в своей мясистой ладони не праздно, он немного хромал, что не мешало ему быть активным поклонником спортивного образа жизни.

Довольно часто этого подвижного толстяка с поросячьими глазками и добродушным, сдобным, словно вылепленным из теста лицом можно было увидеть в белом фехтовальном костюме и со шпагой. Он отлично владел этим оружием и, случалось, побивал в жарких схватках не только своего приятеля Королева, но и самого Росселя.

Оставляя одному из телохранителей трость, Соловей выходил на дорожку и преображался: исчезала хромота, выпрямлялась спина, расправлялись плечи, будто бы стройнее становилась фигура. Феликс им восхищался — говорили, что у Соловья трудная судьба. Соловей тоже полюбил Росселя и всегда старался с ним пообщаться. Соловей был почетным гостем шефа и ему позволялось больше, чем остальным.

Когда в зале стал регулярно появляться Егор, работа показалась Феликсу еще приятнее: Россель почувствовал в парне настоящего мушкетера. Егору Феликс тоже понравился.

Кстати, когда Егор стал часто бывать в зале, внезапно вернулся Кот. Никто не обрадовался его появлению. Он же не обратил на это внимания, покрутился в «империи» несколько дней и снова исчез. Правда, перед тем заглянул к Феликсу. К залу и учителю Кот отнесся с откровенным презрением: взял шпагу, повертел в руке, сделал несколько выпадов; встав на дорожку с Росселем, в несколько секунд неуловимым движением клинка буквально выхватил у Феликса шпагу, снял маску, бросил ее на подиум, сел в амфитеатре, закурил сигару, немного поскучал и ушел — больше не приходил. Феликс был рад — Кот показался ему холодным, циничным и неромантическим земным существом. А может, Феликс просто почувствовал в Коте более сильного соперника. И Михеич был рад — ему не понравилось, что какой-то дрыщь так нагло и безнаказанно курил в его владениях.

Довольно быстро Мельников научился уверенно держать шпагу и мог сносно вести спонтанный бой. Однако, почувствовав первые успехи, кто не потеряет голову?..

Как-то после долгого перерыва в зал приехал Соловей. Он несколько минут поговорил о чем-то с Королевым, после чего тот ушел раздраженный, Соловей же всерьез разозлился. Впрочем, все это Егор вспомнил значительно позже, а тогда не придал этому никакого значения.

Увидев Егора, который задумчиво смотрел на него, Соловей предложил ему сразиться на шпагах. Егор согласился.

Схватка получилась короткой и жесткой. По команде Феликса «к бою!» противники надели маски, приняли боевые стойки, скрестили шпаги, несколько раз переменили соединения клинков, подзуживая, проверяя готовность друг друга к защите, дразня друг друга щелчками батманов и наполняя освещенный факелами зал тихим шуршанием стали и плавным покачиванием теней.

Затем Соловей, словно выполняя элементы какого-то ритуального танца, несколько раз сменил стойку движением скрестных шагов и ринулся в бой с легкостью, невероятной для такого массивного тела.

После нескольких стремительных выпадов, одного почти клоунского подскока вперед, флеша и довольно странного финта (обманного движения в пах) Соловей сбросил Егора с дорожки жесточайшим уколом в лицо, закрытое маской, — уронил, как беспомощную куклу, и приставил к груди защищенное шариком острие шпаги.

Задыхающийся Егор сорвал маску и в гневе вскочил на ноги, собираясь броситься на Соловья с кулаками. Но тот лениво взял его растопыренными пальцами за лицо и что-то тихо сказал прямо в ухо, после чего брезгливо оттолкнул, покосился на амфитеатр и пошел к раздевалке, громко процедив сквозь зубы: «Ты еще под стол ссышь, чтобы на Соловья рыпаться. Сявка…» Егор стал пунцовым. Краем глаза он видел, что на зрительском кресле, довольно близко от места происходящего, сидит Саша Королева. Что она здесь делает?! Впрочем, это был вряд ли вопрос.

К Егору подошел хмурый, задумчивый Феликс и взял его за локоть. Мельников посмотрел Феликсу в глаза, освободил руку и ушел в душ.

После этого случая Егор стал еще чаще приходить в зал. Он тренировался жестко и поступательно. Через несколько месяцев он побеждал Феликса в двух поединках из трех, а Королева — всегда, каждый раз. Россель радовался, глядя на парня, — тот становился настоящим фехтмейстером, по-особому усвоив определение Мольера: «Фехтование есть искусство наносить удары, не получая ударов в ответ». И все-таки настоящего полета, настоящей гениальности, какую показал тогда в зале Кот, Феликс в Егоре не видел.

Отработав защиту на высшем уровне, Егор стал шлифовать нападение и все ждал от Феликса откровений. Но Феликс молчал, ограничиваясь обычной классической школой. А Егору этого явно было мало.

Россель недоумевал — почему Мельников так уверен, что есть какой-то особый секрет, какая-то эзотерика боя? В ответ на это Егор сказал, что не чувствует у Феликса «потолка», а значит, есть что-то главное, тайное, такое, чего не знают другие. Он долго терзал учителя молчаливыми просьбами, пока тот наконец не сдался.

Однажды вечером, когда даже Михеич ушел отдыхать, Россель показал Егору укол собственного изобретения, который он сочинил и отработал накануне Олимпиады, но так и не успел применить. Если быть более точным, это был не укол, а целая комбинированная атака. Ничего в ней как будто особенного не было — набор обычных приемов. Изюминка же была в композиции и микроскопической точности: от бойца требовалась виртуозная меткость попасть нужно было в строго определенный момент в одну определенную точку на теле.

Несмотря на всю внешнюю сложность комбинации, Егор схватил ее моментально — как будто именно этого ждал. Быстро поняв и исполнив, в течение нескольких месяцев он настырно отрабатывал эту почти акробатическую атаку и кое в чем ее усовершенствовал. Феликс наблюдал за Егором и по-прежнему не очень верил в него. Россель окончательно утвердился в мысли, что при всей теоретической талантливости ученика гением фехтования Егору уже не стать.

Мельников занимался витиеватой комбинацией так настойчиво, как будто знал, что именно она пригодится ему в самом трудном и неучебном бою, который ждал его впереди.

Глава шестнадцатая. ШПАГА И КИСЛАЯ МИНА

Как-то раз, уже после отъезда Саши, Королев предложил поединок. Егор согласился. Некоторое время партнеры покачивались на пружинных ногах — Егор легче, Королев тяжелей: вперед, назад, вперед, назад, — прощупывая биополе друг друга чувствительными антеннами шпаг.

Никто не спешил начинать. Потом все-таки обменялись атаками, провели несколько формальных, скучных фехтовальных фраз.

Постепенно Королев стал проявлять нетерпение и активность. Обычно Егора это заражало, и он переходил к серьезному наступлению. Но не сейчас. Казалось, мысли его были где-то совсем далеко. Королев догадался. Сперва он хотел остановить поединок и предложить Егору пообедать где-нибудь в тихом местечке, потолковать по душам, чинно уклюкаться, в конце концов, — нельзя же держать все в себе, надо иногда и выход давать этой дряни. А потом Егор стал его слегка раздражать: разнюнился, как баба. Вместо того чтобы взять да скрутить эту пигалицу!.. Движения Королева невольно стали более порывистыми и агрессивными.

Резкая перемена соединения. Батман.

— Сколько можно киснуть, Егор?

Укол.

— Киснуть?

Вторая защита.

— Ну да. Киснуть, киснуть! Именно киснуть, как глупая баба!

Ремиз. Резкий выпад.

— Я не понимаю…

Двойной шаг назад. Защита оружием. Ответ.

— Из-за девки ты превратился в весеннего снеговика!

Несколько перемен. Батман. Финт. Угроза укола в колено.

— Из-за какой еще девки?

Вялая контратака.

— Ладно-ладно, хватит петлять!

Обоюдная атака. Повторный укол в колено.

— Не понимаю, о чем идет речь!

Неудачная попытка встречного нападения.

— А я тебе объясню!

Отбив, отступление и ловкая попытка удара по голове с быстрым выпадом.

— Буду признателен.

Скачок назад. Возвращение в боевую стойку.

— Ты слишком вял. Женщины любят напор, атаку.

Фруассе.

— Все равно я не понимаю.

Попытка нападения с прямой рукой.

— Ты слишком быстро отступил. У тебя были хорошие шансы. Я знаю свою дочь.

Уклонение пассато ди сотто.

— Это не тема!

Ремиз. Выпад с уколом в плечо.

— Тема не тема! Не делай из меня идиота!

Быстрая контратака. Укол в грудь.

— Боюсь, что это уже невозможно…

Двойной шаг назад. Соединение. Батман.

— А ты не бойся. И вообще, я тебя не узнаю.

Блестящая комбинированная атака в три темпа с действием на оружие, несколькими обманными движениями и превосходным уколом в живот.

— К чему этот разговор?

Бессмысленный и вялый финт. Тройной шаг назад.

— К тому, что все зависит от тебя. Если сдашься — все. А будешь рыпаться — получишь то, что захочешь.

Прекрасно выполненный флеш. Точный укол в шею.

— Это мое личное дело!

Раздраженный отбив. Попытка атаки: выпад, укол.

— Нет, сегодня ты не боец, как я вижу.

Захват оружия. Шпага Егора жестянкой летит в темный угол.

Егору очень хотелось побить Королева, столько злости и раздражения накопилось в нем за время этого идиотского диалога на шпагах о мужчине и женщине.

И вдруг он почувствовал новые силы. Как ему хотелось от души помотать по дорожке этого самодовольного борова, а потом отработанным до изящества легким уколом обезоружить, опрокинуть и наступить ногой на живот!

Подобрав шпагу, Егор взял ее уже немного иначе и приготовился… Но тут он увидел, как смешно, враскоряку, двигается Королев, и ему стало мучительно жалко этого страшного олигарха, а на самом деле — уставшего, домашнего пожилого мужика, которому досадно, что он не стал тестем Егора. И Егор удержался. Он вернулся на дорожку, сделал несколько неверных движений, быстро проиграл Королеву, и они пошли мыться в душ.

По дороге Королев покровительственно похлопывал Егора по спине и что-то басил. Егор улыбался и внимательно слушал. «Получишь все, что захочешь…» Однако спроси его кто-нибудь потом, о чем говорил Королев, Егор удивленно пожал бы плечами. Пожалуй, единственное, что он мог бы доподлинно вспомнить, — как выглядела в его грезах тем фехтовальным вечером уходящая в прошлое Саша.

Два-три месяца спустя все вообще нормализовалось. Егор воспрял духом, стал блестяще работать, какие-то девичьи мордочки подходили иногда к его ви-фону.

Королев, с одной стороны, радовался, что парень пришел в себя, но одновременно жалел, что заполучить его в качестве зятя уже не удастся. К разговору, который состоялся в фехтовальном зале, они больше не возвращались.

Ближе к концу зимы Егор обмолвился о женитьбе на какой-то певичке. Королев отреагировал сухо, но корректно. В подробности вдаваться не стал.

Егор уже обдумывал место и список гостей, как вдруг приключились неожиданные неприятности.

Королев до поры до времени ничего не знал, а Егору было совестно вешать на него эти проблемы — пусть хоть последние дни на свободе старикан поживет без напряга.

Дело в том, что возникли могущественные люди, которые оказались в курсе дел Мельникова и Королева, и людям этим на упомянутые дела было далеко не плевать. Но сначала появились братья!.. Да, братья Егора. Как предвестники бед.

Они появились внезапно и как будто с самыми братскими чувствами. И чуть было не остановили нашу историю. Кто бы мог предположить, что два идиота… Хотя, пожалуй, об этом стоит рассказать поподробнее. Это важно. Именно после той бредовой встречи Егор начал меняться всерьез.

Каким-то образом братья узнали об успехах Егора. Каким-то образом потому что он их особо в курсе своих дел не держал, да и не общался с ними почти. Скорее всего, средний по своим бандитским каналам кое-что раскопал. Узнали братцы, что Егорша забогател. И так им не по себе от этого стало, что решили они с Егором дружить.

Глава семнадцатая. БРАТЬЯ И ВОДЯНОЙ

Однажды вечером, когда Егор подъехал к своему дому и вышел из машины, к нему неожиданно подбежали два человека. Егор полез было правой рукой под пиджак, но оказалось, что это братья. Они стали хлопать его по плечам, обниматься, что-то наперебой восклицать.

Егор всматривался в их полузабытые лица и понимал, как мало его теперь связывает с этими родными ему людьми. Он предложил им подняться.

Наверху, в квартире, братья пришли в дикий восторг от аппаратуры, мебели, стен, потолков, ванн, туалетов. Но сильнее всего их потряс, разумеется, бар.

Кроме привычных водки, виски и джина, там были и такие напитки, о существовании которых братья даже не подозревали: какие-то причудливые пузыри с тропическими этикетками, смешные бутылки в виде кактусов и восточных кувшинов, да и много чего другого необычного. Начали пробовать. Выбрали. Мальтированное виски какой-то немыслимой выдержки. Накатили. Еще. И еще. Егор, поскольку был в состоянии полудепрессивном, ослабленном да к тому же устал на работе, довольно быстро отключился — ему наливали как всем.

Братья некоторое время пили без него, потом у среднего обнаружилась шмаль, они неслабо курнули и снова отправились на экскурсию по квартире. Утомившись, присели подле бесчувственного Егора и стали медленно рассуждать.

— Он младше нас. Намного. Почему ж ему-то повезло, а не нам? — удивился средний.

— Потому что он наглый и без башки. Я всегда знал, что он добьется всего.

— Чего?

— Всего.

— Ладно, не физдипи. Нет в этом никакой справедливости.

— А я чего?.. Нету.

— Ну и?..

— Чего?..

— Восстановить…

— Чего восстановить?

— Да справедливость, ептть!..

— А… А как?

— А я щас тебе скажу. Иди сюда. Вставай. Видишь, братец лежит, спит.

— Ну…

— Во-о-т… Вот это оно и есть. Твоя как фамилия?

— Моя?.. Мельников. А твоя?

— Идиот.

— А, ну да…

— А его?

— Ну… типа, тоже.

— Вот. Теперь понимаешь?

— Да. А чего понимаешь-то?

— Кретин! Ладно, иди там, на кухне, ножик возьми и веревку, я видел — в шкафе под мойкой.

— Иду. А зачем?

Утром Егор проснулся от холода, головной боли и неестественного положения тела. Разлепив глаза, он увидел, что лежит связанный в ненаполненной ванне, одетый и мокрый насквозь. Без особого труда распутав веревку (такое впечатление, что связывал годовалый малыш), Егор выбрался из ванны, разделся, набрал горячей воды и залез греться.

Когда в голове слегка прояснилось и вернулась способность воспринимать окружающий мир, Егор увидел на полу ванной комнаты пустую пятидесятилитровую бутыль, в которой у него хранилась дистиллированная вода — посоветовал пить знакомый врач. Одна лихая девушка, студентка-медичка, вывела как-то на этикетке красивым почерком — исключительно для прикола — HСl и расшифровала коряво: мертвая вода, растворяет все.

Теперь бутыль была пуста. Егор стал вспоминать. Много времени не понадобилось. Братья… Уроды. Старший-старший и средний-старший. Кому же первому пришел в голову этот бред? Егор представил себе, как братья забрасывают в ванну его бесчувственное тело, откупоривают бутыль, выливают равномерно всю «кислоту» и убегают, плотно закрыв за собой дверь, чтобы не видеть получившегося ужаса. Интересно, а что было потом?..

Зазвонил ви-фон. Егор дотянулся до трубки, чуть не уронил ее в воду, вовремя подхватил другой рукой и прижал к левому уху. Экран включать не стал.

— Алло!.. Аспадина Мельникаа, пожалуйста.

— Я слушаю.

— Гм… Добрий день. Эта аварит майор Уадяной, из тыща восемесят третьеа атделениа милиции…

Майор обладал чудесным ростовско-краснодарским акцентом и бодрым, почти радостным голосом.

В Рубинном переулке было тихо и солнечно.

Егор вышел из служебной машины, миновал желто-оранжевый пластиковый шлагбаум и подошел к крыльцу отделения. На крыльце пучковались менты.

Егору вспомнилось первое появление Д'Артаньяна в доме господина де Тревиля. Правда, у Дюма мушкетеры не фехтовали автоматами. Впрочем, и наши менты ничем не фехтовали и, слава богу, не устраивали шутливых мушкетерских боев до первой крови, а автоматы у них висели на плечах, как школьные рюкзачки.

Егор прошел мимо подозрительных взглядов и протиснулся в стеклянные двери. Здесь вообще было много стекла. Дежурный сидел за стеклом. Стеклянная дверь справа была приоткрыта. Бритый наголо, до стеклянного блеска, лейтенант хмуро посмотрел на вошедшего и спросил, что ему нужно. Грубить лейтенант не решился — у посетителя был респектабельный вид. Выяснив личность гостя, дежурный лично проводил его в кабинет заместителя начальника, майора Водяного.

Майор оказался невысоким человечком плотного телосложения, с коротко стриженными вьющимися седыми волосами, смешно оттопыренными ушами и пухлыми, мягонькими, теплыми ручками. Он улыбался жабьей улыбкой, и было видно, что это выражение лица вообще ему свойственно.

Майор не спешил перейти к сути. Застенчиво гримасничая, он рассказал, что происходит от очень древнерусской фамилии и что все его предки по мужской линии так или иначе охраняли порядок в этом болоте, а по женской… Он мог говорить еще долго и много, активно жестикулируя, если бы Егор не намекнул, что было какое-то дело…

— А, да… эта дела… Ну да… Виите ли. Сеодня ночью инспектор ДД астанавил на Садоуам кальце атамабиль инастраннаа праизводства. Такой странный, старинный, непривычный для нашеа орада, каторых не так уж и мноа. Джип типа «Хаммер». Инспектор знал, шо эта ваша машина. Астанавил он вас, патаму шо вы странна ехали, не саусем ровна. Астанавица вы ни пажилали…

Егор слушал бред Водяного и все время хотел его астанавить. Но речь майора так плавно лилась и была такой плотной и непрерывной, что невольно пришлось дослушать до конца. Хотя и не только поэтому. Похоже, прояснялась еще одна странность. Дело в том, что утром Егор не нашел своего джипа внизу у подъезда.

— Када вас данали и все-таки астанавили, с помащью оперрупы, выяснилась, шо вас у машыни двое. Двое Мельникауых Егораф Фёдаравичей.

Тут уж Егор не сдержался.

— Послушайте, майор, вам наверное, не совсем хорошо?..

— Да-да, мене нармальна. От ани, от ани — ихние дакументы.

И он выложил на стол паспорт и водительские права Егора.

— У аднао были от эти права, а у друоа — паспарт. Оба дакументы — ваши. Но эти странные аспада, каторые, нада сказать, нахадилися у паследней стадии алкаольнаа апинениа, уверяли, шо дакументы эти удаставиряют их личнасти на усе сто працентау. Кроме тао, в их карманах, при обыске, были абнаружены еще и от эти от паспарта.

На столе появились еще две красные книжицы. Егор посмотрел. Мельников… Вместо имени Даниил, криво замазанного фиолетовым маркером, в паспорте было коряво написано «Егор», в другом документе было сделано то же самое, только замене подверглось имя Леонид. Егор закрыл ладонью верхнюю половину лица и сильно потер пальцами веки.

— Скажите, я могу с ними увидеться?

— Да, канешна, канешна, — засуетился майор. — Привезли-та их да нас, патаму шо ближе всео… Да и не хателась придавать, так сазать, дела ахгласке, всяка бывает, все-таки не чужие… Наскока я панимаю.

— Да-да, не чужие…

Водяной шел по коридору чуть впереди своего гостя. Вышли в приемное отделение. В темном аппендиксе чернела решетка «обезьянника». Егор подошел к камере. Братья сидели на узкой лавке. Повернув головы, они виновато смотрели на Егора.

— Брат, ты прасти нас… критинау, — старший-средний пахал взглядом землю и почему-то говорил точно как Водяной. — Виски у тебя улетнае была, а у нас этта… курнули, кароче… ну и… бес папутал. Не знаем, как эта вышла…

Старший-старший после личных допросов майора говорить, похоже, вовсе не мог, но и он промычал что-то из солидарности со средним и покивал лобастым черепом.

Егор махнул на них рукой и пошел в кабинет к Водяному договариваться.

Когда ставший еще более любезным майор привел Егора в гараж, где стоял его «Хаммер», Мельников не смог сдержать смеха. Весь салон машины был набит до отказа. Там кособочились телевизор, музыкальный центр, какие-то коробки, пакеты, посуда, и все это смягчала одежда, накомканная по щелям. А в остальные промежутки были распиханы десятки бутылок из бара. Егор покачал головой и полез в карман за бумажником. Естественно, бумажника не было. Тогда майор, застенчиво улыбаясь, протянул Егору его комм и портмоне. Егор поблагодарил, майор собрался было уйти, но тут вдруг повернулся и, глядя Егору в глаза, произнес почти без этого своего дурацкого говора:

— А ведь я батюшку вашего хорошо знал… семь футов ему под килем… И, довольный произведенным эффектом, продолжил: — С моей помощью он «Мельницу»-то сумел открыть. Я тогда в вашем районе начальником ОВД был, со многими серьезными людями дружбу водил. М-да… А на батяню вашего вы один из всех братьев и похожи. Такие вот пирожата…

Водяной вздохнул, махнул рукой и перешел на говор:

— Ну, всео вам добраа…

И зашлепал мелкой трусцой, как будто только что вылез из болота.

Выйдя из отделения, братья расползлись по домам, клянясь младшему в вечной любви. Так и закончился этот идиотизм. С тех пор Егор братьев еще долго не видел.

Ну а потом, после этой безумной истории, поскольку, как известно, проблема одна не приходит, и появились те самые серьезные люди (или, может, не самые, но серьезные — это уж точно). И ладно, хотели бы они миллион, так нет — им нужно было другое. Точнее, ему.

Потому что эти «серьезные люди» выглядели во плоти как один: пожилой, но крутой человек.

Что ж, настало время снова выпустить на арену полковника Оловянникова. Шагом марш, дисциплинированный наш!.. Как он браво шагает, поправляя свой излюбленный старенький френч и седой жесткий ежик волос!

История Оловянникова вкратце (телевизионным стилем чтобы не загружать особо ленивых лишними сюжетными линиями и росписью подробностей, потому что мало у кого в наше время хватает душевной плавности воспринимать многоплановость бытия: всем подавай голимый экшн мордобой эрос танатос) такова: вместо ступни у него протез, ногу оставил в армии — слишком много свинца выпало однажды на его долю; после демобилизации Оловянникова сразу взяли в Главное Управление Правопорядка, сошкой; но скромная должность — не помеха для умного человека, время и старания дали результат, Оловянников стал расти (в смысле карьеры), а тут одноногость его вообще к месту пришлась — любимым персонажем Шефа с детства был старина Джон Сильвер.

Ну и потащили Оловянникова наверх. Вот так, не спеша хромая по коридорам с этажа на этаж, он и сделал себе карьеру. А когда со службой устаканилось, стал подумывать Оловянников о гнезде. Полюбил юную балерину по имени Эльза и женился на ней, но спустя два года она сгорела при пожаре в их загородном доме.

Эльза тогда вернулась с гастролей из Дании, поехала сразу на дачу, а там… дом горит, машина во дворе. Поняла балерина, что Оловянников здесь, вошла в горящий дом, вытолкала его, бесчувственного, через окно наружу, а сама почему-то не смогла выбраться, осталась внутри.

Когда он очнулся, по пепелищу бродили пожарные и врачи, а обгоревшее тело жены уже упаковали и собирались увозить; он потом не хотел жить, много пил, попытался себя убить: вывел тачку на середину трассы, на спуске, сразу после высоты, выжрал пузырь водки и лег под передним бампером — так, чтобы, когда кто-нибудь звезданет, желательно на фуре, она аккурат на него, и… короче, не сдох чудом, какой-то старикан на «запоре» шел километров под тридцать, ну и успел затормозить… Долго Оловянников помнил глаза того пенсионера.

Потом разгорелся он идеей мести (что дом умышленно подожгли и покушались на его жизнь, даже не сомневался). Потратив год, вычислил: виноват некто Тролин, коммерсант, которому Оловянников наступил в свое время на хвост по долгу службы, — вычислил и убил его, Тролина этого, да так, что не подкопаешься: вскрытие показало сердечную недостаточность, и это в какой-то степени было правдой. Отомстив, Оловянников успокоился. Не сразу, конечно. Все связанное с балетом, вызывало у него теперь приступы тоски. Примерно такие же чувства стал он испытывать к опере и драме. Зато полюбил Оловянников воду: реки, моря, озера — активный влажный отдых.

При малейшей возможности выбирался к воде. Причем чем больше ее было рядом с местом отдыха, тем спокойнее он себя чувствовал.

Работу свою Оловянников любил и потому относился к ней неформально. Полковник презирал хакеров, считал выродками, недостойными жить, и называл виртуальными спидоносцами. Однако нередко сам использовал компьютерных выродков в профессиональных интересах.

Последнее время с Оловянниковым сотрудничали один постоянный хакер, талантливый, с громадными возможностями, и несколько сошек помельче. Использовал их полковник для того, чтобы влезать в дела клиентов. Довольно часто именно благодаря хакерам Оловянникову удавалось прижать своих подопечных — крупных компьютерных преступников. Разумеется, хакеры работали за деньги. Но получали они от Управления немного, и главными вознаграждениями были свобода и возможность хулиганить в Сети безнаказанно. Ну, в разумных пределах.

Оловянников был неглупым человеком и понимал, что крупные люди не подставляются. А если такое происходит, то крайне редко, и отследить это практически невозможно. К тому же у крупных людей всегда имеются крупные покровители. Пока Оловянникову не удалось прищучить ни одного олигарха на компьютерном преступлении. Однако очень хотелось. Это был единственный шанс уйти в отставку с наполненным радостью сердцем.

Как-то случайно Оловянников наткнулся в популярной газете на статью об успехах нефтяного туза Королева. Все чаще рядом с Королевым светился некий Егор Мельников, странно быстро поднявшийся в бизнесе новичок. Мельников руководил фирмой «МарКом», которая была известна Оловянникову по нескольким мелким делам.

Полковник хорошо знал Карабана и понимал, что тот не противник, да к тому же серьезного криминала за ним лично нет. Появление Мельникова и какие-то их дела с Королевым на фоне новых успехов нефтевика насторожили Оловянникова. Он не сомневался, что здесь будет чем поживиться. Оловянников стал наблюдать и пустил по следу своего лучшего хакера Васю.

Егор больше не сомневался: в его виртуальные закрома скребется чужой. Непрошеный гость оставил следы своих крысиных зубов и даже успел прогрызть небольшую щелку, через которую, конечно, не разглядишь всю кладовую, но, увидев даже ее небольшую часть, самый тупой и облезлый пасюк мог догадаться, что зерна там хватит на самую долгую крысиную жизнь.

Мельников напрягся — этот кто-то пытался сломать защиту несколько раз. Значит, роет целенаправленно, зная, что ищет.

Егор стал наводить справки и обнаружил интересного персонажа, одного из тех, кого крайне интересуют не совсем законные виртуальные игры, — некоего полковника Оловянникова.

Не стоит, да и долго рассказывать о том, как Егор вычислил хакера. Главное — он его вычислил. Парнишка оказался молоденький, но способный. Однако одаренность его была гораздо ниже мельниковской, и Егор без труда нашел защиту от этого крысенка. Убить его «винт» не составляло труда. Естественно, он побежит к хозяину. Решать проблему они будут какое-то время. Но это всего лишь легкая передышка, дальше придется что-то придумывать. Егор отправил пока пареньку для забавы средней тяжести вирус и стал размышлять о хозяине.

Когда возникла опасность в лице Оловянникова, Мельников почувствовал, настолько он привык к тому, что всю грязную работу за него делал Кот. Идея шантажировать Карабана труднодоступными фотками, чтобы заинтересовать Соловья, виртуальная игра с Марком, охмурение Королева… — это все Кот, сам Мельников всего лишь играл роль талантливого ассистента и наблюдателя.

Егор растерялся и запаниковал, раздумывая, что предпринять; обращаться к Королеву в данном случае глупо — не поможет, более того, олигарх уже сам под колпаком, только пока этого не знает, видимо, в Управлении решили сперва пощупать рыбешку помельче. Мельников понял, что только сам может себе помочь.

Он стал думать, стал вспоминать свою жизнь, чтобы понять, где и когда вел себя правильно, самостоятельно, когда и где проявил волю и чего-то через это добился. А если точнее, он искал случай, когда вел себя как Кот цинично блефующее существо. Тогда он наверняка вспомнил бы то состояние и попытался бы вернуть тот драйв — не может же быть, чтобы так вяло он жил до Кота!

Егор долго перебирал крупные и мелкие события жизни, как перебирает рыбак свой улов. В основном рыбешка была меленькая, попадались и совсем жалкие экземпляры, которые надо было выпустить еще на пруду или сразу отдать коту, а он зачем-то прихватил их с собой; когда Егор натыкался на такие краснел оттого, что облажался, но поправить ничего было нельзя — что выловлено, то и шкерь.

Неожиданно он наткнулся на крупную рыбину — вспомнил безумную историю знакомства с Бородой. Эта встреча отплыла на задворки памяти, что странно и непонятно, поскольку более подходящий мнемо-материал трудно было найти. Егор несколько раз после самой истории общался с Бородой, но знакомство почему-то не вспоминал, как будто они вместе росли, с пеленок. А с пеленок они не росли. Вместе. И это существенный факт.

Вспомнив первую встречу с Бородой, Егор не то чтобы загордился, но подумал, что этот эпизод, пожалуй, оправдывает его рождение на свет в мужском обличье и может помочь ему взбодриться, вернуть себе животные проявления, которые понадобились теперь для решающей битвы за жизнь. А история эта такая…

Вспоминает Егор Мельников. Ну, то есть представим, как он мог бы об этом рассказать.

Мельников работал тогда художником в одной телекомпании, расписывал задник для плохой передачи…

Глава восемнадцатая. СИНЯЯ БОРОДА

Как бы рассказ Егора Мельникова

Был дикий холод. Мы с Юрцом, нашим оператором, вышли из офиса и поперлись к метро. Накачались прилично, праздновали день рождения Ирки Мравян, пили водку из глиняных кружек с такими смешными мордами — ей подарили, — а потом, когда все разошлись, еще пиво нашли, в холодильнике неделю стояло. Очаковское. Допили и вышли. Идем, за искусство болтаем.

— А скажи, Егорий, — говорит Юрец задушевно, — видел ли ты новую «Лолиту»?

Я говорю:

— Это полное дерьмо.

— Да, — вздыхает Юрик, — и я не смотрел… Хотя надо бы… Сотая версия. Юбилейная.

Дошли до метро, а там — на Сухаревке — решили еще пивка. Денег хватило на одну бутылку. Мы ушли за палатки, туда, ближе к «Чебуречной», знаменитой андерграундной точке прошлого века. О жизни трепались, курили. Юрка в брак собирался, а девушка его — нет. Ну, в общем…

Потом сигареты кончились, а курить хотелось очень. Денег нет, курить охота. Я смотрю — кучка народу неподалеку. Пошел к ним. Подхожу, смотрю: шумят, толкаются — отдыхают. Не успел спросить, один у меня уже сигарету стреляет. Я говорю, мол, нету, сам хотел стрельнуть.

Ну и так, слово за слово, стали общаться. Тут мне один предлагает с ним на руках побороться, арм-рестлинг. А… нет, он не предлагал. Что-то мы с ним зацепились и стали бороться руками; я чувствую — валю его. Познакомились. Он был Тагир. Ну и сейчас — Тагир. Если жив.

В общем, поборолись просто, чуть-чуть, в шутку, потом он стал предлагать бороться на шампанское. А я пьяный, и все мне по барабану. Мелькнула, правда, мысль, что кидалы. Если бы по трезвому, я бы не стал, а так…

Стали мы с ним бороться, а у него вдруг силы появились. Ну точно, думаю, кидалы. Тут их как-то больше стало, окружили. Смотрю — Юрец подтянулся, но в круг его не пускают. Чувствую, Тагир меня теснит. Тогда я локоть упер в живот и держу руку под прямым углом. Это намертво. Тагир уже почти висит на мне. Так и не разогнул руку. И уже я потихоньку начинаю его перебарывать.

Тут он вырывается и кричит, что победил. Все кодло, естественно, вписывается за него, все чернозадые. Болельщики. Юрца совсем оттеснили. Тагир мне говорит — давай шампанское или бабки, вот он щас сходит и будем вместе выпивать. Я отвечаю: с какого бы?.. А он, мол: я победил. Я говорю: ничего себе победил! Это ничья, ты мне руку не до конца разогнул! Он заводится, эти его подзуживают, я тоже чего-то там… — пьяный. Он говорит, ты не мужик, слово не держишь, проспорил, а бутылку зажал. Таких, дескать, наказывать надо. Достает ножик-бабочку, раскрывает веером в воздухе и говорит: я тебя щас порежу.

Тут меня зацепило. Ах ты, думаю, козел, ты ж ни одного слова русского нормально произнести не можешь, а выделываешься, как султан в гареме, ну давай, попробуй-ка, тварь. В башку стукнуло, тормозов никаких. Я тогда в длинном плаще был. И почему-то, хоть и холодно, он у меня был расстегнут. Ну, я этому прямо в глаза смотрю, и такая злость во мне, что разорвать могу просто руками. Но сдерживаюсь. Распахиваю плащ и делаю шаг. Вплотную. И говорю, негромко, без интонаций:

— Ты если нож достал — бей. Но если промажешь, падла, и я жив останусь, я тебя прямо тут, голыми руками порешу. Понял? Ну давай.

И стою молча, с распахнутым плащом, и в глаза ему смотрю со всей ненавистью, какая во мне есть. Он сначала пытался тоже мне в глаза смотреть, ответно, а потом вижу: стухает, начинает менжеваться, все, думаю, сдох, хлипкий попался. Тагир… блин. Кошак ты дрипаный, а не Тагир. Смотрю, он уже хихикает — вроде это шутки были. Засуетился, мне нож свой протягивает, рукояткой вперед, и говорит:

— Ну ты мужик!.. Уважаю. Держи, братан, забирай себе. Типа, не обделался.

Я на нож не смотрю — смотрю ему в глаза. Не нужен мне, говорю, нож твой.

Он особо не настаивал. А вокруг все расслабились, закаркали, еще минута, и можно было бы сваливать. Смотрю, Юрец рядом появился. Его все время до этого от меня отгораживали. И вроде все уже кончилось. Но тут…

Этот момент — точно как в американском кино. Штамп для боевиков. Появление героя. Повисает напряженная тишина, толпа медленно расступается, от палаток светит прожектор, раньше он мужиками был закрыт… А на ступеньках, которые между палатками, появляется силуэт и раздается голос, как у медведя:

— Ну и чего тут происходит?

Честно говоря, я слегка обделался. А Тагир вдруг опять засуетился, но уже по-другому — понял, что подмога пришла. Моментально забыл свой позор с ножом, стал юлить, бегать от меня к этому, который пришел, и скулить: мол, Арсен, я у него выиграл, а он не хочет шампанское отдавать, ну и все такое.

Этот Арсен грузно сходит со ступенек, вальяжно подходит и смотрит мне в переносицу. И сопит. Как бык. Рожа у него — мама моя дорогая! Ну, убийца. Маньяк. Как в каком-то кино девушка одна сказала писклявая: этот убийца просто маньяк! Глаза тяжелые, кепка серая, толстая такая, по самые брови, лицо тоже серое, мясистое, небритый, а щетина аж синяя. Но наш, русский. Тогда почему Арсен?

И вот он на меня смотрит, и я понимаю, что это кранты. А он говорит:

— Ты ему шампанское должен. Отдай.

Я начинаю что-то путано объяснять, дескать, это все брехня, ничего я никому не должен. Вокруг галдят, шум стоит. Арсен всех раздвигает, пальцем берет меня за карман и отводит чуть в сторону, к чугунной ажурной оградке, которая вокруг сквера этого, ну на Сухаревке. Ладно, говорит, рассказывай.

Я совсем смутился, стал на жалкой фене… Про понятия вякнул. Он зацепился. А ты, говорит, хочешь по понятиям побазарить? За тобой кто стоит? У меня в мозгу компьютер чик-чик-чик — считает. Я ему выдаю через тройку секунд, что, дескать, не могу называть имен, но намекаю, что имена эти — не фуфло, а сам лихорадочно пытаюсь вспомнить хотя бы одного преступного авторитета, слышал же тысячу раз от старшего-среднего. Ну не держатся такие вещи в памяти! А громила вдруг расстегивает штаны и, продолжая говорить, чуток отворачиватся и пускает шумную струю на эту оградку ажурную. Я отворачиваюсь и отхожу в сторону. Он тут же реагирует, цедит сквозь зубы:

— Я с тобой разговариваю. Стой здесь.

Тут я опять разозлился, снова у меня крышу снесло, и я ему нагло так, в его же тоне отвечаю:

— Ты, — говорю, — поссы сначала, а потом мы с тобой поговорим. Может быть.

И ухожу в сторону. Не торопясь. Он закончил, подходит, чувствую, сейчас убьет. И вдруг, сам не понимая, что делаю, беру я его за рукав, как он меня недавно за карман, аккуратно, и отвожу в сторону. Что конкретно я там говорил, не помню. Кажется, давил на национальную гордость великороссов. Но не лебезил, это точно. Вдруг Арсен меня обрывает, уже не грубо, нормально обрывает, скорее, прерывает и кричит пацанам (мы уже далековато с ним отошли):

— Эй ты, как тебя… отпусти этого очкана. Слышь ты, ботаник, иди сюда.

Это про Юрца — его там опять прижали, он все порывался мне на помощь прийти. Юрец подходит к нам. А Арсен вдруг улыбается, причем хорошо так, по-доброму, и начинает с нами знакомиться:

— Я Арсений. Борода. Иногда меня еще Лысым называют. Меня тут все знают. Так что если кто-что-чего… Ясно? Ладно, все, базары замяли.

Он снимает кепку, а под ней такая уютная симпатичная лысина.

— Ну че, мужики, ща ко мне, выпьем чуток. За знакомство.

Мы стали отнекиваться, но он разобиделся, как ребенок прямо. В общем, пошли мы к нему. Палаточники так и остались там с раскрытыми хлебалами.

Пришли к Бороде, жена его уже спала — поздно, второй час ночи, недовольная вышла страшно. Но он на нее цыкнул, и она исчезла, интеллигентного вида такая, в очках, на беременную Лолиту похожа. Правда, ворчала в кухне. Я пошел покурить, Борода с Юрцом в комнате сидели, подхожу к ней (а ее Лорой, что ли, звали) и говорю:

— Лора, вы извините, что мы поздно, так получилось…

Она на меня посмотрела через очки, как на придурка, и говорит:

— Да пошел ты… Вломились среди ночи, еще извиняется. Как вы заколебали, алкаши, ни днем ни ночью покоя нет.

Я обомлел, а она мне сует в одну руку тарелку с селедкой, а в другую с винегретом.

— На, — говорит, — неси. Закусь.

Вот такая история. Борода оказался нормальным мужиком, пили мы с ним в какой-то странной комнате, там все было старое: диван, стол, шкаф, книжная полка с четырехтомником Набокова среди прочих книг; а вообще мне показалось, бедно и неряшливо они живут; в одном углу стояла бейсбольная бита, я спросил — а это, говорит, для гостей, которые пить не хотят. Потом Арсений, посмеиваясь, показал нам карманный словарик фени, предложил достать мне такой же (видимо, мои знания его не убедили), рассказывал про службу в Чечне во времена Четвертой войны, про свои мытарства на «гражданке», про ментов; потом, когда уже прилично выпили, стали так просто болтать, ни о чем, он спрашивал, как нам водка, мы хвалили — водка и правда была ничего. Он сказал, что может организовать оптовую партию, я побещал поговорить с братом, может, в «Мельницу» возьмем, ну и так далее. Разошлись к утру. Борода предлагал заходить в любое время. Вот так вот.

Да, где-то через недельку встречаю Юрца на работе, и он мне говорит:

— Знаешь, кто такой Арсений Борода?

— Знаю, мы с ним бухали.

— Очень смешно. Наш Борода — известный бандит, вор. Подозревался в нескольких убийствах. Понял?

И глаза пучит через очки.

— Ага, понял, — говорю я и вспоминаю комнату с Набоковым и интеллигентную жену Бороды. — Я у брата уточню — он должен знать.

И уточнил. Оказалось, что брат этого Лысого знает, живет он не на Сухаревке, там у него «хаза чисто для отмазки, чмошная, с квартиранткой, дальней родственницей, любит он тот район, но жить там постоянно не может место паленое, все мусора знают, что он оттуда, поэтому на той хате бывает редко, но местные отморозки перед ним лебезят». Еще старший-средний рассказал, что у Арсения три ходки и его подозревали в нескольких убийствах, причем женщин.

— Прямо Синяя Борода, — говорю.

А брат смеется. Его, говорит, так и называли одно время, потому что все время бухой ходил после армии. Потом завязал, а сейчас, говорят, снова пьет.

— Да, — говорю, — пьет.

Вот такие дела.

А «Лолиту» я потом еще раз смотрел. Ну, эту, китайскую. Музыка там ничего, а вообще фуфло фильм, полный отстой.

Как бы уже не рассказ Егора Мельникова

Это приключение тогда помогло Егору. Какое-то время он чувствовал себя сильным. Иногда у него получалось, как тогда, с Тагиром и Бородой, отключать часть мозга, заведующую страхом или застенчивостью, становиться зверем, которого ведет только инстинкт, позволяющий убивать и не бояться смерти, и он всего добивался — люди уступали ему, и, собственно, не много нужно было прилагать усилий и слов, чтобы убедить кого-нибудь в своей правоте, а поскольку именно от этого и зависел исход дела, Егор часто выходил победителем — достаточно было посмотреть противнику в глаза, и что-то в нем, в противнике, затухало, будто неясная пугающая сила искрила со дна глаз Мельникова.

Один знакомый как-то сказал, что Егор — непредсказуемый, ненормальный, типа сумасшедший, больной, не в себе. Тогда никто этого всерьез не услышал. Все и так считали Егора странным. А то, что он способен одним взглядом побеждать людей, приписывали его безбашенной отвязности в тот период жизни. Тем более что скоро Егор перестал таким быть. В общем, бывал Егор разным, двояким.

Когда экстремальные ситуации не повторяются, некоторые состояния психики быстро забываешь и снова становишься вялым размороженным пельменем. Естественно, Егор быстро забыл свое тогдашнее самочувствие. За ненадобностью. Особенно после того, как появился Кот.

Но теперь, когда Мельников остался один и ему угрожала смертельная опасность, он опять готов был распахнуть плащ перед ножом и сверлить взглядом противника, не испытывая к нему ничего человеческого.

Он сформулировал рецепт пилюли победителя: «Когда тебе очень страшно, нужно распахнуть плащ, сделать шаг вперед, посмотреть в глаза опасности и предложить ей себя; тогда, если взгляд твой достаточно тверд, в тебе проснется зверь, а голос окрепнет и в нем появится столько дерзости и бесстрашия, что опасность подожмет хвост и жалобно заскулит, особенно если ее зверек устал или мал».

Вспомнив все это и ощутив, что жуткий страх перед Оловянниковым, наказанием и смертью улетучивается, а глаза наливаются радостной злобой, Егор понял, что может хотя бы попытаться вступить в эту борьбу. Он чувствовал: в нужный момент инстинкт не подведет, особенно если ему немного помочь.

Итак, Егору открылось некое знание: только зверь может побеждать в этом мире легко, без потерь. Некоторое время спустя он поймет, что это было заблуждением и не сила его вела тогда, а слабость. Не зверь побеждает в конце. Но тогда он должен был победить. Как в книге о последних временах там зверя тоже выпустили ненадолго перед окончательной гибелью.

Прежде всего Егор убил хакера Васю. То есть не убил физически, а подставил — после того как Вася справился с простеньким вирусом, Мельников влез через его домашний комп в сервер Интерпола и прогулялся там не торопясь, как следует наследил, а напоследок украл какой-то жутко засекреченный файл.

В тот же день Васю арестовали. Конечно, Оловянников вызволил его, но не сразу, а Егор получил преимущество: противник растерян, деморализован и готов к погрузочно-загрузочным работам.

Вдобавок Мельников написал зверский локальный вирус «Miaаu» и направленно ракурочил им не только программку, но и «железо» всех оловянниковских машин. Теперь можно было приступать к личному общению.

Глава девятнадцатая. ПОЛКОВНИК И ВОДНАЯ ГЛАДЬ

Встреча Мельникова и Оловянникова состоялась в мае вблизи Серебряного бора на роскошной трехпалубной яхте. Егор Федорович был любезен и вдумчив, Оловянников — официален и решительно строг. К концу разговора ни от того ни от другого настроя не осталось следа.

Почему Оловянников принял предложение Мельникова приехать и поговорить, он и сам не до конца понимал. Несмотря на успешную компьютерную атаку, Мельников не мог не осознавать, что Оловянников сильнее, потому что на его стороне закон и прочие комплектующие государственной махины.

Разумеется, Оловянников понимал, что его собираются подкупить. Естественно, он был уверен в своей стойкости и внутренне посмеивался, представляя себе, как погаснут победные огоньки в глазах преступника, когда тот услышит категоричный отказ. Оловянников отлично понимал, что убивать его не станут — слишком заметная фигура. А если и убьют… ну что ж, он покроет свое имя золотом славы посмертно. Погибнуть Оловянников не боялся. Может, даже наоборот.

Возможно, полковник был заинтригован. Он впервые столкнулся с такой виртуальной мощью. Может быть, что-то еще влекло его познакомиться с Мельниковым, в этом нелегко разобраться, да и бог с ними, с мотивами, поехал, и все. Предположим, лицо Мельникова на мониторе ви-фона ему понравилось, поди теперь разбери.

Мельников прислал за полковником в условленное место «Роллс-ваген» с темными стеклами и парой качков. Оловянников сел сзади, пристроил поудобней протез и расслабился. Он вез с собой в старенькой папке из крокодиловой кожи несколько документов, используя которые можно было легко получить санкцию прокурора на обыск, арест, проверку всех счетов и дел Королева и Мельникова. Естественно, в папке лежали копии — оригиналы хранились гораздо надежнее.

Выйдя из машины, Оловянников прошел вслед за мельниковскими людьми к небольшому причалу. То, что он увидел, ошеломило его. У причала стояла фантастической красоты моторная яхта экстра-класса с тонированным ветровым стеклом рулевой рубки, лазерным ориентатором, спасательным катером-батискафом, вертолетной площадкой на корме, изящными якорями, а главное — с подвижными солнечными батареями, которые, как крылья насекомых, двигались, улавливая даже малейший намек на солнечный свет. Но самое поразительное не это — на борту яхты крупными буквами было выведено слово «Эльза»…

…Оловянников думал, что больше всего на свете любит парусные яхты, что яхты моторные (в том числе и на солнечных батареях) — удел лентяев и снобов. В тот момент, когда он увидел белоснежное чудо кораблестроения, эту чистейшего снега стрелу, устремленную куда-то в сказочные края, он перестал быть яхтсменом, ему захотелось стать лентяем и снобом.

Впрочем, как человек военный и волевой он быстро сделал себе душевный аборт, беспощадно вытравил зревший плод искушения и ступил сперва на трап, а затем и на палубу. Через полминуты Оловянников был уже в носовой части яхты.

— А вы ловко ориентируетесь на своей будущей шхуне, дорогой Сильвер, насмешливо встретил его Мельников, который выглядел несколько глуповато в темно-синем, под горло, мундире с золотыми погонами и пуговицами, в белых брюках и белой мягкой фуражке с кокардой в виде отлично откормленного кота неопределенной породы. Наряд дополняли белые обтягивающие перчатки и кортик с костяной рукоятью, который без видимых приспособлений держался на правом боку капитана, чуть ниже, чем положено нормальному кортику.

— К чему этот маскарад, господин Мельников? — презрительно скривился гость, пропуская мимо ушей искусительные слова и интонацию капитана. — Шхуна хороша, нет слов. Но не думаете ли вы, что так легко купить Оловянникова? У меня нет и не было такой яхты, поэтому — если и не будет — я ничего не теряю. Подумайте об этом. И впредь называйте меня полковником.

— Как скажете, генерал! — бодро отозвался Егор и, сняв с головы фуражку, ловким жестом швырнул ее за борт. — Не хотите ли выпить?

— Виски.

— И, разумеется, никакой содовой.

— Разумеется. И никакого яда.

— Полноте! Вы мой гость! — картинно обиделся капитан. — Присядем? В ногах правды нет.

— Так кажется, когда их две. Кстати, правды нет и выше.

— Да вы философ-сатирик, батенька.

— Я вам не батенька, молодой человек. И нельзя ли поближе к делам?

Они сели в плетеные кресла у невысокого стеклянного столика; прямо перед ними за голубоватым зеркалом вод простиралась кудрявая зелень бора и белые высотные дома — торчащие из травы грибы-дождевики; чуть в стороне алели паруса старого жилого комплекса, похожего на дворцы из сновидений Лавкрафта или Муркока. Оловянникову показалось, что вот-вот из-за извива реки появится эбеновая галера под багровым парусом, с молчаливыми бледными гребцами в лиловых плащах и направится мимо мраморных ротонд набережной и причудливых поднебесных домов прямо к нему.

Воздух был ароматен и чист, пахло сиренью и медом, пели пичужки, вдалеке смеялись дети и играла совсем летняя, просторная музыка.

— Охотно, полковник, охотно. К делам так к делам. Итак, вы заинтересовались моими экзерсисами и напустили на меня пацана. Я его угробил. Надеюсь, не навсегда. Потом я немного расстроился и решил расстроить вас. А еще потом, уже позже, я вдруг подумал: а не стоит ли нам подружиться с полковником? И вот вы здесь.

— Банальный заход, юноша. Так пытались действовать многие.

— Но не многие знали то, что знаю я.

— И что же вы знаете?

— Одну сказку.

— Только одну? Видимо, у вас было несчастное детство.

— Зато у меня счастливая юность, а с помощью знания этой сказки будет еще волшебная зрелость и завидная старость. Впрочем, как и у вас.

— Моя старость — это мое личное дело.

— Бесспорно. Но это зависит также от того, сколько человек, кроме меня, получит возможность насладиться сказкой, о которой я упомянул. И кто именно ей насладится. Тогда ваша старость, а возможно, и кончина уже не будут вопросом исключительно вашего личного дела и вряд ли все пройдет гладко.

— Послушайте, как вам не надоело играть в эти бирюльки? Я-то думал, вы меня покупать будете, а вы затеяли меня шантажировать. Что ж, любопытно будет послушать.

— Чтовы-чтовы, полковник. Я только хочу рассказать вам сказку, а уж вы сами решайте, как назвать мой порыв в вашу сторону: шантажем или искренним участием. Вы готовы послушать?

— Да я уж вам сказал.

— И отлично. Итак. Жил-был один солдатик в большом славном городе. Немало испытаний выпало на его долю. Воевал он вдали от дома, ранило его серьезно, и отправился бедолага в отставку. Не то чтобы его сунули в картонную коробку и обложили ватой, нет. Ему дали возможность шагать по коридорам и лестницам вверх, ласково называли долговязым Джоном и несколько фамильярно похлопывали по обрубку ноги. Солдат же был счастлив и благополучен. К тому же он был весьма честный солдат. Постепенно от него стало многое зависеть, но он этим не пользовался, не позволял себе брать вознаграждение с подопечных, а потому имел право никому не давать послаблений. Он следил за неукоснительным соблюдением закона об информационной безопасности. Казалось бы, солдат этот — свят. А святость, как известно, мешает темной части нашего мира. И подвергся солдатик серьезному искушению. Он полюбил балерину — маленькую, тонкую балерину из сказки. И она полюбила его, сурового и неэталонного.

Но жил в том городе злобный тролль, сущий дьявол. Он тоже влюбился в балерину, темной, неправедной страстью, и однажды предложил ей свое недостаточно доброе сердце и нечистую руку.

Однако крохотуля ему отказала. Тролль пришел в бешенство и решил при случае отомстить, а пока занимался своими черными делами. Солдатик наш, не зная о страсти тролля, всерьез помешал его мерзким делам, неся свою честную службу.

Очень расстроился тролль, разозлился. Особенно когда узнал о любви солдата и балерины. Понял злодей, что пришло время мстить и поджег дом солдата, когда храбрый воин спал после службы. Но балерина неожиданно вернулась из далекого путешествия и спасла своего возлюбленного, а сама, поскольку была крайне хрупкой, сгинула в пламени.

Долго горевал наш солдат, а потом узнал, кто виноват, и сердце его загорелось местью. Он тщательно подготовился, все рассчитал и убил злобного тролля. Насмерть.

Все подумали, что тролль помер от собственного злого сердца, и никто не заподозрил солдата.

Тот погоревал и успокоился. Почти. Завел другую жену. Потом, правда, развелся — все она казалась недостойной памяти его балерины.

Солдат тот живет и поныне в большом славном городе, дослужился до полковника, мечтает о генеральских погонах перед уходом в отставку. Но для этого ему нужно совершить что-нибудь выдающееся. Желательно — героическое. Однажды он подумал, что такой шанс у него появился. И это действительно было бы так, если бы не одно досадное обстоятельство. Сейчас слушайте внимательно — это крайне существенно.

Одно время тролль обстряпывал кое-какие дела с одним людоедом. Людоед троллю не доверял и тайно расставил в его логове волшебные кристаллы, которые запоминали все, что происходило в пещерах злодея. На одном из таких кристаллов сохранилась чудная картина, где солдат тщательно готовит свое гневное и для него бесспорно справедливое преступление.

И теперь всякий желающий, который имеет волшебное блюдечко с чудесным яблочком, может просмотреть, как все происходило. Как обернулся солдатик пчелкой, притаился в логове тролля, а когда тот уснул от подсыпанного в кубок зелья, легонько ужалил его и улетел.

Если полковник желает, он может насладиться этим незабываемым зрелищем, поскольку здесь, на судне, имеется волшебное блюдечко с яблочком. Как кристалл сохранился и солдатик о нем не узнал? Думается, людоед понял мотивы солдата и решил его не сдавать. А то по законам того королевства солдату пришлось бы несладко.

Пользоваться картиной из кристалла людоед не хотел — что с воина взять. А вот придержать это дело на всякий случай… мало ли… вдруг солдат решит пойти на людоеда войной, тогда можно и воспользоваться случайным приобретением. Не желаете ли сами взглянуть, мой полковник?

— Это скучная сказка. И лживая. Вам далеко до Ганса Андерсена.

— А это не я сочинил. Я скромный рассказчик. Причем, повторяю, я могу не только рассказывать, но и показывать эту пленочку из архива мсье Карабана. И не только вам. О презумпции невиновности и сроке давности можете и не думать. Вы прекрасно понимаете, что вам это не светит. Ну так как? Поковыляли смотреть?

— Ах ты… ссссукин сын!!..

Оловянников попытался подняться, но не смог сделать это ловко, протез под ним подвернулся, и полковник упал на палубу, раскинув руки в стороны, у него даже не сработал инстинкт защиты лица.

Мельников бросился ему помогать, поднял, посадил в кресло и налил в стакан минеральной воды. Потом подобрал папку из крокодиловой кожи и положил на стол перед Оловянниковым. Тот, стесняясь своего нелепого падения, крупными глотками, задыхаясь, выпил воду и грузно осел в кресле. Лицо его обрюзгло, глаза наполнились слезами и покраснели; Оловянников, щурясь, смотрел вдаль и старался дышать как можно ровнее.

— Простите, полковник. Меня вынудила к этому необходимость защиты. Это государство недостойно того, чтобы служить ему так верно, как это делали вы. Разумеется, я не стану вас уничтожать. Более того, сделаю так, что вы уйдете в отставку генералом. Я понимаю, вам это не так уж нужно, но я прошу вас, не трогайте Королева. Очень скоро наше киберпиратство закончится. Мы оба уже склоняемся к этому. А брюхатые полумертвые твари в правительстве не обеднеют. То, чем мы занимаемся, — добыча информации и грамотное ее использование. Поверьте мне — бездарный бизнесмен не смог бы воспользоваться этими сведениями. Тупое хакерство, когда цель — украсть много денег, меня никогда не интересовало. Собственно, никакое не интересовало. А занялся я этим, потому что… впрочем, это долго объяснять… Поверьте, мне самому противно то, чем я занимаюсь… Я такой же раб обстоятельств, как и вы. Когда вам нужно было отомстить за свою женщину, вы не думали о законе. Я тоже делал это ради женщины. Теперь это не нужно, но есть еще Королев. Он был моим орудием, и бросить его я не могу. Обещаю: совсем скоро мы перестанем… Оставьте нас в покое, и я уничтожу диск, который существует в единственном экземпляре. Даю вам слово. А потом, у меня свадьба скоро… Придете?

Оловянников с усилием поднял тяжелую седую голову и внимательно посмотрел из-под мешковатых век прямо в глаза говорящему.

В «Мальчике» было людно и дымно. Егор уже успел позвонить невесте и сослаться на деловые дела, выпить полбутылки текилы и расквасить табло какому-то маргинальному поэту, который лез к нему со своими творениями. Возможно, вирши и правда звучали могуче, но Мельникову было совсем не до них. Телохранители пытались было помочь Егору, но он их отправил играть в бильярд — хотел разобраться один. И разобрался. Потом, правда, пожалел пиита и подружился с ним, предложив выдавить вместе еще два-три кактуса.

О чем-то своем завывал поэт расквашенными губами, а Мельников слушал вполуха и думал об Оловянникове. Тяжело пришлось старику. Много лет он считал, что сделал справедливое дело, и подтверждение тому — отсутствие всяких зацепок для того, чтобы его, убийцу, прижать, а тут на тебе: появляется какой-то мальчишка и помахивает диском, где записано все, что он совершил, вся картина убийства. И его судьба находится в руках человека, которого полковник хотел использовать для триумфального ухода в отставку. Оловянникову было стыдно, Егор это видел.

Они посидели еще немного на открытом воздухе, а потом перебрались в салон — солнце село, и на воде стало прохладно. Допив одну бутылку виски, они открыли вторую. Оловянников говорил. Он рассказал Егору всю свою жизнь и впервые почувствовал, что нашел собеседника, который интересуется не только собой. Оловянников не был уверен, что правильно прожил жизнь. И теперь ему было плевать на карьеру. Он попросил у Егора совета. А тот почему-то, сам не поняв почему, предложил ему съездить в храм к тому батюшке, который отпевал Мельника.

В конце концов Егор сломал диск с компроматом и выбросил в иллюминатор обломки, а Оловянников разорвал бумаги из крокодиловой папки и пообещал уничтожить оригиналы. Оловянников впервые произнес вслух то, что много лет его тяготило. Егор избавился от смертельной опасности. Полковнику стало легче, Мельникову — невыносимо. Несмотря на человеческое окончание дела, начал он его, как зверь. И, проделывая все это, Егор чувствовал поблизости Кота…

Егору было стыдно. Не столько за суть дела, сколько за частности: клоунаду с мундиром и фуражкой, откровенную фамильярность, цинизм — все это было в стиле Кота.

Но если за детали Егору было только неловко, то за другое он себя ненавидел: на том диске не то что не было хорошо видно лицо Оловянникова, совершающего свое первое и последнее в жизни преступление, на ней никакого Оловянникова не было вообще. Это была обычная микропластинка с черно-белой записью офисной камеры слежения.

Много информации сумел добыть Мельников по этому делу, покопавшись в архивах Маркиза и прочих местах, но главного у него не было — доказательств. И тогда перед встречей с полковником Егор одолжил пластинку у начальника департамента безопасности компьютерной фирмы «МарКом».

Когда все закончилось, когда Егор протрезвел, отошел от похмелья, смог выдохнуть свободно и чуть-чуть улеглась боль первого зверства с корыстной целью, вернулся Кот, дня через два после встречи с полковником. Какой-то он был потрепанный, уставший и грустный. Егор напрягся: таким Кот никогда еще не был, таким был скорее сам Егор до всей этой кутерьмы.

Разговоры не клеились. Потом Егору все-таки удалось вытянуть из Кота несколько фраз. Кот сказал, что стал чаще думать о смерти. О смерти вообще. И теперь он ее немного боялся.

— Хочешь, сказку расскажу?

— Издеваешься…

— Почему?

— Да так. Ладно, рассказывай. Надеюсь, это в противовес. А то слишком много сказок последнее время. И все в одном направлении. Ты, кстати, какой-то смурной.

— Не обращай внимания — пройдет. Ну слушай. Жил-был один домашний кот. Был он послушный и не привередливый: голоса почти не подавал, ел что дадут.

Кот родился осенью и никогда не видел весны, поэтому, когда она пришла, он ее не узнал, хоть и понял, что это что-то особенное.

Как-то сидел он на кухне перед высоким стеклом балконной двери и смотрел в ярко-голубое небо. Это все равно что для вас таинственные миры виртуальной реальности за стеклом монитора. Кот чувствовал там какую-то неведомую жизнь, которая его влекла.

И вот однажды он увидел Ее. Она танцевала на узких перилах балкона и грациозно вертела головкой. Она была удивительно красива в своем белоснежном оперении. Она была самой красивой. Кот понял это сразу, как только увидел ее.

С тех пор каждое утро, наскоро перекусив, он садился перед стеклом и ждал. Птичка прилетала почти каждый день. Иногда одна, иногда с компанией таких же веселых друзей. Их присутствие не мешало — главное, что он видел ее. А Птичка его не видела — для нее стекло было непрозрачным, в нем отражалось небо, она сама и ее друзья, это было всего лишь зеркальное продолжение мира. Потому что прилетала она туда только в солнечные дни. И Птичка никогда не задумывалась о том, что за этим зеркалом есть какой-то другой мир, что там живут существа, которые и выносят на балкон божественно вкусные крошки, что там есть еще и он, кот, который осторожно наблюдает за ее безалаберной жизнью.

Прошло лето. Погода испортилась. Птичка прилетала теперь на балкон все реже и реже. И вид у нее был вовсе не такой беззаботный, как раньше. Кот чувствовал, что скоро все изменится и, возможно, он больше никогда ее не увидит. Ему было грустно.

Однажды он увидел, что балконная дверь не заперта. Наверное, это был один из последних теплых дней. Забыв об осторожности, Кот вышел на балкон. Увидев его, Птичка испугалась, на миг замерла, а потом быстро упорхнула в высокое небо. Тогда Кот решил догнать ее и объяснить, что не хотел ее напугать и вообще никогда в жизни не смог бы причинить ей вреда. Он оттолкнулся мягкими подушечками от нагретых солнцем перил. Воздух был еще теплый и казался упругим, как желатин…

Кот замолчал.

— А дальше?

— Да ладно. Не знаешь, что ли? И вообще… как ты смог так долго слушать эту сопливую чушь? Все, хватит. Чего-то меня сегодня совсем развезло. Мелодрама — не мой жанр. Давай лучше вернемся к делам.

— Что с тобой происходит?..

— Устал я, отдохнуть пора.

— Отдохнуть?..

— И потом, ты сам неплохо справился с этим Оловянниковым и прочими. Правда, ты слишком щедр. Какую яхту отхватил наш солдатик!.. Не соглашался, небось? Чистоплюй!.. А не надо было шприцами тыкать куда попало. Нет, ты молодец, Егорище. Видишь, все думали, что ты вхолостую жизнь крутишь, а у тебя просто пружина была сжата туго, до основания. Теперь расправляется. То ли еще будет. Думаю, ты сможешь уничтожить любого, кто тебе помешает. Даже… Впрочем, она тебе вряд ли мешает. Хотя… неразделенное чувство… В тебе ведь еще гуляет бес мести?.. В конце концов, я не виноват, что она тебя отвергла, я тебя предупреждал: не спеши. Ты меня не послушал. А теперь конечно… Так не доставайся же ты никому…

— Да ты что?.. Что ты несешь?

— Несу что знаю. Думаешь, мне неизвестны твои мысли? Ты смирился бы, Егор, а?.. Тут уж вряд ли что-нибудь…

— Слушай, да что с тобой? Я о Принцессе уже и думать забыл. Какая месть?.. У меня и с папашкой ее забот хватает. И потом, я скоро женюсь, невеста у меня… симпатичная… Все, проехали.

— М-да… Невеста… Кому ты врешь, Егор? Себя не обманешь… Раньше ты со мной пооткровеннее был. Ну, собственно, ясно — я был тебе нужен.

— Да что же это такое? Я тебя не узнаю, и мне не нравится твое настроение. Скис ты как-то.

— Ха!.. С этого все началось, если помнишь. Только тогда это говорил я. Помнишь? Ладно, все, тебе собираться пора. Зверюга.

— Куда это?

— В Лондон. Только смотри там, особо не зверствуй. Научил на свою голову. Впрочем, для банального маньяка ты слишком талантлив.

— Что ты несешь? С чего ты взял, что я куда-то поеду? У меня подготовка к свадьбе, ресторан, гости…

— Гости?.. Смешно. Ну да ладно, играть так играть. Откуда я знаю, говоришь? А интуиция. То есть умный я очень. Сечешь? Ну и еще кое-что… Вот, пожалуйста! Я же сказал… Не хочешь ли, дружище, взять во-о-он ту ви-фонную трубку?.. Наверняка Его Величество на проводе — Большой Добрый Папик.

Глава двадцатая. В ЛОНДОН

Лондон — город влажный, как первые месяцы любви. Поэтому первое, что сделал Егор, ступив на славную землю Льюиса Кэрролла, — приобрел большой автоматический зонт. Королев купил себе коробку ирландских презервативов (на всякий случай) и большой флакон настоящего английского одеколона.

Что касается эфемерного, наш магнат предпочитал всем новомодным запахам старый добрый «Виндзорский лес» (так он его сам называл) — в восемнадцатом веке одеколон этот сочинили специально по заказу одного британского короля, и сие обстоятельство нравилось Королеву не меньше, чем сам аромат.

В Москве любимый парфюм было не найти, поэтому первое, что обычно делал Королев, прилетая в Соединенное Королевство, — покупал большой новый флакон и тут же обильно орошал себя неповторимым продуктом под обалдевшими взорами внешне сдержанных англичан.

Россель ничего не купил. Прямо из аэропорта он уехал в город один, ему не терпелось потрогать руками новое дорогое оружие: Королев выделил Феликсу деньги и взял его с собой в Лондон — приобрести несколько старинных сабель, рапир, шпаг и мечей для коллекции. При фехтовальном зале Королева был небольшой музей старинного оружия и экипировки. На этот музейчик Королев денег не жалел.

Появлению эксцентричной парочки бизнесменов и учителя фехтования в древней столице Королевства предшествовали некоторые события в далекой Московии.

Узнаем. Но сперва — небольшое отступление. Марк Карабан любил посудачить насчет морских свинок, всегда много о них говорил и, похоже, все на свете мог сравнить с жизнью этих прикольных зверушек. Как-то он рассказал, что его Пигги чувствует запах травы, которую ей несут, еще до того, как эта трава появилась в квартире. Нетерпеливый зверек начинает пищать, суетиться, произносить этакое утробное бульканье, как-то по-особому курлыкать, словно клин журавлей. Интересный нюх, своеобразный.

Так вот. Раз в году Королев чувствовал себя морской свинкой. Он физически улавливал приближение весны, когда грязный снег, подобно квартирной двери, еще не пропускал девственный запах травы. Внутри у магната все клокотало и булькало. Глядя вокруг, он чувствовал, как под тяжелыми шубами вызревают нежные цветы юной девичьей плоти. И в такие моменты он почти курлыкал, сам едва ли не превращаясь в журавлиный клин. «Как символично, что именно весной воскресает желание любить», — вычурно думал Королев. И грустил, вспоминая жену.

Кроме весны, в тот период, о котором идет речь, Королева терзали сомнения. Ему был симпатичен Егор, но не нравилось его желание срочно жениться. Королев чувствовал в этом надрыв. К тому же ему показалось, что перед самым отъездом из Москвы Саша как-то переменила отношение к Мельникову.

Интуиция подсказывала бизнесмену, что для его дочери и Егора не все еще в целом потеряно. А интуиция была у Королева вещью авторитетной. Несколько дней он размышлял, как расстроить нелепую свадьбу Егора, и неожиданно решение само пришло в руки, будто по волшебству. Он получил мейл от лондонского партнера с приглашением приехать по поводу выгодного контракта. Велел напечатать и отправить ответ. Получил ответ на ответ. Сделал несколько звонков в Лондон. Не застав никого ни в офисе, ни по коммуникатору, не стал ничего уточнять и набрал номер Принцессы.

— Санька звонила, жаловалась, что скучает там по тебе, — победно сообщил Королев.

— По Коту, — нейтрально поправил Егор.

— Да нет, милый мой, по тебе, по Егору Ф. Мельникову. Сама сказала. А еще она поняла что-то важное, но это ее не пугает, она уверена, что ты с этим справишься. Моя Принцесса — умная девочка, гораздо умнее меня. Она упоминала какой-то разговор в пустой комнате. Ты что-нибудь понимаешь? Я нет.

— Кажется, догадываюсь…

— Ну, и о чем речь?

— Долгая история.

— Ладно. Не хочешь — не говори. Твое право. Но это все было так, к слову. Теперь о главном: у нас с тобой срочные и неотложные дела в Лондоне, надо кое с кем повидаться. Никакой свиты, журналистов и шума — только охрана. Крайне герметичная ситуация. Твое присутствие обязательно. Речь идет о контракте. Вылетаем вечером, билеты у меня, загранпаспорт с визой на твое имя — тоже. Надеюсь, невеста твоя не слишком расстроится? Ничего, вернешься и женишься. Может, это у нас последняя операция. Через час-полтора жду у себя в офисе. Отчалим отсюда. Если что нужно или забудешь, купим по дороге. Все. Жду. Да, и не забудь покет-ком. И коммуникатор. Это все. Ладно?

— Ну… ладно.

— Вот и отлично.

Из аэропорта покатили в отель.

Остановились в Мэйфере.

Гостиница была маленькая, но уютная, для особо важных персон. Называлась весело — «Хампти». Королев постоянно там останавливался, его любили и уважали управляющие и персонал.

Дело в том, что этот отель более чем наполовину принадлежал Королеву. Когда-то, в тяжелые для заведения времена, Королев спас от банкротства его хозяев. Хорошенько подумав, те предложили благодетелю купить отель, а сами попросились в управляющие. Королев пытался им помочь, одолжить денег, но братья Твидл проявили настойчивость — толстячки больше не чувствовали себя бизнесменами.

Кроме чудесных викторианских номеров, холлов и коридоров, в гостинице располагались бар «Сумасшедшее чаепитие» и ресторан «Белая королева», оформленный в строгом шахматном стиле: черные и белые столы на соответствующих квадратах пола, черные и белые официанты в черной и белой одежде, черные и белые приборы и даже некоторые напитки и блюда.

Бар же, несмотря на сумрачность освещения, был веселым, почти детским, со смешными цветными картинками по темно-зеленому штофу стен, заключенному в рамки дубовых панелей: белые кролики, живые чашки и чайники, коротышки в высоких шляпах, смешное яйцо с лицом. В баре неизменно пахло «эрл грэем», бергамотом и еще чем-то немыслимо вкусным.

Когда полненькие обаятельные управляющие показывали Егору после обеда отель, Королев подмигивал и кивал головой, одобряя внимание.

А заглядеться было на что: линии внутренней отделки отеля были плавными, закругленными, детали словно перетекали друг в друга — витая лестница струилась в овальный холл, перила сливались с балкой на потолке, такое впечатление, что помещения (за исключением комнат) совсем не имели углов. Егору казалось, что он находится внутри огромного обжитого яйца. Твидлы заметили, какое впечатление произвел их отель на нового гостя. Им было приятно.

Королеву нравились пожилые братья-близнецы по фамилии Твидл, они были настоящие англичане и содержали гостиницу в образцовом порядке; довольно часто в свои приезды сюда магнат сиживал то с одним, то с другим весельчаком в холле или баре за чашечкой чая или кружкой доброго эля и неторопливо беседовал о монархии и футболе.

Королев любил Лондон, а этот отель и был воплощением Лондона в самом волшебном смысле. В каждый приезд Королева Твидлы с гордостью сообщали дорогому гостю, что недавно к ним наведывался сам доктор Доджсон. Королев неизменно кивал со значительным видом и оттопыривал нижнюю губу, как будто лично знал упомянутого господина, уважал выдающиеся способности доктора и понимал ценность его визита сюда.

Пообедав и осмотрев отель, Королев и Егор отдохнули, переоделись в свободное и светлое, почти летнее, и отправились в колледж к Принцессе. Как раз через час у нее должны были кончиться занятия.

— Вы представляете? Она сказала, что русская литература почти целиком вышла из французской, поскольку с самого начала девятнадцатого века было крайне сильно влияние французской культуры на нас. По причине Великой Французской революции. И что сам Пушкин этого не избежал. Она говорила это с большим раздражением, но не сомневаясь. И не реагируя на мою реплику о том, что Пушкин прекрасно читал по-английски. Мол, все наиболее образованные люди предпочитали говорить по-французски, вслед за этими буржуазными гувернерами. И могло ли это не сыграть роковой и решающей роли! Но если бы не беспринципность и наглость французов, значительно раньше свое мощное влияние на Россию могла оказать Англия, что и происходило до тех самых пор, пока эти лягушатники с бесцеремонностью простолюдинов не перехватили инициативу. Вам, дескать, это должно быть знакомо, в семнадцатом году власть в России захватили бывшие слуги, и даже не слуги, а дворовые бездельники, жулики, хамы и пьяницы, которые вдруг оказались сильней и активней хозяев, невоспитанные и невежественные победили благородных, но слабых. Так вот. Это французские гувернеры подточили изнутри иммунитет аристократов.

— Неужели она все это прямо так и сказала? — Королев собрал вилочкой с блюдца последние сладкие крошки.

— Ну почти. Кое-что я добавила от себя. Но ее колбасило страшно. Видно, она очень любит английский язык и терпеть не может французов.

— Вот это скорее. Потому что всем известно, что всякий сброд лез в Россию из Франции до тысяча семьсот восемьдесят девятого года, всякие парикмахеры, актеры, дезертиры, которые выдавали себя за учителей, а после революции — их революции — стали приезжать эмигранты-аристократы. Так что французов не ругать надо, им надо спасибо сказать, вечное же английское пренебрежение к ним, да и к России тоже, которого ты тут нахваталась, идет от снобизма и исчисляется веками… Нет, это же надо! Как будто у нас своего пути и быть не могло: или Англия, или Франция! Тупоголовый этноцентризм!..

— За что это «спасибо», папа?!.. И кому? Может быть, аббату Николя, за то что он вырастил в своем пансионе всю эту декабристскую шушеру?! Или за то, что он подарил России главного жандарма Бенкендорфа? Слава богу, Пушкин избежал этого котла. Его ведь тоже хотели пристроить в иезуитские ясли!.. Вот было бы смешно!..

— Ну ладно, ладно… Раскричалась. Сейчас весь Лондон сбежится. Их овсянкой не корми, дай над русскими поглумиться. — Королев откинулся на спинку стула и вытер полные губы салфеткой.

Принцесса смущенно умолкла и исподлобья взглянула на Егора, ковыряя ложечкой подтаявшее мороженое с черникой. Егор молчал и все время убегал глазами. Ему не елось и не пилось. И он почти не вслушивался в слова Королева и Саши. До сих пор Егор был в жестоком шоке от встречи с Принцессой. Когда она вышла из колледжа, Мельникову захотелось прыгнуть в машину, умчаться в отель, закрыться в комнате, залезть в угол, за кровать, и скулить долго и тихо, от кайфа и счастья. Это вполне объяснимо: когда Принцесса вышла на крыльцо колледжа, он увидел, что волосы у нее теперь пепельно-серые, в точности как у него самого.

Принцесса несколько раз пыталась поймать его взгляд, но Мельников был настороже. Королев чувствовал напряжение и ждал случая смыться.

Саша не была уверена, хочет ли она именно сейчас остаться с Егором наедине.

Королев подозвал официанта и расплатился за чай, минералку и прочее. Егор собрался было подняться, но Королев опустил ладонь ему на плечо и почти вдавил парня в стул.

— Мне нужно съездить по делам. Одному. Завтра ты мне понадобишься, будет важный денек. А сегодня погуляйте, пообщайтесь. Наверняка вам есть чем заняться. Танцы-шманцы…

— Да, но… — попытались одновременно возразить пунцово смущенные Егор и Принцесса.

— Никаких «но». В конце концов, могут у меня быть в Лондоне личные дела? Или нет?

Весело подмигнув телохранителю Принцессы — гор осторожно сидела за соседним столиком и натянуто улыбалась, опасаясь раздавить хрупкий стул и что-нибудь ненароком задеть, — и напевая что-то легкое, Королев быстро упорхнул из кафе. Егор проводил его удивленным взглядом, незаметно ухмыльнулся и остался молча сидеть, не решаясь поднять глаза на Принцессу. Саша тоже проводила отца взглядом и теперь, улыбаясь, смотрела в упор на Егора.

Усаживаясь в такси, Королев по-детски радовался тому, как ловко все обустроил. Он назвал водителю адрес и почувствовал физически, что хочет приехать как можно скорее.

Глава двадцать первая. ХИТРОСТЬ БРАУНИ

Весь день Саша таскала Егора с собой — в какие-то библиотеки, спортзалы, бассейны, на радио, в картинные галереи, в кино. Вечером поехали на дискотеку. В Белгравию. Описывать смысла нет. Те, кто бывал, сами все знают, а тем, кто не знает, нет надобности излагать подробности. К тому же лондонские дискоклубы мало чем отличаются от остальных.

Главное, не как там все выглядело, а что происходило с героями. И потом, понятно же: если дискотека — значит много громкой музыки, разноцветных огней, потных возбужденных людей, в основном молодых и веселых, правда, встречаются и старые козлики иногда — бородами трясут и дряблыми ляжками.

Ладно, не о психофизическом портрете танцующего homo у нас идет речь. Дискотека эта настолько важна, как поворотная точка сюжета, что отвлекаться нельзя не то что на какие-то посторонние мелочи вроде старых козлов, металлоконструкций интерьера, сине-фиолетовых стен громадного зала или сумасшедших прикидов пипла, но и на подробные диалоги. Поэтому коротко — по событиям и лицам героев. До ключевого момента.

На дискотеке Егор и Принцесса встретили Айгуль Шахриязову с бой-френдом, здоровенным, конопатым биологическим рыжим неопределенного возраста.

Звали френда Питер О'Тул, представился он ирландцем, родом из Дублина, казался добродушным и вялым, физиономией смахивал на Марлона Брандо, что, похоже, нравилось его быстроглазой подружке.

Влив в себя три пинты «Гиннеса», Пит стал еще добродушнее, а вот вялость куда-то исчезла; он принялся лихо отплясывать ирландский степ-риверданс, выделывая ногами (обутыми в не подходящие к фигуре легкие остроносые туфли) немыслимые кренделя с неутомимостью двигателя внутреннего сгорания; больше его никто особо не видел (кроме Егора, надо сказать). Ну, то есть видели, конечно, но мельком. Айгуль снисходительно рассказала, что приятель ее (за пристрастие к одежде коричневых оттенков) имеет прозвище Брауни.

Прежде чем унестись в танце вслед за дружком, Айгуль резво обыскала Егора глазами. Что именно искала, осталось загадкой, но, похоже, обыск прошел успешно, потому что смотреть она стала лучисто и ясно, явно ощущая кураж кокетства, который, понятное дело, еще и подогревался отвязным музоном. Надо сказать, Егора такая музыка не цепляла, а еще очень раздражал телохранитель Принцессы. Тем более теперь их стало двое — у Айгуль тоже был свой неваляшка: они были как братья-близнецы с детскими глазами, в темных костюмах, стриженные под ноль и со щеками, выбритыми до состояния свежих шелковых простыней. Заметив, как Егор косится на телохранителей, Айгуль с низким грудным смехом сказала:

— У каждого человека должен быть свой хомячок. Я это с детства усвоила. Ничего плохого в этом не вижу… — И добавила откровенно-доверительным тоном: — С хомячком ведь и поиграть можно…

Потом компания танцевала, вместе и врозь; у Егора с Принцессой постепенно таяла обоюдная застенчивость, и они чувствовали себя все ближе и ближе друг другу.

В какой-то момент Егор решил поискать туалет и на удивление быстро его отыскал.

Умываясь, он почувствовал, что кто-то стоит за спиной. Спокойно закрыв воду, Егор выпрямился и посмотрел в зеркало. Позади никого не было. Егор вытянул себе изрядный кусок чистого полотенца, тщательно промокнул лицо и отпустил, полотенце быстро утянулось в сушилку.

Послышался шум водопада, распахнулась дверь одной из кабинок, и оттуда вырулил Брауни с самодовольным лицом. Ухмыляясь и подмигивая Егору, он приблизился расслабленной походкой к автомату, сунул монету в алчную щель, стукнул по кнопке и получил яркую пачку презервативов.

Проделав это ловко и привычно, Питер стал расхваливать приобретение, намекая, что сегодня ему должно повезти; Егору показалось, будто Брауни собирается произнести длинную рекламную речь в пользу избранного товара, но Питер неожиданно и резко сменил тему. Он стал серьезным, а глаза из добродушных и слегка коровьих сделались колкими и словно бы хищными. Егору стало не по себе.

— Хочешь посмотреть на себя со стороны? — вдруг спросил Брауни, не улыбаясь, не отводя глаз, не стараясь облегчить разговор.

— Не понял, — улыбнулся Егор.

— Прямо сейчас, по-настоящему. — Брауни стоял чуть наклонившись, набычившись и сунув руки в карманы.

Егору показалось, что парень, пожалуй, переусердствовал с «Гиннесом».

— Пиво здесь ни при чем. Я не пьян. Просто хочу кое-что тебе предложить. Бесплатно.

— Питер, пойдем. Девушки ждут. — Егор положил руку Брауни на плечо, хотел повернуть парня к выходу и вдруг понял, что Питер исчез. Только что стоял прямо перед Егором, а тут его просто не стало. Егор закрыл глаза и попытался проснуться.

— Не спишь, не спишь… — послышался насмешливый голос из-за спины. — Я здесь. И не надо так удивляться. Тренировки с трех лет, строгая дисциплина, диета, длительная практика в Тибете. Чудная вещь. Просто не люблю, когда меня хватают за плечи.

— Какое-то единоборство?..

— Что-то в этом роде. — Питер улыбался одними глазами.

— А как называется?

— Чжуан-чжи.

— Впервые слышу. Ну что, пойдем?

— Сейчас пойдем. Только съем марочку. «Кота в сапогах».

— Что?!..

— Супер-средство для самоанализа. Попадаешь в такие дебри собственной души, что любое путешествие в космос кажется вечерней прогулкой.

— В космос?..

— Это я к примеру. В космос я не летал. Я же не астронавт. И не сумасшедший.

Да, надо сказать, что потом Егор припомнил одну необъяснимую странность этого разговора с Питером-Брауни: за все время, пока они находились в туалете, туда не вошел ни один человек.

Питер достал откуда-то из недр своей непонятной мешковатой одежды небольшой кляcсер, как для марок или монет, только меньше. Раскрыв обложку изящного альбомчика, Брауни нашел нужную страницу и показал Егору.

В прозрачных конвертиках лежали маленькие красивые марочки. В тот момент Егору показалось, что он понимает филателистов. Но марки, которые составляли эту коллекцию, вряд ли имели отношение к филателии. На листе красовались несколько клоунов, какие-то нелепые толстые тетки, слоны, стоящие на хоботах, и несколько марок с котом в сапогах. Эти были самые красивые, их явно делал художник большого таланта.

— Нравится? — Брауни прищурился и смотрел, чуть наклонившись, стараясь попасть взглядом прямо Егору в глаза.

— Да, мне нравится, отличный рисунок. Особенно вот эти коты.

— Про них я тебе и говорил. Одной марки вполне достаточно.

— Достаточно одной таблэтки, — сказал Егор негромко по-русски.

— Извини?.. — не понял Питер О'Тул.

— Да нет, это… русский фольклор.

Питер ловко выудил марку с котом, быстро положил под язык и протянул кляссер Егору.

Егор покачал головой.

— Нет, Питер, кислота не по мне.

— Это не совсем то. Чистая химия, никакой органики, никакой там плесени, пыльцы или грибов. Стопроцентно сбалансированное вещество. Сделанное человеком для человека. Годится для любого организма. Зависимости не может быть в принципе; действует непосредственно на подкорку. Снимает усталость, как недельный отдых на крытом пляже, прибавляет сил и раскрывает резервы мозга. Побочный эффект — самопознание. Разработано где-то в недрах НАСА, специально для астронавтов Второй Марсианской Экспедиции. Зачем, толком сказать не могу, — слышал только, что Первая столкнулась в полете и на планете с какими-то неожиданностями; видно, простых человеческих силенок маловато, чтобы справиться с тем, что там, в космосе, происходит. Подробностей не знаю. Похоже, информация об освоении Системы до нас доходит не вся, всякие красные пирамидки нам подсовывают, а главного не говорят…

— Слушай, ты так много о космосе…

— Да? Не заметил. Но вообще может быть. Мне нравится. Все под ним ходим. Ну, будешь есть? Если будешь, имей в виду: почувствуешь «приход» лучше уединись. Действует недолго. Я имею в виду основное действие. Так-то марочка работает двое-трое суток. А какой секс под нее!.. Становишься похож на машину. Ну так что?

— Нет, спасибо. Пойду.

— Зря. Думаю, тебе есть о чем поболтать с Котом. Вопросов-то куча, а ответов — ноль. Не так?

— Постой-постой… Что ты имеешь в виду?..

— Сам знаешь…

Брауни закрыл альбомчик с марками и хотел спрятать.

— Ладно, давай.

— Ничего себе «ладно». Ты знаешь, сколько это стоит?

— Не дрейфь. Я заплачу.

— Конечно, заплатишь. Потом. Держи. Клади под язык. Растворяется быстро.

Егор поднес марку поближе к глазам. Тончайшая миниатюра. Кот в сапогах. Фетровая шляпа с длинным пером, высокие ботфорты на толстой подошве, шпоры, длинная шпага… Желтые глаза смотрят насмешливо и как будто вот-вот оживут. Показалось, что кот подмигнул. Егор быстро положил марку под язык.

— А запить ее нельзя?

— Лучше не надо…

Егор вышел в зал и долго искал Сашу. Оказалось, что его не было всего десять минут и Принцесса с Айгуль не успели толком ничего обсудить. Саша обрадовалась Егору и тут же утащила его танцевать, несмотря на протесты охраны.

Когда Егор закончил очередной танец с Принцессой, он почувствовал легкое головокружение и заметил, что мир слегка деформируется; тогда Егор пошел подышать; ему на руку тиснули электронный штампик, чтобы можно было бесплатно вернуться; Мельников улыбнулся громиле на выходе и посмотрел на руку; печать — светящаяся кошачья рожица — улыбалась широко и лукаво. Егор вспомнил название дискотеки: «Чеширский кот». Кажется, это уж чересчур… Принцесса тоже хотела пойти, но Егор пообещал, что скоро вернется.

Он быстро вышел на улицу, ему хотелось сейчас побыть одному, не только следуя указанию Брауни; он пытался прислушаться к себе, унять стучащее сердце и осмыслить все, что происходит между ним и Принцессой. Там, в зале, ему вдруг показалось, что близится самый счастливый момент его жизни, и с этим было не так-то легко сладить. Весь день он провел с Принцессой и чувствовал, что ничто, кроме нее, его в жизни не интересует.

Егор вышел на улицу, закурил и посмотрел вверх. Небо ночного Лондона мало чем отличалось от любого другого неба, на котором не видно звезд в плохую погоду.

Егор глубоко вздохнул, и вдруг ему показалось, что над головой все изменилось.

Из-за домов выплыл громадный разноцветный шар, опоясанный медленно движущимся кольцом; небо усыпали яркие звезды, несколько совсем близких планет проплыли перед глазами; Егор разглядел моря, реки, леса разных цветов и очертаний, заметил каких-то диковинных зверей, морские и воздушные корабли.

Егору захотелось оказаться там, в этих странных мирах… Он вдруг почувствовал, что его поднимает в воздух и несколько раз медленно поворачивает вокруг позвоночника неведомая незримая сила, поселившаяся где-то внутри; словно наигравшись на одном месте и решив действовать дальше, эта растущая сила резко вздернула Егора за шиворот, а потом, будто котенка, швырнула вверх и со свистом и хохотом унесла к одной из планет.

Глава двадцать вторая. КАК МЕЛЬНИКОВ ПРИШЕЛ К КОТУ

Второй день в Лондоне. 06.30

В серую влажную рань Егор проснулся на широкой отельной кровати и понял, что ему дико хочется обнять лежащую к нему спиной Принцессу. Это был неосознанный, автоматический порыв.

Девушка повернулась и оказалась голой красоткой Айгуль.

Егор растерялся. Айгуль мгновенно продемонстрировала веселое намерение порезвиться, причем готова была начать хоть сейчас. Розовые соски ее игриво торчали, а красный рот был трепетно-влажным.

В этот момент раздался короткий громкий стук в дверь, и в номер ворвалась взволнованная Принцесса. Ее глаза из синих мгновенно стали свинцовыми, цвета балтийской воды или грозового российского неба.

Постояв несколько секунд посреди комнаты молча и почти не дыша, Саша быстро отвернулась и ушла — судя по выражению лица и тонкой линии губ, навсегда. Дверь осталась открытой.

Оставшись единственной женщиной в номере, Айгуль поудобнее устроилась среди мягких подушек и охотно кое-что пояснила.

Вчера в дискотеке Егор зачем-то нацепил темные очки и ни с того ни с сего начал клеить Айгуль, которой это страшно понравилось. Саша обиделась и уехала, чему Егор как будто обрадовался.

Долго танцевали, потом Егор стал отлетать, и вообще его начало как-то странно колбасить. Айгуль с Питером отвезли Мельникова в номер, где решили заодно как следует заночевать, тем более что Егор был в полной отключке и не среагировал, даже когда его стали раздевать по частям.

Айгуль проснулась под утро. Питера вокруг нее уже не было, зато неподалеку оставался Егор, отчего ей стало тепло и прикольно…

Егор, как ни пытался, ничего вспомнить не мог. Извинившись и стараясь не смотреть на полуприкрытые прелести дивы, он сбежал в ванную, где хотел все обдумать.

Открыв воду на полную, чтобы не слышать, как российская поп-звезда самозабвенно поет свои хитовые песни, и лежа в теплой бурлящей лохани, Егор начал кое-что вспоминать.

— Ну, привет. Вот здесь я и живу все то время, когда я не рядом с тобой и когда я — не ты. Довольно уютный мирок. Скажи?..

Егор осмотрелся. Хорошо освещенный, внушительных размеров зал со стенами из каменных глыб. Под потолком четыре деревянные люстры, будто колеса от гигантской телеги, — с толстыми восковыми свечами на ободах. В каждом из трех узких стрельчатых окон — по луне разных цветов в разных фазах. Здоровенный камин, даже скорее очаг — черная отверстая пасть огнедышащего дракона, набитая бревнами. Пол из квадратных каменных плит. Длинный грубый стол и стулья из толстых досок и брусьев.

Как-то это не очень вязалось с видом Кота, изысканным, ярким, почти анимационным.

— Не хватает Михеича, — хмыкнул Егор, усаживаясь прямо на стол.

— Никакого Михеича здесь не будет, все это временно. Обстановку в целом пока не меняю — может заглянуть в гости Людоед. Правда, сделал чуть больше света, но при нем уберу. Людоеду было бы больно видеть свой домик другим. Он к этому не готов. Пока. Перемены произойдут постепенно.

Егор смотрел на Кота и ловил себя на мысли, что давно не видел его, забыл, как он выглядит по-настоящему. Теперь же Кот был собой… почти собой… если не принимать во внимание человеческой мимики и костюма.

Желтые кошачьи глаза выглядели гораздо естественнее на серой шерстяной морде. Вибриссы торчали пучками над верхней губой и бровями.

Но самыми кошачьими были уши. Когда Кот снял шляпу и небрежно бросил ее на стол, это стало особенно видно. Уши жили своей локаторной жизнью, реагировали на каждый шорох. Кот то прижимал их, то уводил назад, то поднимал; наблюдать за этим было жутко смешно.

— Наконец-то мы действительно можем поговорить с глазу на глаз. У Брауни все получилось. Скажи, что тебя проняло? Космос? Или перспектива секса под маркой?.. Ну хорошо, хорошо, не сердись… Сядь. Давай выпьем вина. Здесь волшебные виноградники. Чудо-букет: розмарин, мята, базилик…

Кот ловко взял в лапу кувшин и налил темно-рубиновой жидкости в большой хрустальный кубок, стоявший перед Егором.

— Вряд ли я это подниму, — усмехнулся Егор.

— Ой, Егор, не шути. Забыл, где находишься? Здесь все условно. Бери.

Егор взял кубок двумя руками и попытался поднять. Основание ни на миллиметр не оторвалось от столешницы.

Кот засмеялся.

— Видишь? Сейчас этот кубок весит полтонны. Попробуй снова.

Егор поднял кубок и понял, что может удержать его двумя пальцами.

— Его вес равен весу воздуха, условного воздуха, которым мы с тобой как бы дышим.

Вино было густое и сладкое.

— Значит, все это правда? И Марк…

— Марк сейчас далеко. Очень. Он пока путешествует. Думаю, ему хорошо, он сражается с драконами, открывает новые миры — ему страшно понравился космос. До нас тут доходят слухи о невероятных приключениях и подвигах нашего Карабаши.

— До нас?..

— Ну да, я тут не один. Есть Маг. Вообще много всякого люда. Потом, брауни эти. Я их заманил в Замок и позволил жить не таясь, раньше они пугали крестьян, шныряли у них по подвалам и всяким щелям. Они шустрые и забавные, мне очень нравятся. Хочешь посмотреть? Вообще я немного украсил этот мирок, еще две луны повесил: лиловую и зеленую. Как тебе?

— Ничего. А где Брауни?

— Питер в Лондоне, на дискотеке, а братцы его… Эй, пацаны! Вы где? Выползайте! Где-то по углам шарятся. Очень любят подслушивать.

— Это неправда, — обиженно проворчал коричневый пузатенький получеловек-полукрыса (лицом точь-в-точь Питер О'Тул), важно шагнув из тени поближе к столу. — Мы никогда не подслушиваем. Просто положение обязывает нас быть начеку. Чтобы вовремя прийти на помощь. В случае необходимости.

Он говорил, так забавно пришепетывая и оттопыривая губы, что Кот с Егором не выдержали и засмеялись. Брауни тоже стал хихикать. К нему присоединились еще несколько братьев, как капли воды похожих на него самого. Кот угостил их вином, они быстро захмелели и стали носиться по залу, таская друг друга за хвосты и играя в салочки, пока не убежали куда-то в отдаленные помещения Замка.

— Смешные. Похожи на монстриков Босха.

— Да. А ты знаешь, мне кажется, старина Босх сюда к нам заглядывал. Еще при Людоеде. По-моему, вон для того гобелена он специально написал картину.

— Не может быть.

— Ну почему?..

— А что это вообще за место?

Кот ответил не сразу, после большого глотка.

— Место?.. Не знаю… такой Мир…

Они немного помолчали, прихлебывая вино. В очаге трещали поленья, по углам журчали сверчки, под невидимыми сводами зала кто-то изредка хлопал крыльями.

Егор деликатно разглядывал Кота. Примерно таким он нарисовал его когда-то для компьютерной игры, но тот, его кот был бледной схемой по сравнению с настоящим. А еще в этом кое-что осталось от того крошечного котенка, которого Егор грел у себя на груди, что-то в выражении глаз, которые сейчас почти целиком превратились в черные дыры зрачков.

За окнами резко крикнул кто-то ночной.

— Почему-то я вспомнил: когда ты был маленький, ты любил бегать за мной по всей квартире, задрав хвост в потолок. Иногда за тобой было трудно уследить. А особенно ты любил заскакивать в ванную, прежде чем закроется дверь. Как-то раз я закрыл дверь за собой резче, чем обычно, и ты не успел проскочить, дверью тебе отрубило самый кончик хвоста, последний позвонок, было много крови, а ты стал взъерошенный, как ежик, смотрел на меня выпученными глазами и молчал, словно не понимая, что произошло, и глаза были как сейчас, одни зрачки. Как же мне было тебя тогда жалко…

— Это был Шарль.

— Ну конечно…

— Я — не совсем Шарль… Не только… Это трудно объяснить… Видишь ли… здесь все смешалось…

— Ну хорошо, тогда скажи: это жизнь или смерть?

— Мастер вопросов. Тебе бы в журналисты пойти. Пусть тебя научат… Не знаю я. Здесь другой Мир. Какой-то другой, не рай, не ад, не жизнь, не смерть. С одной стороны — бессмертие, с другой — безжизние. Тела у тебя здесь нет, или их много, иллюзия, какие угодно тела, и ты имеешь сколько хочешь шансов повторять любые ситуации. Мир богатых возможностей.

— Звучит как реклама.

— Да?..

— И все-таки, я умер?..

— Нет. Это марка. Как бы смерть, но ненадолго. Это не опасно. Иначе я бы не стал… Я хотел тебе показать мой Мир, потому что собираюсь сделать тебе уникальное предложение.

— То есть?

— Я предлагаю тебе поменяться со мной местами. Насовсем.

— Ты шутишь.

— Нет. Тебе тяжело жить в том, человеческом мире, у тебя другое устройство психики, души, если угодно; там процветают хамы и жулики. Какое-то время ты сможешь быть таким же, но надолго тебя не хватит. Тебе нужна счастливая безмятежная жизнь в мире, где много романтики и любви. Как здесь. Причем многое ты сможешь выдумывать сам.

— Да, но это не настоящий мир.

— Не думаю, что с тобой согласился бы Марк.

— Нет, Кот, я не согласен.

— Но ты еще не знаешь условий.

— И не хочу знать.

— А зря. Первое условие — жизнь. Ты будешь жить вечно, ты никогда не умрешь.

— Я и так буду жить вечно. Душа.

— Да, но еще неизвестно где. Есть рай и ад. Это очень разные места.

— От меня многое зависит. И потом, я вижу только кусочек этого мира.

— Он — сказка. Весь. Сейчас я устрою утро и покажу тебе Замок, деревни, лес, море, соседние королевства. Этот Мир превосходит все твои детские фантазии.

— Не трудись…

— Хорошо… Как знаешь. Хочешь услышать второе условие?

— Нет, не хочу. Наверняка оно столь же заманчивое и… конфетное.

— Это Принцесса.

— Что-что?!.

— Принцесса будет твоей, навсегда. Без всяких переходов любви в другое, более спокойное, но не менее важное чувство. Это будет вечная влюбленность, навсегда застывшая первая неделя романа. Сказка станет реальностью.

— Разве такое возможно?

— Здесь — да.

— А как попадет сюда Принцесса?

— Видишь ли… Это и есть самое трудное… Мастер трудных вопросов…

— Ей нужно будет умереть?..

— Да, но только там… Ты же понимаешь…

— И мне тоже…

— Собственно, ты уже сейчас… ну… не совсем, конечно… Как видишь, это не страшно. И потом, кого тебе оставлять там?! Братьев-уродов? Королева? Кого?!.

Кот замолчал. Он смотрел в окно, туда, где бесновалась зеленая луна, и лапой покручивал ус.

— Да, Кот, я понимаю… Заманчиво, конечно. Вечная любовь, все такое… Но лучше мы как-нибудь своим ходом. И будь что будет. В этом тоже есть свой кайф. Пусть это и не такая сказочная жизнь, как ты говоришь.

— Я знал, что ты откажешься. Жалко. Мне нравится твой мир. И он мне больше подходит.

— Но это мой мир.

— Да, да, все, вопрос снят. Ты, наверное, прав. Тут тоже есть своя рутина, яркая и праздничная, но… В здешнем Мире не бывает настоящих опасностей. От этого жизнь обесценивается. И смерть обесценивается. Думаю, не о таком бессмертии мечтает человечество. Я знал, что ты мне ответишь. А предложил… так, для очистки совести: думал, может, ты устал от проблем и опасностей…

— Конечно, устал. Но не такой же ценой от них спасаться! Ты подумал, что я трус?

— Да нет… Просто я знаю, что тебе нелегко дается все, чем мы занимаемся с Королевым.

— Ему это тоже нелегко дается. Скоро мы закончим. Осталось немного.

— Ну и ладно. Все. Пьем вино.

— Теперь твоя совесть чиста?

— Что ты имеешь в виду? А, это?.. Ну, не совсем. У меня есть к тебе одна просьба. Ты можешь отказаться, я не обижусь.

— Что за просьба?

— Понимаешь, все труднее стало воплощаться. Думаю, скоро это станет невозможно…

— Почему?

— Мы меняемся. И ты, и я. Но точно я не знаю… Возможно, у меня есть какой-то предел проникновения в твой мир… Как в батарейках, не знаю точно…

— Жалко.

— Погоди плакать — возможно, все дело в банальном авитаминозе, но… Слушай, не подумай, что это бред или сумасшествие…

— Да…

— Просьба такая. Понимаешь, в человеческом теле я испытал почти все. Почти. Но не все. Мне хотелось бы сегодня поменяться с тобой местами. Полностью. Так, чтобы ты этого не помнил.

— Да я и так-то почти никогда не помню…

— Все-таки почти… Мне бы не хотелось… Словом, позволь мне побыть тобой, пока ты будешь здесь. Не факт, что это получится, но мне бы хотелось попробовать. Времени ты не почувствуешь, будешь спать или осматривать красоты, как захочешь. Можно и то и другое.

— Ты мне дашь слово, что вернешься?

— Даю.

— Хорошо. Не знаю, что ты задумал, но я многим тебе обязан… И все-таки… Два условия. Извини.

— Да нет, нормально. Я понимаю. Я слушаю.

— Не трогать Принцессу.

— И не собирался.

— И… не подставляй меня.

— Второе условие лишнее. Я дал слово, в него входит и это.

— Тогда договорились.

— Хочешь, я все-таки сделаю день и попрошу Мага показать тебе Мир, где я живу? В реальном мире пройдет всего два-три часа. Парадокс Эйнштейна работает здесь, как при полете со скоростью света. Только наоборот.

— Хорошо. Но сначала давай все-таки выпьем вина.

— Давай.

С каждым глотком Кот вырастал и становился все больше похож на человека.

Одежда задрожала горячим воздухом. Сперва растворились шляпа и плащ, потом камзол, сапоги, шпага, панталоны с широким ремнем и рубашка апаш.

На морде стала быстро исчезать шерсть, втянулись кошачьи уши, голова обросла нормальными волосами; размытость превратилась в другую одежду, лицо стало совсем человечьим.

За столом друг против друга сидели одинаковые молодые люди с внешностью Егора Мельникова. Отличить их можно было только по цвету глаз, у Кота они остались ярко-желтыми.

Егор словно смотрел в зеркало. Никакого зеркала не было. Брат-близнец… На мгновение Егору стало страшно.

Кот взмахнул рукой. Егор увидел, как ярко-сиреневая луна в одном окне потускнела. Небо стало светлеть, из-за гор выскочило солнце.

Кот хлопнул в ладоши, распахнулись высокие двери, и в зал вошел Маг.

На нем были свободное одеяние до пола и высокая остроконечная шляпа все из темно-синего шелка, покрытого тонкой вышивкой: солнца, луны и звезды сверкали золотом и серебром. Длинную седую бороду Маг тщательно расчесал и разделил пробором на две половины.

Остановившись неподалеку от стола, Маг внимательно посмотрел на Кота, потом на Егора, улыбнулся одной половиной лица и сдержанно поклонился. Вдруг Егор почувствовал, что все его тело, каждая клетка, приходит в плавное, не объяснимое физическими законами движение.

Когда за стенами Замка незаметно наступил вечер с тремя разноцветными лунами, Егор зевнул, почесал за ухом, надвинул фетровую шляпу на жесткие длинные усы, устроил поудобнее лапы и хвост, закутался в плащ и, широко зевнув черно-розовой пастью, быстро заснул в кресле у очага.

Трещали поленья. Что-то шипело в горячем теле огня.

Егор уютно урчал. Лапы его мелко вздрагивали. Ему снились желтые поля, синяя речка, веселые крестьяне в широкополых соломенных шляпах, мрачноватый, но добрый Маг с длинной седой бородой и серебряным свистком на цепочке; громадные стрекозы, кружащие над крепостными стенами, исполинские вечнозеленые эвкалипты и далекий морской горизонт…

7.00 — 14.20

Егор проснулся в ужасе, едва не захлебнулся, вылез из ванны, долго смотрелся в зеркало, отыскивая признаки кошачьей морды, ничего не нашел, кое-как вытерся, вернулся в комнату, выпроводил недовольную Айгуль, быстро оделся и вышел из отеля в утренний Лондон.

Егору хотелось выть оттого, что нельзя вернуться назад во времени, на дискотеку, чтобы отказаться от предложения Брауни.

Мельников разыскал Принцессу, дождался конца занятий и попытался поговорить. В скачках рваной беседы подтвердилось, что вчера на дискотеке, вернувшись с улицы, он стал активно заниматься Айгуль, которая очень даже не возражала, а потом нагло бросил Сашу одну среди этого пляшущего стада (Кот честно выполнял обещание), после чего она просто вынуждена была уехать. Когда же Саша вернулась, чтобы простить Егора и предполагая, что посторонний флирт ей почудился, то ни Егора, ни Айгуль с Питером на танцполе не оказалось. Поискала на дискотеке, потом в отеле. Номер был заперт, на стук никто не отозвался. А утром дверь оказалась открытой… И теперь Егор Саше был просто противен.

Егор завел было речь о Коте, но Принцесса обожгла его яростным взглядом, процедила сквозь зубы, что ее больше не проймешь сказками для идиотов, и напоследок посоветовала придумать что-нибудь посвежее.

16.00

Озадаченно потирая подбородок и глядя влево и вниз, Королев сообщил Егору, что Принцесса настроена решительно и однозначно. Более того, она срочно собирается замуж. Правда, имени жениха пока никому не назвала. Известно только, что он — человек солидный, преуспевающий, русский и давно ее любит; она уже звонила в Москву и ответила на давнее предложение: «Да».

20.00

Егор снова попытался поговорить с Принцессой, подкараулив ее у спортзала. Все это похоже на бред! Какой еще жених?!. Сломать жизнь легко, в гневе это даже кайф, но что будет потом?!.

Принцесса насмешливо ответила, что Егором она наигралась, пора подумать о серьезных вещах. Егор вспылил, но телохранитель бдительно держался поблизости…

Сашка изменилась. Она осунулась и стала еще больше похожа на мальчика, ершистого и неприступного; она перекрасила волосы, пытаясь попасть в свой природный цвет; это ей почти удалось, разве что оттенок получился более траурным.

А еще Принцесса купила и поставила себе дурацкие желтые линзы.

Ночь со второго на третий день в Лондоне. Дождливо

Королев тянул с отъездом, никак не мог закончить дела, в которых Мельников почти не участвовал. Несмотря на это, Королев не отпускал Егора в Москву.

Мельников метался в гневе и отчаянье, для него было бы лучше уехать. Он напился «Уокера» вместе с Айгуль, которая пришла вечером в номер узнать, как дела, и не смогла оставить его одного, чувствуя некоторую вину и решив провести с ним целую ночь (без единого секса). Айгуль пожаловалась, что куда-то исчез Питер Брауни, но скоро утешилась и принялась рассказывать Егору безостановочно и чуть ли не одновременно тысячу почти одинаковых причудливых сказок. Правда, одна сказка Егору запомнилась — китайская, про царя и дракона.

Поздним утром, утомленный волшебным Востоком, Егор расстался с Айгуль. Светски целуя его в колючую щеку, она сказала, что все отлично понимает и ни на чем не настаивает, у нее, собственно, и не успели созреть пылкие чувства. Таким образом, Айгуль удалилась легко, как шаткий молочный зуб.

Егор совсем не помнил первой ночи с Айгуль, но почему-то засомневался, что ничего не случилось, его мучили совесть и что-то еще — после удаления ненужного зуба десна какое-то время немного саднит.

Третий день в Лондоне. Пасмурно; без осадков.

Позднее утро

Королев сделал последнюю царственную попытку помирить Принцессу с Егором, но был вежливо отослан дочерью заниматься нефтяными делами.

В приступе отчаяния Егор усыпал двор колледжа цветами. Их быстро растоптали ученики и преподаватели, в результате чего двор стал похож на овощной рынок после закрытия, но до ночной уборки.

В довершение ко всему выходящая из колледжа Принцесса поскользнулась на ярко-красном, пустившем сок лепестке какого-то пухлого цветка, нахмурилась и чуть не упала. Положение спас телохранитель. А Егор позорно бежал.

День

Сама Айгуль в перерывах между уроками уговаривала Сашу простить Егора. В ответ Принцесса пообещала звезде, что если та будет ее доставать, она порвет ей голосовые связки, тем более что, судя по дребезжанию, которое доносится из маленькой глотки и называется пением, сделать это будет совсем нетрудно. Айгуль презрительно фыркнула и рассосалась.

Егор попробовал отыскать Кота, но тот не отзывался. Поиски Брауни ни к чему не привели, даже самые продвинутые наркосейлеры ничего не знали о марках «Кот в сапогах», поэтому в Замок Егор попасть не сумел.

Ранний вечер. Небо расчистилось и украсилось густыми кучевыми облаками. Ярко светило заходящее солнце.

Анализируя утреннюю неудачу с цветами, Егор вдруг подумал, что направление, вероятно, избрано верно, но атмосфера события должна быть иной. Ведь многие проблемы и неудачи общения происходят от неумения людей вовремя улыбнуться, разрядить обстановку; речь не идет, разумеется, о политике, где люди могут улыбаться друг другу, а наутро объявляют войну между государствами; имеется в виду частное общение; он вспомнил несколько ситуаций из своей жизни и повернул их по-другому, представив, что люди расстаются иначе…

Такие мысли к Егору пришли неспроста: он вспомнил, что в тот момент, когда Принцесса поскользнулась на лепестке, на ее лице мелькнула скрытая улыбка — мелькнула и тут же спряталась за нахмуренными бровями. Характер этой улыбки показался Егору прежним, как до беды с расставанием.

С замиранием сердца Егор вдруг подумал, что, возможно, у него еще есть шанс…

Когда Принцесса вышла из библиотеки, она увидела, что на улице перед входом нагло прохаживается фланелевый, оливкового цвета мышонок с большими глазами, мышонок точно такой, как в старом добром мультике про Тома и Джерри, только в средний человеческий рост. В руках мышь держал огромную мышеловку.

При виде Принцессы зверь демонстративно бухнулся на колени, установил мышеловку-капкан на тротуаре и положил на нее голову, будто на плаху.

В этот момент из-за микроавтобуса, припаркованного поблизости, выскочил серый кот Том под два метра ростом, подбежал к Джерри и стал отнимать у него нелепое орудие публичного суицида.

Эта пантомима была неожиданной и нелепой. Громила-телохранитель отреагировал парадоксально — его лицо расплылось в счастливой улыбке, он стал похож на карапуза, сидящего дома у телека с пакетиком леденцов, захлопал в ладоши и, достав из кармана монету, швырнул в пустую картонку, которая валялась недалеко от возящихся персонажей. Несколько прохожих остановились и с улыбками бросили деньги артистам, устроившим веселое уличное представление.

Принцесса сперва оторопела, а потом не выдержала и расхохоталась. В этот момент мышь, словно вязаную шапку, стянул с себя ушастую голову, и под серой фланелевой маской оказалось виноватое лицо Егора…

Каких трудов стоило Мельникову уговорить Королева поучаствовать в уличном шоу, неизвестно.

Сломавшись, Королев подсказал, что любимыми Сашкиными мультиками с детства были истории про Тома и Джерри, потом сам написал сценарий представления, провел единственно возможный в данном случае кастинг, а также позаботился о костюмах и реквизите.

Результат показал, что замысел и продюсинг были успешными — Принцесса Егора простила.

Переодевшись в смокинг, счастливый Королев укатил в Кенсингтонский дворец, а Егор проводил Сашу домой.

Расстались они тепло, но сдержанно — решили не торопиться. Когда Саша уже скрылась в подъезде, Егор услышал звонок. Подумав, что это сигнал его комма, Егор вынул аппарат из кармана, но коммуникатор молчал.

Звонил счастливый жених. Первым желанием Саши было нажать сброс, но она этого не сделала.

Приложив указательный палец к уху и чувствуя все возрастающую уверенность, она совершенно спокойно, с какой-то неожиданно мудрой и человечной интонацией стала говорить в микрофон на запястье, что ее согласие было ошибкой, она попросила прощения и предложила звонящему вечную дружбу.

Похоже, финал разговора Принцессу не устроил. Она раздраженно сорвала часы-телефон с руки и, придя домой, сразу же выбросила их в мусороглот. А вслед за ними и линзы.

Дома Саша с невольной улыбкой повалялась на диване, подумала-подумала, вдруг снова встревожилась и вызвала такси — ей захотелось переночевать в отеле, в роскошном многокомнатном номере папы.

Глава двадцать третья. ПРОГУЛКИ И ПОЦЕЛУИ

Егор и Саша, встретившись на следующий день в холле отеля как будто впервые, сначала погуляли по городу. Они больше молчали или обменивались кроткими фразами, заново привыкая друг к другу. Потом как-то вдруг решили прокатиться на «чертовом колесе» — «Оке Лондона».

Наверху в прозрачной капле-кабинке, будто прилепившейся после дождя к исполинскому ободу, Саша немного повеселела (до этого она словно пыталась справиться с какой-то навязчивой мыслью), стала рассказывать об Англии, о столице, показывала сверху и объясняла, что как называется. Она любила Лондон и хорошо его знала.

— Обожаю Лондон. Сейчас все тебе покажу. Мы ведь не успели… Ладно, ладно, забыто… Смотри. Вот это все — Сити, центр, в Средние века это был весь Лондон. Вон Стрэнд и Пэлл-Мэлл, крутые места. А видишь, такой смешной человечек в витрине на набережной Виктории? Это классный ресторан. Вон Мэйфер, где вы остановились, а там — «пуп земли», Пиккадилли, видишь, такой дом весь в рекламе, на углу? Ну, ты знаешь, наверняка видел. Фонтан посредине, вечером, когда много огней, около него тусуются всякие. Трафальгарская площадь мне нравится куда больше. Да нет, ты туда смотри. Ну что ты смеешься? А вон, видишь, собор Святого Павла. Классно, да? Та-а-а-к… Там, левее, Блумсбери, студенческий район, красивый. Еще левее башня Телекома, а там, где много деревьев, видишь, чуть дальше, такие кудри, это Риджентс-Парк. Лодки на пруду, зоопарк, театр, сады, розарии — красота, в общем. Там еще планетарий недалеко, и музей мадам Тюссо — можем сходить посмотреть. Фигуры там и правда, как люди, даже страшно, когда долго смотришь. Так… вон Гайд Парк, все эти «горлодерики», теперь такое довольно причесанное местечко, не то что раньше, когда там плюнуть некуда было — одни иммигранты. Лодки на Серпантине, лебеди в Круглом пруду. Челси мне совсем не нравится, там сплошные футбольные фанаты, а пабы и кафе грязные, как стадион после матча. Кенсингтон — роскошный район, музеи, тихие улочки, вот там настоящие лондонцы и живут. А в Сохо я редко бываю — видишь, за колонной Нельсона? — абсолютно отвязное место. Помнишь Джекила и Хайда? Хайд там скрывался. Сей-час там ночные клубы, рестораны любой кухни, дискотеки, ну такие, отстойные, наркота, трансвеститы, в общем, всякая дрянь. А! Вот! Как же я забыла! Поверни голову. Это Тауэрский мост. Там снова открыли верхние галереи и теперь пускают за деньги. Одиннадцать фунтов. Как двадцать лет назад. Здесь мало что меняется. Мост что-то вроде музея. Ну и вид неплохой. Хотя если бы это были просто галереи моста, не застекленные, было бы интереснее. Наверняка. И чтобы на ночь не закрывали. Говорят, их когда-то закрыли, потому что с моста часто прыгали в Темзу влюбленные и самоубийцы. Гибли в основном влюбленные, а самоубийцы выживали. По-моему, это неправильно.

Егор смотрел вниз, на темную воду Темзы, и у него кружилась голова. То ли медленное движение вверх, то ли природная боязнь высоты — кто его знает. Жутковато ему было. Не по себе. Особенно в самом начале.

Принцесса говорила, и говорила, и говорила. От Лондона она перешла к своей жизни, рассказывала о матери, которой не знала, об отце, об учебе, о тропических островах. Но вот что странно — ее болтовня не доставала Егора, более того, отвлекала от страха высоты.

Он отцепился от поручня, и рифленый пол уже не казался ему таким тонким, как раньше. Вообще Егор терпеть не мог девичьих разговоров. А тут поймал себя на мысли, что, наверное, и сам точно так же рассказывал бы об этих вещах, примерно теми же словами и с теми же чувствами. Иногда Саша увлекалась, торопилась и становилась совсем беспомощной, как маленькая девочка, потерявшаяся в супермаркете. Егор внимательно слушал, иногда не слушал, а разглядывал синие игристые глаза и такие губы! В ее лице было мало женского, скорее, она была похожа на подростка неопределенного пола, без пудры, теней и всяких там румян и помады. Дело тут не в возрасте, просто она такая, спонтанная. И умная, без жеманства и стервозной женственности. Но больше всего Егора удивило, что сейчас в Принцессе не было обычной московской тусовочности, она будто сняла маску и говорила на другом языке, без традиционной жвачной оттяжки продвинутых девиц.

Егор дослушал очередной рассказ и прямо так и спросил — о московской маске. Принцесса ответила с ходу, словно тоже об этом думала. Там, мол, в Москве — примитивно, неинтересно, все очень определенные, одинаковые, особенно девки. Если отличаешься, тебя не понимают. А здесь — свободнее, можно быть собой и одеваться немодно. Он удивился: она так органично и легко вписывалась в столичную тусовку. Принцесса шутливо обиделась. Егор снова смутился. Саша призналась, что в Москве трудновато без маски. Или тогда нужно совсем замкнуться и не высовываться.

— Ты это знаешь не хуже меня. Правда?

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Мельников.

Принцесса хитро улыбнулась.

— Ты же в Москве живешь. Причем неплохо, насколько я знаю. И тоже при помощи маски. Не так?

Потом она говорила о том, как любит Москву и жалеет, что великий город плетется в хвосте у басурманов; как было бы здорово, если бы мы не сдирали все с Запада, а шли своими путями; по улицам Первопрестольной разъезжали бы бояре в санях и соболях; а в Кремле давали бы балы, праздновали бы Пасху и Рождество по-русски.

У Егора голова шла кругом от этих рассказов, и он понимал, что совсем не знает Принцессу. Он уже видел ее не в светлых широких штанах и модной рубашке, не с рюкзачком за плечами, а в легкой шубе до пят, надетой на голое тело, в сбившейся набок собольей шапке, с ярко-красными губами и блестящими от шампанского глазами, игривыми и дикими, а в руке у Принцессы сверкал хрустальный бокал.

Саша тем временем уже перешла к дирижаблям и лодьям, к усадьбам, монастырям-крепостям и саням-самоходам. Егор слушал причудливую повесть, которая сочинялась тут же, прямо при нем, в жанре альтернативной фантастики. Постепенно он увлекся и стал что-то прибавлять от себя, словно создавая иллюстрации к книге, Принцесса соглашалась или задумывалась, а потом они вдруг начинали спорить.

Спустившись из лондонского поднебесья, Егор и Принцесса подождали, пока из соседней капли выйдет взволнованный телохранитель, выслушали упреки в том, что они своей неуловимостью не дают ему возможности выполнять профессиональные обязанности, подверглись экзекуции в виде дословного пересказа наставления о соблюдении правил безопасности (к каковому наставлению телохранитель приложил личную просьбу не допускать излишнего сумасбродства), после чего, пожав плечами, снова пошли гулять.

Обсуждая планы, оба понимали, что уже не хотят ни в музей мадам Тюссо, ни в парк с прудами, лебедями и лодками, ни на Тауэрский мост. Поэтому когда в поле зрения появился красный двухэтажный безлошадный омнибус, им не пришлось даже переглядываться.

— Побежали? — тихо произнес Егор.

— Ага!..

И они рванули к отъезжающему от остановки электробусу. Егор подсадил Сашу на подножку задней площадки и подтолкнул дальше, в салон, потом взялся за поручень и прыгнул сам.

Удивленный громила-телохранитель попытался было бежать следом, но красненький уже набрал приличную скорость. На атлета косились прохожие. Телохранитель сделал последнюю попытку ухватиться за поручень. В этот момент Саша взяла у Егора его автоматический зонт и быстро протянула телохранителю; громила за него ухватился, а Принцесса, с миной ужасного сожаления, вдруг выпустила зонтик из рук. Телохранитель отстал, досадливо глядя вслед коварной подопечной. Взгляд его был настолько красноречив, что для полноты картины не хватало только, чтобы охранник философски пожал плечами, раскрыл у себя над головой зонт и медленно застрелился.

С трудом сдерживая смех, Саша с Егором расплатились с темнокожим кондуктором и полезли вверх по ступенькам.

— Сейчас ты мне напомнил одного нашего общего знакомого.

— Да?..

— Ну не дуйся.

— Да нет…

— Ах-ах-ах. «Да нет…» Наш сдержанный английский мальчик. Слушай, а я не верю, что вас двое. В это наверняка и многие другие не верят, не только я.

— С чего ты взяла?

— Да потому что вы никогда нигде не появляетесь вместе. Посмотри со стороны. Неужели это не странно?

— Было бы более странно, появляйся мы вместе. Мы не хотим никого шокировать.

— Слушай, тебя ведь не ухватишь! На все есть ответ! Причем такой, что не подкопаешься. И Кот — такой же, как ты. Именно в такие моменты я больше всего сомневаюсь, что вас двое!

— А в другие… хм… моменты?

— Хам. И все-таки я не верю. Не верю — и все.

— Правильно! Не верь! Я тоже не верю!.. Слушай, неужели так важно, двое нас или нет?

— Важно? Смотря для кого.

— Для тебя.

— Для меня? Ну во-первых, мне вполне хватит одного…

— А во-вторых?

— Во-вторых, я все равно вам не верю. Ну, не двое вас, и все тут! Признавайся, где прячешь линзы!

— Ладно, твоя взяла. Нас не двое. Любимая, я давно хотел тебе все рассказать…

— Фигляр!..

— Причем хамоватый, заметь. Но сдержанный. Как английский мальчик.

— Стоп. Как ты сказал?

— Что?..

— Ты сказал — «любимая»?..

— Разве? Я так сказал?!.. Не может быть. Это я, наверное, оговорился…

На этом разговор, собственно, и кончился. Потому что Саша Егора поцеловала. Первые секунды он не отвечал, но она настаивала, прямо-таки впилась в его губы…

Сперва прячась, стесняясь, а потом ничего вокруг не замечая, они стали целоваться. Саше было почти легко — она уже проделывала это с Котом. А вот Егору пришлось привыкать.

Потом они опять разговаривали. То есть не то чтобы разговаривали, на бумагу такая беседа не ляжет. Саша что-то шептала Егору на ухо, он ей отвечал. О чем именно они там ворковали — никому не известно.

В такие минуты влюбленные шепчут друг другу всякую чушь, и если ее подслушает нормальный здравомыслящий человек, не имеющий в данный момент страстной сердечной привязанности, у него, у человека этого (о животных я вообще не говорю), глаза вылезут из орбит от невыносимой неловкости и нелепости бытия — словно по причине отсутствия кислорода в атмосфере, настолько конфузные тексты выдают бесконтрольные губы влюбленных, единственный вектор желания которых направлен в уединенное уютное место, в какой-нибудь этакий уголок, где они смогут нашептаться сколько их молодым организмам угодно.

Единственное, что можно сказать определенно: Егор все-таки спросил у Саши о таинственном женихе, не выдержал. Принцесса на миг замерла, посмотрела спутнику прямо в глаза, потом легонько ущипнула Егора где-то внизу и молча впилась в его губы.

Как-то незаметно Егор и Принцесса выплеснулись из электробуса и оказались в знакомых местах.

Блаженно растянувшись на шелковых простынях, Королев с улыбкой слушал женский шум воды в душе, прислушивался к мужскому плеску ликования успокоенной плоти в себе, неторопливо и с удовольствием запивал все это шампанским и предавался чудесным воспоминаниям об общении с юной старой знакомой, знаменитой лондонской фотомоделью (кстати, датчанкой), которая несколько минут назад ненадолго превратилась в русалку.

Излишне говорить, что Королеву было хорошо. Он сделал дела, сделал успешно. Теперь можно отлично расслабиться. И это тоже получается. Все получается. Тимоти (партнер по бизнесу) страшно доволен — правда, прислал утром в отель записку, у них так было принято, эти старомодные записки, мол, отбыл в Люксембург на денек и просит провести еще одни переговоры до отъезда. А так можно было улетать прямо сегодня.

Надо будет позвонить, может, ничего срочного… Не хотелось напрягаться в последние дни, но, возможно, встреча грозит новой прибылью. Егор вел себя молодцом… Только вот с Сашей… Что-то опять у них там… Хотя сейчас уже вроде все на мази… Ладно, это хорошо, что отменили сегодняшний отлет, пусть погуляют. Может, и внучат повезет скоро понянчить…

Неожиданно зажурчал коммуникатор.

Спокойно поднявшись с квадратной кровати, Королев прислушался, отыскал на полу свой кучкообразный пиджак, поднял его, расправляя, вынул из кармана маленький визжащий параллелепипед, похожий на черный обмылок, привычным жестом расслоил его надвое, как песочное пирожное, и поднес к уху.

— Алло. Тимоти? Хау ду ю ду, дорогой!..

Слушая партнера, Королев поймал себя на мысли, что можно было включить камеру на комме и поговорить с Тимоти лицом к лицу. Вообще он не любил ви-фонов и пользовался коммом как простым телефоном, но сегодня Королеву было бы приятно видеть старого товарища, у олигарха было прекрасное настроение.

Некоторое время Королев слушал, и блаженное выражение лица его не менялось.

— Почему это в Москве? Я еще в Лондоне. Нет, собирался, но…

Еще несколько секунд тишины. Постепенная смена лица.

— Я на островах? Что за бред? Ты на островах? Где? На каких островах? Но утром ты сообщил, что едешь в Люксембург на один день, а завтра у нас совещание… Как это нет?.. Ты же прислал мне записку в отель, и я… Что?.. Не было никакой записки?..

Королев застыл, как восковая фигура из музея Тюссо.

— То есть ты не просил меня остаться на повторные переговоры? Все. Я перезвоню.

Оторвав комм от уха, Королев торопливо назвал в микрофон имя телохранителя.

— Где Саша?

Он недолго слушал возбужденный голос, невнятно кричащий из аппаратика.

— Ты уволен. После того как найдешь мою дочь. И молись, чтобы с ней ничего не случилось.

Кретин. Королев понял все сразу и окончательно. Это была ловушка. Он слишком постарел и расслабился. Раньше он не допустил бы, чтобы его так легко взяли за вымя. Неужели Егор в этом замешан? Или Кот?.. Он всегда не доверял этому желтоглазому негодяю… Они разделались с Карабаном. Почему он решил, что избежит его участи? Королев проклинал свою беспечность. Раскудахтался, как старая грязная сваха. Лондон! Лондон! Как можно было не проверить все досконально?!.. Долбаная записка!.. Стоило только проявить настойчивость, дозвониться до партнера и уточнить…

Королев вдруг увидел свое отражение в зеркале: голый пожилой человек огромного роста с крошечным коммуникатором у левого уха.

Будь Королев слабой женщиной, он обязательно лишился бы чувств.

Глава двадцать четвертая. ПОХИЩЕНИЕ

Убежав от телохранителя, Егор и Принцесса не стали мудрить и поступили по примеру знаменитого похитителя писем — положили себя на самом видном месте, рассудив без ошибки, что в ближайшие часы в таком очевидном месте, как отель, а особенно в номере Егора, их никто не побеспокоит — все уверены, что они где-то в городе. В отель им удалось пробраться совсем незаметно, через заднюю дверь ресторана.

Валяясь в зашторенном номере на кровати под тяжелым балдахином алькова, они пили вино и смеялись. Потом, когда вино кончилось, целовались и опять что-то шептали друг другу, как будто кто-нибудь мог их подслушать, какой-нибудь бесстрастный здравомыслящий человек, притаившийся под кроватью.

Говорят, смех не способствует любви. Это ложь. Настоящему ничего не мешает. Им было весело, и с каждым прикосновением они хотели друг друга все больше.

Перед тем как потерять сознание от количества незаметно выпитого, Принцесса шепнула Егору прямо в ухо горячими влажными губами: «Как же долго я тебя ждала… Почему ты не приезжал?.. Люблю… Делай что хочешь. Ты хочешь… Делай все. Я тоже хочу. И буду хотеть. Даже если усну… Ты отключил свой комм?.. Если отец позвонит… У него комм с ориентатором… У тебя тоже… Он нас найдет…» И она мгновенно уснула, положив голову ему на колени.

Егор осторожно, но быстро раздел Принцессу, уложил ее мальчишескую голову на подушки и долго любовался тонким доверчивым телом, которое возбуждало его до дрожи.

Потом он гладил ее непослушной ладонью. А Принцесса улыбалась во сне и тело ее отзывалось на каждое прикосновение, даже самое легкое.

На секунду Егору показалось, что Принцесса вовсе не спит, а притворяется, играет с ним. Он откатился немного в сторону, на другую половину кровати и долго наблюдал за спящей красавицей. Кажется, она и правда спала, не притворялась, не лукавила, только улыбка исчезла.

Он провел кончиками пальцев по ее груди. На лицо Принцессы вернулась улыбка. Мгновенно стали твердыми темные изюминки сосков. Он поздоровался с каждым из них долгим поцелуем и опустился ниже. Принцесса не обманула. Она хотела его даже во сне, она была возбуждена. Это были первые дни ее настоящей любви. Первая неделя романа… А может, прав был Кот? Может, надо было согласиться?.. Чтобы это длилось всегда…

Он разделся сам и лег рядом. По-прежнему не просыпаясь, она повернулась на бок, лицом к нему. Он подвинулся ближе, стараясь прижаться к ней каждой клеточкой кожи. Наконец-то…

Сердце билось где-то в горле, и Егор боялся, что Принцесса проснется от этого кошмарного грохота.

Проснулись ее руки, стали слепо и осторожно исследовать тело Егора. Проснулись ее ноги, одна обвила его сверху, а другая гибкой змеей проникла между ним и простыней… В этот момент Принцесса была похожа на бабочку, которая сама себя нанизала на иглу энтомолога… Егор вошел в Сашу легко, естественно и осторожно скользя, без блужданий, как будто соединились две наконец-то подобранные друг к другу детали сложной головоломки. Он погрузился в нее целиком, почти теряя сознание от наслаждения, с трудом сдерживая рвущиеся наружу ликование и восторг, то ли еще больше пьянея, то ли трезвея в объятиях горячего и одновременно освежающего океана, он почувствовал, что хочет вывернуть ее наизнанку, коснуться губами самого дна.

Ее тело просыпалось волнами. Она раскрыла ему навстречу губы и обвила его ласковыми водорослями рук. Она готова была проснуться…

И тут появился Кот. Егор испугался этого неожиданного и нахального появления и почти отпустил Принцессу. Он отстранился и посмотрел на нее немного со стороны.

Кот быстро занял свободное место.

Егор с ужасом понял, что Кот жадно целует Сашу во влажные полураскрытые губы, уверенной рукой ласкает ее грудь, скользит беглыми пальцами к животу и ниже…

Егор видел, как Кот уже делает в точности то же, что несколько секунд назад делал он сам. Егор хотел вмешаться, отшвырнуть прочь этого похотливого равнодушного монстра, но его словно парализовало. Он почти не чувствовал тела, единственное, что он мог, — гладить кончиками пальцев откинутую вверх и чуть в сторону Сашину руку, запястье. Да и то — он уже почти не чувствовал Принцессу, с каждой секундой она удалялась от него в недосягаемую темноту наслаждения. Это было противно.

Кот почувствовал импульс Егора и весело оскалился.

— Я тебя просил. Не надо было тогда возвращаться так рано. Я ведь ничего не успел. Я же просил тебя… А теперь лучше не мешай, лучше мотай на ус. Тебе еще пригодятся эти уроки любви.

Кот и Принцесса медленно и ритмично двигали телами. Она тихонько постанывала, но не просыпалась.

В какой-то момент Кот отстранился и мягко перевернул ее на живот. Он немного раздвинул ей ноги, словно разрезал пополам ладонями, чуть задержал пальцы в тени, а потом пристроился сверху.

Принцесса испуганно вскрикнула и мгновенно проснулась. Кот испарился молниеносно, а Егор, которого вдруг отпустил мышечный ступор, снова почувствовал Сашу.

Она села на кровати и дышала совсем как ребенок, напуганный страшным сновидением, которое прервалось в самой активной фазе.

Егор бережно уложил Сашу на бок и лег рядом с ней, позади, чувствуя, как тысячи игл вонзаются в расслабленные руки и ноги. Принцесса повернулась к нему и в его объятиях успокоилась и уснула. Они больше ничего не делали, просто спали, переплетясь руками и ногами, слившись настолько, что казались одним существом. И этот сон был лучшим, что с ними когда-нибудь происходило.

Но сон был недолгим. Ему помешали события, речь о которых — впереди.

Нельзя сказать, чтобы Соловей был злым человеком. Эгоистичным, нервным и равнодушным он был, это правда. Эгоистичным, нервным и равнодушным.

То есть, несмотря на нервы, душе его было уже все равно. И это все равно было главным и единственным в мире. В порыве гневливости он мог легко заколоть человека, а когда выяснялось, что это был единственный выход на серьезные деньги или контакты, Соловей столь же вспыльчиво и безмозгло убивал помощника, который его от нелепого убийства не удержал, и преспокойно, что-то напевая, садился отведать десерт. Поэтому помощники у него менялись часто. При всем при том в глубине нутра Соловей оставался безмятежен, как крыло самолета.

Но, будь Соловей совсем равнодушным человеком, он напоминал бы мумию египетского фараона, и никогда у него не могли бы родиться не то что дети, но даже фразы.

Ни по внешнему шарообразному виду, ни по наличию обширной второй семьи (которую он завел после поголовного истребления первой кем-то враждебным) нельзя было заподозрить Соловья в полном и окончательном равнодушии. Но с тех пор как этот жир стал одним из крупнейших авторитетов страны, в чувствах он нуждался все меньше и меньше. И тем не менее чувства эти — изредка и касательно вещей избранных — в нашем остывающем колобке-разбойнике еще просыпались.

Были у него две стойкие страсти: внучка Сонечка и любимая фраза.

О Сонечке говорить пока нечего. Это просто маленькая, пухлая, избалованная девочка, которая писает в памперсы, увлеченно ковыряет в носу и не делится ни с кем шоколадом, — поэтому пусть растет себе кроха.

А вот фразочку Соловей любил интересную. Произносил ее тихо, но с большой внутренней силой, и, как правило, человек, которому фраза была адресована, умирал в течение ближайших нескольких дней довольно насильственной смертью. Фраза была такова: «Ты еще пешком под стол ссал, когда Соловей уже лабал джаз». Ему вообще нравилось говорить о себе в третьем лице. Говорил Соловей свою фразу и начинал насвистывать какой-то неопределенный древнерусский мотивчик в джазовой аранжировке.

Где и когда Соловей лабал джаз, неизвестно. Очевидцев не сохранилось. Кто-то, правда, рассказывал, что однажды в одном ресторане, где Соловей любил отдыхать, этот толстый, чуть прихрамывающий человек с тонкой тростью в руке легко запрыгнул на эстраду, плюхнулся за рояль и принялся такое выделывать на клавишах и голосом, что все оторопели от восхищения, а когда музыкальное цунами иссякло, зал разразился овациями. Двумя выстрелам в пол Соловей унял восторги почтеннейшей публики и спокойно вернулся на место. Говорят, такое было всего один раз, да и то не все в это верят, потому что пересказывают не очевидцы.

Соловей не был глупым человеком. Но лживым он был. В этом он имел сходство с Карабаном. Вот и теперь, устроившись в пригороде Лондона в малозаметном доме, Соловей не говорил себе правды, а искал оправдания тому, что хотел совершить. То ли ему было стыдно — вляпался как мальчишка, — то ли что-то еще… Но он врал. Вернемся немного назад.

Назначая Мельникова генеральным «МарКома», Соловей всерьез полагал, что увеличит свои доходы.

Одно время (когда Егор еще работал в «МарКоме» программистом) Соловей присматривался к парню (были на то и особые причины), наводил справки, но потом поговорил с Карабаном и потерял к Мельникову-младшему интерес. Затем была эта глупая история с порноснимками Марка. Соловей поручил разобраться своему лучшему бригадиру Арсению Бороде. Таких мастеров компьютерного взлома, как эти отмороженные шантажисты, надо или убивать, или брать на работу.

Когда Борода позвонил со «стрелки» и сказал, что на Марка наехали Мельников-младший с Котом, Соловей велел срочно их брать и ехать к нему.

С Бородой и его пацанами приехал Кот. Вел себя нагло, но говорил дело. Оказалось, для Мельникова не составляет труда взломать любую компьютерную систему защиты. Доказательства — фотоархив борделя и некая распечатка интерполовских файлов. В хакерстве Соловей понимал.

Кот выступил с предложением. Он дал гарантию, что Карабан добровольно уйдет в отставку, а Егор на его месте принесет Соловью значительно больше пользы. Соловей взвесил и согласился — ему было выгодно убрать грязноватого Карабана без крови и чужими руками. Так все и закрутилось.

Кот выполнил обещание, Соловей — тоже, и Егор стал генеральным «МарКома».

А потом началась лажа. Нет, конечно, Егор Соловью нравился (как художник художнику), раздражал только этот клоун, братец-близнец, Соловей ему не доверял, но симпатии и антипатии — одно, а бизнес — другое. Тем более если нужно кормить такую отару людей. Поэтому когда резко возросшие прибыли вдруг вышли на плато, Соловей этого недопонял и стал наблюдать.

Оказалось, Егор много времени посвящает делам с Королевым, а Соловей почему-то не в доле. Официально этих «делов» у Мельника-младшего не было, «МарКом» тут был ни при чем, компания получала только копейки за «информационно-статистические» услуги.

Соловей убежденно считал Егора своим человеком и взревновал: как это мой делает красивые деньги кому-то, но не делает мне? Соловей занервничал и пожелал разобраться. Как человек бывалый, Соловей понимал, что к Королеву просто так не подъедешь, нужен особый подход — слишком уж высоко забрался этот геолог-разведчик. А предъявлять претензии Егору — значило вскоре разбираться с самим Королевым. Ситуация была щекотливая.

Думал Соловей, думал и наконец-то надумал. Идея казалась ему блестящей. Тем более что позволяла одновременно убить и другого, самого жирного зайца для Соловья, возможно, теперь уже более важного, чем даже деньги.

Но об этом, о мужском и детском одновременно, Соловей старался не думать, не отдавая себе отчета в главном: вся эта возня с деньгами, Королевым и Мельниковым действительно только повод для того, чтобы добиться другого.

— Зачем тебе коммуникатор, если ты его не включаешь, урод?! — Королев ворвался в ванную и брезгливо выволок Егора из душа. Оставляя пятна мокрой воды на мягком полу и пытаясь прикрыться тонкой рубашкой Принцессы, Мельников растерянно озирался и старался не смотреть на измятую постель.

— Ее здесь нет, можешь не искать!

— А где она? Что случилось? — Егор начал приходить в себя.

— Сперва я тебя хотел об этом спросить, но теперь понимаю, что ты пешка… Тебя наверняка не предупредили… «Где она…» Боже мой! И я думал, что это ничтожество… Сопляк… Ее похитили, пока ты мыл свои похотливые яйца! Ты сосунок! Пойми это! Со-су-нок! Зачем ты уволок ее от телохранителя?! Разве ты знаешь, как я прятал ее в деревне, когда меня собирались грохнуть и все у меня отобрать? Разве ты сидел у ее постели, когда я думал, что похороню свою дочь? Кто ты такой, чтобы принимать решение в отношении этого человека? Она моя дочь! Что я сказал тебе делать? Гулять! Не трахать мою девочку, а потом полчаса мыться под душем одному, а гулять!! Понимаешь?! Гу-лять, общаться! Ты чувствуешь разницу?! Или не чувствуешь?! Теперь неизвестно, что они с ней сделают. И за это ответишь именно ты. Именно ты.

— Да что случилось? Трудно сказать? Вместо того чтобы нести весь этот пафосный бред сумасшедшего…

— Что?! Что ты сказал?! Да я тебя!..

Королев бросился на Егора, но тот увернулся, и магнат со всей дури влетел в телевизор, уронил его на пол, сам перевалился через плоский ящик и так и остался лежать — голова внизу, упершаяся в угол комнаты, а ноги на перевернутом аппарате.

В этот момент дверь распахнулась без стука, в номер ввалились оба Твидла с одинаковыми синяками под одинаковыми глазами и принялись наперебой причитать. Егор уловил что-то про Феликса, а трогательные суетливые братья уже грохотали каблучками, сбегая по лестнице. Мельников, продолжая на ходу одеваться, бросился следом. Королев, смущенно и опасливо озираясь, поднялся и, поправив пиджак, тоже вышел из номера.

Феликс лежал на мягком полу в небольшом холле между рестораном и баром, в устье коридора, ведущего к черному ходу, и зажимал правой рукой кровавую рану в боку. В левой он держал раритетную шпагу с широким клинком. Феликс был бледен.

Пока ждали «скорую», он рассказал, что минут десять назад двое мужчин вынесли из номера полуодетую Сашу, завернутую в гостиничное покрывало. Судя по запаху, ее усыпили эфиром. Когда Россель попытался защитить девочку, появился третий, главный. И уж этого Феликс никак не ожидал. Мельников и Королев мало что понимали.

— Вот видишь, — через силу улыбнулся Россель Егору, — я учу наносить удары, не получая ударов в ответ, а в жизни только и делаю, что их пропускаю. Кто бы подумал, что он теперь… Не удивляйся. Это его естественная судьба. Возьми шпагу, она мне теперь ни к чему, я не смог бы, даже если бы… Видишь, купил для себя, для коллекции, теперь дарю тебе. Семнадцатый век. Используй по назначению. Она тяжеловата, и лезвие широкое… почти сабля… но думаю, ты справишься… Однажды я уже хотел его убить. Но не убил. А лишил глаза, как выяснилось… как и он меня потом. Из мести. Он сам мне сказал… Перед тем как… Так что я теперь не смогу, мне он не по зубам оказался. А у тебя выйдет, ты это сделаешь. Он твою невесту украл… Он Дракон, а по сути — грязный пасюк. И не верь ему, дело не в деньгах. Он всегда всем завидовал и хотел только то, что принадлежало другим. К тому же она очень похожа на Машу, на одну… с нотной папкой… девочку… в детстве… Убей его, Егор. Избавь мир от этой паскуды. Не будь щепетилен и ничего не бойся. Не смотри на авторитет. На самом деле нет никакого авторитета. Он — крыса над крысами. Крысиный король… Вернее, гадина… И, кстати, фехтует погано. Только нахрапом берет, массой, никакого изящества, никакого искусства. И зря ты тогда переживал, когда он тебя в маску ткнул… Если б я тогда знал, кто он такой… Как время меняет людей… внешне… Да, будь осторожен… В той любимой трости у него шпага. Он меня ею слегка покалечил.

И Феликс лишился сознания.

Твидлы рассказали не много. Когда один из них преградил дорогу здоровенному русскому толстяку, тот ударил управляющего кулаком в лицо и коротышка упал. Тотчас на его место пришел другой братец Твидл. Злодей искренне удивился, что-то пробормотал насчет клона и ударил второго точно так же, как первого. Второй тоже упал. Когда братья пришли в себя, то увидели раненого Феликса, вызвали «скорую помощь» и тотчас побежали наверх.

Все произошедшее отдавало крепким идиотизмом, но при этом Феликс был явно на грани жизни и смерти, а Сашу увезли неизвестно куда. Опустившись в кресло, будто железо в магнит, Королев ясно понял, что сбылись самые его мрачные предчувствия.

Глава двадцать пятая. КАК СТРЕЛЯЛИ В КОТА

Когда снова зазвонил коммуникатор, Королев точно знал, от кого эта трель. Соловей спокойно изложил свои пожелания. Тёр он много и с удовольствием, непривычно легко формулируя мысли, куражась.

Но начал, как не всегда, издалека. Сначала напомнил, как удачно задержал Королева в Лондоне при помощи фуфловой малявы — знал, что именно так общаются в Лондоне горе-партнеры. Здесь разобраться проще, чем в Москве, где у Королева задница прикрыта броней ГСБ и ментуры, а разобраться хотелось, не с детьми же, в конце концов, воевать. С большой гордостью Соловей сообщил, что если бы даже Королев решил уточнить, то, набрав номер партнера, все равно попал бы на людей Соловья — с помощью каких-то умельцев ему удалось «сесть» на волну Тимоти.

Потом Соловей поведал, как выслеживал с помощью верных людей сопляка и соплюху (в этот момент у Королева почему-то появилась надежда, что Соловей Сашу отпустит), как был безмолвным свидетелем их маленьких кроличьих радостей в номере и точно просек момент, когда можно взять птичку теплой, несмотря на то, разумеется, что уж очень хотелось придушить их обоих как можно скорей. Она и пикнуть не успела, как оказалась в лапах плохих дяденек с порцией ароматного эфира в платочке.

Королев едва сдерживался, несколько раз пытался прервать маниакальный бред Соловья, но тот продолжал гнусавить свое, смаковал и наконец перешел к главному.

Он назвал сумму и сроки, назначил место и пообещал, что, если условия не будут выполнены и в дело вмешаются «бобби», Королев станет получать регулярно по почте маленькие бандерольки с кусочками мяса. Сшив кусочки вместе, он при желании сможет похоронить свою дочь. Но не полностью. Потому что одна бандеролька будет послана иуде-Егорке, там будут те самые мелкие штучки, которые он так страстно облизывал и покусывал в теплой постельке. Еще раз уточнив сумму, место и время, Соловей просвистел свою вечную мерзкую музычку, фыркнул и отключился.

Королев был в ярости. Он порывисто ходил взад-вперед по своему номеру и даже собирался связаться с лордом главным судьей.

Егор ничего не мог понять. Зачем Соловью похищать Сашу, когда он приятель ее отца?.. Или здесь была тайна, или попахивало сумасшествием. Егор склонялся к тайне — судя по тому, как вел себя Королев, он знал больше, чем говорил.

Впрочем, сопоставив некоторые слова и события, Егор стал кое-что подозревать, но его догадка была настолько бредовой, что он прогнал эти мысли, сейчас самое главное было — вызволить Сашу.

Меж тем постепенно стемнело.

Егор полностью привел себя в порядок. Он выглядел почти траурно в своем черном тонком костюме. Только синяя шелковая рубаха как бы намекала своим цветом, что не все еще потеряно.

Егор непрерывно звонил, собирая деньги со своих счетов. Через час нужная сумма была. Все заработанное плюс часть королёвской казны. Егор был холоден и спокоен. Он не расставался со шпагой, подаренной Феликсом, сжимая в руке удобную рукоять. Росселя давно уже отправили в госпиталь. Врач был встревожен и ни за что не ручался.

Королев совсем скис. Он порывался звонить не только лорду главному судье, но и в Новый Скотланд-Ярд и даже требовал, чтобы его соединили с лордом-канцлером.

«Стрелка» была забита на открытом пространстве, тут же, недалеко, у отеля. Точка была видна из окон. По мере того как близилось время, Егор все больше нервничал. Он не верил Соловью, а путаные слова Феликса только подогревали это недоверие. Но обращаться в полицию было слишком опасно судя по тону, Соловей был настроен смертельно.

Некоторое время спустя Егор тоже был на грани истерики и ушел побродить по отелю, а Королев все-таки решил набрать номер полиции и уже приложился к ретро-телефону с проводом, стоявшему на столе.

Кот появился нежданно, но вовремя. Одет он был более чем расслабленно: синий спортивный костюм, кроссовки, оранжевая бейсболка.

Прежде всего он попросил Королева не заниматься фигней, отобрал у него телефон и, выдернув провод вместе с розеткой, швырнул антиквариат под кровать. Пока есть шанс выкупить Сашу, это надо попробовать. Если уж Соловей затеял обобрать компаньонов до нитки, полиция тут не поможет, нужно придумать покруче. Но придумывать надо будет потом, когда (и если) выяснится, что Соловей обманул.

Кот был сам кураж. Королеву показалось, что мерзавец даже рад тому, что случилось. Магнат готов был разорвать эту самодовольную желтоокую харю. Но только потом, потом, когда Саша будет здесь, в безопасности, а не с этим маньяком в законе.

И все-таки в ожидании «стрелки» Королев еле сдерживался, чтобы не кастрировать этого глумливого зверька. И еще он не понимал, куда подевался Егор. Королев чувствовал себя неловко за ту вспышку гнева — парень был не виноват. И, в конце концов, он сам хотел, чтобы ребята как можно больше времени проводили вдвоем, внуков хотел… А в результате взял и отнесся к нему, как к Коту.

— Шерлоку Холмсу полиция только мешала. Вспомните Лестрейда, разглагольствовал Кот, возлежа на диване и покачивая закинутой на колено ногой в модной кроссовке.

А Королев уже раздумал звонить в Скотланд-Ярд, и еще он точно знал, что никакого Шерлока Холмса никогда не существовало на свете, а некий безвестный Лестрейд если и жил во времена Конан Дойла, то понятия не имел, что мешает какому-то там великому сыщику.

Прошло несколько часов, близилось время выкупать Принцессу из соловьевского плена.

Телохранитель с разбитым лицом тихо куксился в углу на диване и как собака косился на босса. Королев с ним не разговаривал. Единственное, что радовало Королева, если вообще можно говорить в такие минуты о радости, это то, что Кот ушел и вернулся Егор.

Дальнейшие события понеслись со скоростью пьяной машины, шатающейся по ночному безлюдному городу, круша по пути редкие проблески веры в счастливый исход. А закрутилось все с приезда бандитов.

— Вот они! Подъехали. Я сам пойду… — Королев залпом опрокинул стакан с остатками скотча. — Дай сюда чемодан!

Егор подошел к окну. В назначенном месте припарковались два «Мерседеса» с темными стеклами. Интересно, если бы сейчас здесь появилась полиция, можно было бы их взять? Вряд ли. То есть, конечно, их приняли бы, но наверняка это было бы слишком поздно. Егор почти видел, как один из этих отморозков сидит рядом с Принцессой, уперев в ее ребра «волыну» с глушителем, и, гадко ухмыляясь, курит, совсем не заботясь о том, что Саше, может быть, омерзителен дым его «Ротманза».

Егор вспомнил, как впервые побывал на даче Соловья. Точнее, в малине с евроремонтом. Там таких было немало. Как же он ненавидел этих подонков!.. Еще и Кот опять исчез… Возможно, сам Соловей сидит сейчас рядом с Принцессой. Атаман. Дракон… Конечно, это именно он сидит с Сашей и млеет от возбуждения, суча в темноте своим ублюдочным пистолетом. Егор отошел от окна и со всего размаха ударил кулаком в стену.

— Ну ладно, ладно. Пошли. Пойдем вместе. Ничего, денег еще заработаем. Главное, чтобы Сашка была в порядке… Но я думаю, он ее не тронет, сучара, обгадится с перепугу. — Королев говорил путано, слегка заикаясь и словно пытаясь по ходу сосредоточиться, понять, о чем вообще идет речь. Он подошел к Егору и положил ему ладонь на плечо.

— Да-да… — отозвался Егор. — Пойдем вместе.

Зазвонил коммуникатор.

— Алло. Я вас вижу. Иду. А вы молодцы. Не боитесь, что кругом полиция?

— Хорош базарить, папуся, — донеслось из аппарата, — выноси бабки, иначе твоей дочке пи…

Связь резко оборвалась. Машина бандитов мигнула два раза фарами.

На Лондон опускался туман, превращая улицы в декорацию. Сквозь пелену просвечивали яркие городские огни, похожие на драгоценные камни на темно-синем бархате, когда разглядываешь их сквозь слезы бессилия. В другое время и при других обстоятельствах эти ван-гоговские вечерние пятна показались бы праздничными.

Кот догнал Королева у самого выхода. Теперь на Коте был классический черный костюм, в точности как у Егора, а шелковая синяя рубаха под пиджаком была застегнута до самого горла.

— Где Егор? — Королев слегка обернулся.

— Он нам сейчас не нужен. Только помеха — сильно психует. Не надо волноваться, все будет отлично. — Кот тонко улыбался и, сощурив ярко-желтые глаза, спокойно смотрел прямо перед собой, чуть вдаль.

Королеву на мгновенье почудилось, что зрачки Кота, невзирая на темноту, стали как две узкие вертикальные щелки. Раньше он такого не видел. Магнат слегка передернул плечами. Надо было все же дождаться Егора. У того скрутило желудок, когда они выходили из номера. И вместо Егора пришел этот… Нет, парень наш все-таки слабоват. Надо будет с ним еще поработать. Если все кончится хорошо. И с этим ковбоем надо что-то решать. Ну, пошли…

— Пошли, пошли. Не стесняйтесь.

Королев коротко взглянул на резвящегося Кота и невольно качнул головой.

Было уже совсем поздно, машин проезжало немного. Двое быстро перешли через дорогу. У одного, того, что покрупней, был в руке небольшой чемоданчик.

Остановились метрах в десяти от машин, потому что дверцы одной распахнулись и двое других, в темных костюмах, вышли и подошли к соседнему «Мерседесу».

Боковое стекло утонуло в двери. За рулем развалился Соловей. Он несколько раз кивнул в сторону подошедших и что-то сказал.

Опустилось стекло задней дверцы. В машине сидела Принцесса. Она тревожно смотрела на отца и Егора. Ей жутко хотелось кричать. Она не верила Соловью. И ее раздражал пистолет. А еще, похоже было, бандиты вкололи ей какой-то наркотик.

Соловей посмотрел на Кота и поманил его вялой ладонью. Кот ухмыльнулся, взял у Королева чемоданчик и пошел ближе к машине.

— Открой. — Соловей внешне скучал.

Кот открыл.

— Закрой. Дай сюда.

— Сначала…

— Ты мне рассказывай, сявка, что сначала, а что потом. Ты еще под стол ссал, когда Соловей уже лабал джаз. Давай кейс. Гриб, отпусти ему девку.

С другой стороны машины открылась дверца, вылез бритый Гриб и, ухмыляясь, обошел тачку сзади. Он взялся за ручку дверцы, а Соловей — за ручку кейса с деньгами.

В следующую секунду Соловей потянул на себя чемодан и одновременно просунул в окно левую руку с пистолетом.

Кот дернулся было к нему, но не успел. Соловей пустил тихую пулю в «шляпку» Гриба и сразу же, резко развернув ствол, бесшумными выстрелами уложил остальных бандитов, стоявших чуть в стороне. Королев развел руками и удивленно-вопросительно посмотрел на Соловья.

Мило улыбаясь, Соловей что-то пробормотал. Королев, еще не веря в такой поворот ситуации, сделал несколько шагов к машине. Кот со злым лицом бросился к Королеву и оттолкнул его далеко в сторону. Соловей укоризненно покачал головой и выстрелом в живот отбросил Кота от машины. В этот момент, словно очнувшись, завизжала Принцесса.

Королев поднял руку и собрался что-то крикнуть Соловью. Соловей больше не улыбался. Резко подняв ствол пистолета, он выстрелил в Королева, но промахнулся; где-то посыпались стекла. Завизжали покрышки; взревел резкий газ.

Королев бросился за уносящейся тачкой, потом рванулся было к мешковато лежавшему на асфальте Коту, но передумал, быстро сел за руль второй бандитской машины и, хлопнув дверцей, рванул с места в погоню.

Глава двадцать шестая. КАК ПОЙМАТЬ СОЛОВЬЯ

Королев быстро нагнал «Мерседес» Соловья — видимо, у вора были какие-то трудности с управлением в самом начале пути, но об этом не хотелось думать, трудности могли возникнуть из-за строптивой пассажирки, Соловью пришлось эти трудности как-то решать…

Королев гнал от себя страшные мысли, старался думать о происходящем как об игре. Или о сне.

Королев вел машину следом, стараясь не отпускать Соловья дальше, чем на двадцать-тридцать шагов. Это было непросто — в тумане (хоть и не слишком густом) хорошо были видны только габариты.

Несколько раз Соловей стрелял, но промахивался, потом все же попал, сбил звездочку с капота, и она пустила мелкие трещины по стеклу перед глазами магната. После этого пальба прекратилась.

Погоня шла по маршруту, который диктовала машина Соловья: оба «Мерседеса», промчавшись по Пиккадилли, не продолжили движение по Шафтсбери-Авеню, а свернули на Хеймаркет, затем по Пэлл-Мэлл вырвались на Трафальгарскую площадь, взяли вправо по Сент-Мартинз-Плейс и по Уайтхоллу и Парламент-Стрит вышли к Вестминстерскому мосту, пересекли Темзу, потом по Вестминстер-Бридж-Роуд, Лондон-Роуд и Нью-Кент-Роуд закруглились влево, пронеслись по Тауэр-Бридж-Роуд и в конце концов выскочили к Тауэрскому мосту.

Автопилот жалобно попискивал, предлагая Королеву услуги. На мониторе мелькали кварталы.

Королев игнорировал автопилот, ему вообще было на все наплевать: на левое движение, односторонние улицы, на ограничение скорости, пешеходов, полицейских и прочую чепуху — он несся за дочкой. Слава богу, никого не убил!

В кармане заверещал коммуникатор. Королев долго его не открывал, но когда понял, что звонят, точно зная расклад, ответил. Он был уверен, что это Соловей.

— Все равно я тебя завалю, тварь! Особенно если ее нет в живых.

— Думаю, она жива. Ему невыгодно ее убивать. Просто бессмысленно, донесся спокойный голос из коммуникатора.

— Егор?!.

— Ну почти.

— Кот!.. Ты жив?!.

— Вообще-то нет, звоню с того света.

— Но как тебе удалось?.. Я же видел…

— Мало ли. Я тоже много чего видел. Девять жизней, дорогой товарищ, девять жизней. Осталось примерно восемь. На самом деле обычные меры предосторожности. Типа презерватива для потенциальных объектов стрельбы. У вас все нормально? Кроме быстрой езды за рулем, конечно. Я, кстати, лишен этого неудобства — взял такси. Очень любезный драйвер попался. Знает по-русски слово «водка» и еще одно… такое… Так куда мы направляемся, босс? Где будем брать этого мелкого хулигана? — Королеву показалось, что собеседник жует.

— Он рвет на восток, в Доклендс! Возможно, его цель — старый городской аэропорт. В любом случае его стоит перехватить раньше. Мне кажется, он пойдет через Тауэрский мост. Так ближе всего.

— А вы неплохо знаете город. Сейчас…

Некоторое время слышалось шипение эфира, звуки улицы и отдаленные голоса.

— Алло! Тут водитель любезно сообщил мне, что мы проехали мимо Сент-Джеймса, затем по Стрэнду, сделали дугу по Олдуичу, снова Стрэнд, а теперь идем по Флит-Стрит. Как он все это различает в разлившемся вокруг молоке, я не знаю. Говорит, давно такого не было, лет сорок. Недавно проезжали палку с мужиком наверху — на Трафальгарской площади, кажется. Нельсон в тумане. Это я уже от себя. Вам это что-нибудь говорит?

— Говорит. Я знаю, где вы, у меня труба с ориентатором… Вижу, как вы ползете по карте… От собора Святого Павла идите по Кэннон-стрит. И поторопитесь. Там, впереди, будет сложненько, но думаю, вы успеете. Сынок, попробуй перехватить его с другой стороны Тауэрского моста. Скажи водителю: с северной стороны моста. Ты вызвал полицию?..

— А на кой она нам сдалась? Только усложнит поединок. Сами управимся. Все, отключаюсь. До встречи на мосту. Папа. Если успеем. А не успеем значит, в аэропорту или на вокзале. Или у Господа Бога в раю. Ладно, что-то я сегодня болтлив.

Пока Королев говорил с Котом, похититель слегка оторвался. А не ушел совсем только чудом.

Мост был изящен и стар. Две остроконечные башни, соединенные ажурными сетчатыми галереями, провисающие почти до проезжей части дуги, тонкие струны тросов…

Королев понял, что еще несколько минут, и Соловей оторвется совсем, но тут увидел, что «мерс» впереди затормозил, едва-едва въехав на мост, через первую невысокую башенку-арку, и остановился рядом с опорой. Не доезжая до внутренней арки, большой.

Подкатив ближе, Королев выскочил из машины.

Соловей уже вышел. Левой рукой он прижимал Сашу спиной к себе. В той же руке держал чемоданчик с деньгами и трость, а правая его рука была занята пистолетом, дуло которого гуляло близ лица Принцессы.

Саша была босиком и в широкой Егоровой майке, надетой на голое тело. Соловей что-то истерично орал сиплым полушепотом, но что именно, было не разобрать, и к кому обращался — тоже оставалось неясным. Потом он умолк и стал пялить глаза по сторонам, лихорадочно соображая, что делать дальше. А тем временем потихоньку, осторожно смещался в тень опорной башни моста.

Подойдя еще ближе, Королев увидел, что чуть дальше впереди, поперек моста, перекрывая выезд из арки, стоит черная глыба такси. Около нее раскуривает сигару Кот, держа под мышкой шпагу Феликса.

Поддержав редеющий туман клубами табачного дыма, Кот спокойно рассчитался с водителем и манерно пожал ему руку.

— Ну, пока, старичок, ты отличный водила! Пришли мне счет за химчистку твоего сиденья, крови немного вышло, но все же непорядок… Да, извини, я у тебя там фисташками насорил и бутылку от пива оставил. Не серчай. Хорошо?

Водитель сдержанно ухмыльнулся одной стороной рта, с большим достоинством, не сгибая спины, наклонил узкую голову, коснулся пальцами кожаной кепки, покосился выпуклыми глазами на Сашу и Соловья, флегматично пожал плечами и, газанув от души, быстро умчался в туман.

Наконец Кот повернулся к Соловью. Тот снова закричал что-то невнятное насчет смерти девки. Королев вытянул вперед руку, словно останавливая ладонью злодея.

— Ну, папа, к чему эти старомодные жесты… Не хватает еще, чтобы вы схватились за сердце. — Кот зашагал, как денди, по направлению к похитителю, покручивая в руке обнаженную шпагу.

Соловей еще больше занервничал. Он тыкал пистолетом то в сторону Кота, то в сторону Королева, прикладывал ствол к Сашиной голове, а сам постепенно приближался к перилам моста. Неожиданно снизу послышались шум катера и хриплый голос, перекрикивающий мотор:

— Соловей, ты тут?!.

— Здесь я!.. — поспешно отозвался Соловей. — Наконец-то!.. Уроды.

— Ну чё ты, в натуре! Кидай бабки и прыгай. Мы тебя выловим. Г-гы…

Соловей стал подтаскивать Сашу еще ближе к перилам.

Королев засуетился, не понимая, что бы такое ему предпринять.

— Чьщ-щ-щиорт!..

Кот остановился и вперил в Соловья ненавидящий взгляд. Стало ясно: еще несколько секунд — и все кончится. Кот вдруг отчетливо понял, что дальше моста Соловей и не собирался никуда ехать. Сейчас он прыгнет в Темзу, залезет в катер и умчится с кучей денег. И получается… что Саша ему больше не нужна. Или нужна?.. Господи!..

Соловей почему-то медлил. Подойдя вплотную к перилам, он стал поднимать Принцессу, собираясь, похоже, перекинуться вместе с ней. Ему мешали чемоданчик и трость.

Саша воспользовалась секундным замешательством бандита, ловко вывернулась, выхватила у него чемоданчик с деньгами, а потом резко и сильно ударила Соловья ногой в пах.

Одновременно в башне моста вдруг открылась дверь, и на темную поверхность моста вылилась полоса света.

— What's the fuss about?.. — послышался удивленный женский голос.

Саша бросилась к открывшейся двери, а Кот и Королев — к Соловью. Но тот быстро пришел в себя и встретил Королева сильным ударом набалдашника трости по шее, а Кота — еще одним выстрелом в грудь.

Принцесса закричала.

— Закрывайте дверь! — крикнул Кот в сторону светящегося проема сдавленным от боли голосом.

— You out of your mind?.. — Голос стал немного гортанным и раздраженным.

Соловей, как разъяренный дракон, рыча и изрыгая огонь, ринулся к двери и, прежде чем она закрылась, успел снести своей тушей женщину — ту, что вышла на шум.

Изнутри донеслись звуки приглушенной возни, торопливые шаги вверх по лестнице. Сочно хлопнула дверь.

Кот тяжело поднялся.

— Хороший бронежилетик одолжили мне наши толстячки Твидлы. У них один постоялец когда-то забыл, да так и не вернулся за ним, вот они и вспомнили…

Очнулся и Королев. Голову было не повернуть.

— А кровь откуда? Синяк должен быть, а не кровь…

— Бронежилет-то хороший, да только надел я его неумело, а потом от первого выстрела он немного съехал, вот меня чуть и зацепило. Поцарапало. Так что осталось всего семь…

— Спасибо тебе… Если бы не ты…

Неожиданно из-за закрытой башенной двери раздался женский вопль английского голоса, оборванный выстрелом из пистолета.

Кот и Королев бросились к двери. Она была заперта. Внизу под мостом послышался раздраженный мат, завелся мотор, и звук катера стал отчетливо удаляться.

Посмотрев вверх, Кот увидел, что все окна башни освещены. Попытавшись выломать дверь ударом ноги, а потом и всем телом и поняв, что это невозможно, он огляделся по сторонам, сорвал с себя дважды простреленные пиджак и рубаху вместе с тяжелым бронежилетом, бросил бронежилет на асфальт и, схватив рубаху и шпагу, бросился бежать прочь от башни.

— Трусливое животное… — беззлобно пробормотал Королев, глядя ему вслед и набирая номер на клавиатурке коммуникатора. Он вызвал полицию и стал прислушиваться к тому, что творилось за дверью. Ничего не было слышно.

Все, что происходило в дальнейшем, было похоже на сон или приключенческий фильм. Наяву и в реальности такое вряд ли может случиться.

Внезапно где-то наверху зазвенело стекло и на асфальт посыпались звонкие осколки.

Постояв несколько секунд перед дверью на полукруглой площадке опоры, Королев сделал два шага назад, запрокинул голову и мгновенно покрылся испариной от дикого ужаса. Магнат увидел, что из окна на самом верху выбирается Саша с чемоданчиком в руке, неуверенно ступает на карниз и, прижавшись всем телом к стене, приставными шажками начинает перемещаться в сторону разноцветно подсвеченной галереи, соединяющей башни моста.

Принцесса находилась чуть выше галереи, там, где верхушку башни по углам венчают конические зубы с крестами. Королеву показалось, что от инфаркта его отделяют два-три шага его дочки, когда в окне показалась темная туша Соловья.

Обезумевший похититель протиснулся в то же окошко, неловко вылез на карниз и осторожно пошел вслед за Сашей. Он несколько раз вытягивал руку в сторону Принцессы, а потом недалеко от Королева что-то громко звякнуло.

Немного поискав, Королев нащупал пальцами «Беретту». Ему показалось, что в оружии чего-то недостает.

Хорошенько прицелившись в Соловья, Королев попытался нажать на спусковой крючок и понял, что никакого крючка у этого пистолета нет, он держал в руке бесполезную изуродованную сталь.

— Прекратите заниматься херней и вызовите лучше полицию, — послышался голос откуда-то сверху.

На мгновение Королеву показалось, что это ангел сошел с небес, чтобы помочь несчастному отцу бедной девочки в опасную минуту их жизни.

— Да я уже вызвал, собственно!.. — жалко и нелепо прокричал он в небеса и вдруг, присмотревшись, увидел, что с высоты синей конструкции, которая дугообразно висит над внешней частью моста, а верхними концами прикреплена к башням, на него смотрит Кот. Он уже успел надеть рубаху, в руке у него тускло блестел клинок. Королев с досадой плюнул на асфальт.

— Где они? — холодно спросил Кот.

— Там, наверху. Она вылезла из окна и сейчас уже, наверное, на галерее.

— А он?

— Идет за ней…

Больше ничего не сказав, Кот взял шпагу в зубы и полез вверх по дуге, все быстрее приближаясь к башне.

Королеву показалось, что он медленно сходит с ума. С точки зрения нормального человека, удержаться на этой верхотуре было немыслимо.

Между тем Кот добрался до башни, влез на карниз, потом — к центральному окну на маленький балкон, полез по раме окна вверх и наконец оказался на самом верхнем карнизе; потом ушел чуть левее, исчез в тени изящной башенки, вновь появился и осторожно пошел к галерее.

Из будки музея, что расположена тут же, рядом, вышли двое людей в униформе. На их вопрос «Что случилось?» некий человек высокого роста в мятом и грязном светлом костюме почему-то сделал попытку вежливо улыбнуться, успокаивающе выставил перед собой раскрытые ладони полусогнутыми пальцами вверх, как будто хотел успокоить или напугать англичан, и сказал слабым голосом: «Итц о'кей, диа сёрз, итц о'кей».

Глава двадцать седьмая. ТАУЭРСКИЙ МОСТ

УПринцессы дрожали руки и слабели колени. Камень стены и карниза был холодным и мерзко шершавым. Ветер хамски забирался под майку и облизывал тело противными холодными языками. Смотреть вниз было страшно, там была жуткая высота.

Саша уже ободрала костяшки суставов, поцарапала ногу (непонятно когда), и ее дико раздражал чемоданчик с деньгами. Но бросать его она не хотела, до тех пор пока он не мешал ей спасать свою жизнь. Саше нужно было перелезть к галерее и пройти по ее узкой крыше к противоположной башне моста — как-то изолировав Соловья наверху, — а потом быстро спуститься вниз, к отцу и Егору.

Поднимаясь по лестнице в башне, она все отлично придумала, ей казалось, что это была неплохая идея — выбраться через окошко наружу. Она полагала, что Соловей вряд ли полезет за ней. Вот если бы она пошла внутрь пешеходной галереи, он бы точно ее там поймал.

Оказавшись снаружи, на ветру, прижатая к каменной башне грубой рукой страха, Саша словно забыла все, что придумала. Теперь ей хотелось только одного: добраться до какой-нибудь горизонтальной поверхности и тихо прилечь. Принцесса стояла на углу башни, в самом опасном месте, когда справа от нее, там, где было окно, завозился и засопел Соловей. Он пыхтел и что-то рычал сквозь бешено сжатые зубы.

Потом Саша услышала удар, треск металлопласта и звон стекла: сначала наверху, а потом — тише — внизу. Она решилась взглянуть. Повернув голову, Саша увидела, что Соловьев протиснул нижнюю часть туши через окно наружу и теперь, нелепо суча ногами, пытается нащупать точку опоры.

Внизу, на полукруглой площадке, неловко запрокинув голову, стояла крошечная фигурка отца. Но думать сейчас о нем Саше совсем не хотелось — ее обожгло чувство вины: не распсихуйся она тогда на Егора, ничего этого не было бы…

Не дожидаясь, удастся ли Соловью что-нибудь сделать, Саша как можно быстрее шагнула за угол башни и оказалась над галереей. Перед Принцессой лежали два параллельных застекленных коридора, которые соединяли башни моста. Выглядело это кошмарно. Между коридорами было довольно большое расстояние, и галереи казались отсюда, сверху, совсем-совсем узкими. Хотя наверняка человек там легко поместился бы. Саша сделала скидку на высоту, и ей стало полегче. Она уже поняла, что можно попробовать перейти к другой башне моста.

Нужно было как-то спуститься. Поверхность крыши галереи выглядела почти плоской и походила на крупноячеистую сеть или вафлю. Но Принцессе было все равно — главное, что эта конструкция производила впечатление вполне надежной.

Спустя две-три секунды, чувствуя, как затухает боль после удара в чуть-чуть отбитых босых ступнях, Саша стояла на стеклянной сетчатой крыше.

Шпага немного мешала, но Кот не мог ее бросить — другого оружия у него не было. Совсем без оружия нельзя — у Соловья есть трость. Изящная вещь с длинной и удобной костяной рукоятью в виде птичьей лапы. И, судя по словам и состоянию Феликса, вещь смертельно опасная…

Добраться до башни было нетрудно — цепляйся за заклепки этой синей металлоконструкции и поднимайся. Главное — не поскользнуться. Кот полз вверх и вперед, словно муха. Он не знал, испытывают ли мухи кайф от таких упражнений. Он испытывал — однозначно. Туфли были мягкими, как мокасины индейцев, брюки из тонкого хлопка совсем не стесняли движений, а шелковая рубашка слегка холодила.

Добравшись до башни, Кот понял, что надо спешить — Саши не было видно, она ушла вперед, зато хорошо виден был Соловей. Он с трудом вылез из маленького окошка, предварительно разбив и выломав то, что мешало, набалдашником трости или просто руками, и теперь шел по карнизу башни к галерее. Его нужно опередить. Кот понял, что должен идти не кругом, а напрямик, через верх, через крышу.

Подтянувшись к последнему карнизу, соединяющему конические башенки, и забросив ногу, чтобы зацепиться за зубчатый выступ стены, он вдруг почувствовал слабость. Может быть, из-за потери крови или еще из-за чего-то, неважно, — Кот вдруг понял, что глаза его застилает туманная пелена. Сделав последнее усилие, он втянул тело на крышу и, привалившись к башенке, потерял сознание.

Стараясь не смотреть вниз, Принцесса стала шагать по синим металлическим полосам, делящим чуть покатый стеклянный потолок галереи на ромбы неправильной формы. Под ногами, внутри пешеходного коридора, было почти темно, несколько источников света ничего не решали, освещая только внешность моста — невозможно было разглядеть, что там внутри, под черным стеклом, больше похожим на мрамор.

Принцесса прошла почти половину пути к другой башне, когда вдруг услышала сзади пыхтение. Обернувшись, она убедилась, что на галерею тяжело спускается Соловей, и снова задом вперед. Саша приготовилась бежать и тут увидела, что буквально следом за Соловьем на галерею, сверху, с пирамидальной крыши, обрамленной по углам ажурными башенками, прыгает… Егор. «Откуда он взялся?..» Рубаха его билась на ветру, словно синее знамя, а в руке сверкал длинный клинок.

Соловей устал — подниматься без лифта было противно, а ползать по этой верхотуре в его возрасте, цепляясь за крохотные выступы, — просто труба… Он, конечно, был альпинистом в душе, но не до такой степени и не телом. Будь он настоящим драконом, Змеем Горынычем, вопрос решился бы легчайшим образом — он воспарил бы на кожистых крыльях и, победив всех врагов, отобрал то, что должно принадлежать только ему. Но — увы. Крыльев не было. А значит, не было и всего остального. К тому же ныло в паху от удара этой волшебной ноги.

Соловей гасил свою злость, понимая, что сейчас она только мешает. Выйти из этого безумия живым можно было только с холодным разумом. На мгновение он остановился. Голова у Соловья закружилась, и ему показалось, что она вроде как стала чужой, лишней.

Соловей с трудом обогнул угол башни — мешал живот — и проследовал к галерее. Она была довольно узкой, всего метра три-четыре в ширину. Соловей понимал, что прыгать нельзя — крыша стеклянная, а вес у него — не перо. Были там, правда, металлические полосы, как бы рамы для стекол, но все равно Соловей был слишком тяжел.

Вздохнув, он развернулся к галерее спиной и начал спускаться по выступам стены. Трость пришлось взять в зубы. Спустился быстро. Повернувшись, увидел Принцессу. Она остановилась и обернулась.

— Ну все, деточка, — просипел бандит. — Иди сюда, тепленькая моя птичка.

Очнулся. Не сразу понял, где находится. Когда понял — обомлел. Каменные башенки. Сидит на корточках, привалившись к холодной наклонной стене, рука стискивает рукоять шпаги. Вокруг — ночной город, густая мошкара огоньков. Внизу — черная река и узкий с такой высоты мост. Услышал, как за спиной кто-то сопит. Услышал шаркающие шаги и неразборчивое ворчание.

Перехватив шпагу в левую руку, полез вверх. Кружилась голова. Каждую секунду мог сорваться, но продолжал лезть — был уверен, что кому-то нужна помощь. Как оказался с внутренней стороны башни, уже не помнил. Не стал вспоминать.

Увидел девушку. Она стояла на крыше галереи вполоборота. Ближе грузный человек с тростью в руке. Видно, толстяк шел за девушкой, но остановился и обернулся на звук. Неожиданно клинок шпаги поймал свет яркого прожектора и чиркнул молнией по глазам. Голова закружилась сильней. «Нужно срочно вспомнить, кто я такой…» — мелькнула в голове непонятная мысль.

Сзади послышался шум. Соловей обернулся и увидел, что с башни на галерею прыгает Кот… или Мельников — темно, непонятно — свободная синяя рубаха, в руке — шпага с плоским широким клинком. «Семнадцатый век», машинально определил Соловей и задумался. Пойти за Принцессой — значит подставить спину врагу. Остановиться и драться — сто пудов упустить Принцессу. Нужно было что-то решать.

Скорее всего, в тот момент на верху моста был Егор. Во всяком случае, лучше по-человечески называть того, кто стоял тогда на галерее лицом к лицу с Соловьем и сжимал в руке боевую шпагу семнадцатого столетия.

Егор сделал два шага вперед и остановился. Соловей повернулся. Медленно, нехотя, держа боковым зрением Сашу.

Принцесса замерла, боясь шевельнуться. Она смотрела на Соловья и понимала, что сейчас этот боров убьет Егора. Она уже видела однажды, как они фехтовали. Соловей был агрессивным и легким. Как он сделал тот выпад… укол в маску… Неужели сейчас можно ждать чего-то другого? Вряд ли. Он гораздо сильнее и расчетливее. К тому же теперь никакой маски нет, а они на такой высоте… Что делать?.. Саша вспомнила про чемоданчик, который держала в руке. Вот что! Деньги! Соловей может клюнуть. Это астрономическая сумма. Неужели ему важнее какая-то…

— Эй, Соловей! — крикнула она, стараясь, чтобы не дрожал голос, и мучительно понимая, что все это напоминает кино. — Отпусти нас, а я отдам тебе чемодан. Насколько я понимаю, в нем очень много денег. Намного больше, чем я могу стоить.

Соловей повернулся к ней, внимательно следя за Егором, посмотрел на нее насмешливо и… как-то еще.

Саше показалось, что он посмотрел влюбленно: с обожанием и ненавистью одновременно.

Соловей покачал головой.

— Встречное предложение, деточка. Ты машешь ручкой этому мальчику, и мы с тобой уезжаем. Вместе с бабками. Ты больше не будешь заложницей, ты будешь богачкой. А там… неважно пока где… ты выйдешь за меня замуж. Как и обещала. Я тебя почти простил. Это сначала я хотел убить тебя за твою маленькую девичью подлость, как только получу деньги. Но не смог. Я вообще часто меняю решения, такой уж я человек. Мы с тобой нарожаем детишек, сколько успеем, мы будем очень стараться, особенно я. Ты обдумай, не торопись. У тебя много времени, целых пять секунд. Правда, когда они пройдут, я начну убивать, уж прости. Но для начала разрисую его всего красивыми шрамами. Чтобы он хоть казался мужиком.

Принцесса молчала. И смотрела на Егора. Она видела, как на его лице проступает понимание, ясное осознание ситуации. Он ведь подозревал…

Только теперь ему стали окончательно ясны взгляды, которые он ловил, когда Соловей приезжал к Королеву, а у него была Саша, и то, как Королев завел однажды какой-то нелепый разговор — расстроился бы он или нет, если бы Сашка вышла замуж за пожилого, — ему тогда показалось, что Король комплексует по поводу последней своей пассии, молоденькой фотомодели, в которую был дико влюблен… А тут вон оно что… Оказывается, Соловей ее любит. Бред. Просто бред. И таинственный жених — Соловей. Что же ты натворила, Принцесса?..

У Егора снова закружилась голова.

Саша внимательно смотрела на Егора и пыталась понять ход его мыслей. Принцессе показалось, что чемодан в руке будто бы стал легче — толку от него теперь…

«Неужели Соловей откажется? Неужели ему действительно нужна я, а не деньги? Да нет, вряд ли. Иначе он увез бы меня, да и все. Ничего не требуя, никаких денег. Значит, это не любовь? Похоть? Когда любишь, не нужен чемодан с деньгами. Или ему нужно было спровоцировать отца и Егора? Чтобы убить их. Похоже. Оставшись в живых, они рано или поздно нашли бы его. Да и я, зная, что живы отец и Егор, никогда не свыклась бы с Соловьем, а так — нет в живых ни того ни другого, один у тебя, милая, близкий человек и остался… Да это просто Гумберт какой-то! А может, и похлеще. Или это и правда только месть за отказ выйти замуж?..»

Мысли пронеслись в голове Саши мгновенно. Она не знала, что делать. Человека, который наворотил такой хаос, остановить невозможно. И трудно понять, чего он хочет на самом деле.

— Пять секунд истекли, моя рыбка. Решай.

— Послушайте, вот чемодан. В нем…

— Саша, не надо! — вдруг вмешался Егор. — Ему не нужны деньги. Я все понял. Ты была оскорблена, ты хотела сделать мне больно. А этот воспользовался. Ты же не давала ему согласия раньше. Если бы он был нормальным человеком, то хоть задумался бы, почему ты так сразу передумала и согласилась выйти за него замуж. Слушай, Дракон, или как там тебя, Соловей-бомбардировщик, я знаю, чего ты хочешь на самом деле, и не от меня или Королева, но ты этого не получишь. Феликс рассказал, кто ты такой. Ты не получишь ее. Давай, я готов с тобой драться. Кто победит, тот и… Прости, Сашка, но это единственный выход. И не думай, крысячий король, что тебе будет так же легко, как в зале у Феликса.

Соловей засмеялся. Открыто, искренне захохотал, как человек, который с облегчением сбросил опостылевшую маску.

Почему-то Саша обратила внимание, что брюки у него немного коротковаты.

Неожиданно у Принцессы мелькнула надежда: сейчас Соловей махнет рукой и признает, что все это глупо, что это было умопомрачение, станет обычным пожилым толстым дядькой, другом отца, и они пойдут все вместе, вчетвером, в какой-нибудь паб выпить по кружке «Гиннеса» и постепенно забудут об этом кошмаре.

Соловей поднял голову. Он уже не смеялся. Саша поняла, что кошмар продолжается.

Соловей снял пиджак и остался в белой рубашке.

Зверская гримаса замерзла на лице Соловья. Он смотрел, не отрываясь, Егору в глаза и медленно, с железным шелестом тянул клинок из недр тонкой трости с костяной рукояткой.

Лезвие было трехгранное, узкое, с кровостоком, а когда показалось острие, Егор отметил, что это почти игла.

Соловей не стал утруждать себя фехтовальными па: никакого салюта «подвысь», никакой глупой стойки. Он сделал стремительный выпад. Егор чудом успел поставить защиту, отступил на полшага и чуть не упал.

Глава двадцать восьмая. СТРАХ, НЕНАВИСТЬ И НЕМНОГО ПРАКТИЧЕСКОГО ФЕХТОВАНИЯ

Сражаться было непросто — поверхность крыши и правда походила на вафельный корж. К тому же она слегка закруглялась, как труба, только более полого — как труба большого диаметра. Кот оступался, балансировал, запинался. От этого его движения были порывистыми и порой бессмысленными. Правда, ячейки под ногами оказались не так уж страшны, и, приноровившись, Кот через несколько минут после начала боя смог вполне сносно перемещаться.

Соловей двигался мало, точно и в целом осмысленно, как толстый опытный канатоходец. Хотя его тоже шатало — никому не понравилось бы танцевать на громадном выгнутом вафельном корже с ячейками в пять сантиметров глубиной.

Сначала Кот думал, что справиться с этим свихнувшимся пузырем будет нетрудно. Он вспомнил Людоеда и крепостную стену Замка, на которой лихо повоевал, дожидаясь хозяина. Людоед тогда не успел, и красивого поединка не вышло. «Ничего, компенсируем здесь», — ухмыльнулся Кот. Он был прирожденным бойцом и знал, что фехтует гораздо лучше Егора.

Тем не менее той ночью на крыше пешеходной галереи Тауэрского моста, на высоте нескольких десятков метров над Темзой, происходил обычный посредственный бой — возможно, огнестрельное ранение, хоть и легкое, все-таки сказывалось: Кот явно сдавал. Он нервничал, ошибался, шпага как будто стала ему непривычна. Кот с трудом переставлял ноги и старался не смотреть в сторону Саши.

Принцесса замерла. Каждая мышца ее была напряжена. Саша понимала, что это почти поражение. Поэтому даже не удивилась, когда Соловей сделал короткое движение клинком, шпага выпала из руки Кота, гениальный фехтмейстер упал, словно плюшевая игрушка, и скатился с крыши, непонятно как удержавшись локтями и пальцами за стальной уголок на краю.

Принцесса только закрыла лицо ладонями и покачнулась.

Кот ничего не успел. Видимо, Соловей нажал какую-то специальную кнопку, и на костяной рукояти трости-шпаги, у которой не было эфеса, появился крючок вроде гарды, в виде короткого птичьего пальца с длинным загнутым когтем. Соловей провел мгновенный захват, и Кот почувствовал, что наглая, непобедимая сила отнимает у него шпагу. Он пытался ухватить рукоять крепче, но…

Кот висел, словно созревший банан, и мечтал сдохнуть как можно скорее, потому что Принцесса все это видела. С опаской, исподлобья он посмотрел на нее. Принцесса по-прежнему стояла чуть в стороне. В глазах Саши застыли слезы и горе, и не было там никакого презрения или стыда за него. Слюнтяй! Урод! Никогда ничего не решай за нее… Пшел вон, скотина!..

Судорожно, как зверек, упершись локтями и подбородком в какой-то выступ на краю крыши, а ногами — в невидимые ячейки внизу, Егор пытался подтянуться, выпрямить руки. Не получалось. Пот катился по лицу горячими струйками, заливая глаза. Минута помрачения прошла. Как он оказался в таком положении, Егор понимал, но не помнил.

Соловей спокойно смотрел на жалкие потуги и почти тепло улыбался. Он присел на корточки, отложил в сторону трость и шпагу Егора, опустился на задницу и уперся расставленными ногами в выступающее ребро крыши; пах его оказался прямо напротив Егоровых глаз.

Соловей положил сцепленные пальцами руки на согнутую в колене толстую ногу и стал говорить. Голос его звучал мягко, почти сочувственно, и от этого было особенно гадко.

— А ты ничего не знал? Дурачок. Ну теперь уже можно — все равно скоро сдохнешь. Я ведь просил у Королева руки его дочечки, вон той сучки, которая трясется за свою жалкую шкурку… — Соловей повысил голос. — Трясется и знает, что, если сделает хотя бы шажок, я тут же столкну тебя вниз. Мне захотелось поговорить. Скажи спасибо — ты еще чуток поживешь. Как вы там говорите? Децл?.. Во-во… Поживешь децл… Дебильное слово. Терпеть не могу. Чего говорил-то я? А… Тогда, в фехтовальном зале, я предложил Королю шикарную сделку, хотел, чтобы все по-людски… Но это пафосное величество отказалось! Как я расстроился!.. Ведь могло быть красиво: объединили бы капиталы, и не связался бы он с тобой, сопляком! И с братцем твоим, отморозком… И девчонку вы у меня не увели бы… А хорошо я тебя тогда уронил… Нет?.. Я, помню, был очень зол, очень. Совсем. Потому что все предчувствовал. У меня хорошая интуиция. Я ведь хотел наехать тогда на Короля. А потом передумал. Когда тебя — щенка — на хребет повалил, на глазах твоей сучки. Как-то отошел. Подумал, не время. И был прав. Как всегда. Ну скажи, красиво я тебя тогда сделал? Тебе понравилось? Тебе еще захотелось, дурилка? Вот ты и дождался. Только — разница. Тогда ты мне не мешал наоборот, помогал. А теперь мешаешь. Очень. Из-за тебя у меня, можно сказать, личное счастье не складывается. Ты думаешь, я не понимал, что эта дурочка позвонила мне в Москву и согласилась пойти замуж, потому что ты от нее гульнул? Знал я все. А какая разница? Стерпится — слюбится. Главное согласие. И сейчас вот… поплачет недельку-другую и успокоится, забудет тебя, козла. И с Королевым я помирюсь. Чего-то я и правда наворотил тут… бабки, киднеппинг… Но ничего… Разрулим по понятиям. Он мужик деловой. Да, насчет братца твоего… Давно хотел спросить. Он вообще-то есть? Или нет его? У меня служба безопасности хорошая, из ГСБ пацаны, так они какую-то непонятку бакланят. А я, кажется, догадался… Видимо, тебе еще больнее, чем мне? А?.. Егор Федорович Мельников…

Егор слушал этот бред и чувствовал, что у него едет крыша. Перед ним сидел не крупный преступный авторитет, вор в законе, богатейший человек Европы, а толстый дворовый хулиган-завистник, жиртрест, плохиш, на которого не обращает внимания девочка его шизофренических грез, а он за это мстит мальчику, с которым она подружилась. Сам же Егор висит не в центре Лондона, на Тауэрском мосту, на высоте сорока с лишним метров, а во дворе детского сада на крыше какого-нибудь сарая или на высокой деревянной горке, построенной отцами детей.

— Ну ладно, хватит базарить.

Видимо, что-то совсем не понравилось Соловью во взгляде Егора. «Где же Кот?.. Вот сейчас бы… очень было бы вовремя…»

— Ты еще под стол ссал…

Соловей грузно поднялся на ноги, отряхнул лопаты ладоней и брюки и собрался было сильным ударом ноги сбросить Егора с моста, как вдруг сзади на него прыгнула Саша. Она, как кошка, вцепилась в его руку ногтями и зубами.

Соловей попытался сбросить ее мимоходом, не отвлекаясь, но это не получилось. Тогда он оторвал от себя девчонку и толкнул в сторону, к противоположной стороне галереи. Вскрикнув, как говорящая кукла («Мма-мма…»), она упала и, кажется, потеряла сознание.

У Егора потемнело в глазах. Он почувствовал внезапный прилив сил. Резким рывком подтянулся, выпрямил руки в локтях и забросил правую ногу на крышу. Не успел Соловей повернуться, а Егор уже стоял перед ним, ухмыляясь не менее страшным оскалом.

Медленно и с усилием, словно натягивая тетиву, Егор отклонился, отвел сжатую в кулак руку назад и вниз, а потом как будто просто ее отпустил…

От этого дилетантского, но выстраданного апперкота Соловья слегка приподняло в воздух и бросило назад и чуть вправо. Всей бычьей тушей, будто в воду, вошел он в темное стекло галереи, сгибая и ломая тонкие стальные полоски. Брызнули мелкие стекла, загорелось аварийное освещение, взвыла сигнализация. Егор услышал, как тело грохнулось на пол.

Судорожно сглотнув, Мельников бросился к Саше. Она уже поднималась, потирая ушибленный затылок. Егор помог Принцессе встать и обнял ее. Но Саша мягко освободилась и пошла к дыре, которую пробил, падая, Соловей.

Подойдя вслед за Принцессой к рваной пробоине в стекле крыши, Егор увидел, что Соловей, раскинув руки и ноги, лежит на полу внутри галереи. Похоже, он потерял сознание. Глаза его были закрыты.

Егор сделал шаг в сторону, наступил на что-то небольшое, упругое и почувствовал, что теряет равновесие. Саша подхватила его под руку, и он удержался.

Когда Мельников нагнулся, чтобы посмотреть, из-за чего он чуть не упал, ему показалось, что это мячик из плотной резины, но, приглядевшись повнимательнее, Егор чуть не свихнулся — на него смотрел небесно-голубой искусственный глаз, протез.

Глаз слегка покачивался, и почему-то казалось, что он усмехается сам по себе. Несколько секунд Егор с ненавистью смотрел в зеницу мертвого ока, а когда Принцесса заметила, что именно он разглядывает, и испуганно вскрикнула, быстро поднял протез и непонятно зачем сунул в карман брюк. Саша стала просить, чтобы он выбросил эту гадость, но Егор твердо сказал, что этот глаз еще может понадобиться.

— Давай чуть-чуть посидим, — попросила Саша. — Все ведь кончилось… Хочется прийти в себя. Ужас какой-то. Кто-нибудь рассказал бы — ни за что не поверила бы. Просто бред. А еще этот глаз. Что это за глаз?..

Она села на край крыши и свесила ноги.

— Осторожно!..

— По-моему, я теперь навсегда избавилась от боязни высоты. Так что это за глаз?

Егор сел рядом с ней.

— Долго рассказывать. Кажется, когда-то в детстве наш Феликс покалечил Соловья. Тогда его звали Пашка-Дракон.

— Дракон? Чушь какая-то. Я ничего не понимаю.

— И не надо. Потом все узнаешь. У меня у самого крыша едет.

— Высоко как. Но не страшно. Совсем.

— Да, не страшно. Наверное, потому, что тепло и ветер утих.

— Смотри, видишь британский флаг? Это Тауэр.

— Да, я знаю.

— А слышишь, вЄрон кричит?.. Говорят, когда вЄроны улетят из Тауэра, Лондон погибнет.

— Не улетят. Разве что кошки сожрут.

— Какие кошки!.. Это огромные вЄроны…

— Мне больше нравятся чайки. Видишь, какие беленькие?..

— Слушай, а ты кто, кстати? Тот или другой? Ну-ка посмотри мне в глаза.

Глядя вниз и улыбаясь, он приготовился что-то сказать, и вдруг позади раздался сиплый насмешливый голос.

— Ну что, голубкJ, доворковались?..

Соловей стоял на ногах твердо. Одежда была порвана и испачкана, на месте правого глаза зиял темный провал, почти как у черепа, руки были в крови — словом, выглядел он даже неплохо.

— Там какие-то любезные люди специально для меня оставили отличную лестницу. Стремянку. Легкая, как пушинка. Умеют делать, буржуи.

Соловей дышал тяжело, с хрипом, кашлял и говорил через силу.

Происходящее стало напоминать совсем жуткий фарс.

— Ну что? Приключения продолжаются? А? Мушкетер… Возобновим разговор? Насчет папки твоего, Федьки Мельника, поговорим?… Вот ведь странно как получается. Отец и сын. Оба гении, оба строптивые, и оба сдохли. Жалко, отец твой перестал на меня работать, голова у него светлая была… Какие он приборчики делал… А ведь мне и нужно-то было всего… Чтобы он иногда… иногда!.. выполнял мои заказы. Я его озолотить мог, а он… Забыл, как я ему помог с зоны выйти раньше срока… Как на работу его нигде не брали… А в самом начале, когда он дом моих родителей ограбил с этими отморозками?.. Я ему одному жизнь оставил. Потому что он — гений. Вскрыл такую защиту, американскую. Сколько я бабок угробил, чтобы ему срок поменьше дали… Да я его, как ангел-хранитель, всю жизнь… А он?.. Дерьмо… Ладно бы хоть молчал… Он ведь сдать меня собирался… Я чувствовал… После Петровки он алкоголизм этот симулировал… У них тут программы защиты свидетелей, а у нас — водка… Лучшая защита. А я ведь предупреждал его: не доводи до греха. Я как вернулся после лечения, виделся с ним, никакого алкоголизма, здоровый бугай… Очередного наследника зачал… И мамаша твоя… Чего она тогда так испугалась?.. Мы только пообщаться хотели, а она сразу в слезы… Упокой душу… Ребятки, глазик мой не видели тут? Гениальная штучка. Утонул, наверное. Жалко. Хотя у меня еще есть. Да, мастак был Федор Ильич…

Соловей сокрушенно покачал головой, пошатнулся и неловко перевалился с ноги на ногу.

— Большая у меня на тебя была надежда, Егор. Зря ты так… Талантом папа тебя не обидел… Я думал, ты потише будешь… Долго присматривался… Сначала мне сказали, что ты серость. Потом выяснилось, что нет. Я спрашивал у специалистов… Они удивляются. Как ты это делаешь — взломы эти?.. Говорят, для этого ты сам должен быть вирусом… Ослы… Да, жалко… Такие комбинации… Карабан… Думаешь, ты просто так его развел, без моей помощи? Ха!.. Он ведь артист… А ты, наверное, решил, что это ты сам такой крутой, да?.. Эх, ты, дурилка. Работал бы на меня, не рыпался… до конца дней думал бы, что супермен… Почему ж вы такие несговорчивые-то, гении?.. Теперь и тебя убивать…

Соловей выпрямился и подмигнул Егору пустой глазницей, то есть на мгновенье зажмурил ее, и это мгновенье показалось вдруг Мельникову самым страшным в жизни: бледное, широкое, как луна, лицо с одним маленьким слезящимся глазом и черным, живым провалом вместо другого.

Егор понял, что проиграл. Все проиграл: Принцессу, жизнь… Он стал медленно подниматься, но Саша его опередила.

Она быстро вскочила и снова бросилась на Соловья.

И опять, как в первый раз, Соловей легко отшвырнул ее. Только теперь немного не рассчитал или уже не хотел ничего рассчитывать: прокатившись по крыше, Саша соскользнула с края и, не сумев уцепиться руками за металлический уголок, исчезла.

Егор с криком бросился к кромке.

Подошел Соловей. Наклонился. Углы его рта опустились, лицо налилось кровью.

Задыхаясь, Егор глянул вниз. Каким-то неслыханным чудом, уже в скольжении вниз, Принцесса успела схватиться пальцами за вырезы внешней конструкции галереи, на уровне нижних балок, и теперь висела почти над самой опорой, над одной из полукруглых площадок, которые выступают у моста по бокам.

Егор потянулся было к Принцессе, но увидел, что Соловей сделал полшага к нему, и понял, что вытащить Сашу этот боров не даст. Значит, нужно… «Держись», — шепнул Принцессе Егор.

Убийца отца… Боковым зрением Егор отыскал свою шпагу и бросился к ней. Соловей прыгнул наперерез.

Но Егор успел. Он схватил шпагу, крутанулся по крыше и быстро встал на ноги. Перед ним уже стоял Соловей со шпагой-тростью в руке. Клинок треугольного сечения. Егор вспомнил, что говорил следователь, — у Мельника-старшего в боку была треугольная рана…

Соловей больше не злился и не улыбался, его лицо превратилось в бесстрастную маску. Похоже, ситуация перестала его развлекать.

Толстяк сделал выпад, потом еще. Прошло несколько дерганых перемен соединений, хлестких батманов, две-три раздраженные фехтовальные фразы, и вдруг — та же самая атака с действием на оружие, прыжками и «флешем», как в спортзале, стремительная, молниеносная, точная.

Время остановилось.

Егор увидел, как тонкая игла приближается к его открытой груди. Он удивленно посмотрел на противника.

Лицо Соловья расцветало ухмылкой. Голос звучал, как из трубы, и был похож на магнитофонную запись, пущенную с замедленной скоростью.

— Где же твой бронежилет, мушкетер?….

Бронежилет?.. Какой бронежилет?.. Егор еще пытался поднять руку со шпагой, чтобы закрыться…

Сейчас это сверкающее жало войдет ему в сердце, и все прекратится: ненужный поединок, ненужная глупая жизнь, одолженная у кого-то другого…

Егор ощутил касание, сильный толчок, но не почувствовал боли. Глухой звяк… как будто острие шпаги уткнулось в теплый мягкий металл…

Клинок согнулся и отскочил от груди. Шпага ушла по инерции вправо и слегка оцарапала кожу на ребрах. Резкая боль… Приблизилось удивленное лицо Соловья, на миг потерявшего равновесие.

Не задумываясь, Егор со странным наслаждением ударил по этому лицу эфесом и поддался движению тела назад. Соловей по-лошадиному тряхнул головой и с ужасом уставился на грудь Егора.

В этот момент Егору почудилось, что на башенке за спиной Соловья появился Феликс. Учитель с улыбкой кивнул и сделал рукой особый знак, привычный сигнал к началу атаки. В голове Егора словно прозвучало знакомое: «К бою!»

Егор удержал равновесие, встал в позицию, дождался, когда Соловей будет готов к атаке, и начал. Автоматически, почти не осознавая.

Сперва это была обычная фехтовальная фраза, но после первого же выпада Мельников низко присел, опустил голову, замер на несколько секунд, как неживой, а потом вдруг подпрыгнул и вертикально завис в воздухе, поджав ноги.

Перехватив шпагу в левую руку, Егор заскользил ею вниз, как по проводу, по неподвижному клинку Соловья, словно плетя филигранную вязь. Точным движением Егор заставил противника на мгновение опустить трость и, приземляясь, уколол его в правую кисть, в строго определенную точку.

Соловей выронил шпагу. Боль вывела его из оцепенения, и он осознал, что смазанное движение перед ним — это и есть его враг.

Егор обернулся вокруг оси и в конце поворота вонзил клинок в грудь Соловья, завороженного этим кошачьим балетом.

Выдернув шпагу, Егор еще раз подпрыгнул — уже не размазываясь, не выходя за пределы оптической видимости, скорее, замедляясь, превращаясь в аэростат, наполненный гелием, — и, набрав в этом зависающем, словно компьютерном прыжке новую силу, взмахнул тяжелым клинком…

Голова Соловья, брызнув Егору в лицо пЄтом и кровью, со звуком созревшей капусты свалилась под ноги.

Последний удар не входил в комбинацию Феликса, но шпага была тяжелой и острой, как сабля…

В последние мгновения перед прикосновением клинка к шее на лице Соловья проступил вдруг панический ужас, его словно парализовало; он смотрел в лицо противника и не мог пошевелиться — слишком страшно было то, что творилось с этим лицом…

Трижды скакнув к краю крыши (как будто упала не одна), голова на мгновение замерла, словно задумавшись, а потом ухнула вниз.

Мешковатое тело сделало несколько тяжелых шажков и отправилось вслед за головой. В это время мост внизу был разведен — недавно проходил теплоход.

Голова Соловья упала на палубу парусной яхты, проплывавшей под мостом со скоростью похоронной процессии.

Тяжелое тело рухнуло в воду и сразу пошло ко дну.

Егор выронил шпагу из трясущихся пальцев и, обессилев, упал на колени. «Хорошо, что Сашка не видела», — проплыло в голове. И вдруг:

— Саша!!..

Егор бросился к краю, задел ногой обе скрещенные шпаги, и они соскользнули в туман, едва не задев висящую на декоративной решетке Принцессу.

Саша пыталась выбраться по наклонному коржу галерейной стены, но совсем обессилела и теперь только чудом держалась, самую малость не добравшись до края крыши. Побелевшие пальцы Принцессы могли вот-вот разжаться. Внизу клубился туман и плескалась вода под мостом…

Егор лег на живот и попытался дотянуться до Сашиных рук. Не хватало миллиметров. Рискуя соскользнуть вслед за Сашей, Егор ухватил ее пальцы, сам с трудом удерживаясь на крыше. Саша цеплялась одной рукой за какой-то выступ, а другой — за руку Егора. Босые, израненные ноги ее не могли нащупать опоры. Принцесса не была тяжелой, но Егора все равно стало стаскивать вниз. Он еще раз попытался втащить Сашу на крышу — бесполезно: не за что было ухватиться, да и сил у него оставалось немного. Егору хотелось, чтобы по всему его телу выросли присоски, как на щупальцах спрута…

Саша быстро слабела. Только бы успеть…

Прикинув на глаз расстояние до опоры моста, Егор стал осторожно раскачивать Сашу, но в тот момент, когда он уже собирался отцепиться от галереи, рука Принцессы вдруг выскользнула из его пальцев, и Саша стала погружаться в туман, раскинув руки, как крылья.

Тогда Егор, не раздумывая, нырнул с галереи вниз головой и уже в воздухе попытался снова поймать руку Принцессы…

…Я так и вижу — словно сам летел тогда рядом с ним мимо красивой, с резными окошками, башни моста; и хорошо понимаю, почему был смертельно напуган в последние мгновения перед рубящим ударом шпаги бандит Соловей, который много чего повидал в этой жизни… — вот Егор еще пытается дотянуться до пальцев Принцессы, но по его лицу словно пробегает волна, из простого и растерянного оно становится глумливым, злым и бесстрашным; глаза из серых делаются желтыми, круглые зрачки сначала совсем исчезают, а потом появляются, но уже звериные — две тонкие вертикальные черточки; существо корчится в беззвучном хохоте, и вдруг лицо застывает, как у мертвеца, и становится маской…

…Он не успел схватить Сашу за руку, и они вместе, почти одновременно, словно две безвольные куклы, рухнули в Темзу.

Королев — который за все это время успел десять раз позвонить в службу спасения, вызвать полицию, медицинскую помощь и пожарную команду, попытался выломать двери башен, повздорил со служителями моста, загнал их всех в будку, урывками наблюдая кошмарные эпизоды действа наверху, — в момент падения Егора и Саши отпрянул от перил и заметался.

Он схватился за голову, попытался стащить с себя пиджак и ботинки, уронил коммуникатор, не заметил, раздавил его каблуком и едва не упал, удержавшись за протянутую кем-то руку.

Все было как во сне: медленно и ватно-безмолвно. Его держали какие-то люди, когда он собирался перелезть через перила моста, чтобы броситься в реку на помощь. Рядом уже мигали плавными цветными огнями полицейская машина и «скорая помощь». Где-то на подходе были пожарная команда и катер с полицией.

С момента появления русских на Тауэрском мосту прошло не более четверти часа…

Светало. Королев сидел на тротуаре и беззвучно рыдал, закрыв руками лицо, а рядом, чуть стертые мягким речным туманом, сочувственно стояли суровые молчаливые англичане.

Когда Принцесса вынырнула, ей показалось, что воздух вливается в легкие тягуче, словно теплое сгущенное молоко. Тихо вздыхала, колыхалась, струилась, танцуя мелкими водоворотами, маслянистая прохладная Темза. Упав еще вечером в воду, огни расплылись в световые штрихи и теперь медленно, неуловимо таяли. Ночь уже не была такой плотной, туман поредел.

Проступили очертания берегов. Вверху над головой нависала темная громада моста. Кота на поверхности не было.

Саша долго ждала и искала. Воздух перестал казаться молоком и постепенно превращался в слезоточивый газ. Саша заплакала. Она машинально двигала руками и ногами, чтобы держаться на серо-коричневых, словно бы маслянистых волнах, и поскуливала, по-детски кривя рот. Ноги ныли от скользящего удара об опору моста. Саша парила на одном месте, как гимнастка синхронного плаванья, которая, заняв последнее место в соревнованиях, решила из-за этого утопиться и теперь вот прощается с миром.

Именно так и назвал ее кто-то, бесшумно подплывший сзади. Саша возмущенно обернулась и стала тонуть, а он подхватил ее за талию и поцеловал в мокрые губы…

Когда после долгого поцелуя они вместе вынырнули из воды, Принцесса уже больше не плакала.

— Ты полетел за мной… — Саша увидела, что в его глазах нет желтых линз, и добавила: — Егор… Боже мой, какие же мы идиоты!..

Краем глаза Егор увидел, что к ним приближается белая яхта под фиолетовым парусом.

Глава двадцать девятая. РАЗУМЕЕТСЯ, СВАДЬБА

Солнечная полоска лежала на лице девушки — словно лента, которой завязывают глаза, когда играют в жмурки, но только светлая и прозрачная. Как будто игра шла, но на каком-то другом уровне зрения.

Егор поцеловал тонкое золотистое веко. Под его губами ожила упругая теплая сфера. Егор отстранился. Полоска солнца сползла с глаз Принцессы.

Саша быстро выскользнула из постели и исчезла в ванной.

Некоторое время Принцесса шелестела водой, как и он сам несколько минут назад, — странно, что она не проснулась, когда он был в душе… а может, проснулась? — потом выглянула из-за двери, махнула рукой, чтобы он отвернулся, и легко и бесшумно скользнула под одеяло.

Егор почувствовал прикосновение ее влажных волос, потом мягкие прохладные губы прикоснулись к шее, бархатная грудь невесомо обласкала лопатки, а пальцы нежно провели по бокам.

Он начал осторожно поворачиваться. У него застучало сердце. Стало труднее дышать, во всем теле появилось нервное и неуклюжее нетерпение. Как в первый раз…

Он вдохнул ее порывистое мятно-сладкое дыхание. Саша провела подушечками невидимых пальцев вниз, по волнам Егорова живота, и лизнула его губы. «Как же хорошо… — успел подумать Егор, сливаясь с Принцессой в одно существо. — Но как же это неважно, насколько это не главное…» И утонул в нахлынувшем кайфе.

— …тогда, в этом же номере, когда мы… ну… после того как мы в первый раз… в общем, мне снились гейши.

— Много?

— Две. Сексуальные, как змеи.

— Неплохо.

— Как сказать. Одна из них попыталась… м-м-м… проникнуть в меня.

— Вообще это нормальное желание любого, кто тебя знает. Независимо от пола и возраста.

— Дурак!..

— Все, все, все… В тебя собиралась проникнуть гейша. Ты так сказала.

— Да.

— И что?

— Мне не понравилось.

— Ну еще бы!

— Не смейся. Оказывается, я вообще не переношу секса. Мне кажется, без любви это просто противно… Ну вот. А потом я проснулась и поняла, что это за гейши. Я узнала эту энергию, она чужая, это был он. Но он быстро исчез.

— Надеюсь, совсем.

— Не сердись. Я люблю тебя. Все говорят про эти половинки людей, я никогда не понимала, но теперь, с тобой, чувствую, что стала как бы целой. Глупо, да? Банально?

— Совсем не глупо. И не банально. Все это куда более правильно, чем ты думаешь. По крайней мере, в моем случае — точно. Видишь, и у тебя то же самое.

— А потом… С ним я ничего такого не чувствовала. Было просто весело, но как-то… пусто и холодно. Хотя я, по-моему, запуталась, сейчас мне кажется, что все это было с тобой… Тогда, в машине… И в кинотеатре… Это было как-то… иначе. Ты был другой. Сейчас без этого… ну, без этих гейш… лучше в тысячу раз, и то, что было тогда, уже не нужно. Так странно, тогда в машине и сейчас… — как будто тебя и правда двое… разных, физически… Да и меня…

— А какой больше нравится?

— Вот этот…

— Почему?

— Почему-почему… Глупый! Потому что красивые серые глазки. Понял?.. Мне так больше нравится.

— Мне тоже.

«„А мне — нет!“ — Кот, будь он где-нибудь рядом, непременно склочно вякнул бы, свернулся бы маленьким незаметным клубком и уснул», — подумал Егор, снова погружаясь в объятия Принцессы.

Неожиданно Саша отстранилась, выскользнула из постели, присела на корточки и стала шарить под простыней.

— Что случилось? — Егор приподнялся на локте и с улыбкой наблюдал за сердитым лицом любимой.

— Какая-то ерунда всю ночь спать не давала.

— Спасибо за комплимент.

— Да нет, я серьезно. Что-то такое… небольшое.

— Нет, ну это уже просто ни в какие ворота! Небольшое!..

— Какой-то маленький посторонний предмет.

— Так. Пожалуй, мне лучше уйти.

— Я тебе уйду! Что-то такое… м-м-м… твердое.

— Ага. Это уже интереснее.

— Глупый! И пошлый.

— Послушайте, Принцесса, а может, это была горошина?

— Очень смешно. Ой, нашла!.. Боже мой… что это?.. Какой кайф!.. Егор, это же…

— О! А я думал — потерял. Понимаешь, я вчера хотел тебе подарить, ну и… не до этого было. Вообще-то сначала оно под подушкой лежало.

Принцесса держала в пальцах колечко с маленьким ярко-оранжевым марсианским брильянтом.

— Да… Странно, что вы, девушка, не порезались о грани этого камня, как и положено бы настоящей Принцессе…

— Ах ты!.. Ну я тебе сейчас… — Быстро надев колечко на безымянный палец правой руки, Принцесса бросилась на Егора, чтобы делом доказать ему, какой он нахал.

Королев веселился и совсем не вспоминал о том, что он олигарх. Ближе к концу вечера он оторвал Егора от Саши и выволок его в бильярдную клуба «Мальчик-с-пальчик», который Егор с большим удовольствием и некоторым злорадством выкупил на всю ночь.

Королев раскраснелся и тяжело дышал. Вспомнив молодость, он явно перевыполнил норму добычи спиртного из красивых бутылочных скважин распихивал своих назойливых помощников и телохранителей, кричал, что настоящему уральскому купцу положено гулять «до усрачки»…

Разговор он начал не издалека.

— Прошу тебя, Егор, прости меня за эту… ну… вспышку в отеле. Сам понимаешь, жизнь Сашки для меня…

— Я понимаю. Я не обижаюсь.

— Там я всякие слова говорил. Это все — бред, сгоряча. Я так не думал и не думаю. Ладно? Мир?

— Мир. Войне — пиписька.

— Кстати, я тут подумал: может, мне тоже жениться?

— Вам?!

— Мне. А вообще ты, наверное, прав. Я еще не нагулялся. Значит, «пиписька», говоришь?

Оба засмеялись, обнялись и выпили.

— Егорушка, береги мою дочь, как сына тебя прошу.

— Но я… — начал более трезвый Егор.

— Нет, ты послушай. У Саши очень хрупкая психика. Она — близнец.

— Я астрологам не доверяю, гороскопы — инструкции для рабов…

— Да подожжи ты, не перебивай!.. Гороскопы… Не гороскопы!.. У Саши была сестра. Моя дочь. Они родились вместе. Близнецы. Понял теперь? Ее сестра… она умерла. Почти сразу. А потом моя жена не могла простить себе. Да и мне, наверное… Что-то, она считала, мы делали не так во время беременности…

— И поэтому она ушла к этим?..

— Да…

— Я понял. Не беспокойтесь. Теперь Саша будет мне еще ближе. Хорошо, что вы рассказали. Я тоже близнец.

— Знаю. Кстати, а где Кот? Он ведь меня спас тогда…

— Он нас всех спас…

— И где же он? Почему его нет? Я хочу его видеть…

— Я тоже… Скажите, а Саша знает?

— Про что?

— Про сестру.

— Нет… я подумал…

— Ну и хорошо. Я ей тоже не скажу. А то мало ли…

— Ты прав, Егорша, ты прав. Ну что, партеечку в бильярд? Тоже ведь своего рода фехтование…

Королев взял кий в правую руку, отсалютовал, чуть не задев бокал с водкой, и встал в позицию «к бою».

— Кстати, Егор, анекдот. Один дед разгадывает кроссворд и спрашивает: слово из трех букв…

— Да это старый анекдот.

— Да? Ну ладно, как скажешь…

Впрочем, все это случилось потом: и разговор, и партия в бильярд, и попытка рассказать анекдот про кий и торопливого дедушку, — а прежде было торжественно и красиво. В начале было венчание. Почему-то Егору захотелось венчаться в той самой церкви, где отпевали отца. Приехали. Батюшка тот же. Встречает лучиками смеющихся глаз.

— Вот видишь, — говорит, — Георгий, Господь милостив. Воздает тебе, чадо, за утрату родителя и все твои беды.

— Аминь, — отвечает Егор.

Батюшка добродушно улыбается и благословляет.

И парень с паперти тот же. Руку жмет двумя землистыми шершавыми лапами и лыбится застенчиво, долу глядючи.

И женщина посторонняя та же. Хотя какая она посторонняя? Плачет от счастья, ладошки прикладывает к щекам, головой качает и бормочет: «Боже милостивый, благослови и помилуй раб твоих…»

ЭПИЛОГ

Такая история. Много времени прошло, немало забылось, кое-что по ходу придумалось. Но главного, вроде, не упустил. Что еще сказать? Наверное, понемногу обо всех, напоследок, как в хороших книжках делается. А если точно не знаешь, что с кем стряслось, и кто вообще кем был, да и был ли, — не грех и пофантазировать — как там у вас? — для красного словца.

Айгуль Шахриязова стала суперзвездой, уехала в Китайские Штаты, там потеряла голос и вернулась домой. Теперь мечтает о карьере кинодивы, но, говорят, шансы у нее небольшие — дела у отца пошли неважно.

Тело Соловья не нашли. Егор уверен, что он последний, кто это тело видел. Он ошибается.

Последним фрагмент Соловья видел Оловянников, который как раз в те трагические минуты шел на другой своей парусной яхте, чтобы следующим утром принять участие в Британской регате.

Когда полковник проводил яхту прямо под разведенным мостом, на палубу что-то упало. Узнав голову и разглядев, кто именно висит на пешеходной галерее Тауэрского моста, Оловянников догадался, что наступила кульминация дела, из которого он устранился в Москве.

Сильвер быстро предал останки воде и вытер с палубы кровь… Зачем впутывать британские власти в сугубо национальные дела?..

Оловянников вышел в отставку генерал-лейтенантом и любит проводить время в маленьком испанском домике на берегу Атлантического океана. Он уже совершил кругосветное путешествие на своей трансокеанской моторной яхте и планирует скоро еще одно.

Одна испанская журналистка сочла за счастье стать его верной женой. Она много времени проводит в разъездах, но Оловянникова это не беспокоит: она из другой сказки — генерал чувствует, что с ней ничего не случится. Иногда они путешествуют вместе.

Генералу страшно нравится Дания, и он уже несколько раз намекал супруге, что неплохо было бы там поселиться, завести девочку и мальчика и назвать их Каем и Гердой. Кажется, супруга не против, правда, сомневается насчет имен. Оловянников наводит справки о риэлтерских конторах с хорошей репутацией и православных церквях Копенгагена. А раз так, есть надежда, что когда-нибудь он вернется.

Да… ведь именно одноногий яхтсмен выловил из Темзы и, выходит, спас обессилевших Егора и Сашу.

Васю, оловянниковского хакера, Егор приручил и взял к себе в фирму. Паренек быстро освоился. Егор надеется, что Вася сможет через некоторое время возглавить «МарКом», на других мало надежды, в основном все — как Пугачев; его единственного, кстати, Егор уволил, Пугачев оказался личным осведомителем Соловья — лизоблюд, он и есть лизоблюд.

Арсений Борода собирался распустить свою бригаду и «завязать», но ему не позволили. Тело его нашли в Москве-реке. Он плыл на спине, привязанный к надувному матрацу, и улыбался фиолетовыми губами. На груди его покоилась ментовская фуражка, а лицо было выбрито до синевы.

Старший-средний занял в группировке пост Бороды. Егор страшно за него беспокоится, но в ответ на всякие разговоры о завязке средний начинает психовать и напоминает о Бороде. Егор пообещал все уладить, однако брат только рычит и ругается матом.

Старший-старший Мельников много пьет, мучается со своей похотливой женой и совсем не занимается пацанами. Он часто вспоминает Галку и жалеет, что так все получилось.

Галка родила мальчика и уехала к матери на Украину — не то в Полтаву, не то в Запорожье. Говорят, мальчик, как капля, похож на Мельникова-деда (если бы тот был каплей). Егор думает, как перевезти Галку с сыном в Москву, — хочет, чтобы племянник был рядом.

«Мельницу» Егор выкупил у старшего-старшего за непомерные деньги и назначил директором Герасима. Тот справляется. Дела в «Мельнице» пошли хорошо. Герасим с Татьяной поженились и решили расшириться — открыть дочернее предприятие, собственную большую хлебопекарню. Егор помог им с кредитом и пообещал, что, если булки выйдут вкусные, Тане разрешат поставлять их в «Мельницу».

Герасим завел собачку — маленькую лохматенькую дворняжку. Она симпатичная, хоть и собака. Назвали Мумуркой. Герасим заикается, потому и не смог произнести «Мурка» (хотел ее ради шутки как кошку назвать, смешной человек…) — получилось «М-му-м-мурка».

А еще к «Мельнице» прибился кот Соломон. После смерти хозяина он долго бродил неизвестно где, а однажды вечером явился — грязный, исцарапанный, но величавый. Гордо прошествовал через зал, прошел в кухню. Его накормили, смазали царапины йодом и оставили жить.

Кот Соломон быстро пришел в себя. Кажется, у них с Мумуркой завязалась настоящая дружба.

Дождливыми вечерами Соломон любил лежать где-нибудь в темном углу неподалеку от уютных гостей заведения и слушать их разговоры. Иногда Егор брал его с собой на кладбище к Кацу. Соломон там грустил.

Игра «Кот в сапогах», которую Егор доработал и усовершенствовал после ухода Кота, стала вдруг продаваться по всему миру — она оказалась сложной и увлекательной и особенно полюбилась на родине Перро.

Правила игры кристально просты: вам предлагается победить хитроумного и сильного Кота, который живет в Замке, что стоит на холме среди желтых полей, зеленых лесов и синих рек. Но уровней и опций — бесконечное множество. У вас есть возможность заказать любое оружие и вообще все, что есть боевого в «батальной» виртуальности. На вооружении у Кота имеются слоны, драконы, крестьяне-мутанты, рыцари, маги, огромные птицы-стрекозы, волки-осы, а также все, что вы сами в состоянии сочинить.

Иногда, если игрок силен и опытен, на помощь Коту неведомо откуда приходит Людоед. То же самое происходит при командной игре.

Кот настолько непредсказуем, что создается впечатление, будто с тобой играет не программа, а живое существо. В этой игре ничего не повторяется. Каждый раз, запуская ее заново, игрок должен быть готов к самым невероятным сюрпризам.

Только появившись, «Кот в сапогах» стал любимцем, культовой супер-игрушкой. Надо ли говорить, сколько ностальгических ночных часов проводит за этой игрой наш Егор…

Лично для себя Мельников разработал особую хакерскую программу «Кот» компьютерного советника. Ты задаешь ему вопрос и расслабляешься, а он ищет ответ — пользуется любыми сетями, безнаказанно взламывает все что угодно.

Обнародовать новую программу Егор не спешит — есть опасность, что ее появление на рынке положит конец информационным компьютерным монополиям. Представьте себе программу, которая может сама, по своей электронной воле, взламывать любые серверы и вообще все что захочет, это ее дело, то есть его, «Кота» этого, но ответ он тебе принесет — сто процентов. По крайней мере совет. И подкрепит его аргументами. Потому что верен тебе до гроба. Как кошка. Говорят, о программе узнали буржуи. Пытались украсть — не смогли. Теперь подкатывают к Егору с переговорами. Мельников не сдается — официально такой программы не существует, — а сам ее совершенствует и уже написал несколько новых версий.

Еще до всех триумфальных событий, вскоре после свадьбы, Егор получил странное послание. Странное как по форме, так и по содержанию.

«Privet, druzhishche!

Spasibo tebe za tvoyu igru, mir ty narisoval i proschital idealniy, prosto krutoy! Ochen udoben etot mir dlya Kоtа-v-sapogah. Коshek lublu s rozhdeniya. Strannyie sushchestva, pravda? Nikogda ih ne poymiosh', esli sam ne kot. I potom, eti devyat' zhizney… Prikol'no, konechno, no, po-moiemu, eto prosto osobennost' organizma, fiziologiya, chto-tо vrode tvorcheskih sposobnostey u ljudey. A eshcho koty prizrakov vidyat, angelov, demonov, elfov, fey, domovyh. Mama rasskazyvala, nekotoryie koty i sami v parallelnyie miry zabredayut inogda. Neuyutno tam, govoryat… Vot ptitzy i nekotoryie nasekomyie — i tut i tam zhivut, pereletayut tuda-sjuda, kak s kvartiry na dachu i obratno. Mnogo chego est'. Sobaki, skazhem, slyshat mysli. A krysy… Nu ladno, ne vazhno… Nichego osobennogo, mnogie zhivotnyie chem-to takim nadeleny. Potomu chto etot mir dlya nih edinstvennyi, zdes' vsyo i realizuyut. A lyudi tol'ko boltayut i schitayut sebya tzaryami prirody i povelitelyami beskonechnyh prostranstv. Ne mnogovato li tzarey i poveliteley? Da eshcho takih hlipkih. I kak tol'ko oni ne ustayut yazykami chesat'?.. Hotya ponyatno… Сhto im eshcho ostayotsya?.. U nih v etoy zhizni vozmozhnostey — kot naplakal, ne to chto u zverey. A mozhet, im, v kompensatziyu, tam, potom, posle, mnogoe daetsya, v otlichie ot zhivotnih, kakie-nibud' osobye talanty? Interesno… Bog ne dal koshkam vechnoy zhizni, umiraya, oni deystvitel'no umirayut. A predstav' sebe na minutku situatziyu: esli by kakoi-nibud' kot ne umer, a zaderzhalsya zdes', pokruzhilsya, pokrutilsya v mire, okolo hozyaina, a potom stal chastjiu Seti, ne on sam, a ego razum, u nego ved' est' nekiy razum… I dusha est' — malenkaya, pravda, no est'. Mozhet, komp — eto kak raz variant koshachyego bessmertiya? Kak dumaesh'? Pishi, delis' mysljami. Ja tebe tozhe mnogo chego mogu rasskazat', bol'she, chem v pervyi raz: сharlicat@ne_lyublyu_ja_etot_znachok.соm».

Когда Егор прочитал письмо, он задумчиво произнес:

— Может, он вообще помогал мне с Марком, чтобы не скучать там потом среди этих безмозглых программ?.. Он же не человек, кто его разберет?.. Вон письмо написал на интерлингве. Чудит. Все через препятствия. Кот — он и есть кот. А Королев до сих пор не верит, что Марк жив, хотя и общается с ним чуть ли не ежедневно в Сети. Чудак человек.

Вообще про Марка говорят разное. Кто-то видел его на Канарах, кто-то влезал в какие-то его свежие сайты. Впрочем, немногие верят в эти бредни, потому что могила Марка Измайловича Карабана имеется на каком-то там кладбище. И только Егор с Королевым точно знают его настоящий адрес.

Последнее время Марк захандрил: ему надоели головокружительные путешествия и героические приключения, стало не хватать настоящего дряхлого тела. Егор ломает голову, как бы помочь старику.

Еще до начала всемирного хипеша с Егоровой новой игрой Мельников отобрал у остатков соловьевского легиона фирму «МарКом», все сто процентов акций, не без сложностей, не сразу, но отобрал. Измором взял и хитростью.

Да еще Борода помог. Он вообще, пока жив был, много Егору помогал, начиная с той «стрелки», когда был официально уполномочен помиловать Мельникова или казнить. Правда, в разделе фирмы Арсений уже мало участвовал — Егор не хотел его подставлять.

Бандюки, когда просекли, что остались с носом, слегка осерчали. Но потом смирились и отстали, помня лондонскую кутерьму. Вообще, кроме этих много всяких неприятностей было, Егора несколько раз пытались убить, но все безуспешно.

Одна старуха (то ли блаженная, то ли цыганка) сказала ему, чтобы остерегался — запас жизней, мол, кончился, и следующая смерть его будет последней. Егор сперва напрягся, а поcле забыл. Да и жизнь пошла спокойная. Счастливая жизнь началась.

Большой медный крест, который на Тауэрском мосту принял на себя удар смертоносного соловьиного жала, Мельников никогда не снимает. Иногда разглядывает его и, проводя пальцем по глубокой ранке, что осталась почти в самом центре креста, вспоминает поединок и свое удивительное спасение. Горько и больно ему сознавать, что своей рукой он отправил человека к чертям, пусть и убийцу отца и, косвенно, матери и не рожденного брата. Думать об этом Егору несладко, хотя священник и отпустил ему этот грех.

Батюшку, отца Николая, который отпевал Мельникова-старшего, венчал младшего и исповедовал Оловянникова, Егор не забывает: много икон ему заказал для храма, организовал ремонт, построил баню, пожертвовал две машины, ну и так, вообще помогает. Отец Николай не теряет надежды, что Егор образумится.

Парень с землистыми руками, который заколачивал гроб, ушел, говорят, послушником в далекий северный монастырь. А посторонняя матушка куда-то исчезла. Егор о ней спрашивал, но безрезультатно — такое впечатление, что, кроме Егора, никто из прихожан никогда ее в церкви не видел.

Сигары Егор так и не полюбил, более того — совсем бросил курить. Они с Сашей плавают в бассейне и после долгого перерыва стали всерьез заниматься фехтованием — Принцессе наконец-то понравились белые костюмы и благородное изящество боя.

Феликс выжил, поправился и продолжает служить учителем у Королева. После истории с Соловьем он постарел: волосы его теперь белы, как бумага. Но Феликс по-прежнему подтянут и гармоничен.

Королев рассказывал, что Россель как-то завел разговор об уходе, о пенсии. А потом усмехнулся, встряхнул гривой, словно отгоняя наваждение, и уже со свойственной ему иронией произнес: «Мушкетеры действительно покидают иногда поле боя. Но только мертвыми». Правда, работы теперь у Росселя меньше — после Лондона Королев немного остыл к фехтованию.

Саша поступила в Сорбонну изучать историю искусств, Егор купил квартиру в Париже, двухэтажную, с видом на Эйфелеву башню. При всей любви к Лондону, после известных событий жить там ребята не захотели. К тому же поговаривают, что за популяризацию французской культуры Егору собираются вручить Орден Почетного Легиона. Да и климат в Париже теперь еще мягче.

На втором этаже, в мансарде, есть у Егора каморка с круглым окошком и низеньким потолком… Там он рисует и пишет. Мечта его сбылась. Он организовал издательство, где выходят хорошие книжки, в том числе его любимые. И многие — с иллюстрациями Егора. Он не заботится о коммерческой стороне дела (сменил несколько главных редакторов, которые настаивали на издании плохих детективов и порнографии), тем не менее книги издательства «КОТ» хорошо покупают. И не только в России.

Компьютерный бизнес Егор постепенно передал надежным партнерам (сохранив за собой контрольный пакет) и переключился на издательское дело, книжную графику и дизайн. Живописью тоже занимается. Его картины выставляются в галереях Парижа, Лондона и Нью-Йорка, а цикл «КОТ-В-САПОГАХ. ВПЕЧАТЛЕНИЯ» за приличные деньги приобрел Центр Помпиду.

Принцесса тоже почувствовала к этому делу большой интерес и уже провела несколько необычных живописных экспериментов. Саша с Егором месяца три проводят за границей, больше не могут, а остальное время — в России. Во все поездки берут с собой серого котенка с желтыми глазками (Королев подарил после свадьбы). Котенок быстро подрос и полюбил путешествовать. Правда, в первое путешествие с молодоженами котик не ездил — не родился еще. Так что медовый месяц Егор и Принцесса провели только вдвоем. На тропических островах, поедая ананасы и всякое прочее.

После свадьбы и медового месяца Егор позволил себе вспомнить о матери, отыскал могилу — ее и своего брата-близнеца. Егор привел это место в порядок и несколько раз в год приезжает на тихое сельское кладбище, чтобы посидеть там в одиночестве. Когда он появился на кладбище в первый раз и увидел бледную выцветшую эмалевую фотографию на кресте, то сразу узнал эту «постороннюю» женщину и почти не удивился, потому что в глубине души уже был к этому готов.

Королев устал от своих нефтяных баталий и однажды решил передать бизнес зятю. Тот категорически отказался. Год прошел в страшной обиде (причем на дочь тоже), а потом олигарх их простил. Отдохнул немного, полечил нервишки в специальной клинике в Альпах и снова ринулся в бой, со свежими силами. Несколько раз был на грани банкротства, но ничего, выползал.

С большим энтузиазмом Королев включился в Космический Энергетический Проект, но скоро остыл — непомерно много нужно было вкладывать.

В конце концов олигарх купил крупный медиа-холдинг и начал было осваивать телевидение с прессой. Сперва его это жутко заинтересовало — уж больно привлекательной показалась мысль создать Информационную Империю Королева, а улицу знаменитого однофамильца, где стоит Останкинская башня, переименовать как-нибудь в честь «уральского купца Королева» или, в крайнем случае, ликвидировать «академика».

Пока магнат аккуратно наводил справки, кому нужно за это платить, друзья скинулись и купили ему почетное звание Академика Телевидения, решили, что это проще, чем возня с переименованием улицы. На этом Королев успокоился и потерял живой интерес к СМИ, а проект новой спутниковой сети передал помощникам.

Королевым завладела новая идея: создать площадной театр, но не простой, а с королевским размахом, и название уже есть — «Московский Королевский театр». Об уличной специфике нового детища Королев не забывает и собирается вместо кочевой кибитки заиметь ярко раскрашенные: космический челнок, поезд, автоколонну, самолет, океанский теплоход и, возможно, дирижабль.

Олигарх уговаривает Егора и Сашу включиться в проект. Те, в принципе, не против. Егор пообещал подумать о сценографии, а Саша — о костюмах. Насчет большого количества транспорта есть ряд сомнений.

Егор предлагает ограничиться цирковым фургончиком, легким бипланом для трюков, речным катамараном и воздушным шаром. Работа еще не началась, а в творческом коллективе уже пошли разногласия — не могут договориться о репертуаре.

Королев настаивает на премьерном спектакле «Том и Джерри», уже получил согласие корпорации «Уолт Дисней» на приобретение прав и уверяет, что шоу получится круче, чем легендарные веберовские «Кошки» и лавэйский «Ковчег». Егору больше нравится идея сперва поставить новую версию «Кота в сапогах». Принцесса держит нейтралитет.

А вообще Саша с Егором насчет театра еще окончательно не решили, думают. Оба без слов понимают, что ничего крупного и серьезного Королев, скорее всего, создать уже не сможет — здорово подкосила его та лондонская ночь на мосту, а к мысли о мелких проектах ему нужно привыкнуть. Да и не только в этом дело. Главная причина, которая мешает молодоженам активно включиться в новое дело, совсем другая — у Принцессы вовсю созревает идея сделать Королева дедулей. Это и понятно: в настоящей уютной семье не могут не появляться детишки.

Только позавидовать такой жизни. Хотя не стоит — так ведь только в сказках бывает. Не просто хорошо, а идеально… Или почти. Да и глупо как-то людям завидовать — бесполезное чувство, бессмысленное. Человекам человеково.

Вот теперь, кажется, все. А, нет! Про деньги-то я не сказал.

После падения Егора и Саши в Темзу чемоданчик остался наверху. Утром его хватились, но не нашли.

Через несколько часов полиция арестовала в Международном аэропорту Льюис Кэрролл некую Сесилию Крау. При себе у Сесилии оказался металлический чемоданчик, набитый евро-юанями, самой твердой валютой Земли. Женщина вела себя нервно и нехотя сообщила, что, после того как ее чуть не убили русские в башне Тауэрского моста, она пережила потрясение и, как попали к ней эти деньги, не помнит.

Вот теперь — точно все.

Глава дополнительная. КАК УШЕЛ КОТ

Отлично! Просто блестяще! Ни единого слова о том, как в действительности Кот расставался с Егором! Или Егор с Котом. Как будто это неважно!.. Наверняка внимательный читатель уже матерно презирает рассказчика. У людей всегда так: чуть что — сразу мат. Но в данном случае недовольный был бы прав, даже если бы ругался грязно и зло. Без прощания с Котом многое остается неясным, а я увлекся другим. Исправляюсь.

В последний раз мы видели Кота в водах Темзы. Или нет, мы видели его на мосту. Или в воздухе… А что дальше? Так он и сгинул в самом центре сказочного Лондон-града? Эти вопросы я не то что подсказываю… знаете, как бывает — смутно чувствуешь, а формулировка в голову не приходит.

Наверняка без этих сведений потом возник бы неприятный осадок, такая неполнота, что ли, дисгармония. Но пойдем по порядку. На вопрос: не утоп ли Кот в волнах Темзы-матушки — однозначный ответ: ноу, не утоп. Просто он на время исчез, чтобы в последний раз ненадолго появиться в Москве.

В день венчания, перед тем как все поехали в церковь, Кот появился в квартире Мельникова, бывшем гнезде Карабана. Он поймал Егора в коридоре и мягко выволок на улицу, несмотря на сердитое сопротивление бывшего друга.

Они шли по бульвару и молчали. Ушли далеко. Егор угрюмо напомнил о венчании, Кот кивнул.

Бульвар незаметно сузился, стал почему-то аллеей, квадратом окаймляющей пруд; люди куда-то исчезли.

Кот остановился, закурил сигару и с глумливым прищуром выпустил дым против ветра прямо Егору в лицо.

— Да ну тебя, придурок, знаешь же, терпеть не могу сигары. Особенно эти.

— Ничего, полюбишь. Когда один останешься.

— Что-что?..

— Да, Егор, пора мне.

— Да ладно, брось.

— Не «брось», а «брысь»…

— Нет, ну серьезно… Я же… Я один не могу.

— Уже можешь.

— Да пошел ты!..

— Вот и я о том…

— Идиот…

— Пойми, Егор, человек самостоятелен от рождения. Только большинство, пожив, про это потом забывает, они как бы засыпают и видят себя во сне другими, неуверенными и слабыми. У вас появляется кое-что такое, чего нет у животных, — рефлексия. Вы много сомневаетесь в простых ситуациях и многое обдумываете. Если бы вы были проще… не примитивнее, а проще, доверчивее к себе, к тому, что подсказывает вам душа… Но это практически невозможно. Вы всегда обдумываете, как бы не прогадать. И чаще всего проигрываете. А значит, оказываетесь жалкими и слабыми. Некоторые так всю жизнь. А потом, скопытившись, вдруг просыпаетесь и понимаете, что на самом деле там, внизу, в этом милом зверинце, все время были сильными и самостоятельными, поскольку человек всегда один, он так устроен, ему надеяться не на кого…

— Не все так думают.

— Да, конечно. Только не осталось у меня времени, Егор, на дискуссии. Извини. Ну так вот. И, проснувшись, пытается человечек укусить свой изменившийся локоть, ан не тут-то было — локоток, он и на небесах локоток, хоть и другой на ощупь. В принципе, это ничего, конечно, не смертельно, что при жизни не успел многого из-за вялости своей и трусости, которых на самом деле вовсе и нет, — не страшно, впереди вечность. Обидно бывает, что там столько времени перевел даром, можно было развиваться, расти, сильнее становиться и легче, чтобы быстрее подняться. Ну да ладно, время есть… точнее, его как раз нет, в том смысле, что оно там не исчисляется. Можно расти, меняться, взрослеть. Но иногда мелькает мыслишка: ну как же я, осел, столько времени там угробил! Хоть бы разбудил кто-нибудь, ткнул бы мордой о столб! Так что не тормози, Егор, ты теперь знаешь. А мне пора, старичок. Знаешь, он меня все-таки зацепил, кажется, этот гад Соловей. И, похоже, смертельно. Мысли путаются. Ну все. За вредность прости. Много всякой фигни я творил. Особенно с Сашей. Но знаешь… Тогда, с Айгуль… если бы у нас это произошло, я бы не появился потом так… грязно… когда ты и Сашка… мне так хотелось побыть человеком во всем… На дискотеке все уже было на мази, но вдруг ты вернулся и отключился, а мне пришлось срочно вернуться в Замок, они отвезли тебя в номер, ну и… дальше ты знаешь. Все это запутанно, сложно, неправильно и гадко с моей стороны, но знаешь… Я действительно хотел тебе помочь, просто… Становясь тобой, я не мог вести себя иначе. Я, как и ты, был безумно влюблен в Принцессу. Сдерживался, как мог. То, что я делал, — такой мизер по сравнению с тем, что я мог натворить. Только в последний раз, когда ты остался в Замке, я действительно был собой в твоем теле. Это быстро кончилось, твое тело отторгло меня, душа хотела вернуться на место и вернулась, не дожидаясь, пока я ей позволю, но эти несколько минут были классными, волшебными, такого я не чувствовал никогда. Представляю, что было бы, если бы мне удалось поближе познакомиться с Айгуль, она мне понравилась. Настоящая кошка. Боюсь, тогда ты не скоро вернулся бы в себя. Ладно, все, не сердись. Думаю, меня оправдывает специфика наших с тобой отношений. По большому счету, трудно обижаться на себя самого. Нет? Лично я на тебя не сержусь, не за что. Кстати, может, тебя это утешит: все лучшее, что во мне было, я оставляю тебе.

— А худшее?

— Худшее?.. Тоже тебе.

— Ну спасибо.

— О чем речь, старичок!.. Пользуйся!.. Да, и еще. По секрету. Если очень понадоблюсь — ты сможешь меня отыскать. Без проблем. Без проблем. И еще. Я понял кое-что важное. Вернее, прочувствовал. Тогда ты не из-за Принцессы, конечно, меня прогнал. Из-за бизнеса. Только не потому, что испугался. Ты не испугался. Тебе стало противно воровать информацию для Королева.

— Для себя.

— Неважно. Я только потом это почувствовал. А тогда… то есть потом, когда я исчез, ты так круто за все это взялся. Хотел доказать мне, что не сдрейфил? Я тебе поверил. Ты доказал и послал все к чертям. Молодец.

Егор вдруг вспомнил, как раньше, давно, ругал Шарля, а тот через некоторое время приходил и тыкался мордой в ладонь, чтобы гладили: теплая шелковая шерсть на голове, упругие уши под пальцами и влажный прохладный нос у основания ладони. Так и мирились. Потом Егор гладил кота, а тот вел себя так, словно его только что похвалили за отлично сданный экзамен. Когда Кот сказал про воровство и смелость, Егору показалось, что его гладят по голове.

— Ладно, старик, давай лапу… А, лапа — это у меня. В общем, желаю… Может, увидимся. Все, пора на пир. Новобрачный… Привет настоящей принцессе. Она у нас… у тебя то есть — куколка. Слушай… глупо, конечно… но… спасибо тебе. Ты для меня больше сделал, чем я для тебя. Дал мне возможность почувствовать себя человеком, хоть и ненадолго. Жалко, я тебе не смог отплатить адекватно… Да и отцу твоему. Я ведь, в сущности, благодаря ему на свет появился. Да-да, не удивляйся. Он ведь тогда, из дома горящего не просто какого-то там кота вытащил… Это ведь прадед был Шарля, котика твоего. Так что… Вот теперь вроде все. Ну… пока.

Егор посмотрел куда-то далеко-далеко, улыбнулся, прищурив глаза, а потом совсем прикрыл их и низко склонил голову.

Кот отвернулся и пошел по аллее. Если бы Егор мог посмотреть со стороны, он бы заметил, что Кот немного прихрамывает. В аллее вдруг словно наступил вечер. В этих странных сумерках, разлитых между рядами деревьев и нигде больше, Кот как-то сразу уменьшился, посерел и постепенно словно бы растворился.

Внезапно Егору почудилось, что он не на бульваре, а в теткиной квартире на Ярославке, лежит в ванне, наполненной красным…

…стоит в кухне перед стеклянной распахнутой дверью и вдруг бросается на балкон…

…сидит в кресле с бутылкой в руках… и неожиданно просыпается, взмокший, с бешено бьющимся сердцем, и не хочет просыпаться, и пытается прорваться назад, в сон, чтобы остаться там, потому что не хочет знать того, что произошло…

…перезагружает зависший компьютер, снова опускается в кресло…

Длилось видение несколько долек секунды — от выдоха до вдоха, — а потом унеслось.

Егор затянулся, неторопливо выпустил в прохладный воздух кубинский дым, плотно сжал губы, бросил окурок сигары на землю и аккуратно превратил его подошвой в ошметки табачных листов.

ЭПИЛОГ II

Да, чуть не забыл. Кто-то трепал, что на самом деле рано утром, часов, видимо, в шесть, на следующий день после того суматошного весеннего дня, когда Егора уволили, консьержка тетя Нина — пенсионерка-ветеринар — нашла трупик Шарля на улице около мусорного бачка, как раз под Егоровыми окнами, и у котика, мол, была разбита голова и сломана левая задняя лапа.

Сердобольная старушка хотела сообщить хозяину о смерти его любимца, да все не могла застать Егора, а тогда, в тот день, якобы поплакала немного и схоронила пушистое и легкое, будто пустое тельце за домом, в мягкой земле на запущенном клочке умирающего городского леса между березой и сосной.

Конечно, все это понятно: то-да-се, сюси-пуси, важно-как-в-жизни… Развели тут!.. Как будто их кто-то нанимает блюсти правдоподобие. Натуралисты хреновы. Сказочники. Но это ладно, это их собственные проблемы их и тех, кто им верит, раззявив рты и пуская слюни, — в это мы влезать подробно не станем, каждый сходит с ума как умеет.

Но вот про смерть кота молчать смысла нет. А соседей этих всех, болтунов, я бы разорвал пополам — если б был ростом с тигра и жил… в том районе. Потому что все эти соседские байки про смерть — полная муть, и поверить в такую туфту может только окончательный и ублюдочный идиот.

ЭПИЛОГ III

Все здесь изложенное — с большей или меньшей степенью достоверности подслушано в минуты вечернего отдыха на гостеприимном полу уютной корчмы под названием «Мельница», которая процветает и ныне, не иссякая, но преумножаясь сказаниями очевидцев и сплетников об удивительных и необыкновенных приключениях Егора Мельникова и его друга Шарля, которого все называли Котом и с которым, по справедливости говоря, Егор так больше и не встретился, а только изредка переписывается, чтобы не забывать, как опасно бывает, совсем не чувствуя в себе силы противостоять внешним обстоятельствам, призывать для этого в помощь более чем сомнительных компаньонов.

Впрочем, я уверен — хоть Егор в этом и не признается, — есть еще одна причина виртуальной переписки: иногда Егор (какой-то отдаленной, возможно, затененной частью души) все же скучает по своему бесшабашному другу Коту, который, как вы уже, наверное, поняли, не совсем, в общем-то, кот…

Вот и все, что я хотел рассказать. Сначала я собирался остановиться раньше и не думал раскрывать, кто я такой, поэтому говорил о себе в третьем лице. Но потом… Все-таки желание славы, похоже, заложено в природе творчества, как половое влечение, предвкушение кайфа в механизме продолжения рода. Хотя…

Знаете, а в этом кошачьем раю, который почти случайно открыл герой моей книги, есть свои плюсы.

Всю жизнь я мечтал писать, как человек, но там это было совсем невозможно. А здесь у меня нет ни лап, ни когтей… вернее, нет ничего такого, что нельзя изменить; я могу стать кем угодно и выглядеть как захочу. Сегодня я захотел стать писателем, завтра буду художником, скульптором, потом… ну, не знаю… нотариусом.

Единственная трудность — человеческая психология. Вы, наверное, заметили — по ходу истории я (хоть и старался говорить от лица человека) часто путал ваше и наше. Думаю, с опытом это пройдет.

Мне здесь прекрасно, лучшего места, по-моему, просто не может быть, наверное, вы почувствовали это по моим описаниям так называемого виртуального мира. Правда, немного по Мумурке скучаю — все-таки мы по-настоящему подружились… Да и по Герасиму тоже. Как я ему благодарен никакими словами не выразить! Это ведь он меня подобрал, когда я по улицам шлялся, мокрый и полудохлый. В «Мельницу» я уже после пришел гоголем, когда он меня в своей каморке откормил.

Что-то я совсем отвлекаюсь в конце. Насчет Мумурки-то напрасно горюю увидимся. А вот увидимся ли с вами? Думаю, нет. Если вы, конечно, не выберете то, что выбрал Марк Карабан. А если выберете — милости просим. Хотя лично я не советую… Человеку здесь грустно.

Ну все, заболтался, пора по делам, с Шарлем встреча назначена, урок фехтования. Надеюсь, вы не скучали. Адреса не оставляю, а то отбоя от писем не будет. Да и нет у меня никакого адреса — в этой моей новой жизни я везде и нигде.

----------------

Здесь прекращается текст, который попал ко мне в электронную почту неизвестно откуда. Никакого внятного обратного адреса не было — прилагалась только просьба обработать текст литературно и выпустить в свет в виде книги под моим собственным именем. Никакие подробные объяснения или мотивы этого также не были изложены.

Сперва я подумал, что это шутка какого-нибудь приятеля, который решил таким способом показать мне свой новый шедевр, но прошло время, никто не признался. Когда же я получил еще один экземпляр (с некоторыми дополнениями и поправками), я понял, что это и есть то самое чудо, которого многие из нас, редакторов, ждут. И я принялся за работу.

Заменил некоторые имена собственные (на всякий случай) и постарался максимально смягчить лексику автора.

Еще я переменил название (в оригинале текст был озаглавлен «Королевская дочка»), придумал подзаголовок и подобрал эпиграфы, которые, на мой взгляд, удачно оттеняют несколько слоев данного текста.

Наконец, после некоторых колебаний, выполняя волю настоящего (и на удивление скромного) автора, я поставил на титуле свое имя, приписал послесловие, распечатал рукопись и отнес ее весьма уважаемому издателю.

Избавившись от этой истории и дав ей самостоятельную жизнь, я неожиданно загрустил, словно потерял нечто важное, а потом подумал, что вполне могу однажды получить по своей странной почте продолжение приключений Кота или что-то совсем иное.

И стоило мне так подумать, настроение у меня улучшилось и не портится по нынешний день.

Москва — Лондон — Москва

Content

Буртяк Сергей
Кот

Глава первая. КАК ВОШЕЛ КОТ

Глава вторая. МЕЛЬНИК И ЕГО ЖИЗНЬ

Глава третья. МЕЛЬНИК И ЕГО СМЕРТЬ

Глава четвертая. ЗАВЕЩАНИЕ МЕЛЬНИКА

Глава пятая. ЕГОР И ЕГО ОДИНОЧЕСТВО

Глава шестая. КАК ВОШЕЛ КОТ — 2

Глава седьмая. ПРИНЦЕССА И КОТ

Глава восьмая. КОТ И КОРОЛЬ

Глава девятая. МАРКИЗ КАРАБАН

Глава десятая. КАК ВОШЕЛ КОТ — 3

Глава одиннадцатая. КАК СПАСТИ ЛЮДОЕДА

Глава двенадцатая. КОРОЛЬ И ХАКЕРЫ

Глава тринадцатая. КАК СОСТОЯЛОСЬ СВИДАНИЕ И ЧЕМ ЭТО ЗАКОНЧИЛОСЬ

Глава четырнадцатая. КАК ЖИВЕТСЯ БЕЗ ПРИНЦЕСС

Глава пятнадцатая. МУШКЕТЕР КОРОЛЯ

Глава шестнадцатая. ШПАГА И КИСЛАЯ МИНА

Глава семнадцатая. БРАТЬЯ И ВОДЯНОЙ

Глава восемнадцатая. СИНЯЯ БОРОДА

Глава девятнадцатая. ПОЛКОВНИК И ВОДНАЯ ГЛАДЬ

Глава двадцатая. В ЛОНДОН

Глава двадцать первая. ХИТРОСТЬ БРАУНИ

Глава двадцать вторая. КАК МЕЛЬНИКОВ ПРИШЕЛ К КОТУ

Глава двадцать третья. ПРОГУЛКИ И ПОЦЕЛУИ

Глава двадцать четвертая. ПОХИЩЕНИЕ

Глава двадцать пятая. КАК СТРЕЛЯЛИ В КОТА

Глава двадцать шестая. КАК ПОЙМАТЬ СОЛОВЬЯ

Глава двадцать седьмая. ТАУЭРСКИЙ МОСТ

Глава двадцать восьмая. СТРАХ, НЕНАВИСТЬ И НЕМНОГО ПРАКТИЧЕСКОГО ФЕХТОВАНИЯ

Глава двадцать девятая. РАЗУМЕЕТСЯ, СВАДЬБА

ЭПИЛОГ

Глава дополнительная. КАК УШЕЛ КОТ

ЭПИЛОГ II

ЭПИЛОГ III