Стэн Барстоу

ДЖОБИ

Моей матери и в память о моем отце, хоть не они мать и отец в этой повести.

1

Джозеф Барри Уэстон — а для тех, кто знал его, просто Джоби — проснулся с ощущением, что сегодня должно произойти что-то необычное, и тотчас, в те короткие секунды, когда уже не спал, но еще не вполне пробудился, вспомнил: его мать кладут в больницу.

Он полежал с открытыми глазами, глядя, как сквозь задернутые занавески сочится в комнату утреннее солнце.

Джоби не очень ясно представлял себе, что случилось с матерью, и, поскольку никто особенно не порывался просветить его на этот счет, не приставал к окружающим с расспросами. Не такой он был человек, Джоби. Он только знал, что в последнее время ей часто нездоровится, и привык видеть, как, зажмурясь от внезапного приступа боли, она хватается рукой за бок пониже груди. Местный врач, когда она в конце концов обратилась к нему, направил ее в Крессли, к тамошнему специалисту по таким болезням. Специалист сказал, что, как только освободится место, ей придется лечь в больницу, где он сможет лично ее наблюдать. С тех пор, пока тянулись недели ожидания, рука ее все чаще хваталась за бок, а обыкновение жмурить глаза сделалось как бы ее постоянной приметой. У нее испортился характер — и без того достаточно резкая, она теперь на каждом шагу взрывалась по пустякам; отец Джоби в ответ на это все больше замыкался в себе, а Джоби, всегда готовый найти ей оправдание, пытался вообразить, каково, например, человеку, если у него все время болит зуб, — в самом деле, немудрено потерять терпение…

И вот его мать кладут на несколько дней в больницу. Джоби, пока ее не выпишут, переедет к тете Дэзи, а отец поживет один; обедать сможет на работе, завтрак и чай — готовить сам. Мона, двоюродная сестра Джоби, которая недавно лишилась места и не слишком утруждает себя поисками другого, будет за скромную мзду приходить к нему стелить постель, мыть посуду и прибираться, когда надо.

Так порешили на семейном совете, хотя Джоби видел в этом мало хорошего. Во-первых, плохо без мамы (с другой стороны, конечно, надо радоваться, что она уезжает, ее там вылечат, и она опять станет похожа на себя, когда вернется домой), а во-вторых, он недолюбливал тетю Дэзи, у которой характер и подавно не сахар, даром что она святоша, каких мало.

Но ничего, все не так страшно, когда жизнь сулит столько интересного: впереди — летние каникулы, целых семь головокружительных недель, а после его ждет уже не муниципальная школа на Тинсли-роуд, куда он ходил до сих пор, а классическая школа в Крессли. Нежась в постели, он вновь переживал те минуты, когда стало известно, что ему присуждена стипендия, — волнующие минуты, когда мистер Моррисон зачитывал в актовом зале короткий список тех, кто победил на экзаменах, и Джоби, обмирая, ждал, пока не назвали его фамилию — последней, потому что она начинается с буквы «у». А потом, с трудом дотерпев до обеда, помчался домой и так запыхался, что едва не рухнул в изнеможении, пытаясь отдышаться и пролепетать непослушным языком свою потрясающую новость.

— Джоби! — послышался снизу голос матери. — Ты проснулся? Тогда спускайся скорее, завтрак готов.

Джоби встал с постели и раздвинул занавески. На улице сияло лучезарное утро, даже сквозь стекло чувствовалось, как припекает солнышко. Под окном мальчишка-газетчик, соскочив с расхлябанного велосипеда, сунул в дверь газету «Дейли геральд». Джоби газет никогда не читал, но мог сказать заранее, что весь утренний выпуск сегодня опять про Гитлера — время от времени ему бросались в глаза заголовки, да и отец постоянно ворчал, что «нынче в газетах только об Гитлере об одном и пишут». О Гитлере Джоби знал не много: что он самый главный начальник над немцами, а немцы — это воинственный народ, который любит одеваться в военную форму и маршировать с ружьями взад-вперед по улицам. Вообще-то оно бы даже здорово, но только один раз они воевали с нашими, а в прошлом году хотели было затеять новую войну, и в школе тогда всех собрали в актовом зале, роздали противогазы и велели беречь как зеницу ока. Теперь его противогаз валяется где-то на дне стенного шкафа. Джоби давно туда не заглядывал. Первое время каждый носился со своим противогазом, потом они всем надоели.

— Джоби! Завтрак остывает! Ну-ка живо спускайся, ты что, не знаешь, как мне сегодня некогда? Больше звать не буду!

Джоби крикнул: «Иду!» — и начал одеваться.

Нет, если кто и знает все на свете, так это Снап — и про знаменитых людей, и про то, что делается в других странах, а чего не знает, то выдумает. Снапу только дай, часами будет рассказывать о Гитлере, о Муссолини, о мистере Чемберлене. От него первого Джоби перенял песенку, которую два года назад ребята горланили на всех углах:

Сегодня небо синее,

Поедем в Абиссинию,

Возьмем с собой патроны и ружье.

В далекой Абиссинии

Воюет Муссолини —

Стреляет из рогатки воронье.

Снап хвастался, будто сам ее сложил, но это еще ничего не значит. Дело в том, что Снап не всегда говорит правду. Не потому, что он врун, как некоторые, а просто не всегда умеет унять свою фантазию. Такой буйной фантазии Джоби ни у кого не встречал; иной раз не оборвешь его вовремя, начнет разводить турусы на колесах, а выдает за святую истину. Мало того, он и рассказы сочиняет, Снап, исписывает целые тетрадки — о ковбоях, водолазах, летчиках, о приключениях своего дяди на гражданской войне в Испании, — у него в шкафу накопилась уже такая груда этих тетрадок, что его мать постоянно грозится выкинуть их на помойку.

Самое интересное, кстати, что при такой богатой фантазии и умении сочинять рассказы — а иные из них не уступят никакому комиксу, до того их интересно читать, — Снап учится довольно средне и не вытянул на стипендию. Так что в классическую школу Джоби придется ходить без него, и это единственное, о чем можно пожалеть. Потому что Снап — его лучший друг, классный парень, что бы ни говорили такие, как Гэс Уилсон, которые дразнят его «рыжий, красный, человек опасный» и поднимают на смех за привычку нести околесицу и за полную никчемность по части спорта.

— ДЖОБИ!

— Иду-у!

Джоби спустился по лестнице и сквозь поток материнского красноречия двинулся к столу, привычно обходя подводные камни.

— Одеться мне нормально надо? Или, по-твоему, я должен завтракать в пижаме?

— Поменьше надо спорить со старшими! Садись и ешь! Дел сегодня по горло!

Она положила ему на тарелку две сосиски и ломтики поджаренного хлеба.

— Ты, часом, не забыл, какой сегодня день?

— Да зна-аю, — протянул Джоби.

— Учти, с минуты на минуту за тобой зайдет тетя Дэзи, а у тебя ничего не готово. Тебе еще чемодан складывать.

— Чемодан? Зачем?

— Рубашки взять, пижамы, майки. Хватит и того, что тетя Дэзи будет стирать на тебя, — не заставлять же ее ходить сюда рыться в шкафу каждый раз, когда тебе пора менять белье! Хотя бы для начала дам тебе с собой все чистое.

Отец, сидя по другую сторону стола в будничных брюках и жилете, но еще без пиджака и галстука, молча жевал сосиски, прихлебывая чай из белой большой кружки. Из-под закатанных рукавов рубашки видны были мускулистые длинные руки, оплетенные голубыми четкими змейками жил.

— А можно я возьму с собой пугач и лук со стрелами?

Мать, успев налить ему чаю, уже открывала ящики буфета и складывала белье в плоский чемоданчик.

— Лук и стрелы не уместятся в чемодане, заберешь их как-нибудь вечером, когда папа вернется с работы.

— Ну хотя бы автомобильчики можно?

— Не все. Очень надо твоей тете, чтоб ей загромождали дом разным хламом! Вот кончишь завтракать, отбери себе пяток-другой. Небось не на полгода я уезжаю!

— А сколько тебя там продержат?

— Кто их ведает. Недолго, несколько дней.

— А меня будут пускать к тебе?

— Вот это нет. Ребятишек в больницу не пускают, там лежат совсем хворые, им требуется тишина.

— Я могу не шуметь. Буду сидеть тихо как мышь, если нужно.

— Порядок для всех один. И потом, ты оглянуться не успеешь, как я уже вернусь, а покамест папа придет меня проведать и все тебе расскажет.

— Непонятно, почему тебя Дэзи не может отвезти, — неожиданно проворчал отец. — Чего зря баламутить людей, срывать с работы…

— Ну, ясное дело! — вспылила мать. — Как болит голова с похмелья или же лень одолела, так мы запросто отпрашиваемся с работы, а как жену везти в больницу, это значит баламутить людей. Сказано тебе, это твое прямое дело, и заодно узнаешь все, что полагается: в какие часы разрешают посещать и прочее.

— Просто-напросто не вижу смысла швырять на ветер деньги за полдня работы, вот и все. Мы вроде бы не миллионеры.

— Правильно, зато меня теперь недели две содержать не надо — значит, на этом выгадаешь. Скажи лучше, неохота отвозить, и точка. Потому и норовишь переложить на других.

Отец насупился.

— Не люблю я больницы. Мне от них не по себе.

— Эх ты, нюня! Жаль, не тебе ложиться под нож. Тогда бы точно была причина киснуть.

Джоби резким движением вскинул голову.

— Почему нож, мама? Разве тебя собираются резать?

— Мне надо делать операцию, Джоби, но это не страшно. Их делают людям каждый день. Я очень скоро вернусь домой, цела и невредима.

Она выпрямилась, стоя спиной к окну, и тень скрыла от него выражение ее лица, только поднятая рука отчетливо выделялась на ярком солнце. На матери было ее лучшее платье, и пахло от нее как по воскресеньям.

Джоби вдруг стало страшно. Мир этих взрослых недоступен пониманию, в нем невозможно разобраться. Ему говорят — несколько дней, друг другу — две недели. А сейчас он в первый раз услышал, что его мать собираются резать. Он не подозревал, что дело так серьезно. Впервые к нему закралась мысль, что она может вообще не вернуться. Кусок сосиски застрял у него в горле, точно корка черствого хлеба.

— Не уезжай, я не хочу, — выговорил Джоби.

Слезы хлынули у него из глаз. Взрослые всегда держатся так уверенно, словно все знают и ничего не боятся. А потом приходит минута, когда ты видишь, что они тоже беззащитны, и земля уходит у тебя из-под ног.

— Не уезжай, мама, не надо!

Она уже стояла рядом, и он уткнулся лицом ей в бок, обтянутый мягкой тканью, чувствуя, как ее ладонь поглаживает его по макушке.

— Ну тихо, тихо. Ну будет, Джоби. Ты ведь у меня молодец, настоящий мужчина. Как же, сынок, мне не ехать — не поеду, кто меня вылечит? И чем я скорее лягу в больницу, тем раньше вернусь домой. Не бойся, ничего страшного нет. Ты не успеешь опомниться, а я уже буду тут как тут, живая и здоровая.

Она протянула ему батистовый платочек.

— На-ка, вытри глаза, пока не пришла тетя Дэзи. Зачем ей видеть, что ты плакал, верно?

Всхлипывая, шмыгая носом, Джоби вытер слезы.

— А теперь быстренько доедай, похоже, это уже она.

В заднюю дверь постучали.

Тетя Дэзи вслед за этим открыла бы дверь и вошла в дом, но стук повторился. Мать вышла в судомойню. Оттуда послышались невнятные голоса, и она вновь заглянула в комнату.

— Это тебя спрашивают. Сидни Прендергаст. Принесла нелегкая, и так дел невпроворот…

— Снап? — Джоби вскочил с места. — Мне нужно с ним повидаться.

Он выбежал на заднее крыльцо и припустился по двору на улицу. В отдалении, сунув руки в карманы, брел с опущенной головой Снап.

— Эй, Снап!

Снап поднял голову и оглянулся. Когда он двигался развинченной походкой на своих длинных ногах, долговязый и тощий как жердь, нескладный, выворачивая внутрь колени, точно новорожденный жеребенок, и болтая руками, чудилось, будто он вот-вот распадется на части. На носу, густо усеянном веснушками, сидели очки в стальной оправе, губастый рот широко улыбался, открывая неровные крупные зубы. Но примечательнее всего в его внешности была шапка жестких пламенно-рыжих волос. Раз увидев Снапа, его уже невозможно было спутать ни с кем, его узнавали за четверть мили.

Снап прошел несколько шагов обратно и остановился, ковыряя носком башмака грязь на краю мостовой.

— Я с утра не могу идти гулять, — сказал Джоби.

— Ага, твоя мама мне сказала.

— Ей сегодня ехать в больницу.

— Знаю, ты говорил.

— А я буду жить у тети Дэзи.

— И это говорил.

Они помолчали.

— Я, может, сам за тобой зайду после обеда, если пустят.

— Меня не будет. Мы едем с мамой в Лидс, за покупками.

— А-а…

— Чай пить пойдем в кафе.

— Понятно… Тогда лучше вечером зайду.

— Я только не знаю, в котором мы часу вернемся. Хочешь, заходи на всякий случай.

— Ладно…

Снап подошел ближе, волоча ногу по краю тротуара.

— Ты ревел, что ли?

— Нет, — сказал Джоби. — С чего это ты взял?

— Подумал так, вот и все.

— В глаз что-то попало.

— Бывает…

За Снаповой спиной из-за винной лавки на углу показались тетя Дэзи и ее дочка Мона и свернули в их сторону.

— Вон, я вижу, тетя идет, мне пора.

— Ну давай, — сказал Снап.

— Значит, увидимся, да?

— Ага, увидимся.

— Не застану вечером, завтра утром зайду за тобой.

— Договорились.

Джоби переступил с ноги на ногу.

— Тогда счастливо, Снап.

Снап поднял руку.

— Счастливо, Джоби.

Он двинулся вразвалку навстречу двум женщинам. Джоби побежал домой.

— Это надо же — Снап! — усмехнулась его мать. — И где только он сподобился подцепить такую кличку!

— Так он ведь Сидни Норман Артур Прендергаст. Сокращенно — С-Н-А-П. Ясно?

— Сидни, Норман, Артур… Фу ты, с ходу и не выговоришь. Хоть с королевской фамилией тягайся. Ишь сколько имен навьючили на шею парню, немудрено, что малость очумелый.

— Никакой он не очумелый! Голова работает — будь здоров!

— Чего-то не больно заметно.

— Он много думает, а потом пишет про это книжки.

— Да ну?

— Говорит, когда вырастет, отдаст их напечатать. Можно бы, говорит, и сейчас, только не поверят, что это он сам написал, если откроется, что ему всего одиннадцать лет, вот он и ждет, пока будет шестнадцать, а тогда пошлет издателям.

— Интересные у него мысли.

— У него их полным-полно, интересных мыслей. Ни у кого их столько нет, как у Снапа.

— Ничего, вот пойдешь в классическую школу, познакомишься с другими ребятами, и, возможно, тебя будет меньше к нему тянуть.

Джоби, не вполне улавливая ход ее рассуждений, промолчал.

— А теперь лучше бы отложил автомобильчики, какие брать с собой. Тете Дэзи давно пора быть здесь.

— Они с Моной уже идут по улице, — сообщил ей Джоби.

Отец, все еще сидя за столом, сдвинул в сторону посуду и развернул газету.

— Этому Гитлеру поганому опять неймется. Теперь на Польшу точит зуб. Вконец зарвался, прохвост.

— Вот именно, — сухо отозвалась мать. — Я так считаю, вам с Черчиллем нелишне будет его осадить.

— Пускай не мне, но кому-нибудь — самое время. Попомни мои слова, нам с ним не миновать схлестнуться.

— Тебе, во всяком случае, самое время надеть воротничок и галстук.

Уэстон посмотрел на часы.

— Сейчас только полдесятого, раньше половины одиннадцатого нам там нечего делать.

— Во-первых, неизвестно, как будет с автобусами. А потом, не люблю я приезжать в последнюю минуту.

— Джоби, смотайся-ка наверх за моим барахлишком, — сказал отец. — Оно там на комоде. Запонку поищи не забудь.

Когда Джоби, выполнив поручение, спускался по лестнице обратно, из-за двери донеслось: «Есть кто дома?» — и в комнату, благополучно завершив долгое путешествие по Рансибл-стрит, вплыла из судомойни тетя Дэзи, ведя за собою на буксире молчаливую Мону.

Тетя Дэзи приводилась его матери старшей сестрой, потом шли два брата, потом — его мать. Один из братьев содержал в Колдерфорде небольшую слесарно-водопроводную мастерскую, другой два года назад переселился в Австралию. Родив первого ребенка (умершего в младенчестве), тетя Дэзи раздобрела и осталась толстухой навсегда. Едва дыша после тяжелого подъема по крутой улице, она плюхнулась на стул и принялась отдуваться, хватая воздух открытым ртом.

— Когда уж наконец пустят автобус вверх по Рансибл-стрит, — пропыхтела она; грудь ее то вздымалась, то опадала под черным мешковатым пальто.

— Скажи Теду, пускай заведет этот разговор в автобусном парке, — сказал отец. Он взял принесенные сыном воротничок и галстук и стал, слегка подогнув колени, перед зеркальной дверцей буфета.

— Совсем не обязательно тебе было сюда тащиться, между прочим, — заметила мать. — Нам только довести Джоби до автобусной остановки, а дальше он бы и один доехал.

— Да я думала, может, пособить в чем понадобится. — Тете Дэзи, которая сопровождала сестру, когда та ездила к специалисту, было, по правде говоря, обидно, что не она везет ее в больницу. — Ты честно не хочешь? А то гляди, могу поехать.

— Не надо, Дэзи, хотя спасибо тебе, конечно. Сами справимся.

— Уж я говорил ей: раз сестра предлагает, поезжайте вместе, — сказал отец. — Какое там, и слушать не хочет.

— Давай не будем опять начинать все сначала. Меня отвезешь ты, и кончен разговор.

— Ладно, будь по-твоему — рабочий день все равно поломали.

С той минуты, как в доме появились тетя Дэзи и Мона, отца точно подменили. В брюзгливом, недовольном голосе зазвенели веселые, озорные нотки, особенно заметные, когда он обращался к племяннице.

— Чего стоишь, Мона? Здесь разрешается присесть за те же деньги.

— Садись-садись, — подхватила ее мать. — Нечего мешаться под ногами.

Мона, молча стоявшая у стола, опустилась на стул.

— Чайку не выпьешь, Дэзи? — предложила мать. — В чайнике много осталось, я только что заварила свежего.

Тетя Дэзи ответила, что никогда не откажется выпить чашку чая.

— А ты, Мона?

— Я бы лучше водички какой-нибудь, если у вас найдется.

Тетя Дэзи с матерью украдкой переглянулись. Обе считали, что Мона к двадцати двум годам недостаточно созрела и развилась, и это пристрастие к шипучке вместо чая служило лишним тому свидетельством.

Наружностью Мона пошла в отца, Джобиного дядю Теда, который работал в Транспортной компании Колдер-Валли водителем автобуса, — темноволосая, несколько вялая, с тонкой талией и большой грудью, которую она пыталась скрыть и оттого привыкла сутулиться. Левый глаз у нее слегка косил, что чуточку портило ее мрачноватое красивое лицо. Она жила и двигалась как бы в полусне, как бы поглощенная чем-то вовсе не связанным с окружающей действительностью. Часто, когда к ней обращались, она не отвечала.

Это обыкновение грезить наяву стало причиной того, что, окончив школу, Мона успела раз десять сменить работу: то на фабрике, а чаще — в местных лавочках, где она служила продавщицей. Откуда-то ее увольняли, в других случаях она уходила сама — либо работа оказывалась неподходящей, либо чересчур придирались хозяева, тщетно пытаясь стряхнуть с нее сонную одурь. Она не обрастала подружками, предпочитая одиночество, была равнодушна к увеселениям и нарядам, бережлива и потому в промежутках от одной работы до другой никогда не сидела на мели.

Джоби достал из кладовой початую бутылку ситро, а мать ополоснула чашку для Моны.

— Тебе ничего, Мона, если в чашке? Я бы дала стакан, да некогда сегодня возиться с грязной посудой.

— Забудь ты про грязную посуду, — сказала тетя Дэзи. — Мона все вымоет, не беспокойся.

— А знаешь ты, Мона, что делать без меня? — спросила мать. — Утречком забежишь, постель уберешь дяде Регу, сполоснешь посуду, какая останется после него. Ну, еще пыльной тряпочкой пройдешься кое-где, а больше тебе делать нечего. Я только на днях устраивала генеральную уборку.

Тетя Дэзи окинула взглядом комнату, точно ища, к чему бы придраться, но напрасно. Не считая грязной посуды на столе, в доме, как всегда, царили чистота и порядок: кружевные занавески свежевыстираны, мебель отполирована до блеска, нигде ни пылинки, за начищенной чугунной решеткой камина теплится огонь.

— Джобины вещички твоя мама будет подстирывать, а тебе стирать не придется, дядя Рег будет все свое отдавать в прачечную и за покупками сходит сам, когда что надо.

— А по субботам и воскресеньям будет обедать у нас, — прибавила тетя Дэзи.

Джоби, выстраивая на серванте перед маленьким окошком игрушечные машины, слушал и с каждой минутой все меньше верил, что мать уезжает ненадолго, как она это представила ему.

— Ты, Нора, знаешь, я и сама бы приходила за тебя управляться, — продолжала тетя Дэзи. — Только куда уж мне переть в такую гору по вашей улице. Да и для Моны лучше, как-никак при деле, чем дома-то околачиваться попусту.

— Ничего, мы с Моной управимся за милую душу! — все тем же непривычно веселым голосом воскликнул отец. — Верно я говорю, красавица? Пускай привыкает девушка, сгодится, когда найдет себе муженька. Или, может, успела кого приглядеть?

— Приглядит она, как же! — фыркнула тетя Дэзи. — Уж я ли ей не внушаю: такой фефеле, мол, даже насморк не подцепить, а тем более — парня. Чем плох, к примеру, Генри Мазгрейв, за три дома от нас живет. Самостоятельный молодой человек, правильный, честный. Давно бы за тобой стал ухаживать, ты только взгляни на него поласковей.

— Ой, мам! — взмолилась Мона.

— Что — ой, мам? Очнись, пришло времечко! Не век тебе жить с папой с мамой.

— Но если мне не нравится Генри Мазгрейв…

— Чем это он нехорош, скажи на милость?

— Не потому, что нехорош. Он славный. Просто не хочется мне с ним любезничать, только и всего.

— Знаешь, лучше синица в руке, чем журавль в небе, — изрекла тетя Дэзи. — Будешь принца дожидаться на белой лошади, до седых волос досидишься в старых девах. И нас с отцом тогда не будет на свете, не подскажем, как помочь горю.

— Да хватит тебе, мам!

— Ладно, живи как знаешь. Попомнишь когда-нибудь, как тебя мать учила. Гляди только, не поздно ли будет.

— Дай срок, ей тоже кто-нибудь придется по сердцу, правда, Мона? — вступился отец. — Явится суженый — и готово дело.

— Вот-вот, потакай ей.

Джоби, обозревая свою разноцветную игрушечную автоколонну, пребывал в нерешительности. Какие взять с собой? На некоторых взгляд его задерживался дольше: «роллс-ройс-фантом», «ягуар», «миджет», гоночная модель «испано-суизы»… Еще недавно среди них красовался ярко-желтый открытый «фрезер-нэш», утрата которого стала одной из трагедий его короткой жизни.

Этот автомобильчик, как и остальные, он приобрел на кровные карманные деньги — шесть пенсов, выдаваемые по субботам, — и однажды гонял его по желобку вдоль края тротуара, как вдруг крошечная машина, набрав по неведомой причине скорость, вылетела на решетку водостока и прямо у него на глазах провалилась в черную воду.

— Готов твой малый? — спросила у матери тетя Дэзи.

— Сию минуту. Только сообразит, какие машины взять с собой.

Джоби приступил к отбору, выстраивая вереницей в сторонке самых дорогих его сердцу любимцев.

— Я думала, может, до автобуса дойдем все вместе?

— До автобуса? — пренебрежительно переспросила тетя Дэзи. — Случись такое со мной, Тед доставил бы меня на такси.

Отец, с расческой и щеткой в руках, оторвался от зеркала.

— Слушай, если ей хочется на такси — пожалуйста. Скажет — я хоть сейчас схожу за угол, вызову из автомата.

— Ценно, когда человек сам проявит заботу, не дожидается, пока попросят.

— Я бабьи мысли не обучен читать. Почем я знаю, когда им…

— Нет-нет, все в порядке, — перебила мать. — Не нужно никакого такси, вот я и не просила. Спокойно доеду на автобусе. В конце концов, я не лежачая больная.

— Пусть не лежачая, а все равно больная. Неспроста же тебя, Нора, кладут в больницу!

— Какая-то болезнь во мне сидит, это точно. И сколько времени сидит, а я живу обыкновенно, все делаю. Чего же ради мне сейчас строить из себя калеку!

— Как хочешь, а то давай возьмем такси, — сказал отец. — Еще не поздно позвонить.

— Не надо, Рег. Сказала — не хочу, стало быть, не хочу… А теперь, ради бога, уберем со стола — и поехали!

2

Джоби со Снапом сидели на каменном заборе в конце улочки, где жил Снап, и болтали ногами.

— А к тете Дэзи приходил в церковь один дядечка, он рассказывал, будто они поджигают храмы. Что, скажешь, так и надо?

— Нет. Но фашисты — они бы все храмы пустили под склады оружия и боеприпасов, а это тоже не годится, правильно?

— Правильно, — согласился Джоби. — Это никуда не годится.

Честно говоря, определить, где — а точнее, на чьей стороне — правда, было крайне затруднительно. В кинокартинах, например, всегда ясно, где добро, где зло, и тот, кто прав, всегда побеждает. Ну а в действительности, притом не столь, уж отдаленной, поскольку их связывает с нею Снапов дядя, все перепутано — попробуй разберись.

— К тому же фашисты заодно с германскими наци, а мы их ненавидим, правда?

— Правда. Мой папа говорит, нам с ними не миновать драться.

— И дядя Билл так говорит. Давно бы, говорит, нужно руки им укоротить, еще когда начали безобразничать в Абиссинии.

— Кто?

— Да итальяшки!

— Мы вроде толковали про немчуру.

— Про фашистов, а итальяшки и есть фашисты. Это они с немчурой помогали фашистам в Испании. Гады паршивые!

Снап соскочил с забора и, размахивая прутом, принялся с остервенением сшибать головки чертополоха, азартно выкрикивая:

— Вот вам, гады паршивые, вонючие свиньи, падаль!

Ух ты! Прямо удивительно, до чего Снап всегда в курсе мировых событий!

— Ой, совсем забыл! — Снап замер как вкопанный в зарослях обезглавленного чертополоха. — Угадай, кого я сегодня видел в Лидсе? Нипочем не догадаешься!

— Этого, как его… — Джоби и впрямь не имел представления, о ком может идти речь, и предпочел свести разговор к шутке: — Гэри Купера.[1]

— Нет, серьезно! Пошевели мозгами!

— Ну откуда я знаю? Говори — кого?

— Могу подсказать. Это женщина.

— М-м… Мисс Роупер?

— Роупи? — Снап скорчил тошную рожу. — Вот еще! Стал бы я рассказывать, если б встретил эту старую мымру! — Он снова вспрыгнул на забор и, потрясая прутиком, точно школьной указкой, высокомерно поджал губы. — Признавайтесь, скверные мальчишки, кто сегодня пришел в школу с немытыми руками?

— А помнишь, вызывает Неда Кука к доске, а у него сзади весь подол рубашки вылез из штанов!

Приятели прыснули.

— Девчонки чуть не попадали!

— А Роупи и говорит ему… Нет, лучше ты, Снап, у тебя мирово получается!

Довольный признанием его таланта, Снап вновь поджал губы и наставил прут на воображаемого ученика.

— Можешь не щеголять перед нами своей рубашкой, Кук! Мы и так видим, что ее пора выстирать.

— Точно!

— А Куки вытаращил глаза — да как пукнет на весь класс!

Джоби покатился со смеху. То запрокидываясь назад на заборе, то пригибаясь к самым коленям, приятели хохотали, пока не иссяк запас веселости, вызванный этим воспоминанием.

— Да, но ты так и не отгадал, кого я видел, — спохватился Снап.

Джоби это уже надоело.

— Мне все равно не отгадать.

— А ты попробуй!

— Неохота.

— Ладно, тогда я не скажу.

— Ну и не надо! Подумаешь!

Снап покосился на него с хитрым видом.

— Знал бы ты, кто это, — по-другому бы запел.

— Раз ты не хочешь сказать, то я не узнаю, а не узнаю, тогда не все ли мне равно?

Вот ему и нечем крыть, подумал Джоби. Он растянулся на заборе и, глядя в небо, стал выжидать, как Снап поведет себя дальше. Ох, видно, и подмывает же его сказать!..

— Могу еще немного открыть карты. Она не простой человек, а особенный.

— Вижу, что особенный, иначе ты бы не напускал такого туману.

— То есть для тебя особенный. Она тебе очень нравится.

В тот же миг Джоби озарило. Теперь он знал, о ком речь, но показать это Снапу было никак нельзя, тогда получалось, что все его намеки справедливы.

— Знаю. Мэй Уэст.[2]

— Опять ты дурака валяешь!

Джоби поднялся и сполз с забора.

— Все, хватит. Потопали отсюда.

— Так и быть, подсказываю в третий раз. Родилась не в Англии.

— Я же говорю — Мэй Уэст.

— Э, ты нарочно притворяешься! — Снап заулыбался во весь рот, скаля косо посаженные крупные зубы. — Сам все понял, а показать боишься!

— С чего ты взял?

— Вижу, вижу! Вон как покраснел! Оттого и краснеешь, что догадался.

— Ничего я не догадался! — крикнул Джоби. — Больно нужно! И вообще — либо кончай со своими загадками, либо я пошел домой!

— Имя начинается на «э», фамилия — на «л».

— А, так это — Элси Ли!

Снап разинул рот.

— Элси Ли? Кто это?

— Моя тетка.

— Не знал до сих пор, что у тебя имеется тетка по имени Элси.

— Ну и что? Тебе не обязательно все знать.

— Нету у тебя никакой тети Элси.

— Докажи! Сказал, что есть, значит, есть!

— А я не верю.

— Ну и не верь, мне-то что. — Джоби отвернулся и пошел прочь. — Айда отсюда куда-нибудь.

Снап слез с забора и зашагал рядом.

— Куда идем?

— Сам не знаю.

— Может, успеем на выгоны?

— Не знаю. Далековато все же. Тетя Дэзи велит в девять часов быть дома.

— Сейчас, наверно, уже около того… Ну как — сказать, кого я встретил?

— Хочешь — скажи. Мне безразлично.

Наступило молчание, и сердце Джоби дрогнуло.

— Ладно уж, говори.

А все-таки наша взяла, выходит, не для него, а для Снапа в этой встрече есть что-то особенное!

Снап безмолвствовал, и Джоби смягчился еще больше.

— Не Эльзу ли Ледекер?

Снап просиял.

— Видишь, ты с самого начала догадался!

— Нет, только сейчас сообразил.

— Неправда, ты угадал сразу. Я так и знал.

— Понял по первым буквам, очень просто.

— Нет, ты еще раньше понял!

Джоби уже клял себя за то, что рассиропился и снова подставил себя под удар. И злился на Снапа, что тот воспользовался его слабостью.

Он ускорил шаг, отшвыривая в стороны камешки, лежащие на дороге.

— Погоди, — окликнул его Снап.

Джоби сделал вид, что не слышит.

— Постой, Джоби! — повторил Снап, догоняя его. — Куда ты?

Джоби ничего не ответил.

— Не обижайся, чудак. — Снап обнял его за плечи, но Джоби нетерпеливым движением сбросил его руку. — Брось, Джоби. Не злись на меня.

— Никто и не думает злиться.

— Ну да! Разве я не вижу?

— Кончай болтать, а то правда разозлюсь.

— Согласен. Ты и не думаешь злиться.

— А если даже и злюсь? Тебе-то какая печаль?

— Я не хочу. Ведь мы с тобой друзья!

Да, разозлиться на Снапа — легче легкого, но долго держать на него зло невозможно. Джоби ухватил его за руку и положил ее себе на плечо.

— Ладно уж. Конечно, друзья.

Чудесно на душе, когда дело кончается добром! Когда повздоришь с другом и помиришься — помиришься взаправду, не тая в душе обиду, — в такие минуты веришь, что все у тебя в жизни прекрасно, а если и есть мелкие неприятности, они скоро уладятся. В такие минуты совсем нетрудно вообразить, как Эльза Ледекер при встрече улыбнется и остановится поболтать с тобой, — труднее придумать, какие для нее тогда найти слова. А воображение разыгрывается, рисуя тебе все новые картины: вот Эльза идет с тобой в субботу на дешевый дневной сеанс, сидит рядом в полутьме, изредка запуская руку в твой кулек с мятными леденцами, а на экране сменяют друг друга похождения Попрыгунчика Кассиди, Хвата Гордона и Джонни Макбрауна (в двенадцати сериях).

Чего только не способно нарисовать тебе воображение! На самом деле Джоби ни разу не видел, чтобы Эльза ходила на дневные сеансы, зато однажды встретил ее, когда она с отцом и матерью шла на первый вечерний сеанс. Наверно, в закрытой частной школе города Крессли ученицам подготовительного отделения зазорно появляться на дешевых сеансах. А жаль.

Эльза приехала с родителями из Германии несколько лет тому назад. Их семья занимала половину большого дома с двумя парадными на Парк-роуд, незамощенной улице с чугунными тумбами, преграждающими автомобилям сквозной проезд. Эльзин отец имел какое-то отношение к торговле шерстью и, видно, хорошо зарабатывал, раз поселился в шикарном районе, где едва ли не у каждого, в том числе и у мистера Ледекера, собственный автомобиль. Снапов отец говорит, что Ледекеры — евреи, а уж еврей всегда сумеет неплохо устроиться, будьте покойны. Об этом доложил ему Снап, а еще он прибавил, что его дядя Билл от подобных разговоров приходит в бешенство и однажды заявил Снапову отцу, что ему место при Гитлере, пусть едет полюбуется, как расправляется Гитлер с евреями.

На это Снапов отец сказал, что, дескать, все ругают Гитлера последними словами, а того не хотят замечать, что человек целую страну опять поставил на ноги. Нам бы в Англию не мешало такого, немного расшевелить народ.

Так, говорит дядя Билл, рассуждают одни полоумные, какие ни в чем ни черта не смыслят. Расшевелить народ не мешает, это точно, но не затем, чтоб сажать над ним бесноватого, который обряжает в форму громил и дает им волю врываться в дома, стаскивать людей с постели и до смерти забивать сапогами на улице.

Это кого же забивают сапогами, полюбопытствовал Снапов отец.

Евреев, отвечал дядя Билл.

Ах евреев. Ну и правильно, пусть знают свое место.

— Что тут поднялось! — рассказывал Снап. — Дядя Билл кричит, что больше ни единой минуты не останется в нашем доме, а отец ему: скатертью дорога, не нравится — никто не держит!

— Но он все-таки не ушел, да?

— Остался. Подоспела мать, утихомирила их обоих.

Дядя Билл, брат Снаповой матери, жил у сестры с тех пор, как вернулся из Испании. Нельзя сказать, чтобы они с зятем непрерывно враждовали, но, когда речь заходила о мировой политике, дело всякий раз кончалось ссорой.

— А интересно знать, — сказал Джоби, — что это такое — евреи?

— Народ, который распял Иисуса Христа.

— Это я знаю. Но ведь то когда было!

— Мало ли что. Это было, и в наказание господь изгнал их с их земли и заставил скитаться по свету.

— И у них теперь нет своей страны?

— Нет. Они рассеяны по чужим странам во всех концах земли. Но до сих пор сохранили многие свои обычаи — допустим, ходят не в церковь, а в синагогу и не едят мясо по пятницам.

— Не, это католики не едят. — Наконец-то и ему довелось уличить Снапа в неточности! — Как, например, Маклауды с нашей улицы.

— Потом, у евреев, когда народится мальчик, ему делают обрезание.

— А мне тоже делали, — объявил Джоби. — Но я ведь не еврей!

— Чудно…

— Не пойму я что-то.

— Я и сам не понимаю, — признался Снап.

Ого! Такое тоже услышишь не каждый день!

— Ну как, махнули на выгоны? — опять предложил Снап. — Или ты домой?

— Узнать бы, сколько времени, — сказал Джоби.

Теплый, ласковый день начинал клониться к вечеру, но на дворе было совсем светло — наверняка еще слишком рано идти домой и готовиться ко сну. Но и тетку сердить лишний раз тоже нет расчета, тем более когда неизвестно, сколько у нее придется прожить.

— Знаешь, пойдем в ту сторону, а встретим кого по пути — спросим.

— Можно, — согласился Джоби.

Приятели побрели по улочке, мимо крикетного поля. По краю поля, отделяя его от улицы, узкой полоской тянулась вереница деревьев вперемежку с косматыми кустами бузины. Редкое из этих деревьев не хранило на своих ветвях, почти до самой вершины, следы их рук и ног; из-за этих кустов не однажды совершались отчаянные кавалерийские набеги на территорию неприятеля. За дальним концом поля вечернее солнце, слепя глаза, пылало в окнах Манор-лоджа, большой каменной усадьбы, некогда частного владения, отданного ныне под рабочий клуб. Если сощуриться, то даже издали разглядишь, как на веранде, мирно покуривая трубки и потягивая пиво, сидят старики, а на лужайке, за густыми, низко подстриженными кустами бирючины, склоняясь к шелковистому дерну, катают шары те, кто помоложе. Люди, которые строили Манор-лодж, знали, что делали: с веранды, обращенной на юго-запад, взгляду открывался простор за широкой долиной реки Колдер. К востоку и западу виднелись фабрики, заводы, но здесь фабричные трубы можно было пересчитать по пальцам одной руки — лишь там и сям курились терриконы, вспарывая зеленые волны холмов, катящихся к Пеннинским горам.

Обтекая крикетное поле, городок выплеснулся на луга, заполонив их на три четверти краснокирпичными муниципальными домами. Мальчики обошли их по старой тропинке, протоптанной через луг к широкому проселку, ведущему на мост над глубокой впадиной, по которой через Крессли, мимо вокзала на Трафальгарской улице, проходила железная дорога на Блэкпул.

Ватага ребят их возраста расположилась на мосту; одни топтались в пыли, а двое сидели на каменном парапете, над тридцатифутовым провалом.

— Гэс Уилсон со своей компанией, — сказал Джоби.

Мальчики остановились на обочине проселка.

— Только этих здесь не хватало, — сказал Снап. Он терпеть не мог Гэса за то, что тот не давал ему прохода насмешками. Да и никто особенно не любил Гэса, и все же он неизменно ухитрялся верховодить оравой мальчишек-сверстников.

— И что теперь делать?

— Все равно время позднее, — сказал Снап. — А тебе поздно гулять не разрешают…

— Но они нас уже заметили. Если повернем назад, подумают — испугались.

— Да я что, — сказал Снап. — Лично я не боюсь Гэса Уилсона.

— И я не боюсь. — Раз Снап позволяет себе отступить от истины, почему же нельзя ему?

— Так идем?

— Идем.

С самым независимым видом друзья направились к мосту, откуда за их приближением следил Гэс Уилсон, который восседал на парапете и, широко разведя колени, постукивал палкой по чугунным плитам. Все здесь им были хорошо знакомы, однако слова приветствия предназначались только вожаку.

— Здорово, Гэс.

— Наше вам. Куда собрался, Джоби?

— Так, никуда. А ты?

— И я туда же. Ты, я гляжу, не один! Эй, Ржавый, какую сегодня будем выдавать брехню?

— Ты чего? — сказал Снап.

— Я — ничего. А ты?

— И я ничего, — огрызнулся Снап, царапая прутом по пыльной земле.

— Много твой дядя сбил самолетов за эти дни?

— Я не говорил, что он сбивал самолеты.

— То есть как это не говорил? А кто болтал, что он целых три штуки сбил, в Испании?

— Ничего я такого не говорил.

— Значит, я, по-твоему, вру, Конопатый?

— Ты первый сказал, что я вру.

— Сравнил! То ты, а то — я!

— Ну и чем вы тут занимаетесь? — сказал Джоби, пытаясь отвлечь его внимание от Снапа.

— Так, кое-чем. За одной парочкой наблюдаем вон там, на выгоне. Голые, в чем мать родила.

— Где-е? На каком выгоне?

— Да вон они. — Гэс показал палкой. — Лезь сюда, отсюда видно.

— Смеешься небось.

— Серьезно говорю.

Джоби взглянул на него с подозрением.

— Заманишь на парапет, а потом спихнешь.

— С такой высоты? Я покамест не очумел!

— Все равно я тебе не верю.

— Стану я тебе врать! Скажите ему, ребята!

— Правда, Джоби. Не сомневайся.

— Ладно, — сказал Джоби. — Поглядим.

Он взобрался на парапет и задержался, стоя на четвереньках. Сейчас он выпрямится, и Гэс будет у него за спиной, а это неприятно. И высота неприятна, когда не за что ухватиться. Сколько раз он перебирался через речку по внешней стороне моста, но там есть за что уцепиться руками… Он разогнулся и стал во весь рост. В ногах ощущалась противная хлипкость. Джоби приказал себе не глядеть вниз и устремил взгляд на луга.

— Ну как, видно?

— Не-а.

— Может, ты не туда смотришь?

— Во все стороны смотрю. Ни фига нету.

Кто-то из Гэсовых приближенных не сдержался и хрюкнул. Не задумал ли Гэс выкинуть какой-нибудь номер там, за спиной? И оглянуться нельзя, потеряешь равновесие.

— Кончай, Гэс, — сказал Джоби. — Не валяй дурака.

— А ты стань на цыпочки, будет лучше видно.

Джоби заставил себя приподняться на цыпочки. Больше минуты ему так не простоять.

— Неужели и теперь не видишь? Вон, гляди, на самом краю!

— Разыгрываешь!

— Да нет же! Есть там парочка, и оба голые! Мы проходили мимо, они нам и говорят: «Му-у!»

— Коровы! — с возмущением проговорил Джоби. Хорошо хоть можно спрыгнуть с парапета!..

Гэс и его дружки шумно веселились.

— Купили мальчика, — приговаривал Гэс. — Ох, купили!

— Смешно — прямо жуть, — проворчал Джоби, ступая на проселок.

— А ты, Ржавый, чего не смеешься?

— Не хочу — и не смеюсь.

— Ах ты не хочешь, да?

— Не приставай к нему, Гэс, — сказал Джоби.

— А что я ему такого сделал?

— Неважно. Не приставай, и все. Он хороший парень. Мы с ним дружим.

— Пожалуйста, дружи на здоровье!

Сегодня Гэс определенно пребывал в миролюбивом настроении. В другое время он раздул бы подобный обмен любезностями до крупной ссоры — либо просто из любви к искусству, либо из желания показать себя перед другими. Хотя у Джоби серьезные столкновения с Гэсом происходили редко. Было в нем что-то такое — Джоби и сам это чувствовал, — из-за чего Гэс не решался чересчур его задирать. Не потому, что боялся. Джоби был не ахти какой мастер работать кулаками и, дойди дело до рукопашной, пожалуй, спасовал бы перед Гэсом — во всяком случае, получил бы жестокую трепку. Нет, скорее похоже было, что Гэс его уважает. Возможно, Джоби ему просто нравился. А чем — неизвестно. Трудно сказать.

К мосту приближался мужчина — колченогий, приземистый, в вельветовых коричневых штанах. На голове — засаленная кепка, шея обмотана белым шелковым шарфом, концы которого засунуты под темно-синий жилет. Он шел, подскакивая, размахивая отполированной до блеска палкой, и жевал веточку боярышника; позади, отстав на несколько шагов, меланхолически трусила борзая с удивленно выпученными глазами.

— Дяденька, вы не скажете, который час? — спросил Джоби.

— Такой, что вам всем пора по домам, — бросил через плечо мужчина.

Джоби отвернулся, скорчив рожу; Снап подпрыгивающей походкой прошел следом за мужчиной шагов десять, дурашливо подражая ему, так что даже Гэс и его свита не могли удержаться от хохота.

— Гэс, а ты не знаешь, сколько времени? — спросил Джоби.

— Время детское. А что? Неужели торопишься домой?

— Я сейчас живу у тети Дэзи, она велела быть дома к девяти.

— Серьезно? Ну, девять-то пробило давно.

— Не может быть.

— Говорю тебе, пробило, на церковных часах. Я сам слышал.

— Церковные отсюда не слыхать.

— Не хочешь — не верь, твое дело…

— Я все равно лучше двинусь. Идешь, Снап?

— Почему это ты, интересно, живешь у тетки? — спросил Гэс.

— У меня мама легла в больницу.

— Ребенка рожать?

— Не.

— А что с ней?

— Не знаю. Ей будут делать операцию.

— Ногу отрежут, что ли?

— Да нет, почему.

— Откуда ты знаешь, раз тебе неизвестно, что с ней?

— Нога ни при чем, это я знаю.

У матери было что-то неладное с грудью, но Джоби не знал, как об этом сказать, не употребив слово, которое никак не подходит, когда речь идет о родной матери.

— Отцова сестра тоже лежала в больнице, — сказал Гэс, — и ей там отрезали титьку. Теперь носит под платьем надувную, чтоб люди не замечали.

Чувствуя, как у него пылают щеки, Джоби отвернулся и зашагал назад по проселку.

— Счастливо, Гэс, я пошел.

— Пока! Счастливо! — нестройным хором донеслось ему вслед.

— Ты чего покраснел-то? — осведомился Снап, когда они отошли на порядочное расстояние.

— Ничего я не покраснел.

— Рассказывай! Идет весь красный как рак!

У Джоби часто билось сердце. Ему было страшно. Он думал о том, что может случиться в больнице с матерью.

— Просто жарко, вот и все.

Снап, не унимаясь, ломился напролом:

— Это ты из-за того, что Гэс сказал насчет отцовой сестры?

— Слушай, заткнись ты! — взорвался Джоби. — Сказано тебе, я и не думал краснеть.

Снап повел плечом.

— Пожалуйста, мне-то что, — отозвался он немного погодя.

Дальше они шли молча; Снап тащился по обочине, сшибая на ходу прутом придорожную крапиву. На углу крикетного поля, откуда Джоби до теткиного дома ближе было идти напрямик, а Снапу — в другую сторону, они остановились. Старательно отводя глаза, Снап продолжал производить опустошение в зарослях крапивы.

Джоби понимал, что друг обиделся.

— Ну что — до завтра? — сказал он.

— Угу.

— Зайти за тобой утром?

— Как хочешь.

— Сходим завтра на Джибертову плотину? Может, тритонов наловим?..

— Можно…

Джоби замялся:

— Чего я тебе скажу, Снап… Только смотри — никому! Обещаешь?

— Я вроде не трепач, — проворчал Снап.

— Побожись!

— Ей-богу, чтоб я пропал!

— Ну, это… чего Гэс говорил про отцову сестру… В общем, похоже, моей маме собираются делать то же самое.

— Я так и подумал, — сказал Снап.

Джоби взглянул на него с разочарованием.

— А как ты догадался?

— Очень просто.

— Только все равно — это тайна.

— Понятно, — сказал Снап. — Не беспокойся.

Они попрощались, и Джоби зашагал вдоль по улочке. Вскоре его поразила мысль, что матери, возможно, уже сделали операцию, — и всю остальную дорогу он уже не шел, а бежал и без двадцати пяти десять был у тети Дэзи. И получил от нее нагоняй за то, что поздно явился. Мона, поджав под себя ноги, сидела на кушетке и читала комикс, на обложке — картинка, на картинке — сестра милосердия в белом. Тетя Дэзи побывала в больнице, вместе с Джобиным отцом. Она сказала, что мама пока лежит и отдыхает, а операция назначена на послезавтра, но волноваться не надо, все сойдет благополучно.

3

Фашисты залегли за невысокой насыпью в поле позади спортплощадки. Из укрытия они вели беглый огонь по зданию школы, изрешетив пулями все южное крыло; то и дело слышался звон разбитого стекла: враг садил по окошкам. За окнами Джоби и его товарищи держали оборону; сейчас, отразив очередной бросок неприятеля на открытую полосу асфальта, они отдыхали, пряча головы за подоконниками. Рядом с Джоби на полу сидела измученная Эльза — это она во время боя без устали заряжала и перезаряжала винтовки, из которых он стрелял по врагу. Джоби улыбнулся и ободряюще тронул ее за руку.

— Не бойся, мы скоро ждем подкрепления.

Он знал, что из Понтифрактской казармы им на помощь уже выступила колонна солдат. Мистер Моррисон успел получить это донесение за минуту до того, как прервалась телефонная связь.

— Когда ты рядом, мне не страшно, — сказала Эльза. — Какой ты храбрый, Джоби!

Джоби пожал плечами.

— Я только исполняю свой долг…

Эльза подарила его лучезарной улыбкой; поверх ее головы он увидел, как, пробираясь на четвереньках вдоль цепочки бойцов, к ним приближается директор школы.

— Ну как? — спрашивал он то одного, то другого. — Не тревожьтесь, к нам спешит подмога. Нам бы только еще чуточку продержаться.

— Как тут у вас? — спросил он, когда поравнялся с Джоби и Эльзой.

— Все в порядке, сэр, — отвечал ему Джоби.

— Вот и прекрасно! Молодцы, славно деретесь! — Мистер Моррисон осторожно поднял голову и выглянул наружу. — Что ж, кажется, мы недурно их угостили, долго будут помнить. Едва ли теперь посмеют сунуться еще раз… — Он осекся и замер. — Ах ты черт! Глядите!

Джоби, вскинув винтовку, приподнялся. Один из вражеских солдат перелез через насыпь и побежал по открытой площадке к школе, держа в правой руке маленький круглый предмет.

— Ручная граната! — воскликнул директор, и тотчас Джоби спокойно промолвил:

— Предоставьте его мне, сэр.

Он успел уже взять солдата на мушку; ствол его винтовки покоился на карнизе и слегка поворачивался, держа бегущего под прицелом. Джоби хладнокровно выжидал; вот солдат остановился, выдернул чеку из гранаты, занес руку — и в то же мгновение Джоби выстрелил. Он не промахнулся; солдат рухнул как подкошенный, и граната взорвалась, взметнув в воздух осколки асфальта.

— Отличный выстрел, Джоби! — крикнул ему директор.

— Что вы, сэр, пустяки, — отрывисто отозвался Джоби, держа под прицелом насыпь, из-за которой в любую минуту мог показаться следующий.

Эльза не сводила с него глаз, и в них светилось восхищение…

Чей-то голос раздался у него над ухом.

— А? — Джоби встрепенулся; над ним стоял парикмахер в темном халате.

— Стричься, говорю, собираешься? Или так и будешь сидеть здесь до вечера?

— Ой, простите. — Джоби встал и пошел на освободившееся место.

— Где ты витал сейчас, за тридевять земель? — Парикмахер мистер Манли встряхнул салфетку, округлым привычным движением накинул ее на плечи Джоби и заткнул края ему за воротник.

— Так, задумался.

— Оно и видно. Два раза окликал тебя, и все напрасно. — Высоченный, худой, с бельмом на глазу, парикмахер, полязгивая ножницами, склонился над Джоби плакучей ивой. — Как будем стричь? Наголо? Дешево и сердито!

Джоби улыбнулся ему, глядя в зеркало, где его отражение, уменьшаясь с каждым разом, повторялось вновь и вновь, потому что прямо напротив, за спиной, висело на стене другое зеркало.

— Подровняйте, пожалуйста, на затылке и с боков, а челку не трогайте. Я отпускаю себе зачес.

— Хм-м. В таком разе изобразим тебе пробор и смажем бриллиантином, чтоб держалось.

Пока парикмахер колдовал над его головой, Джоби разглядывал флаконы, баночки и пульверизаторы, теснящиеся на трельяже. Помимо широко известных патентованных эликсиров, лосьонов и помад, мистер Манли пользовался снадобьем собственного изготовления, которое составлял у себя в каморке и разливал по чистым аптечным склянкам, снабдив их этикеткой: «Фиксатуар „Помона“. Фиксатуар стоил дешево и пользовался большим спросом у молодых щеголей и у подростков, вступающих в ту пору, когда начинают заботиться о своей наружности, — он усмирял самые непокорные вихры. Жаль только, быстро высыхал, застывая на прическе тонкой и ломкой пленкой, которая под зубцами гребешка рассыпалась и оседала на плечи, подобно густой перхоти.

— А скажи-ка ты мне, — заговорил опять парикмахер, выключив стрекочущую машинку и снова вооружаясь ножницами, — как себя чувствует твоя мамаша?

— Мама в больнице, — сказал Джоби.

— Да, слыхали.

Каждая парикмахерская в городишке служила как бы перевалочным пунктом для местных сплетен и новостей. Досужие старички — вроде того, что притулился сейчас в углу и, опершись на палку, поставленную между ног, мирно посасывает беззубым ртом дочерна прокуренную трубку, придерживая ее заскорузлыми пальцами, — просиживают здесь часами, ловя слухи и передавая их дальше в сильно приукрашенном виде, тешась нескончаемыми и бессвязными спорами о том, кто кем кому доводится и от кого ведется чей род, смакуя заново давно забытые скандальные истории и держа ушки на макушке в ожидании новых. А поглядеть со стороны — заняты старички медлительным ходом своих размышлений и все другое-прочее их словно бы не очень трогает.

— Что же, сделали ей операцию?

— Сделали, позавчера.

— Стало быть, скоро выпишут домой?

— Наверно.

— Худо небось живется без матери?

— Я покамест живу у тети Дэзи.

— Вон что! А как отец — сам себя, что ли, обихаживает?

— К нему Мона приходит убираться, моя двоюродная сестра.

— Понятно.

Правда, последнее время разговоры в парикмахерской были подчинены одной главной теме: надо ли в скором будущем ждать войны. Год назад, когда она казалась неизбежной, ее с трудом удалось предотвратить, но, видно, этому ненасытному Гитлеру все мало. Мнения посетителей расходились. Одни стояли за политику умиротворения, проводимую Чемберленом; другие, кто еще недавно обзывал Черчилля поджигателем войны, пришли к тому, что Черчилль с Иденом правы: давно надо было перевооружиться и показать Германии, что есть черта, которую ей не позволят перейти без войны. Теперь Гитлер бряцает оружием, угрожая Польше, с которой наши, оказывается, связаны договором. Неужели Гитлер не понимает, что, если он нападет на Польшу, мы тоже вступим в войну? А кстати — вступим ли? Это еще не факт. Кое-кто из завсегдатаев парикмахерской имел по этому поводу сомнения. Уж если говорить откровенно — чего ради? Какое нам дело до Польши? Вот вы, к примеру, знаете, где хоть она находится, Польша?..

Гул разговоров то утихал, то снова нарастал, переливаясь из одного конца парикмахерской в другой; изредка, в подтверждение своих доводов, кто-нибудь читал вслух выдержки из «Йоркшир пост» или «Дейли экспресс», которые поступали к мистеру Манли каждое утро. Сам мистер Манли, чикая ножницами у Джоби над головой, поминутно отрывался и тоже вставлял свои замечания, для вящей убедительности потрясая в воздухе своим длинным, тонким инструментом. Под общий шум Джоби мало-помалу снова принялся строить воздушные замки. Поводом к этому послужила случайная встреча с Эльзой на Кооперативной улице, куда она явилась с матерью за покупками. Джоби пошел следом, замедляя шаги, когда они останавливались поглядеть на какую-нибудь витрину. Один раз миссис Ледекер зашла в газетный киоск, оставив дочь на улице. Эльза стояла совсем близко, и Джоби исподтишка наблюдал за нею, мучительно соображая, под каким предлогом с ней можно заговорить. Хотя что толку? Они даже не знакомы. На мгновение ее взгляд обратился к нему — и безучастно, равнодушно скользнул дальше. Джоби подошел и, мимоходом задев рукавом ее платье, стал по другую сторону двери, у витрины. В эту минуту из киоска вновь показалась ее мать и увела Эльзу вверх по крутой улице…

Осада школы на Тинсли-роуд завершилась: на помощь к осажденным подоспела Отдельная рота Йоркширской Королевской легкой пехоты на грузовых автомобилях во главе с броневиком. Фашисты, охваченные паникой, обратились в бегство. Одно из подразделений получило приказ их преследовать и свернуло в поле. Остальные, под водительством командира, запрудили спортплощадку: им навстречу с ликующими криками высыпали защитники школы. Вернее, высыпали те, у кого хватило сил. Джоби, раненый, вышел тяжело ступая, с окровавленной повязкой на голове и рукою на перевязи. Другой рукой он опирался на плечи Эльзы, которая поддерживала теряющего силы героя…

— Опять он за свое, — произнес парикмахер.

— Чего?

— Размечтался. Витаешь за тридевять земель. Лосьон, говорю, из флакона желаешь или из пульверизатора?

— Это… из пульверизатора, — возвращаясь к действительности, сказал Джоби.

— С нашим удовольствием!

Парикмахер щедро опрыскал голову Джоби «Помоной», в сотый раз поправил ему прическу и напоследок еще разок-другой лязгнул ножницами, отхватывая торчащие волоски.

— Ну вот, — сказал он, отступая назад и любуясь своей работой. — Не узнает тебя теперь твоя симпатия.

Шутка, конечно. Джоби, стараясь не краснеть, расплатился и направился к выходу.

— Желаю твоей мамаше скорей поправиться, передай отцу, — крикнул ему вслед мистер Манли.

Немного сконфуженный собственным великолепием, Джоби шествовал по улице, изредка бережно прикасаясь пальцами к своей прическе. Да, мистер Манли не пожалел лосьона — сутки продержится, если не трогать гребешком.

Он повернул к дому. Сегодня пятница — значит, если Мона еще там, можно забрать комикс, который должны были принести вместе с утренней газетой. Почти на каждый день недели приходился свой комикс; Джоби получал два: «Чародея» по вторникам и «Удальца» по пятницам. Еще выходили «Искатель приключений» (по понедельникам), «Скиталец» (по четвергам) и «Шкипер» (по субботам). Они мало чем отличались друг от друга по содержанию, но Джоби отдавал предпочтение «Удальцу», посвященному славным делам мальчиков из школы «Красный Круг». Выбор достаточный, плюс к этому «Фильмы для мальчиков» и «Юмор на экране», — была бы охота меняться. Хотя мама не любит, когда книжки ходят по рукам. Как-то раз она поймала в доме клопа и утверждала, что его занесли вместе с комиксом… Как это он не догадался попросить, чтобы комикс захватила с собой Мона? Вдруг она уже ушла — и ему придется потом второй раз тащиться в такую даль…

В конце улицы, на ограде, сидела Эгнис Маклауд в окружении кучки парней. Эгнис недавно окончила школу, но, как видно, еще не пошла работать. Иначе не болталась бы все время на улице, где ее сразу обступали взрослые ребята или же без конца кружили рядом на велосипедах. Что они находили в этом занятии — непонятно, но, должно быть, что-то находили, раз оно им никогда не надоедало. В стороне, на отшибе, сидела Молли, младшая сестренка Эгнис — всего на год старше Джоби, — и во что-то играла сама с собой. Когда Джоби проходил мимо, она окликнула его:

— Привет, Джоби!

— Привет.

— Твоя мама не вернулась из больницы?

— Нет еще.

— А ты пока где?

— Я живу у тети Дэзи.

— А-а… Значит, в классическую пойдешь после каникул?

— Ага.

— Рад, наверно?

— Ага, я так хотел.

— Фу, а я не люблю школу! Бросить бы поскорее учиться и найти работу, как наша Эгнис!

— А разве она уже нашла?

— Ага, ее взяли продавщицей к Хансону. С понедельника начнет работать.

— Ну, я пойду, а то некогда, — сказал Джоби.

— Валяй…

— Счастливо!

— Пока, Джоби! Пускай твоя мама выздоравливает поскорее!

— Ладно, спасибо.

Чудно как-то чувствуешь себя с этой Молли. Разбитная, бойкая, во всем-то она разбирается, глаза насмешливые, озорные. И никогда не знаешь, чего она тебе ляпнет через минуту.

Дверь в доме была не заперта, но Моны не видно и не слышно. Он вошел в гостиную: кругом чисто, прибрано, из сложенной «Дейли геральд» торчит уголок его комикса. Джоби открыл его, полистал, борясь с соблазном сию же минуту, не откладывая, приняться за чтение. Внезапно до его слуха долетели невнятные голоса. Как будто бы сверху. Он шагнул к лестнице и задрал голову. Двери спален, выходящие справа и слева на крошечную площадку, были закрыты.

— Эй, кто там? — крикнул он.

Через несколько секунд дверь большой спальни отворилась, и из нее высунулась Мона.

— Джоби! Ты откуда взялся?

— Зашел за комиксом.

Она стала спускаться по лестнице, трогая рукой волосы, словно хотела проверить, не растрепаны ли они.

— Уборкой наверху занималась?

— Я поднялась поговорить с твоим папой. Он сегодня не пошел на работу, ему нездоровится.

Не глядя на него, она проскользнула мимо; Джоби последовал за ней в гостиную.

— Он лежит?

— Сейчас — да, но говорит, скоро встанет.

Он обратил внимание, что щеки у Моны горят и говорит она прерывисто, точно слегка запыхалась. Должно быть, оттого, что низко нагибалась, подметая под кроватью.

— Что с ним, не знаешь?

— Говорит, желудок расстроился. Не знаю, как он теперь будет с обедом, думала, может, сбегать купить ему жареной рыбы с картошкой или еще чего…

— Тетя Дэзи мне тоже велела купить рыбы — и денег дала.

— …а он говорит, обойдусь.

— Ясненько. Пойду загляну к нему на минуту.

— Хочешь, могу тебя подождать, пойдем домой вместе, — предложила Мона. — Здесь у меня на сегодня все.

Джоби поднялся в большую спальню. Отец лежал, натянув одеяло до подбородка, так, что видно было только его лицо. Джоби стал у кровати, глядя на него.

— Мона сказала, ты себя плохо чувствуешь.

— Ничего страшного, Джоби. Живот чего-то разладился. Пустяки. Немного полежу и встану.

— А я зашел комикс взять.

— Глядите-ка, ты подстригся!

— Ага, это меня тетя Дэзи погнала. Мистер Манли спрашивал про маму.

— Хорошо за тобой смотрит тетя Дэзи?

— Нормально. Но дома все-таки лучше.

— Я думаю! Потерпи, недолго осталось.

— Когда же мама вернется?

— Как оправится после операции, так и вернется.

— А это долго?

— Да нет. Просто первое время полагается понаблюдать за ней.

— И не лучше ей до сих пор?

— Вот приедет домой, станет лучше. Врачи по крайней мере довольны.

— Принести тебе снизу газету?

— Не нужно, я сейчас встаю.

— Тогда я пошел? Мне еще за рыбой с картошкой…

— Да-да, ступай.

Джоби повернулся было к двери, но отец остановил его.

— Погоди… Ты вот что — лучше не говори тетке, что я пропустил работу. Всполошится, то, се — ты ее знаешь. Чего доброго, надумает сама прибежать.

— Хорошо, — согласился Джоби. Что ж, это было резонно.

— И Мону предупреди, ладно?

— Ага.

— А теперь, пойдешь мимо комода, увидишь, там сверху лежит мелочь. Хватай себе шиллинг и гуляй напропалую.

— Ой, красота!

Это следовало расценивать как премию — насколько он знал, мать специально оставила тете Дэзи деньги, из которых ему еженедельно причиталось на карманные расходы.

Мона, уже готовая, ждала его внизу; они двинулись вместе по улице.

— Нашла себе девушка занятие, делать ей, что ли, нечего? — уронила Мона, когда они миновали Эгнис Маклауд и ее свиту.

— Она только и знает, что парней собирать вокруг себя.

— Вот и выскочит замуж в семнадцать лет, помяни мое слово. У таких вертихвосток всегда этим кончается.

— Ты-то, Мона, разве вообще не пойдешь замуж?

— Почему же. Настанет время — пойду.

Они помолчали.

— У папы так часто бывает с животом? — спросила Мона.

Самое странное, что на его памяти с отцом такого никогда не бывало.

— Он, видно, съел что-нибудь не то.

— М-хмм.

— Между прочим, — вспомнил Джоби, — он велел не говорить тете Дэзи, а то еще прибежит за ним ухаживать.

Он заметил, что при этих словах Мона слегка зарумянилась. Может, такие увертки ей неприятны?

— А вообще-то, если хочешь — скажи. Чего особенного?

— Нет, он, по-моему, прав. Мама человек суматошный, это точно. Ты только смотри сам после не проболтайся, тогда и вовсе напортишь.

— Это почему?

— А как же? Узнает — рассердится, что мы от нее утаили.

— Не бойся, не проболтаюсь, — успокоил ее Джоби.

Сколько разговоров из-за чепухи! Почему не сказать тете Дэзи, а уж та пускай сама решает, как ей поступить. Но уговор дороже денег…

Оставив Мону у дверей, Джоби зашел в закусочную, где торговали жареной рыбой с картофелем. Лучшим в городке считалось заведение Доусонов, хотя кое-кто утверждал, что у Нейлоров это блюдо готовят не хуже. Закусочная работала по вечерам, не считая среды и воскресенья, а также в часы обеда. Внутри было полным-полно народу. Мистер Доусон жарил, его супруга отпускала. То и дело от плиты доносилось оглушительное шипенье — это мистер Доусон опрокидывал очередное ведерко картошки в кипящий жир, — и зеркала на стене запотевали от пара. Миссис Доусон работала споро, отмеряя порции наметанным глазом и ловко заворачивая их в бумагу, но Джоби стоял к ней одиннадцатым, а перед ним — две девушки в комбинезонах, работницы с местной фабрики, и обе будут наверняка брать кульков по десять.

В ожидании своей очереди он прислонился к стенке у входа и открыл книжечку с комиксом. У него заурчало в животе. Глотать «Удальца» и заедать его рыбой с картошкой! Не зря обеденного времени в пятницу с нетерпением ждешь всю неделю!

4

— Колени три хорошенько! Отмывай дочиста, Джоби!

Джоби сидел у раковины, в которой остывал таз с мутно-серой мыльной водой.

— Ба-атюшки… — Тетя Дэзи оглядела ноги племянника. — Отродясь не видывала такой грязищи. Ведро картошки можно вырастить, честное слово!

Джоби, насупясь, повозил по коленям мохнатой рукавичкой. Он сидел без штанов, и, хотя заткнул между ногами подол рубашки, красоваться перед тетей Дэзи в столь неподобающем виде было неприятно. Это она заставила его снять штаны. Он уже готовился шмыгнуть за порог, когда в последнюю минуту ее всевидящее око заприметило необычный оттенок кожи у него на лодыжках, хотя любой нормальный человек не усмотрел бы в нем ничего особенного.

— Давай-давай, парень, — подбадривала его тетя Дэзи. — Шевелись, не жалей силенок.

— Еще опоздаю из-за этого, — пробурчал Джоби.

— А ты приналяг, не то, само собой, опоздаешь. Надо же уметь так канителиться.

— Ну-ка, — объявила Мона, появляясь на кухне, — сейчас мы их мигом отдраим!

Она схватила жесткую щетку, макнула ее в воду, натерла туалетным мылом и так рьяно напустилась на злополучные ноги, что Джоби взвыл с перекошенной физиономией.

— Ой, больно, Мона! Полегче нельзя?

— Нельзя, иначе не ототрешь. Грязь прямо въелась в кожу. Ну и ножки! У шахтера после смены и то чище — вон какие полосы лежат, где кончается штанина!

Щетка уже подбиралась к тому месту повыше колен, где самая чувствительная кожа.

— Хватит! Ты меня целиком собралась мыть, что ли?

— Ай, скажите, мы застеснялись! — Мона фыркнула, делая вид, будто хочет выдернуть из-под Джоби подол рубашки. — Сейчас поглядим, чего это у нас тут спрятано…

— Уйди! — заверещал Джоби. — Отвяжись, тебе говорят!

— Довольно, Мона! — строго одернула дочь тетя Дэзи. — Чисто вымыла?

— Сойдет. — Мона подала ему полотенце. — На, вытирайся. И как следует, не то цыпки наживешь. Ветер на дворе, холодно.

Джоби вытер ноги, вскочил и вышел в коридор надевать брюки.

— То-то, — удовлетворенно заметила тетя Дэзи, когда он вновь предстал пред ее очи. — Кто ж это тебя пустит на люди в таком виде, словно ты рвань какая с Литейного двора? Твоя мама мне бы век не простила.

Литейным двором назывался квартал городских трущоб: немытые окна без занавесок, в дверях по целым дням торчат без дела всклокоченные, неряшливо одетые женщины, стайки чумазых ребятишек копошатся в черной пыли, которую из года в год, слой за слоем сбрасывают за бревенчатый забор литейного завода. Некоторые ребята с Литейного двора учились в одной школе с Джоби. Двое или трое из них приходили умытые, в опрятной одежде; остальных — их было большинство — матери отпускали на занятия в дырявых, грязных фуфайках да стоптанных тапках на босу ногу в любое время года. Такие состояли на особом учете у школьной медсестры и после очередного осмотра у нее зачастую появлялись с обритыми головами. Дома на Литейном дворе были давным-давно предназначены на снос, однако горожане большей частью сходились во мнении, что его обитатели сумеют новые муниципальные дома за полгода тоже обратить в трущобу. Джоби однажды имел неосторожность поменяться с юным литейнодворцем комиксами и получил от матери такую затрещину, что навсегда зарекся это делать.

— Сегодня суббота, — напомнил Джоби, — ты не дашь мне на кино?

Тетя Дэзи, готовясь вздремнуть после обеда в гостиной, уже прочно обосновалась в кресле и потому велела Моне достать из ящика в буфете кошелек.

— Тебе родители сколько выдают? — Она запустила в кошелек два пальца и порылась в нем, звякая мелочью.

— Шесть пенсов. Мама разве не говорила?

— Вот, держи. Сразу-то все не транжирь.

Джоби взял шестипенсовик. Про шиллинг, полученный вчера от отца, он промолчал. От тети Дэзи всего можно ожидать, узнает — скажет, что ему и без того достаточно. Шиллинг и шесть пенсов — целое богатство! И на кино хватит, и на сладости, потом можно купить новый автомобильчик — и еще останется!

Он вышел из дому и зашагал по улице, где, сидя на ограде, его поджидал Снап.

— Куда ты пропал? — сказал он. — Я уж думал, не придешь.

— Да это все тетя Дэзи, — поморщился Джоби. Вдаваться в подробности он счел излишним. — Ничего, время есть.

— Время-то есть, но и очередь будет какая!

— Неважно.

От входа в кинотеатр по тротуару действительно протянулась очередь ярдов на сто, такого хвоста на дешевый — «двухгрошовый» — сеанс приятели еще не помнили.

— Думаешь, попадем? — усомнился Снап.

— А то нет! У тебя на верхнее место наберется капиталу?

— В обрез — наберется, но на сладкое — уже тю-тю.

Хотя дневной сеанс в субботу и называли «двухгрошовым», на самом деле два пенса стоили только билеты на жесткие места в первых шести рядах партера. Остальные места внизу стоили три пенса, а на балконе и вовсе четыре. Джоби любил ходить на балкон, там было спокойней: когда ребята, сидящие впереди, вскакивали с мест — а такое в острые моменты случалось часто, — они все равно не мешали смотреть на экран, так как ряды на балконе были расположены наклонно.

Снап встал в очередь, а Джоби отправился за лакомствами. В лавочке через дорогу, тоже отстояв изрядный хвост, он купил плитку паточного ириса, на два пенса мятных леденцов, сваренных по старинке — маслянистых, крупных, — и вернулся назад в ту минуту, когда двери кинотеатра отворились и длинная вереница подростков тронулась вперед.

Столь необычное скопление жаждущих попасть на дневной сеанс, вероятно, объяснялось тем, что сегодня показывали заключительную серию нового многосерийного кинобоевика, и каждому не терпелось узнать, как же, в конце концов, Хват Гордон разделается со своим заклятым врагом — кровожадным злодеем Мингом. То ли столкнет в бездонную огнедышащую пропасть (благо такие в изобилии попадаются на каждом шагу), то ли уложит выстрелом из лучевого пистолета. По мнению Джоби, не худо было бы, например, заманить Минга обманом на световой мост, а потом вырубить ток — пускай бы рухнул вниз с высоты небоскреба. Или можно поступить с ним так же, как он сам в одной из первых серий поступил с добрым ученым: приложить к вискам электроды и превратить его в робота. Кроме того, неясно, как решится судьба Минговых рабов, глиняных истуканов, которые служат ему, возникая из стен тайных подземных ходов в его дворце. Кто найдет способ вернуть им человеческое обличье?

Короче, приятелям было что обсудить, пока они продвигались к кассе, попутно строя предположения о том, что им сулит гвоздь программы — полнометражная картина с участием Бака Джоунза, — а также новая многосерийка. Ибо хитроумная администрация кинотеатра, своекорыстно распаляя любопытство зрителей, вслед за последней серией «Хвата Гордона» включила в программу первую серию «Джима из джунглей»…

В следующем ряду за Джоби и Снапом расположились Гэс Уилсон и несколько ребят из его компании. Рядом сидели две девочки, и Гэс, перегибаясь через соседей, то и дело сообщал одной из них, что якобы говорит про нее Томми Мастерман.

— Эй, слышь-ка, он говорит, у тебя потрясающие глаза.

— Да ну тебя! — отмахнулась девочка.

— Ясные, говорит, как небо… в дождливую погоду!

— Болтай, я на тебя — ноль внимания.

Томми ерзал на стуле, изнывая от неловкости.

— Кончай, Гэс, не надо…

— Погоди, ты же сам говорил, что она тебе нравится, верно?

— Еще чего? Когда это?

— Ладно-ладно, не темни! Говорил!

— Я? Про нее? Никогда в жизни!

Джоби оглянулся и увидел, что речь идет о девочке с Литейного двора, некрасивой, худой и прозванной Соплячка за то, что у нее постоянно текло из носу, а утирать нос она не трудилась.

— Слышь-ка, давай махнемся местами, он желает сидеть с тобой рядом.

— Пошел ты куда подальше! — отрезала Соплячка.

— Мороженого, говорит, купит тебе в перерыве, если сядешь рядом с ним.

— Перебьется! — вставил Томми. — Пускай сама покупает, у меня ни шиша в кармане.

Гэс прыснул.

— А-а, кого я вижу! Рыжий пожаловал! Учти, Рыжик, когда начнется картина, держи свой медный кумпол пониже!

— Тебе и так видно, скажешь, нет? — отозвался Снап.

— Будет не видно, заколотим тебе черепушку по самые плечи! Вот так!

Гэс положил Снапу на голову кулак и принялся колотить по нему другим.

Снап увернулся.

— Что ты вечно ко всем цепляешься, Гэс Уилсон?

— Ты про что это вякаешь, а?

— Обязательно тебе надо портить всем настроение!

— Серьезно? Ну раз так, сейчас мы тебе его испортим!

Джоби обернулся. Житья нет от этого Гэса, надоело.

— Послушай, Гэс, не заводись, по-хорошему просят.

— Мало что просят! А если я хочу!

— Ну и хоти. Мы тоже имеем право ходить в кино, не трогай нас.

— Тебя никто и не трогает.

— А к Снапу зачем привязался?

— Это не твое дело.

— Нет, мое.

— Ах так?

— Да, так. И заруби себе это на носу.

— Подумаешь! Что ты мне можешь сделать?

— Не уймешься — увидишь.

— Ой, напугал! Ну, братцы, — объявил Гэс, обращаясь к своим дружкам, — Джоби Уэстон — страшный человек. Придется с ним осторожней, еще изувечит под горячую руку!

Но Джоби уже отвернулся, оставив Гэсовы подковырки без ответа. Он не имел привычки напрашиваться на драку, но в жизни бывает всякое. Бывают случаи, когда просто необходимо постоять за себя.

Гэс, впрочем, не пошел дальше словесных выпадов. Он придумал себе другую забаву. Что-то с легким шелестом пронеслось мимо Джобиного уха — мальчишка в переднем ряду схватился за шею и стал озираться по сторонам. Это Гэс, натянув на большой и указательный пальцы резиновое колечко, пулял в публику катышками жеваной бумаги. На изготовление таких пуль шли карточки, которые вкладывают в пачки сигарет, пустые пачки, автобусные билеты. В принципе годилась любая бумага, но катышки из плотной летали лучше и больнее жалили.

Джоби отчетливо представил себе, с какой невинной рожей сидит Гэс Уилсон, пока его жертва водит глазами по задним рядам, пытаясь опознать обидчика. Едва мальчишка отвернулся, как Гэс пульнул в него еще раз. Стрелял он, надо отдать ему справедливость, метко. Мальчишка взвился на ноги, повернулся лицом к задним рядам и возмущенно завопил:

— Эй, вы, кто там стреляется бумагой? Кончайте хулиганить!

В зале начали гасить свет, и мальчишка уселся на место. В темноте у Джоби за спиной раздался сдавленный смешок. Ну и фрукт этот Гэс! Ни минуты покоя, когда он рядом.

Билетер, тщедушный пожилой человечек, расхаживая по проходам, громко шикал на тех, кто еще не угомонился. Джоби разломил надвое плитку ириса и протянул половину Снапу. Посасывая ирис, приятели рассеянно смотрели на экран, пока крутили рекламу и объявления. Это была самая скучная часть программы. Рекламу товаров, которые продавались в местных магазинах, повторяли из недели в неделю, и по-настоящему зрители утихали, только когда начинался многосерийный фильм.

Билетер, добиваясь тишины, усердствовал сегодня как никогда. Публике было невдомек, что накануне у него состоялась серьезная беседа с администратором. После субботних дневных сеансов в зале не раз обнаруживались изрезанные бритвой сиденья, и билетеру отныне было велено наводить порядок твердой рукой, а нарушителей выдворять без разговоров. Принадлежа к той породе людей, которые упиваются властью — пускай ничтожной, пусть временной, — билетер не имел ни малейшего желания лишиться ее по милости каких-то разнузданных молокососов, а с нею — прибавки к его основному жалованью.

Вот что больше всего волновало билетера в ту минуту, когда, подобно осиному жалу, щеку ему ожгла пулька из жеваной бумаги. Он направил луч фонарика на задние ряды.

— Это кто стрельнул? — спросил он. — Кто, признавайтесь!

Фонарик скользнул по рядам молчаливых лиц.

— Вы у меня дождетесь, всех выставлю за дверь, — пригрозил билетер, подбавляя в голос металла.

— Остынь, дядя, — посоветовали ему из темноты. — Сходи подставь головку под кран.

Луч фонарика описал дугу и уперся в физиономию Джоби, на которой в это мгновение играла широкая улыбка.

— Эй, как тебя, это ты стрелял?

Джоби, ослепленный, заморгал глазами, улыбка сползла с его лица.

— Вы мне?

— Да-да, тебе. Встань, подойди-ка сюда.

— А что я сделал?

— Подойди — или я тебя сам вытащу.

— Вот зараза, — с досадой проворчал Джоби.

Гэс заржал, наблюдая, как Джоби встает с места и пробирается к проходу.

— Чего это вы, не понимаю? — сказал Джоби. — Я же ничего не делал!

— Сейчас разберемся. — Билетер ухватил Джоби за плечо. — Пошли со мной вниз!

— Но я тогда пропущу последнюю серию!

— Об этом раньше надо было думать…

Он вывел Джоби по лестнице в фойе. Кассирша в своем закутке подсчитывала выручку, на прилавке перед нею выстроились рядами столбики меди и серебра.

— Выловил одного! — с торжеством объявил билетер.

— Ничего я не сделал, говорю вам, — повторил снова Джоби.

— А вот мы проверим, что у тебя в карманах, — сказал билетер. — Ну-ка, выворачивай!

Джоби повиновался. На его беду, в одном из карманов с последнего триместра, когда увлечение стрельбой из резинки достигло наивысшего предела, завалялось несколько бумажных комочков. Билетер хищно вцепился в них.

— Ага! Это что такое, по-твоему?

— Но как же я мог стрелять, когда у меня нет резинки?

— Резинка осталась в зале, ты ее бросил на пол!

Джоби кипел от бессильной обиды. Взрослые всегда так. Разве им докажешь? Для них главное — взвалить вину на человека, а за дело или нет — им без разницы.

— Это не я! Я же сказал вам. Эти бумажки у меня в кармане еще со школы!

— Может, ты обознался? — с сочувствием поглядывая на Джоби, спросила у билетера кассирша.

— Послушайте, это не я стрелял, — воззвал к ней Джоби. — Я даже знаю кто.

— Знаешь, тогда скажи.

Джоби замялся.

— Не, стучать я не стану.

— Конечно, — опять подал голос билетер. — Поскольку сам стрелял.

— Спросите хоть у товарища моего, с кем мы вместе пришли. Он тоже скажет — не я!

— Надо думать! На то он и товарищ, чтоб заступиться. В общем, некогда мне с тобой пререкаться целый день. Ступай домой.

— Как? А обратно в зал нельзя?

— Нельзя. И в следующую субботу не пущу, если попадешься мне на глаза. Катись отсюда!

— Тогда верните деньги, — сказал Джоби.

— Хм-м, даже не знаю. Сначала набезобразничают, а потом возвращай им деньги.

— Деньги с него удерживать не положено, Джордж, — заявила кассирша. Она отсчитала из столбика четыре медяка и просунула их под стекло. — Вот, на тебе. Сам виноват, натворил делов.

Джоби видел, что ей жаль его.

— Это не я виноват. Говоришь ему, а все без толку.

— Сказано — марш отсюда! — опять вмешался билетер. — И не нахальничай со старшими!

Джоби направился к выходу.

— Да чтоб я тебя больше здесь не видел! — крикнул билетер ему вслед.

На мгновение Джоби просто захлебнулся от злобы и ненависти к этому плюгавому человечку.

— А тебе пусть в другой раз залепят прямо в ухо! — ответил он.

— Пошел вон, паршивец, пока сам не заработал по уху!

Слепой дурак, поганый старый псих!..

Джоби брел от кинотеатра темнее тучи. Он не мог смириться с тем, что произошло. Да, он тоже не ангел, за ним тоже числятся грехи, но пострадать за другого, когда ты чист… Его жгла обида.

К тому же непонятно, чем теперь себя занять. Идти к тетке нельзя, пока не кончится сеанс: начнет допытываться что да почему — и не поверит его объяснениям, как не поверил билетер. На что убить эти два часа, пока все знакомые ребята смотрят фильм про Хвата Гордона? Отойдя на почтительное расстояние от кинотеатра, он прислонился к какой-то ограде и стал обдумывать положение дел. Рассчитывать, что Гэс устыдится и признает свою вину, глупо. Скорее, он животики надрывает, вспоминая об этом происшествии, а что другой попал в беду — ему наплевать. Так. Четыре пенса остались целы, итого всех его денег — шиллинг и три пенса. Можно сходить в игрушечный магазин на Джордж-стрит и купить автомобильчик, даже два, если придет фантазия. Это немного утешает, но чувство горечи и утраты все-таки сильней. И добро бы все кончилось только одним этим разом. Нет, его уже взяли на заметку. Пожалуй, вообще не пустят больше в кинотеатр, а значит — прощай кино по субботам! Можно, правда, сесть на автобус и поехать в Крессли, но это уже не то. Кинотеатры в Крессли огромные, в них как-то неуютно, кругом чужие. И билет обойдется не в четыре пенса, а во все восемь, считая проезд на автобусе, — Снапу такое не по карману. Ему самому, кстати, тоже, ведь в обычную неделю у него ни гроша сверх положенных шести пенсов. Да, плохо жить отверженным. Особенно — когда ни в чем не виноват…

Занятый своими мыслями, он простоял несколько минут, как вдруг из-за угла показалась Молли Маклауд. Еще немного, и она прошла бы мимо, не заметив его.

— Джоби! Привет! Ты чего тут делаешь?

— Да ничего особенного.

— Я думала, ты по субботам всегда в кино.

— Правильно. А сегодня что-то неохота.

Джоби и сам не знал, зачем сказал неправду, — все равно рано или поздно кто-нибудь расскажет Молли о том, что произошло. Но ему сейчас было невмоготу про это говорить, растравлять себя.

— Ты один, что ли?

— Ага. А ты куда?

— Так, прогуляться.

— Далеко?

— До железной дороги. Пошли со мной?

Джоби пожал плечами.

— Можно.

Ссутулясь, руки в брюки, он нехотя поплелся рядом с Молли. Спустя немного вспомнил про леденцы и, достав из кармана кулек, предложил ей:

— Хочешь? Угощайся.

— Ой, мятные! Блеск!

— Бери второй, не стесняйся, — в приливе щедрости сказал Джоби.

— Потом, ладно? Мне два сразу не съесть, чересчур большие.

Джоби тоже сунул в рот леденец, и они двинулись дальше, каждый с оттопыренной щекой.

До сих пор Джоби не случалось бывать с Молли вот так, вдвоем. Если кто-нибудь из ребят увидит, сразу разнесется слух, что он с ней «гуляет». Ну и пусть. Все лучше, чем слоняться в одиночку. И потом, с нею, оказывается, интересно, а он и не подозревал. Правда, трещит без умолку, но послушать — вполне свой парень. И никаких тебе нежностей, охов, ахов, не то что другие девчонки. Взять хотя бы Эльзу: с такой, как она, выставляй себя воспитанным кавалером, оберегай ее, выбирай слова, следи за своим поведением. Ну а с Молли можно держаться запросто — сама никому не даст спуску.

Да, но если бы рядом сейчас шла Эльза — ради этого он готов был бы вытерпеть что угодно. Если б Эльза по доброй воле согласилась провести два часа в его обществе, он за это с великим удовольствием на всю жизнь отказался бы от кино! И слова бы никакие не потребовались — только взяться за руки и идти с нею вот таким солнечным днем! Ничего больше не надо. Но предложи он, допустим, Молли взяться за руки (что ему, понятно, совершенно ни к чему) — смерит его своими озорными глазами и над ним же посмеется за такие нежности. А ведь они с Эльзой одной и той же загадочной породы.

Загадочная сущность девчонок обозначилась в поле зрения Джоби внезапно. Еще недавно он не усматривал в них ничего загадочного. Те же мальчишки, только как бы второго сорта: увлекаются куклами, шитьем и скачут через прыгалку, вместо того чтобы играть в футбол и лазить по деревьям. Но мир так устроен, что без них не обойдешься: из них со временем получаются женщины, а всякому мальчишке требуется мать.

Вскоре городок остался позади. Они миновали недостроенный квартал двухквартирных частных домов, где немощеная дорога терялась на площадке, заваленной штабелями нового кирпича и бутового камня, грудами песка и гравия возле растворомешалки, и вышли на тропинку, ведущую через луг к краю железнодорожной выемки. Спустились с крутого откоса по извилистой лесенке и перешли на ту сторону железной дороги по мосту в миле на запад от другого моста, где Джоби и Снапу повстречался Гэс Уилсон со своей компанией.

Молли, судя по всему, знала, куда идет, и Джоби не рассуждая шел за ней. Но в конце концов любопытство взяло верх.

— Что, так и будем шагать до самой речки? — спросил он.

— Нет, нам уже недалеко. Скоро придем.

— Куда придем?

— Куда мне нужно.

— Я так понял, ты просто идешь прогуляться?

— Да, а заодно и поискать кой-чего.

— Что-нибудь потеряла?

— Не совсем. Вернее сказать, я не кой-чего ищу, а кой-кого.

— И кого же?

— Красотку нашу.

— Эгнис?

— Ага.

— А что она тут делает?

— Это-то мне как раз и интересно узнать.

Да, загадочный они народ, девчонки. Но ему сейчас все равно нечего делать, и раз он уже отшагал такой путь, то не беда, если пройдет еще немного.

Впереди виднелась рощица, и Молли свернула на тропинку, бегущую вдоль опушки. Джоби последовал ее примеру, заранее слыша ядовитый голос Гэса Уилсона: «А Джоби гулял в лесочке с Молли Маклауд! Эй, друг, вы что там с ней делали? Птичьи гнезда ходили искать?..»

Подсматривать за ними вроде бы некому, вокруг ни души, но порой сдается, будто у Гэса Уилсона доносчики за каждым кустом. Иначе каким образом ему всегда про все известно?

— И часто Эгнис сюда ходит? — спросил он.

— Сюда или еще куда — суть не в том. Ты помолчи пока. Тс-с-с. — Она приложила палец к губам. — Подожди здесь. Я мигом.

Она зашла в рощу, и Джоби, провожая ее глазами, обнаружил, что сквозь деревья под уклон пролегла еле заметная стежка. Молли исчезла из виду, но через несколько секунд появилась опять и таинственно поманила его к себе. Когда он подошел ближе, она снова приложила палец к губам. Ступая за ней по пятам, он чуть не наткнулся на нее, когда она внезапно остановилась. Оглянулась, многозначительно посмотрела ему в глаза и показала рукой вниз, в самую гущу зелени.

От неожиданности Джоби сперва ничего не мог разобрать — и вдруг, разом, увидел. В ложбинке, на траве, лежали двое: Эгнис Маклауд и с нею парень. Лежали и целовались. Эгнис крепко обхватила парня обеими руками; платье у нее задралось.

Первым его побуждением было повернуться и уйти, как будто они могли почувствовать на себе его взгляд. Но непонятная магнетическая сила удержала его. Он присел на корточки в чащобе папоротников, наблюдая за Эгнис. Парень, наверное, не смог бы оторваться от нее, даже если бы захотел, так она плотно к нему прижималась.

Молли тронула его за руку; он обернулся — в глазах у нее плясали бесенята. Кивком головы она указала ему назад, и они отступили по той же стежке. Потом перелезли через каменную ограду в том месте, где был сделан приступок, и очутились на выгоне. Молли с ходу растянулась в высокой траве; Джоби сел рядом, жуя какой-то стебелек.

— Так и знала, что застукаю ее. — Похоже, Молли была очень этим довольна.

— Если ты наперед знала, где она, зачем было тащиться в такую даль?

— Чтобы удостовериться. — Молли стрельнула в него веселым, хитрым глазом. — Теперь, хошь не хошь, выкладывай, сестричка, шесть пенсов, а то матери скажу.

Так вот в чем дело!

— Не боишься заместо денег огрести по шее за то, что подглядывала?

— Не, она не посмеет. Знает, что нажалуюсь мамке — и тогда ее взгреют. Ей строго-настрого запретили путаться с парнями, но нашей Эгнис удержу нет!

— И ты уже добывала у нее деньги таким способом?

— Сколько раз! Если хочешь знать, я еще думаю ей накинуть. Вот начнет зарабатывать, пускай платит шиллинг. — Она плутовато покосилась на Джоби. — Ты хоть понял, чем они занимались?

Джоби пожал плечами. Образ парочки вновь возник перед ним, пробуждая смешанное чувство брезгливости и острого любопытства.

— Целовались.

— Только-то? — протянула Молли.

— Тогда не знаю. — Заливаясь краской, Джоби нагнулся сорвать новый стебелек.

— А какая разница между мужчиной и женщиной, можешь сказать? Спорим, что нет!

— Конечно, могу! — заявил Джоби со всей пренебрежительностью, на какую был способен.

— Ну, какая?

— В общем… У женщин, например, волосы длинней, чем у мужчин.

Молли расхохоталась во все горло, закрывая ладонями глаза.

— Волосы длинней! Ой мамочки! — Она отняла руки от лица. — И это все?

— Нет, почему, есть еще другие вещи… — пролепетал Джоби.

— Какие другие?

— Не знаю, как сказать словами… — Слова, которые он знал, были непристойны, и он не собирался их произносить в присутствии Молли.

Молли устремила на него странный взгляд.

— Давай я тебе покажу, какая разница?

— Зачем это?

— Неужели не интересно?

Джоби повел плечом.

— Мало ли что. — Чего она на него так уставилась? Ему было стыдно поднять глаза. Щеки у него пылали.

— Какой ты красный, — сказала Молли.

— Ну и что с того?

— Струсил, вот и краснеешь.

— Ничего я не струсил… Меня из кино сегодня выгнали.

— За что?

— Будто бы в билетера стрелял из резинки.

На Молли это, по-видимому, не произвело впечатления.

— Ну, хочешь, покажу?

— А если кто-нибудь придет?

— Здесь нас никто не увидит. Ну как, согласен?

— Подумать надо, — пробормотал Джоби…

5

В город Джоби возвращался один. Он не хотел, чтобы их с Молли видели вместе, и по пути назад обогнал ее. Сеанс только что окончился, и из кинотеатра на узкую улочку толпой валили зрители. Самые младшие, еще всецело во власти фильма, уносились вскачь на воображаемом коне, нещадно настегивая себя по крупу, и, наставив пистолетом два пальца свободной руки, отстреливались от преследователей. Джоби отыскал глазами знакомую копну рыжих волос, и в эту минуту Снап его тоже заметил.

— Джоби! Где ты был?

— Так, прошвырнулся кой-куда. Хорошая была программа?

— Ух, мировая! Какое гадство, что тебя вышибли…

— Говорил я старому черту, что он обознался, — не поверил. Дурак паршивый. А Гэс и потом бузил?

— Нет.

— Понятно. Зачем ему себя выдавать. Соображает.

— Ко мне, правда, лез. То за ухо дернет, то за волосы.

— Ага, это он может.

Кто-то налетел на Джоби с такой силой, что едва не сбил с ног; Снап успел его удержать.

— Эй, осторожней! Глядеть надо, куда идешь!

— Ой, извините!

Джоби выпрямился, повернул голову и увидел физиономию Гэса Уилсона, изображающую полную невинность.

— Что значит «извините»? Ты меня нарочно пихнул!

— Окстись, я нечаянно.

— Неужели? А когда меня погнали из кино, ты сидел сложа руки тоже нечаянно?

— Чем же я виноват, что тебя выгоняют!

— Тем, что тебя надо было гнать, а не меня!

— Это еще почему?

— Потому что пульнул в него ты, а не я, и нахамил тоже ты. Он за тобой охотился, а выловил меня.

— Надо же, как не повезло, — сказал Гэс.

— Ах, не повезло! Гэс Уилсон у нас герой! Напакостить — это пожалуйста, а как отвечать, так прячется за чужую спину!

Обстановка накалялась. Джоби чувствовал это по учащенному биению своего сердца. Он видел, что на Гэса исподтишка кидают взгляды, ожидая, как он себя поведет. Такой человек, как Гэс, обязан оберегать свою репутацию. Еще «две-три реплики — и Джоби придется либо перейти от слов к делу, либо показать всем, что он спасовал. Получается, что он вызывает Гэса на драку — драку, в которой ему заведомо не победить. Но ему уже было все равно. Наплясался он под Гэсову дудку, хватит. Негодование заглушило в нем осторожность.

Снап потянул его за рукав.

— Идем, Джоби, не связывайся.

— Танцуй, тебя никто не держит, — бросил ему Джоби через плечо. — Мне еще надо сказать пару слов герою Уилсону.

— Ты говори, да не заговаривайся, — пригрозил Гэс.

— А то что?

— А то накостыляю — своих не узнаешь.

— Ну давай! Кличь свое войско!

— Тебя, Уэстон, я и без всякого войска накостыляю.

Он толкнул Джоби в плечо. Этой искры оказалось довольно, чтобы последовал взрыв. Джоби замахнулся, врезал Гэсу справа кулаком по скуле и отскочил, пританцовывая, опустив голову в боксерской стойке. С первой минуты, как стала назревать ссора, их окружили плотным кольцом; Джоби почувствовал, как наступил кому-то на ногу, чьи-то назойливые руки пытались вытолкнуть его на середину круга. Он отпихнул их локтем.

— Не напирай, осади назад!

Место — вот что сейчас необходимо. Только на него вся надежда. Он легче Гэса и подвижней. Но стоит Гэсу войти в захват и повалить его, как исход поединка решится преимуществом в весе.

Гэс обладал хорошей реакцией, и его первый удар оказался точнее. У Джоби было такое чувство, будто его нос мгновенно распух до невиданных размеров; слезы навернулись ему на глаза. Забыв о тактических соображениях, он бросился на Гэса и стал осыпать его градом ударов. Ошеломленный яростью противника, Гэс попятился назад и, прикрыв лицо локтями, ушел в глухую защиту. Джоби сделал нырок, целя Гэсу под ребра с таким расчетом, чтобы сбить ему дыхание, но сам раскрылся и не успел опомниться, как отлетел назад от сильного удара в ухо. Зрители у него за спиной расступились, и он оказался припертым к стене.

Гэс надвинулся на него вплотную, но тут к месту происшествия подоспел старый билетер; он растолкал зевак, схватил противников за шиворот и растащил в стороны.

— Это что такое? Прекратите немедленно. — Он пригляделся и узнал Джоби. — А-а, это ты опять безобразничаешь? Тебе, по-моему, давно велено — убирайся домой!

— В кинотеатре распоряжайтесь! — крикнул ему Джоби. — А на улице не имеете права!

— Я тебе покажу «не имеете права»! Ты у меня допрыгаешься! По уху хочешь заработать? — Он оттолкнул их обоих прочь. — Все по домам! Кыш отсюда!

Волей-неволей противники пошли рядом.

— Да не забудь, что я тебе сказал! — крикнул билетер вдогонку Джоби. — Можешь не приходить на будущей неделе — я тебя не пущу!

Джоби повернулся на каблуках и приставил рупором ко рту ладонь.

— Катись в болото, старый черт! — Он отступил, столкнулся с пожилой, хорошо одетой женщиной — она остановилась, с возмущением глядя ему вслед, — и вместе с Гэсом зашагал на Главную улицу. Там оба замешкались на краю тротуара. Неподходящее место для дальнейшего выяснения отношений. Впрочем, Джоби больше не рвался в бой. Он уже отвел душу и заодно доказал, что не боится помериться силой с Гэсом. А это тоже немало.

— Дружок-то твой — испарился, — злорадно заметил Томми Мастерман.

— Не боись, никуда не денется.

— Друг называется! Чуть какая неприятность — его и след простыл.

— Зато по крайней мере не имеет моды другим устраивать неприятности, — сказал Джоби. — Хоть на том спасибо. И вообще, тебя никто не спрашивает.

Томми выразительно вздернул плечи.

— Пожалуйста! Дело твое.

— Вот именно. — Джоби отвернулся от них и смешался с толпой субботних покупателей.

Близилось время вечернего чая или раннего ужина, когда ему положено быть у тети Дэзи. Но идти туда не хотелось. После сегодняшних осложнений и треволнений его тянуло к теплу родного дома. Хотелось сесть за ужин, приготовленный руками матери, и разделить его с нею. Сейчас он тосковал по ней с особой силой, ощущал ее отсутствие, как никогда еще за эту неделю. Почему его не пускают к ней в больницу?..

И он все-таки пошел домой, где застал отца за приготовлениями к чаю. На скудно накрытом столе было лишь самое необходимое: тарелка с вилкой, отцовская кружка, сахарница, пачка масла прямо в обертке да початая булка и хлебный нож. Скатерть, вся в пятнах, свидетельствовала о том, что на ней ели целую неделю. В ожидании, пока на газовой плите закипит чайник, Уэстон открывал банку лосося. Он был в рубашке со свитером и фланелевых брюках. Когда Джоби вошел, он оглянулся.

— Здравствуй, Джоби. Как делишки?

— Нормально.

Джоби оперся на спинку стула, глядя, как отец мучается с консервным ножом. Собственно, не ножом, а открывалкой самоновейшей конструкции, от которой с первого дня было мало проку: Уэстон не раз грозился, что выкинет ее и заведет в доме обыкновенный человеческий консервный нож.

— Как твой живот — лучше? — спросил Джоби.

— Что? А-а, живот… да, все прошло.

— Ты был у мамы?

— Был, как же. Садиться начала, повеселела. Тебе велела передать, чтоб не баловался да поджидал ее домой в скором времени.

— А мне к ней нельзя? Я тоже хочу.

— Не разрешается, сынок, такое правило.

Уэстон наконец открыл банку и, помогая себе хлебным ножом, вывалил содержимое на тарелку. Потом налил кипятку в чайник для заварки.

— Ты-то пил чай?

— Нет.

— Тетя Дэзи, наверное, уже сготовила тебе поесть?

— Наверно.

— Что же ты? Нехорошо.

— Можно я лучше поем с тобой?

В первый раз с той минуты, как Джоби пришел, отец посмотрел на него внимательно.

— А как быть с теткой?

— То, что она сготовила, скоро не испортится.

— Так-то оно так… А все же, знаешь, лишнее беспокойство для нее. Ведь это какая любезность, что она тебя забрала к себе, пока нет мамы. Ее нельзя обижать.

— Мне охота попить чаю дома…

Отец замялся в нерешительности.

— Ну, один раз, я полагаю, не страшно. Лосося хочешь? Здесь хватит на двоих, а кстати, и всю банку прикончим, покуда свеженькое… Доставай себе посуду, а так у меня все готово.

Оказалось, что не совсем: Уэстон забыл насыпать в чайник заварку, и пришлось заново кипятить воду. Ворча на себя за рассеянность, он взялся пока резать хлеб. Наконец отец и сын уселись за стол друг против друга и, не говоря ни слова, принялись за еду. Молчание первым нарушил Джоби:

— Пап, а меня сегодня выставили из кино.

— Серьезно?

Джоби не поручился бы, что отец слышит его.

— Только я не виноват. Я ничего не делал. Понимаешь, это все Гэс Уилсон. Он стал стрелять из резинки, а билетер подумал на меня и выгнал. Я ему объяснял, а он не слушает.

— Надо вести себя прилично, ты разве не знаешь? — сказал Уэстон. — Иначе тебя не будут туда пускать.

— Мне и сказали, чтоб больше не приходил. Но я же вовсе ни при чем! Это Гэс Уилсон виноват.

— Гэс?

— Джон по-настоящему, но все зовут его Гэс. Не знаю почему.

— Мы, думается, знакомы с его отцом. Он бывает в клубе.

Уэстон потянулся за остатками рыбы, собираясь положить их себе, но отдернул руку.

— Тебе дать еще?

— Не, я больше не хочу.

Отец опорожнил тарелку.

— Вкусная штука, лосось. Обидно было бы открывать такую здоровую банку для меня одного.

Джоби в задумчивости наблюдал, как он ест. Странно. Он ждал, что, узнав о происшествии в кино, отец будет сердиться, пока не выяснится, что его сын пострадал напрасно. А отец как будто считает, что он провинился, но почему-то это его не трогает.

— Пап, у тебя что-нибудь случилось? — спросил он; Уэстон бросил на него быстрый взгляд.

— Не совсем, но есть кой-какие заботы.

У Джоби сердце сжалось от страха. Мир взрослых, неведомый, пугающий, был полон глубокой тайны. Этот мир поглотил его мать, он коварен, и взрослые своими недомолвками лишь подтверждают это. Вдруг ему объявят, что мать никогда не вернется? Да, это кажется невероятным, но ведь может такое случиться, может! Вспомнить хотя бы, как было у Мэри Бразертон: мать положили в больницу, и Мэри ее больше не видела. Это было только в прошлом году, и теперь Мэри живет у тетки, а ее младшая сестра и маленький братишка — у кого-то еще.

Он с усилием глотнул и выговорил:

— Это из-за мамы?

— Нет… Нет, с мамой все хорошо. На работе малость не ладится, вот и все.

Джоби не знал, верить или нет. Почему же тогда отец, что ему ни скажи, по-настоящему просто не слышит тебя?..

Они посидели молча; Уэстон курил, глядя, как догорает огонь в камине.

— Сегодня крикет будет на поле? — спросил Джоби.

— Точно. А что?

— Ты пойдешь смотреть?

— Сегодня вечером не могу, — сказал Уэстон. — Надо пойти взнос уплатить за страховку по болезни.

Джоби опять умолк. Предвечернее солнце било в окошко, заливая комнату светом; за крышами домов напротив синело чистое небо.

— Тебе не пора к тете Дэзи, как ты думаешь? Не будет она беспокоиться, куда ты запропастился?

— Да, думаю, пора.

— Вот видишь, — безучастно продолжал Уэстон. — Беги, расскажи ей, где ты был.

Джоби встал и нехотя побрел к двери.

— Пап…

— Мм?

— Насчет кино. Знаешь чего — ты, может, сходишь, поговоришь с билетером? Скажи ему, что это не я нарушал порядок, тогда меня пустят в другой раз.

— Не стоит зря волноваться, — сказал Уэстон. — Все образуется, утрясется… Ну, иди, иди. Успокой тетку.

— До свиданья, папа.

— Будь здоров. Не балуйся, слушай тетю Дэзи.

…Шагая прочь от родного дома, Джоби силился разобраться в самом себе. Чего он ищет, что ему нужно? Неужели всерьез поверил, что мать в опасности и не вернется — и никогда уже жизнь не потечет так, как прежде? Он и сам не понимал, чему верит, а чему — нет. События этого дня сгустились и засели в его душе, точно острый шип, пропоров защитную ткань между ним и внешним миром, бередя в нем тоску и неуверенность. Теперь он смотрел на мир сквозь эту прореху, и хотя все вокруг казалось почти таким же, как всегда, на самом деле все изменилось. Улицы, дома, магазины городка, где он родился и прожил всю жизнь, знакомые ему, как никакие другие улицы, дома и магазины, — все они были такие же и одновременно иные, ибо теперь он смотрел на них сквозь эту прореху. Взрослый человек, которому можно довериться, — вот кого он ищет, вот кто ему нужен; такой, чтобы поговорил с ним прямо и открыто, пускай хоть несколько минут, но всерьез, как равный с равным, без недомолвок, без ссылок на правила, без обмана под тем предлогом, что он, дескать, не поймет. Он поймет, вы только дайте ему эту возможность! Но, видно, есть лишь один человек, который, может статься, попробовал бы с ним так говорить, да и тот — вернее, та — далеко, и его к ней не пускают.

Столпотворение на Главной улице кончилось: люди разделались с субботними покупками, магазины закрывались. Джоби решил, что, пожалуй, еще не поздно заглянуть в лавку, где продают игрушечные модели, и купить вожделенные автомобильчики. Он нащупал в кармане деньги, но тут совсем близко от тротуара с мягким шорохом проехал двухэтажный автобус. По ногам Джоби прошелся сквознячок, и автобус, обогнав его, остановился невдалеке. Он шел в Крессли…

Эта мысль совместилась в мозгу мальчика с сознанием, что у него есть деньги, — в тот же миг он уже бежал к остановке; автобус тронулся, но он успел вскочить на ходу. Спина водителя показалась ему знакомой. Один беглый взгляд — и Джоби взлетел по лесенке в верхний салон. Если за рулем дядя Тед, он, проезжая, мог заметить племянника на тротуаре, но не будет знать, что тот сел в автобус.

Через десять минут он спрыгнул с подножки автобуса в центре Крессли, на краю рыночной площади. На булыжной мостовой валялись газеты, обертки от апельсинов и прочий мусор — следы дневной торговли. Джоби пошел по рядам пустых ларьков. Кое-где еще торговали, спеша сбыть с рук скоропортящийся товар, и сметливые хозяйки, оценив преимущества вечерних покупок, набивали кошелки овощами и фруктами, приобретенными за бесценок.

Все же рынок в такое время дня навевал уныние, и Джоби не стал здесь задерживаться. На другой стороне площади начиналась улица, которая вела к больнице, и Джоби пошел по ней, не совсем представляя себе, что будет дальше, зная лишь, что с каждым шагом сокращается расстояние, отделяющее его от матери. На воротах висели две таблички: вывеска, оповещающая, что здесь находится больница, и объявление, что предельная скорость транспорта на этом участке 10 миль в час.

За деревьями, меж которыми тянулась подъездная аллея, величественно вставали стены больницы, изрешеченные сотнями окон. Окна перемежались с балконами; отдельные корпуса соединялись между собой длинными застекленными переходами. И каждый корпус, подумалось Джоби, — это огромная ремонтная мастерская по починке людей. Одни выходят отсюда как новенькие. Другие — в чем-то непоправимо испорченные на всю жизнь. А третьи не выходят вообще, потому что человек — не то же, что машина, и отладить в нем все до тонкостей никто не умеет…

Из-за деревьев вынырнула «скорая помощь» и свернула к воротам. Джоби посторонился, уступая ей дорогу, поглядел, как она катит под горку, направляясь к центру города. И решительно зашагал по аллее к главному входу, от которого только что отъехала «скорая».

Проникнуть в больницу оказалось до смешного легко: его никто не остановил, потому что вокруг никого не было. То есть быть-то были — полна больница, — только ему никто не встретился. И его, как видно, никто не заметил, когда он шел по двору и поднимался по ступенькам на крыльцо. Минуту он постоял, стараясь разглядеть сквозь дверное стекло, что там внутри, потом толкнул дверь — она открылась — и вошел. В огромном пустом вестибюле на выложенном плиткой полу стояли длинные скамьи с кожаными сиденьями. Вдали прошли две сестры милосердия, их негромкий сдержанный смех гулко разнесся под сводами высокого потолка. Джоби отступил за колонну, сам толком не понимая, зачем от них прячется и чего надеется достичь своим приходом.

Сестры ушли; выждав минуты две, он отважился выглянуть из своего укрытия и пройти несколько шагов по вестибюлю. Двери, много дверей; за ними — коридоры, уходящие куда-то в глубь здания. В простенке между двумя узкими длинными окнами — написанный маслом портрет неизвестного мужчины с большими усами и в очках. Темный, наглухо застегнутый сюртук, на шее — золотая цепь, как у мэра… Кое-где на стенах висят жарко начищенные медные таблички с надписями, но их не прочесть: высоко.

Он подошел ближе, пытаясь разобрать одну из надписей, и за этим занятием — на всем виду, посреди громадного вестибюля — его застигли врасплох: дверь с круглым окошечком распахнулась, и из нее деловитой походкой вышла седая полная женщина в бело-розовой сестринской форме. Он было подумал, что его и на этот раз не заметят, но она остановилась на полдороге, повернула к нему и, не доходя шагов двадцать, сказала — ее голос, как недавно женский смех, гулко разнесся под сводами потолка:

— Молодой человек, тебе что здесь нужно?

Ее глаза блеснули за стеклами пенсне, то ли смешливо, то ли сердито. Не поймешь. С бьющимся сердцем, запинаясь, Джоби проговорил:

— Я ищу свою маму.

— Это она тебя привела?

— Нет. Я сам пришел.

Женщина окинула его взглядом с головы до ног.

— Тебя прислали лечиться? Ты что, нездоров?

Джоби затряс головой.

— Нет, я просто маму ищу.

— Она лежит у нас?

— Да. Ее сюда поместили.

— Ах вот оно что! Понимаешь, к сожалению, тебе к ней нельзя. Часы посещений закончились, да и потом, детей к больным вообще не пускают. Как фамилия-то ее?

— Миссис Уэстон… Я хотел узнать, как она себя чувствует, и пришел.

— А разве ее никто не навещает?

— К ней ходит папа. Сегодня был.

— Что ж он не сказал тебе, как она себя чувствует?

— Он говорит, все хорошо, но я хотел сам узнать.

На этот раз сестра разглядывала его так долго и внимательно, что он начал краснеть под ее взглядом; сердце у него заколотилось еще сильней. Сейчас она скажет, что ему здесь не место, чтобы он уходил и не мешался во взрослые дела. Вместо этого он услышал другое:

— Стой здесь и жди. И не вздумай никуда уходить.

Она пересекла вестибюль, завернула за угол и скрылась. Джоби стал ждать, гадая, куда она пошла и что теперь будет. Мимо, бесшумно скользя на резиновых колесах, проехала каталка, ее катил мужчина в белом халате. На каталке, укрытый до подбородка одеялом, кто-то лежал, совершенно неподвижно. Вот так, должно быть, выглядела и мама после операции: белое неживое лицо, торчащее из-под туго натянутого одеяла. Беспомощная в руках людей, которые обязаны смотреть за нею, потому что это их работа, но которым по-настоящему до нее нет дела. Да и как может быть иначе? Они ведь ее не знают. Что для них его мама? Больная, каких здесь сотни.

Он потерял счет времени, стоя в огромном пустом вестибюле; ползли минуты; он ждал, сестра все не возвращалась, и непривычная, безликая обстановка больницы давила на него гнетущей, осязаемой тяжестью. Такая даль пролегла между ним и родным домом! Не просто мили, помноженные на тревогу и страх, но и сознание — впервые в жизни, — что дом как незыблемый, надежный приют распался. Опустел. Из него изъяли душу. Теперь это четыре стены, идеальный порядок и отчужденный, озабоченный человек за столом, скудно накрытым для одинокой трапезы.

От этой картины становилось жутко. Хотелось бежать от нее, от всех видений сегодняшнего дня, сменяющих друг друга перед его мысленным взором: Эгнис Маклауд, простертая под деревьями в обнимку с парнем; дразнящая, плутоватая усмешка ее сестры Молли, полускрытой в высокой траве; позорное изгнание из кинотеатра, драка с Гэсом… Бежать от всего этого к надежному теплу материнской души! Смятение у него в сердце нарастало. Он чувствовал, что его колотит дрожь, что все его тело до боли сведено напряжением, каждая жилка натянута до предела и трепещет, словно у бегуна перед стартом.

Неудивительно поэтому, что, когда на его плечо опустилась сзади чья-то ладонь, он едва не вскрикнул от ужаса. Белый докторский халат, схваченный мимолетным взглядом, был мгновенно истолкован рассудком как символ непреложной власти. Джоби дернул плечом, вырвался и метнулся к выходу. Он услышал, как врач окликнул его, потом тяжелая дверь захлопнулась у него за спиной, и он, не вняв окрику, опрометью понесся через двор, по аллее. Лишь за воротами больницы он остановился, привалился к забору и изо всех сил прижал к груди скрещенные руки, словно хотел выдавить наружу боль, разрывающую ему легкие.

Только теперь у него хлынули слезы. На улице было безлюдно, но это не имело значения: он рыдал, не заботясь о том, что его могут увидеть и что плакать — стыдно. Рыдал, словно его мать и вправду умерла. Пьяный от горя, шатаясь под его бременем, он тронулся в путь, едва передвигая ноги. Через каждые пять шагов он останавливался и, облокотясь на забор, прятал лицо в ладонях — так, мало-помалу, он и спустился по пустынной улице на рыночную площадь.

Тетя Дэзи метала громы и молнии. В сердцах отшвыривая все, что ни попадется под руку, она готовила племяннику ужин, которого он, по ее словам, никак не заслужил. Джоби, бледный и молчаливый, пригорюнился у стола и, чем сильнее она бушевала, тем больше замыкался в себе; слова оправдания не шли ему на язык. Она волнуется, с ума сходит, возмущалась тетка, ей за него отвечать, а он пропал невесть куда! Мона в поисках его обегала весь город, уже в полицию собирались заявить…

Мона встретила его на улице, когда второй раз шла наведаться к его отцу, — «шагает себе вразвалочку и в ус не дует!». Из Крессли Джоби вернулся пешком через поля и еще с полчаса слонялся по окраине городка, медля идти к тетке — лишь отчасти из страха, что ему влетит за опоздание.

— Мало этого, так тебя, говорят, вдобавок прогнали сегодня из кинотеатра!

Джоби даже не дал себе труда полюбопытствовать, откуда это ей известно. У взрослых повсюду глаза и уши.

— Я не виноват.

— Конечно! А что явился на ночь глядючи — тоже не виноват?

Джоби вновь погрузился в молчание, вперив взгляд в поставленную перед ним тарелку с двумя ломтиками хлеба в мясном соусе. Он взял один и откусил кусочек. Хлеб был сухой, невкусный. Джоби жевал его, чувствуя, что проглотить ни за что не сможет.

— Я-то думала, ты хороший мальчик, слушаешь старших, — продолжала тетя Дэзи. — А выходит, что ошибалась. Мы еще посмотрим, что скажет твой папа. Если ты и дальше так собираешься себя вести, пускай тогда лучше забирает тебя домой… А ну-ка ешь давай — да отправляйся спать.

Джоби отодвинул от себя тарелку.

— Мне не хочется.

— Вот еще новости! Что же ты молчал, когда я тебе собирала ужинать?

Джоби опустил голову на руки. Только бы стерпеть, не расплакаться…

— Мам, не трогай его, — сказала Мона. — Ему и без того худо, разве не видишь?

— А мне хорошо? Сиди тут, жди его столько часов, ломай голову — куда подевался, не стряслось ли чего…

— Ты что это, Джоби, сам не свой? — спросила Мона, кладя ему руку на плечо. — Может, обидел кто-нибудь или еще что?

— Нет. — Джоби отвернулся. Ничего он не станет объяснять при тете Дэзи, раз она с самого начала ополчилась против него. Он их всех ненавидит, этих взрослых! Всех, кроме одной, но про это он никому не скажет…

6

Назавтра, в воскресенье, Джоби по настоянию тетки дважды сопровождал ее в церковь. Церковь, в которую ходила тетя Дэзи, была довольно крайнего толка, в ней ощутимо присутствовал миссионерский дух. Большинство прихожан составляли «новообращенные» — иначе говоря, люди, которые, не довольствуясь исправным посещением храма, во время какой-нибудь службы — чаще всего на специальном субботнем собрании евангелистов — на глазах у всех поднимались с места, выходили вперед и, став на колени перед кафедрой, налагали на себя обет служения господу. Иные из них почитали своим долгом изъявлять проповеднику свое одобрение весьма громогласно и в особо чувствительных местах прерывали его возгласами: «Аллилуйя!» и «Слава тебе, боже, слава тебе!» Они, эти люди, презрев, если верить тете Дэзи, криводушие, мишуру и пустозвонство, свойственные церковным обрядам, «чтили господа в душе своей, всею своей повседневной жизнью». Сама тетя Дэзи, заручась персональным спасением, не обнаруживала умиления или радости, скорее склонность зорко подмечать с высоты своей непогрешимости чужие промахи и недостатки и осуждать их без доброты и сострадания. Интересно, размышлял порой Джоби, на всех ли действует подобным образом праведная жизнь…

Утреннюю проповедь читал некий мистер Фезерстон, о котором тетя Дэзи неизменно отзывалась с похвалой. Он был до того мал росточком, что, когда взошел на кафедру, на виду осталось не так уж много: сверкающая круглая лысина да пористый нос картошкой, из которого выбивался наружу целый лес кучерявых седых волос. Хилость телосложения мистер Фезерстон возмещал напором красноречия и убежденностью в правоте того, что изрекал. Тему для своей проповеди он избрал крайне злободневную. Он отрицал как необходимость войны, так и ее неизбежность. Войны, полагал он, не будет, хотя имеются у нас в стране такие, кто опрометчивостью своих речей и поступков делает все, чтобы ее спровоцировать. В основу проповеди он положил цитату из Евангелия от Матфея, глава 15, стих 8 и 9: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». Говорил он, как не преминула отметить тетя Дэзи, не по бумажке (что являлось в ее глазах свидетельством неоспоримых достоинств проповедника) — перед ним лежала только Библия — и разглагольствовал целый час, а Джоби тем временем томился, ерзая на жестком, отполированном богомольными задами сиденье, отгороженный по одну сторону сосредоточенным, немигающим взглядом тети Дэзи, по другую — бессмысленным от скуки взором Моны, и в сотый раз принимался разглядывать то собственные руки, то чисто вымытые розовые колени, то пылинки, пляшущие на солнечных дорожках, то светозарную лысину мистера Фезерстона, подпрыгивающую над краем кафедры в такт вдохновенным словам, чья мощь то и дело исторгала из глоток паствы, не шибко сдержанной в проявлении своих чувств, дружные вопли: «Аллилуйя!», «Слава тебе, боже, слава тебе!»

Не обошлось без досадной помехи: какой-то слабонервной старушке в задних рядах сделалось дурно — и ее пришлось вынести на свежий воздух, что сопровождалось топотом и шарканьем ног, стуком о задеваемые предметы, а остальная часть прихожан делала вид, будто ничего не слышит. Мистер Фезерстон, однако, сумел удержаться на высоте положения: мимоходом выразив сочувствие «нашей бедной сестре», он с удвоенным, Джоби даже сказал бы — чрезмерным, жаром вернулся к прерванной проповеди. Чрезмерным, потому что почел за благо ухлопать еще минут пятнадцать на краткое повторение того, что было сказано вначале, — с тем, по всей видимости, чтобы предотвратить возможность сбоя или срыва во время победного шествия к финалу.

Шествие завершилось полным триумфом и в соответствующей обстановке, без всяких сомнений, вызвало бы продолжительные аплодисменты. За неимением оной дело ограничилось тем, что немногие счастливцы, лично знакомые с мистером Фезерстоном, — в том числе тетя Дэзи — задержались после проповеди и принесли ему свои поздравления. Тете Дэзи мистер Фезерстон пожал руку и сказал, что рад ее видеть. Мону он наградил слабой улыбкой, а Джоби погладил по голове и спросил, не состоит ли он в Лиге юных евангелистов. Услышав, что не состоит, мистер Фезерстон извлек из портфеля пачку печатных брошюрок, в которых, по его словам, про нее все рассказано. Пролистав их впоследствии, Джоби обнаружил, что там содержатся главным образом длинные списки вопросов и, чтобы ответить на них, нужно читать Новый завет. Если послать ответы в штаб Лиги в Лондоне, тебе за это вышлют Новый завет в роскошном издании карманного формата, с цветными иллюстрациями и значок, удостоверяющий, что ты — член Лиги, обязуешься выполнять ее правила и содействовать достижению ее целей. Человеку, который обожает читать и состоять членом обществ и организаций (Джоби основал на своем веку не одно тайное общество), такое предложение не может не прийтись по душе — жаль только, не удалось употребить с пользой время, отвечая на вопросы, пока мистер Фезерстон читал проповедь.

К обеду пришел отец, но, поскольку тетя Дэзи по воскресеньям проводила утренние часы не у плиты, а а церкви, всем пришлось довольствоваться холодными остатками вчерашнего мяса с вареной картошкой и цветной капустой. За стол сели вчетвером. У дяди Теда на воскресенье выпал рабочий день, что при его роде занятий бывало неизбежно, хоть и противоречило убеждениям тети Дэзи. Джоби надеялся, что тетка вчера вечером в достаточной мере спустила пары и сочтет излишним докладывать отцу о его проступке. Однако он не учел, сколь сильно в ней чувство долга и стремление при всяком удобном случае напоминать людям, как она себя обременяет, оказывая им услуги. Подавая на стол, она сообщила Уэстону о вчерашнем происшествии.

— Что я могу сказать, Дэзи. Он пришел, попросил разрешения попить со мной чаю, а после я сразу послал его сюда и велел сказать тебе, где он был.

— Многовато же ему потребовалось времени на дорогу! Почитай что к десяти часам явился.

— Где же ты, такой-сякой, столько времени болтался? — спросил Уэстон раздраженно, а впрочем, без особого возмущения.

— Так, гулял, — буркнул Джоби.

— Разве тебе не было сказано, чтобы шел прямиком сюда и объяснил тете Дэзи, где задержался?

— Угу.

— Почему же ты не послушал?

— Забыл.

Тетя Дэзи негодующе фыркнула. Уэстон погрозил сыну ножом.

— Знаешь что, ты у меня не выкамаривай. Ремня захотел? Тетя Дэзи изо всех сил старается нам помочь, а ты ее расстраиваешь? Мало нам огорчений, что мама в больнице, так еще ты будешь подбавлять! Слышишь, что тебе отец говорит?

Джоби кивнул.

— Тогда подумай над моими словами. Не то покажу тебе где раки зимуют.

— Я думаю, он очень тревожится из-за своей мамы, — сказала Мона. — Верно, Джоби?

— С какой это стати ему тревожиться? Я говорил, у нее все идет нормально. А вот она как бы действительно не начала тревожиться, когда узнает про его художества.

— Ты ей не говори, пап, — взмолился Джоби. — Не скажешь?

— А что я, по-твоему, должен сказать, если она будет спрашивать, как ты себя ведешь?

— Я не хочу, чтобы она расстраивалась.

— Почему же ты раньше об этом не подумал, а?

Где-то в этих взрослых рассуждениях таилась погрешность, хотя Джоби и затруднился бы определить, какая именно. Во всяком случае, получалось, что из чувства долга люди большей частью непременно должны доставить другому человеку неприятность.

— Ты собираешься к ней сегодня?

— Да. И тетя Дэзи со мной поедет.

Джоби подумал.

— Если я напишу ей письмо, ты передашь?

— Это можно, — согласился Уэстон.

— Вдруг она мне тоже ответит что-нибудь.

— Ну-ну. Почему бы и нет.

— Что ж, ехать так ехать, — сказала тетя Дэзи. — Опаздывать тоже нет смысла.

— О грязной посуде можешь не думать, — сказала Мона. — Я все вымою.

— Ты мой, а я буду вытирать, — сказал Джобин отец. — Вдвое быстрее пойдет дело. Да и потом, особенно торопиться некуда. На двухчасовом автобусе вполне успеем доехать вовремя.

— Да? Тогда пойти разве прилечь минут на десять, — сказала тетя Дэзи. — Люблю, грешница, прилечь отдохнуть в воскресный день.

Тотчас после обеда тетя Дэзи удалилась наверх вздремнуть, а отец последовал за Моной на кухню мыть посуду. Джоби, взяв лист чистой бумаги, подсел к столу и принялся грызть карандаш, соображая, как составить письмо матери. Наконец письмо было написано и вложено в конверт, полученный от Моны: оставалось лишь вручить его отцу, чтобы тот не позабыл о нем впопыхах. В коридоре у лестницы Джоби остановился заклеить конверт, потом приложил его к стене и надписал: «Маме». Слышно было, как на кухне отец переговаривается с Моной; вдруг Мона ойкнула и залилась мелким смехом, будто ее кто-то щекотал.

— Пусти сейчас же! Ведь обоим не поздоровится…

Джоби никогда не слышал, чтобы Мона так разговаривала с его отцом. Они, наверно, не знали, что он стоит так близко. Дверь судомойни была слегка приоткрыта; он сделал несколько шагов по плетеному толстому коврику у подножия лестницы и заглянул в щель, откуда доносился Монин голос.

— Да образумься ты! С минуты на минуту спустится мама! За стенкой Джоби сидит!

В большом зеркале на стене судомойни, перед которым обычно брился дядя Тед, Джоби увидел отражение: его отец и Мона стояли вплотную лицом друг к другу. Отец нагнулся и поцеловал Мону в губы. Она оттолкнула его.

— Перестань, ты что — сдурел?

Джоби неслышно вернулся назад в гостиную. Не успел он сесть за стол и подвинуть к себе комикс, как вошла Мона.

— А-а, значит, уже написал письмо? Быстро!

— Оно короткое получилось, — сказал Джоби.

— Ошибок не насажал, будем надеяться?

— Я пишу без ошибок. По письму всегда был на первом месте в нашем классе.

— Нет, у меня беда с правописанием, — призналась Мона. — И вообще, я ненавижу писать письма. Никогда в них не скажешь ничего путного.

— А где папа?

— Он там умывается под краном… Что бы нам с тобой на сегодня придумать интересное? Хочешь, давай прокатимся с ними на автобусе и погуляем по парку, пока они будут в больнице.

— Но тетя Дэзи вроде велела, чтобы я шел в воскресную школу?

— Ах да, совсем забыла! Правильно, сходи. Будешь пропускать раз за разом, лишат награды.

— Все равно мне туда неохота, — сказал Джоби.

Вошел Уэстон, стирая тыльной стороной руки приставшие к подбородку ворсинки от полотенца.

— Куда это тебе неохота? Делай, что велят, и хватит рассуждать — охота, неохота! Письмо у тебя готово?

Джоби дал ему конверт.

— Ты только не забудь ей отдать, ладно? И попроси, чтобы написала ответ.

— Не знаю, будет ли у нее время при нас заниматься письмами, — сказал Уэстон. — В крайнем случае напишет, когда мы уйдем, а в следующий раз передаст.

— Спроси, может, она знает, когда ее отпустят домой.

— Да, поглядим, что ей про это известно.

На лестнице послышалась тяжелая мерная поступь тети Дэзи; Джоби выскочил на улицу и направился к центру городка. Воскресную школу он посещал не при теткиной церкви, а при своей — вернее, это у них дома только говорилось так: «наша церковь»; его мать последнее время бывала там все реже, а отец и вовсе никогда не относился к числу усердных прихожан. По дороге Джоби встретились Гэс Уилсон и Томми Мастерман. Они сидели на заборе и по очереди прикладывались к бутылке лимонада. В воскресную школу ни тот, ни другой не ходил, и в этот великолепный солнечный день нельзя было не позавидовать их вольному житью. Обойти их стороной Джоби не мог; у него мелькнула мысль, не удалось ли им пронюхать заранее, что он пойдет этой дорогой, — не подстерегают ли они его, чтобы вынудить довести до конца вчерашнюю драку. Но нет, они поздоровались с ним вполне беззлобно.

— Здорово, Джоби. Ты далеко?

— В воскресную школу.

— На кой?

— Значит, надо.

— Дружка-приятеля своего давно видел?

Ну, это еще неизвестно, будет ли Снап ему теперь приятелем, после того, как вчера сбежал, едва лишь учуял неладное.

— Вчера видел. А что?

— Ты ничего не слыхал про его дядю?

— Нет. При чем тут его дядя?

— Он повесился.

Веселые шуточки придумывает Гэс Уилсон.

— Остряки. — Он перевел взгляд с Гэса на Томми и вдруг почувствовал, что на этот раз они не шутят.

Гэс помотал головой.

— Вот те крест. Вчера вечером на подтяжках повесился в уборной.

— Слушай… с чего это он?

— А я знаю? Возможно, записку оставил, тогда будет ясно.

Джоби не так уж часто бывал у Снапа и видел Снапова дядю всего несколько раз. Худой, с темными, рано поредевшими волосами, неразговорчивый — не считая тех случаев, когда сцеплялся с зятем, ну и, надо полагать, когда рассказывал племяннику о гражданской войне в Испании. Правда, у Снапа никогда не поймешь, где кончается то, что ему рассказали, и начинается то, что насочинял он сам.

— Говорят, это Снап его нашел, — продолжал Гэс. — Пошел в уборную, открывает дверь — а он висит. На подтяжках. — Он протянул Джоби бутылку с лимонадом. — На, глотни — хочешь?

Джоби покачал головой.

— Не, я пойду. Здесь через минуту отец появится с тетей Дэзи, а мне уже полагается быть в воскресной школе.

Гэс передал бутылку Томми и спрыгнул с забора.

— Пошли, мы тебя немного проводим.

В тех местах, где тротуар был широкий, они шагали рядом, где нет — Томми поминутно соскакивал на мостовую.

Снапов дядя покончил с собой. Подумать только… Зачем? Зачем люди вообще кончают жизнь самоубийством? И Снап нашел его. Вот ужас-то…

— Я, например, если б задумал себя прикончить, нипочем бы не стал вешаться, — рассуждал Гэс. — Тем более на подтяжках. Когда убийцу вешают, то петлю завязывают здоровым узлом, и этот узел ломает преступнику шею в ту минуту, как он проваливается в люк. А с подтяжками совсем другая механика, тут просто умираешь от удушья, да притом не сразу, а медленно…

— Я бы лично бросился под поезд, — объявил Томми.

— Чтобы тебя изрубило на мелкие кусочки?

— Зато быстро по крайней мере.

— Нет, застрелиться — вот это класс! — Гэс приставил два пальца к виску. — Спустил курок, бабах — и амба!

— А где возьмешь пистолет?

— Ну, тогда прыгнуть с высокого дома.

— Или утопиться, ага?

— Неверное дело. Вдруг передумаешь и выплывешь. А ты, Джоби, какой бы выбрал способ?

— Не знаю.

— Еще можно аспирина наглотаться на ночь, — сказал Томми. — Заснешь — и не проснешься.

— Тоже будет время раздумать.

— Или надышаться газом.

— Ага, это способ неплохой. Только газ очень воняет противно.

— Или перерезать себе глотку.

— Э, на такое у тебя воли не хватит, слишком больно.

— Чтобы покончить с собой, вообще нужна большая воля.

— Наоборот, — сказал Гэс. — На это идут одни слабаки.

— Я думаю, Снапова дядю не назовешь слабаком, — сказал Джоби.

— Чего же он тогда вздумал вешаться?

— Да, но он поехал воевать в Испанию — кто его заставлял?

— Может, просто не мог представить, как ему там круто придется.

— Вообще, неизвестно еще, по какой причине он повесился, так?

— Да, если только он не оставил записку. Многие, кто кончает с собой, оставляют.

— Не все.

— Не все, но многие.

Они дошли до Главной улицы. В двухстах ярдах виднелся портик внушительного здания уэслианской церкви. Занятия воскресной школы проводились в отдельном помещении позади церкви, которое сдавали также для свадебных приемов, концертов и любительских спектаклей. На другой стороне улицы Джоби заметил одну из своих преподавательниц, мисс Джессоп, — в сером костюме, в шляпке, украшенной искусственными цветами, она вышагивала по тротуару, прямая как палка. Мисс Джессоп питала слабость к шляпам и часто их меняла. Шляпы она обычно носила броские, а подчас и легкомысленные, Джоби всегда удивлялся, каким образом это пристрастие уживается у мисс Джессоп с неприступной суровостью и отсутствием чувства юмора.

— Мне пора, — сказал он, — а то опоздаю.

— Махнем лучше с нами, а? — предложил Гэс.

— Куда это?

— В Крессли. Там сегодня в парке играет духовой оркестр. Ну пропустишь школу разок — кто узнает?

Действительно, некому проверять, был он в школе или не был.

— Только мне обязательно надо пораньше вернуться.

— Да мы ненадолго. Решили? Чего тут думать, не понимаю! — Гэс оглянулся через плечо. — Смотри, вон, кстати, и автобус подходит. Бежим!

Они с Томми припустили к автобусной остановке; секунду Джоби еще колебался, потом кинулся вдогонку. Когда они добежали, автобус как раз сбавлял ход, и Джоби, пораженный внезапным опасением, покосился на кабину водителя. Но ему опять повезло: там сидел не дядя Тед. На обратном пути нужно быть осторожней, подумал он, да и в Крессли рот не разевать — чего доброго, напорешься на отца с тетей Дэзи. А так никто и не дознается, что он прогулял занятия. И вообще, это уж чересчур: утром и вечером — в церковь, днем — в воскресную школу. Мама никогда бы с ним так не обошлась. Такое может прийти в голову одной тете Дэзи.

Они поднялись наверх, уселись на задние места — и бутылка с лимонадом опять пошла по рукам. На сей раз Джоби ее не отвергал. Лимонад к этому времени стал теплым, почти весь газ из него улетучился, но все-таки было приятно промочить горло. Гэс и Томми вытащили по плитке шоколада и опять поделились с ним. В ответ на его замечание, что они, видать, разбогатели, если могут так швыряться деньгами, они хитро переглянулись, и Гэс объяснил, что выиграл деньги в спортлото.

Автобус катил по долине в Крессли, солнце из окна жарило прямо в лицо, и Джоби чуточку вспотел. Как славно получилось, что Гэс с Томми приняли его в свою компанию, думал Джоби, непонятно только, чем он это заслужил. Возможно, Гэс зауважал его еще больше после того, как он не сдрейфил перед ним, и решил, что такого человека стоит переманить на свою сторону. Как бы то ни было, все обернулось к лучшему… Потом его мысли вновь обратились к Снапу и его дяде. Да, теперь Снапу и впрямь будет что порассказать. Захочет ли он — это другой вопрос.

Джоби рассчитал время так, чтобы без опоздания успеть к чаю, но это не помогло, все равно тетя Дэзи встретила его неласково.

— Тебя где это носило до сих пор?

На мгновение у Джоби мелькнула мысль, что он попался и теперь главное — не покраснеть, не выдать себя.

— Сходил погулять после занятий.

— Хорошо, садись пей чай, потом вымоем посуду — и в церковь.

— Вечером кто читает проповедь — а, мам? — спросила Мона.

— Его преподобие Артур Форрестер. Ему, конечно, далеко до мистера Фезерстона — дай человеку духовное звание да приход, и будет уже совсем не то, — но ничего, сойдет. Сносно читает.

— Ты маму видела? — спросил Джоби.

— Видела.

— И как она?

— Да вроде ничего.

— Она прочла мое письмо?

— Как же, прочла — и ответ прислала. — Тетя Дэзи пронзила его обличающим взглядом. — Ты почему не сказал, что вчера вечером ходил в больницу? Почему утаил — тебя же спрашивали?

— Не знаю.

— А когда матери писал про это, разве не понимал, что мы узнаем?

— Понимал, наверно…

— «Наве-ерно», — передразнила его тетя Дэзи. — Ишь, лукавец какой, исподтишник. Не знаю, где ты нахватался таких привычек, но одно могу сказать: у меня в доме с ними не место.

— Ты мне дашь мамино письмо?

— А тебя не учили говорить «пожалуйста»?

— Пожалуйста.

— То-то. Мона, достань ему письмо из моей сумочки. Не заслужил он, по моему понятию, но уж коли обещала, что передам…

Джоби надорвал конверт и вынул записку:

«Дорогой Джоби!

Большое спасибо за письмо, это хорошо, что ты мне рассказал о своих проделках. Тетя Дэзи о тебе так заботится, ты бы мог ей тоже про все рассказать. Зачем ты приходил в больницу, я за это очень сержусь, разве не знаешь, что сюда детей не пускают, ты очень плохо себя ведешь, расстраиваешь тетю, когда она столько много для нас делает.

Смотри же больше не балуйся без меня, покажи тете Дэзи, какой ты хороший мальчик на самом деле. Я себя чувствую очень хорошо, скоро врачи обещают сказать, когда меня выпишут домой. Целую.

Мама».

7

Прошло довольно много времени, а Джоби все не встречался со Снапом. Отчасти он был этому рад, так как не совсем представлял себе, что ему скажет. Обыкновенно Снап сам заходил за ним, и Джоби выжидал, пока он сделает первый шаг. В понедельник утренний выпуск газеты «Йоркшир пост» вышел с заметкой о Снаповом дяде, и даже кой-какие из центральных газет посвятили ему несколько строк. Еще через несколько дней в печати промелькнули репортажи о дознании. Никакой записки покойный не оставил. Коронер говорил о том, как трагично, что покончил с собой человек, подобный Снапову дяде: мыслящий, молодой, в расцвете сил, о котором все, кто его знал, отзываются с похвалой. По имеющимся сведениям, он не страдал никаким недугом, физическим или душевным, не обнаружилось также никаких свидетельств того, что он переживал неприятности личного характера, хотя, по утверждению его сестры, матери Снапа, временами казалось, что он чем-то подавлен; однако она была склонна отнести это за счет событий, происходящих в мире, которые он принимал очень близко к сердцу. Вывод: самоубийство в минуту сильного душевного потрясения.

Джоби проводил все больше времени в обществе Гэса и Томми. Случалось, к ним прибивался еще кто-нибудь из Гэсовой компании, но чаще они бывали втроем. Джоби открыл для себя в Гэсе неотразимо подкупающие черты, которые можно было вполне оценить, лишь став его товарищем. Перейдя на сторону Гэса, ты вместе с ним веселился до упаду от всего, что он вытворял. Были ребята, которые только искали случая подраться, но Гэс был не из таких. Он, как убедился Джоби, дрался редко, умея завоевывать уважение и без этого. Без видимых усилий он притягивал к себе других ребят. Многие его не любили, но больше было таких, кто стремился с ним дружить. Таких, как Джоби. До сих пор он всегда считал, что недолюбливает Гэса; теперь это изменилось, и разница состояла в том, что теперь он был на Гэсовой стороне. Положение близкого Гэсова друга наполняло Джоби весьма приятным ощущением собственной значительности — он замечал, что на него поглядывают с возросшим почтением. Конечно, с таким, как Гэс, никогда не знаешь наверняка, чего ждать через минуту, — было в нем что-то ускользающее, ненадежное, — зато с таким никогда не соскучишься.

Гэс досконально знал, где по окрестностям чем можно поживиться, и они совершали набеги на фруктовые сады, таская оттуда зеленые, твердые яблоки, которые потом выбрасывали недоеденными. Ходили на Джибертову плотину ловить тритонов, лазили на деревья в лесу, гоняли на спортплощадке старый футбольный мяч, пробирались сквозь металлические фермы железнодорожного моста над рекой и кидали камешки в маслянисто-черную пучину. Прибегнув к услугам автомата, который в обмен на одно пенни выщелкивал пачечку с двумя сигаретами и парой спичек, они произвели первый опыт курения. То есть это Джоби произвел первый опыт — Гэс, как выяснилось, был уже заправский курильщик и, под стать любому взрослому, мог выкурить сигарету не моргнув глазом. Сверх этого всего Гэс и Томми приобщили Джоби к занятию до того захватывающему, что от него кровь начинала быстрее бежать по жилам, словно сквозь нее пропускали электрический ток.

Как-то раз Томми послали за лекарством, которое врач прописал его отцу. Мистер Мастерман был больной человек и постоянно нуждался в различных каплях и таблетках. Друзья отправились с рецептом в маленькую аптеку, где фармацевт работал один, без продавца. Взяв бумажку, аптекарь удалился в заднюю комнату, и они остались втроем среди витрин с духами, мылом, патентованными лекарствами, среди прилавков, на которых были выставлены шампуни, мыло для бритья, пастилки от кашля, ячменный сахар, шоколад для диабетиков и лечебные сигареты. Не успел аптекарь уйти, как Гэс и Томми принялись хватать что попало из коробок, стоящих на прилавке, и рассовывать по карманам. Джоби остолбенел от ужаса и изумления. Ему хотелось крикнуть: «Что вы делаете! Перестаньте!», хотелось немедленно спастись бегством от этой неожиданной и грозной опасности. Но он не мог шелохнуться. Мог только стоять как истукан, вытаращив глаза на Гэса с Томми, зная точно, что, вернувшись, аптекарь мгновенно все прочтет по его лицу. Лязгнула ручка двери, и Джоби в диком испуге судорожно дернулся всем телом. Кто-то вошел — он отвернулся, делая вид, будто всецело поглощен созерцанием затейливых флаконов с духами, выставленных на стенной витрине. Через минуту он заставил себя, не глядя по сторонам, дойти до двери, открыл ее и вышел.

На несколько секунд он задержался у витрины. Ноги не слушались его, они повиновались лишь чувству страха. Может быть, дать им волю — пускай быстрее уносят его отсюда? Он неуверенно прошел несколько шагов, попробовал повернуть назад, но ноги заупрямились. Безумные догадки о том, что происходит сейчас в аптеке, вспыхивали у него в сознании. Вдруг Гэс с Томми попались — и аптекарь кинется на улицу ловить третьего, то есть его? Правда, у него в карманах ничего не найдут. Но его могут посчитать за сообщника, которого поставили сторожить дверь, пока другие двое совершают кражу.

Он увидел, как повернулась ручка двери, и застыл, не сводя с нее глаз. Бежать, вероятно, уже не имело смысла, но его так и подмывало сорваться с места. Он удержался, хотя от напряжения весь покрылся гусиной кожей, следя, как открывается дверь.

Вот она распахнулась. Из двери показался Гэс, за ним — Томми. Томми аккуратно закрыл за собой дверь. Он держал в руке коробочку с пилюлями и прижимал локтем к груди бутылку с микстурой, завернутую в бумагу. Гэс широко ухмылялся. На Джоби нахлынуло облегчение, он как-то сразу обмяк. Ноги, минуту назад напруженные, ослабели и мелко дрожали, ему стоило труда удержаться на них.

— Куда это тебя унесло? — насмешливо блестя глазами, спросил Гэс.

— Я думал, вас, того и гляди, накроют, — сказал Джоби. — Почему не могли с самого начала сказать?

— Ты, может, не пошел бы с нами, если бы знал наперед. Ну а теперь сам видел, как это просто. Жутко тебе было?

— Ага, — признался Джоби.

— Правильно, без этого не так интересно. Идем, не стоит здесь торчать. Томми, ступай отнеси эту отраву своему папаше, а после двинем куда-нибудь, поглядим, чего нам досталось.

— И вы везде этим занимаетесь? — спросил Джоби.

— Да есть у нас два-три подходящих местечка на примете, — сказал Гэс. — Верно я говорю, Томми?

— Два-три местечка имеется, — подтвердил Томми.

— Кое-где докумекались, сволочи, повесили зеркала, — продолжал Гэс, — и видят из подсобки, что делается в зале. Так что приходится остерегаться.

— И вас ни разу не застукали?

— Не, мы не прем на рожон, что ты.

Когда лекарства были доставлены по назначению, троица забрела в укромный уголок на краю поля и принялась рассматривать добычу. У Томми среди прочих трофеев оказался даже флакончик духов.

— А это тебе на что? — спросил Гэс.

Томми пожал плечами.

— За каким же ты чертом его слямзил?

— Просто так.

— Что может пригодиться, только то и надо брать, — объявил Гэс, и Джоби это показалось забавным, так как не многое из того, что они нахватали, могло им действительно пригодиться. Во всяком случае, не было ничего такого, ради чего стоило идти на риск.

— В крайнем случае выкину, и все дела. — Томми подержал флакончик на свету, глядя, как играет на солнце желтое стекло. Потом отвинтил крышечку и понюхал. — Ух ты, шикарно пахнет!

— Отдал бы лучше Джоби, для его девчонки.

— Какой такой девчонки? — встрепенулся Джоби.

— Для Эльзы Ледекер, а то какой же еще, — как ни в чем не бывало ответил Гэс. — Ты же вздыхаешь по ней, скажи — нет?

— Кто это тебе наплел такую чушь?

— Почем я знаю! Просто думал, она тебе нравится, вот и все.

— А если бы и нравилась, что с того?

— Да ровно ничего.

— Я с ней даже не разговаривал ни разу.

— Ты, брат, ей сделай подарок, вот что. Духов пузырек или еще чего-нибудь.

— Как? Когда мы с ней даже незнакомы!

— Подумаешь! Заговорить с девчонкой всегда можно, была бы охота.

Томми протянул Джоби флакончик.

— Ну, берешь?

Джоби нерешительно взял духи.

— Давай, если тебе не нужно. — Он положил флакончик в карман. Спрячет куда-нибудь, это не сложно. Другое дело, что теперь он и вправду соучастник кражи. Ну и пусть.

Гэс закурил лечебную сигарету с картонным мундштуком. Затянулся, поморщился.

— Фу, вонища! Хочешь попробовать, Джоби?

Джоби отказался. Небрежно закурить сигарету — это красиво, никто не спорит, но от них тошнит и голова кружится.

— Тогда на тебе леденец от кашля.

— Не, я больше люблю ячменный сахар.

Гэс бросил ему пакетик.

— Держи, угощайся. — Он растянулся на траве и задымил сигаретой. — Хм-м-м. А они ничего, можно привыкнуть. И притом — достались недорого!

Это получилось у него до того забавно, что все трое покатились со смеху. Они не могли остановиться, заражаясь друг от друга веселостью, как бывает, когда сидишь на уроке в классе, где смеяться не положено. Упав в траву, они хохотали безудержно, до слез, пока животы не заломило от смеха. Этим смехом ознаменовался переход Джоби к новому образу мыслей. И когда Гэс с Томми протянули руку за чужим добром в следующий раз, он примкнул к ним как добровольный соучастник. В ходе путаных рассуждений, которыми он пытался оправдать себя, это занятие стало ему рисоваться разудалой забавой. От ущерба, причиненного ими, никто сильно не пострадает, зато он принесет им лишнее очко в незатихающем противоборстве между ними и миром взрослых. Такие слова, как «кража», «вор», «нечестно», отторгались его сознанием как нечто применимое к кому угодно другому, но не к нему. Единственное, чего он не мог побороть, — это страх, нервы, натянутые до отказа, дрожь нестерпимого напряжения; но это входило в условия игры, и он приучил себя с этим мириться.

И до чего же она была азартная, эта игра! Все другие, в которые Джоби играл до сих пор, не шли с нею ни в какое сравнение. Он не знал, часто ли Гэс и Томми предавались ей раньше, но теперь это увлечение переросло в одержимость. Любая лавка, любой магазин, в какой бы они ни зашли, представляли для них интерес только с этой точки зрения, а вскоре Джоби до того осмелел, что позволял себе мелкие шалости даже в одиночку. Однажды, для разнообразия, они отважились позариться даже на универмаг «Вулворт» в Крессли, но, покружив по нему, заключили, что это чересчур рискованная затея: полно продавцов, всюду толкутся покупатели, и почем знать, не ведут ли за ними наблюдение через глазки, пробитые где-нибудь под потолком.

Все это время Джоби ждал, не встретится ли ему Эльза. Как с ней заговорить, о чем, он не знал — и уж тем более не представлял себе, каким образом вручить ей духи, но все же, где бы он ни был, он повсюду искал ее глазами. Иногда от нечего делать они с Гэсом и Томми доходили до поворота на Эльзину улицу и подолгу простаивали там, подпирая стены, в надежде, что она пройдет мимо. Однако увидеть ее им посчастливилось всего один-единственный раз, когда к повороту приблизилась машина мистера Ледекера, — да и то, не успели они ее узнать и сообразить, что на переднем сиденье рядом с отцом сидит Эльза, как автомобиль уже проехал мимо и, мягко подпрыгивая, покатил к дому по немощеной улице. А Эльза даже головы не повернула в сторону трех мальчишек, околачивающихся на углу. Да и с какой стати? Какое они имеют касательство к уютному миру, в каком она обитает, какое место могут занимать в отлаженном распорядке ее жизни: дом, школа, каникулы, друзья? После этого они больше не ходили ее поджидать. Гэс и Томми до сих пор делали это, уступая желанию Джоби, но, поскольку Эльза для них обоих не представляла интереса, им надоело это бесплодное и скучное времяпрепровождение. А торчать у всех на виду в одиночку было глупо, у Джоби на это не хватало духу.

Вернулась из больницы мать. Ее не было дома три недели, долгих, как три месяца. Врачи велели ей первое время не слишком обременять себя работой, но, вообще говоря, были, по-видимому, довольны исходом операции, которая оказалась не столь серьезной, как все ожидали. Джоби понял это по подслушанным обрывкам ее разговоров с соседями. Сам он не замечал в ней никакой перемены. Разве что степеннее стала двигаться по дому да избегает шевелить левым плечом из боязни потревожить недавно затянувшуюся рану, а так, судя по его наблюдениям, все у нее осталось цело, и, значит, ей не будет надобности прибегать к таким мерам, как Гэсова тетка. Родной дом вновь принял Джоби в свое лоно. Вновь он спал на своей кровати и ел за одним столом с матерью. Отец ходил притихший, но Джоби видел, как он доволен, что вся семья опять в сборе. Через несколько дней все было так, словно его мать никуда не отлучалась из дома.

Объявился наконец-то и Снап. Джоби сидел за обедом, когда он постучался в заднюю дверь.

— Если это к тебе, не заболтайся до вечера, — сказала мать. — Обед простынет.

Джоби открыл дверь: Снап стоял во дворе и царапал прутиком пыльную землю.

— А, это ты, Снап. Здравствуй.

— Привет, Джоби. Как жизнь?

— Ничего.

— Выйдешь после обеда?

— Мы с Гэсом и Томми условились встретиться.

— Куда пойдете?

— Пока не знаю.

— С ними теперь водишься?

— В общем, да… Я слыхал про твоего дядю.

— М-хм.

— Мы сейчас обедаем. Пойду доедать, а то мама заругается.

— Иди, — сказал Снап.

— Может, хочешь пойти с нами? Я думаю, они будут не против.

Снап покрутил головой.

— Не, Гэс Уилсон мне не товарищ.

— Он ничего, когда с ним сойдешься поближе.

— Да и он меня не переваривает.

Это была правда. Гэс относился к Снапу с презрением и не принял бы его в свою компанию. И потом, Снапу лучше не знать, чем они занимаются, — как-то не верится, чтобы он согласился принять участие в их забаве, даже если бы ему предложили. Все-таки Джоби кольнула совесть, он едва не поддался соблазну сказать, чтобы Снап подождал его, и провести остаток дня с ним вместе. Но в эту минуту мать позвала его домой, и Снап поплелся со двора.

— Тогда — до другого раза, — проговорил он, не оборачиваясь, и Джоби крикнул ему вдогонку:

— Ладно, Снап! Счастливо тебе!

— Это кто приходил? — спросила его мать.

— Снап.

— Ему-то здесь чего надо?

— Зашел узнать, что я делаю.

— Гулять с ним собираешься?

— Не, мы с ним больше не дружим.

— И не надо. Чокнутый он какой-то, я всегда говорила. А сейчас вижу, это у них в крови. Вот и дядя его…

— Снап — нормальный парень. Просто мы последнее время не встречаемся.

— Это к лучшему. Незачем тебе с ним якшаться.

Джоби промолчал. Он никогда не понимал, за что мать невзлюбила Снапа, и неизменно огорчался из-за этого. Когда к человеку хорошо относишься, хочется, чтобы он нравился тем, кого ты любишь, но в жизни, оказывается, происходит иначе. Однако сейчас, как ни странно, неприязнь матери к Снапу, наоборот, ободрила его, придала ему сил заглушить слабый голос совести, вновь пробудившейся в нем при мысли, что Снап побрел от него один. Можно было подумать, что Снап в каком-то смысле и есть его совесть, с укором стоящая у него за спиной, когда он уходит на промысел с Гэсом и Томми. Нет, Снапа ни в коем случае нельзя было брать с собой, это не тот человек, чтобы оценить всю прелесть их забавы и разделить ее с ними. Да и вообще, что он за цаца такая, этот Снап, чтобы с ним считаться? Разве Снап вступился за него, когда его вышвырнули из кинотеатра? А как он повел себя, когда назревала драка с Гэсом? Смылся, удрал. Хорош друг! Мать права — незачем с ним якшаться.

8

Джоби сидел за столом перед раскрытым блокнотом; рядом лежала ручка и стояла бутылочка чернил. Задолго до того, как взяться писать письмо, он тщательно обдумал каждое слово — и теперь, глядя на плод своих усилий, решил, что ничего лучшего, пожалуй, не придумаешь.

«Дорогая Эльза!»

(Он сперва сомневался — не приличнее ли употребить в обращении «мисс Ледекер», но потом рассудил, что так будет чересчур уж сухо и чопорно.)

«Надеюсь, Вы примете этот скромный подарок от Вашего поклонника и не посчитаете меня нахалом за то, что я посылаю Вам записку. Я не мог придумать другого способа, поскольку мы с Вами незнакомы. Вы, наверное, даже не представляете, кто я такой. Если захотите написать мне ответ, то его можно передать таким же способом.

Искренне Ваш, Джоби Уэстон».

Джоби перечитал написанное и удовлетворенно кивнул головой. Что ни говори, а письма он писать умеет. В этом его никому не перещеголять, даже Снапу. Он надписал конверт: «Мисс Э. Ледекер» — и вложил в него записку и флакончик духов. Потом взял блокнот, ручку, чернила и, покуда из магазина не вернулась мать, убрал это все в ящик стола…

Идея принадлежала Гэсу.

— Слышь-ка, чего я разведал — одна моя знакомая девчонка, Джоун Берч, ходит играть с Эльзой Ледекер к ней домой.

— Ну и что?

— Дурачок, чем тебе не случай передать ей письмо, а можно и духи. А там, глядишь, и познакомитесь.

Чем больше Джоби об этом размышлял, тем сильнее воодушевлялся. Мысль была грандиозная.

— Если я напишу письмо, ты его отдашь этой Джоун Берч?

— Само собой, — сказал Гэс. — Можешь на меня рассчитывать.

— Ты ей только скажи, чтоб держала язык за зубами. А то разболтает на весь свет, мне этого не надо.

— Будь покоен, — сказал Гэс. — Это я беру на себя.

В тот же день послание ушло из его рук. Принимая его, Гэс подмигнул с видом заговорщика, и в ту минуту, как конверт исчез в его кармане, у Джоби шевельнулось смутное предчувствие недоброго.

Тревога у него в душе нарастала, особенно после того, как они с Гэсом разошлись в разные стороны; и назавтра, к тому времени, как они снова повстречались, Джоби готов был востребовать назад конверт вместе с его содержимым и отказаться от своей затеи. Однако Гэс уже передал его Джоун — и через несколько часов он должен был дойти до Эльзы. Теперь, когда Джоби был бессилен что-либо изменить, он не находил себе места от терзаний. Ему рисовалось, как Эльза с Джоун будут потешаться, что ему взбрело в голову послать записку и духи, а после растрезвонят про это всем знакомым — и каждый встречный на улице будет указывать на него пальцем и смеяться над ним. Мало того — чем он дольше терзался, тем яснее сознавал, что вообще по чистому недоразумению вообразил, будто неравнодушен к Эльзе, а на самом деле она ему совершенно безразлична. На кой шут ему сдались девчонки? Зачем он выставил себя на посмешище? Джоби искренне жалел, что Гэс подал ему такую мысль. Но теперь ему оставалось только сидеть и ждать, что произойдет дальше…

Старый теннисный мяч оттопыривал Гэсов карман. Гэс вытащил его, и они с Джоби бесцельно побрели по задворкам, прилегающим к церкви, перебрасываясь мячиком. Вот уже несколько дней они варились в собственном соку. Шла праздничная неделя, и почти все знакомые ребята в городке поразъехались кто куда; одни — в Блэкпул или Моркам, другие — в Бридлингтон. Целый год их родители откладывали деньги, платя взносы в различного рода «каникулярные кассы», и теперь, за одну восхитительную неделю, растранжирят их щедрой рукой, позабыв о работе, о стряпне и уборке. Будет музыка: Реджинальд Диксон за органом в блэкпулском танцзале «Тауэр», Джордж Формби в театре «Палас», Альберт Модли и Дейв Моррис на пирсе. Будет иллюминация, цепочки разноцветных огоньков; звонки открытых трамвайчиков на променаде. На набережной будут развлекать публику аттракционы: «хохотунчик», «американские горы», а на приморском бульваре — продаваться с пылу с жару рыба с картошкой в газетных кульках и открытки с изображением толстух в красных купальных костюмах. На людном пляже — шезлонги, лопатки, ведерки, песочные замки. Катанья на весельных лодках по озеру в Стенли-парке, гром военного оркестра, исполняющего попурри из «Развеселой Англии», «Маленькой квакерши» и «Гондольеров»! Захватывающее дух путешествие в лифте на самый верх «Тауэра», где можно купить, написать и отправить открытку горемыкам, которых здесь нет, и, подойдя к перилам, наблюдать, как по променаду снуют туда-сюда игрушечные автомобильчики! Разноголосый веселый гомон, повсюду ланкаширский или йоркширский говорок, кое-где разбавленный валлийским, шотландским, джорди. По тротуарам, напялив бумажные колпаки, стайками прогуливаются рука об руку молоденькие фабричные работницы, постреливают по сторонам задорными глазками в подтверждение начертанных на колпаках призывов: «Только тронь!», «Ау, голубчик!», «Поцелуй-ка!»

У родителей Джоби в этом году праздничная поездка сорвалась из-за того, что матери пришлось лечь в больницу. Правда, шел разговор о том, чтобы отправить ее недельки на две в санаторий — это покрывала Уэстонова страховка, — но она воспротивилась, сказав, что не позволит себе второй раз на полмесяца бросить семью и дом, пока сама будет, как королева, прохлаждаться на курорте. Уэстон полагал, что дня на три они, возможно, сумеют вырваться к морю в октябре, когда там тоже будут устраивать иллюминацию. Но до октября оставалась целая вечность, и мало ли какие неожиданности могли нарушить этот план! К тому же, как подозревал Джоби, в семье было туго с деньгами. Его поступление в классическую школу повлечет за собой известные расходы. Понадобится новая форма, спортивное снаряжение, школьная сумка. Кроме того, он таил надежду уговорить в конце концов родителей, чтобы ему купили велосипед, и каждый день ездить на нем в школу и обратно (когда только мать перестанет бояться, что его собьют по дороге!) — со временем это окупится, так как избавит его от необходимости платить за проезд на автобусе, но пока что сведется опять-таки к новым расходам. Надо еще сказать спасибо, что ему вообще позволили учиться в классической школе. Вон другие ребята тоже успешно сдали экзамен на стипендию, а в школу родители их не пустили — и в четырнадцать лет заставят работать, приносить деньги в дом. А разве можно забыть, как рыдала в углу Одри Адамс, первая в классе по всем предметам, потому что ее родители считают, что давать девочке образование сверх обязательного — излишняя роскошь? Короче, ему определенно грех жаловаться, хоть и досадно, что погорела поездка на праздники к морю…

Джоби зазевался и бросил мяч слишком высоко. Гэс подпрыгнул с вытянутой рукой, пытаясь перехватить его, но мяч пролетел дюймов на шесть выше его ладони и едва не сбил фуражку с головы уличного мороженщика, который проезжал перекресток на трехколесном велосипеде с тележкой. Гэс метнулся через дорогу и поймал мячик в то мгновение, когда он отскочил от земли у витрины углового магазина. Когда Джоби подошел, он стоял, разглядывая витрину, и покосился на приятеля с хитрым выражением, от которого у Джоби чаще забилось сердце.

— Деньжата есть?

Джоби пошарил в кармане своих шорт.

— Три с половиной пенса. А у тебя?

Гэс качнул головой.

— Ни гроша… Чего бы спросить подешевле?

— Может, жевательную резинку?

— Точно, резинку!

Он посмотрел Джоби прямо в глаза и ощерился еще шире. Интересно, подумал Джоби, какое сейчас лицо у него самого. По Гэсу никогда не скажешь, что ему страшно, а ведь и с ним это бывает, сам признавался.

— Ты раньше заходил сюда?

— Нет, но все будет нормально. Хочешь, я спрошу?

— Ага, давай ты.

Он вложил Гэсу в руку две монетки, и Гэс, звякнув колокольчиком, открыл дверь. В магазине было прохладно и тихо. Вдоль стен тянулись полки, доверху заставленные банками джема, лимонного сыра, жестянками всевозможных консервов; на прилавке стояли коробки со сладостями и пачками заварного крема, на полу лежал открытый мешок с картошкой, рядом — мешок с сахарным песком. Они прислушивались, ожидая, что кто-нибудь выйдет, но ниоткуда не доносилось ни звука.

Гэс запустил руку в коробку с ирисом, и это послужило для Джоби сигналом к началу действий. Он не замедлил последовать примеру своего приятеля, а тот уже с завидным хладнокровием перегнулся через прилавок, дотягиваясь до сигарет. Джоби распихивал по карманам пригоршни конфет; где-то в глубине его сознания буравчиком засверлила мысль, что хозяин лавки не появляется слишком долго.

И в тот же миг — как пинок в самое сердце — окрик:

— Вы чем это тут занимаетесь?

Они стремительно обернулись, рванулись бежать — и застыли на месте, увидев, что человек стоит по эту сторону прилавка, между ними и дверью. От ужаса оба онемели. Вытаращив глаза, они уставились на него. Лавочник, пожилой, худощавый, в халате защитного цвета, протянул руку и запер дверь на засов, отрезав им путь к спасению.

— Чем вы тут занимаетесь, я спрашиваю?

Голос у него был холодный, жесткий, как металл. Джоби, обессиленному потрясением и испугом, казалось, что он никогда в жизни не слышал такого голоса, не видел такого безжалостного, сурового лица. Господи! Этого он и боялся с самого начала. Он знал, что рано или поздно так должно было случиться. Если бы только можно было перенестись на десять минут назад, играть себе на улице в мячик и не помышлять ни о каких магазинах!

Гэс первым обрел дар речи.

— Мы пришли за жевательной резинкой, — проговорил он, словно бы не поняв вопроса.

— Да, это правда, — услышал Джоби собственный лепет. — За резинкой. Вон у него и деньги на нее. — Он повел головой в сторону Гэса; тот разжал кулак и показал две монетки, лежащие у него на ладони.

— Ах за резинкой. Только вряд ли вы найдете ее в коробке с ирисом и за прилавком!

Лавочник расправил костлявые плечи под защитным халатом. Седые косматые брови топорщились у него над оправой очков, глаза глядели ясно, твердо. Он показал рукой на дверь, ведущую в заднее помещение.

— А ну-ка пройдемте со мной! Давайте-давайте, пошевеливайтесь!

Шагая позади, он повел их в жилую комнату. Там они остановились у стола, не зная, куда девать руки.

— Вы полицию хотите вызвать? — спросил Джоби.

Картинки позора, одна за другой, точно в калейдоскопе, замелькали у него в голове. Полицейские у них в доме; смятение и стыд родителей; шушуканье соседей; зал суда; его доброе имя запятнано, и двери классической школы закрыты для него; вместо нее — исправительное заведение в каком-нибудь страшном месте вроде Борстала… Его потянуло сесть. Ноги, подвластные лишь страху, отказывались его держать.

Хозяин лавки не удостоил его ответом.

— А теперь выворачивайте карманы, — скомандовал он.

Джоби с готовностью выложил на стол ириски, тщательно обследуя каждый уголок в кармане на случай, если хоть одна завалялась там. У Гэса, помимо конфет, обнаружились две пачки дешевых сигарет, по десять штук в каждой. Вслед за этим на стол посыпалась разнообразного назначения дребедень, какая обычно составляет содержимое мальчишеских карманов.

Лавочник оглядел ее.

— Это все?

Они согласно закивали головами. Тогда он отодвинул в сторону то, что принадлежало ему, снял очки, зажмурился и потер рукой глаза. Джоби, ища поддержки и утешения, хотел было переглянуться с Гэсом, но не смог и только два-три раза метнул испуганный взгляд на лицо хозяина лавки. Едва тот водрузил очки на место и поднял голову, как он торопливо отвел глаза.

— Тебя как зовут? — спросил он Гэса. — И не вздумай мне врать!

Гэс назвал себя, и лавочник кивнул с таким видом, словно все о нем знает.

— Понятно. А ты кто таков? — спросил он, обращаясь к Джоби.

— Джозеф Уэстон. Меня все зовут Джоби.

— А понравится тебе, если все будут звать тебя «вор»? — бросил ему в лицо хозяин лавки.

— Нет, не понравится, — прошелестел Джоби.

— Да-да… Так объясните вы мне, что вас заставило прийти ко мне воровать? Давно вы начали этим заниматься? По всем лавкам подряд промышляете или с выбором?

Отвечал ему Гэс, голосом искренним и правдивым до невозможности:

— Нет, мистер, мы не воры, честное слово. Просто нам в голову взбрело позабавиться. Вроде как «на слабо», понимаете? Со скуки — друзей никого нет, уехали на праздники, ну и прочее. Мы больше никогда не будем, верно, Джоби? Это для нас хороший урок.

— Ах вы решили позабавиться? А знаете, куда вас заведут такие забавы? В колонию для малолетних преступников. А это вам не дома жить у мамы да кататься на праздники к морю. А когда выйдете на свободу, все будут знать, что вы сидели за воровство, и ни у кого к вам больше не будет доверия. С этого ли надо жизнь начинать? Вам сейчас может казаться, что у вас впереди целая уйма времени, но на самом деле не успеете вы оглянуться, как пора будет думать о заработке, а с подмоченной репутацией кто вас возьмет?.. Вы в какой школе-то учитесь?

— Я — на Тинсли-роуд, — сказал Гэс.

— А я с сентября пойду в классическую, в Крессли.

— На стипендию прошел? — Джоби кивнул, и хозяин лавки оглядел его с головы до ног. — Так за каким же ты чертом гробишь себе такие возможности?

По тому, как это было сказано — устало и с досадой, — Джоби понял, что он никуда на них не заявит. И от пьянящего чувства облегчения уже почти не слышал то, что говорилось дальше.

— Забирайте свое барахло — и марш по домам. — Хозяин лавки отошел от камина. — Да поразмыслите как следует над тем, что я вам сказал.

Приятели сгребли со стола свое имущество и, засовывая его в карманы, направились к выходу.

— Можете выйти с черного хода. — Он открыл дверь и посторонился, пропуская их мимо.

— Вы нашим родителям не скажете? — спросил Гэс.

— Поживем — увидим. Но запомните: я теперь знаю ваши имена и, если хоть раз услышу, что вы опять попались за подобным занятием, немедленно пойду в полицию и сообщу про сегодняшнее.

— Не беспокойтесь, мистер, — пылко заверил его Гэс, — больше такое не повторится. С нас хватит одного раза.

Он вышел во двор. Но Джоби еще помедлил. Ему хотелось что-то сказать. Он не мог уйти без этого. У него словно тяжкий камень с души свалился, так велико было чувство избавления, которое он сейчас испытывал.

Он поднял глаза на хозяина лавки.

— Спасибо вам, мистер. Большущее спасибо.

Хозяин лавки положил ему руку на плечо и подтолкнул к порогу, следом за Гэсом.

— Беги домой. Не забывай того, что я сказал, и все у тебя будет хорошо.

Первые минуты приятели шли молча, и лишь когда они удалились на порядочное расстояние от лавки, Гэс заговорил:

— Елки-палки, я уж думал, нам хана!

— Я тоже. Джоби покосился на Гэса, пытаясь прочесть по его лицу, в каком он настроении. — Видимо, пора нам завязать с этим делом.

— Видимо, да. Теперь это будет опасно.

Они свернули на выгон и присели обсудить случившееся. Даже сейчас, когда лавка осталась далеко позади, Джоби еще не избавился от опасений.

— Как думаешь, нажалуется он родителям?

На этот счет Гэс был спокоен.

— Не, теперь он не станет жаловаться. Он нас сам отчитал будь здоров — чего же еще?

Часы на церкви пробили один раз.

— Слушай, это сколько же пробило?

— Полпятого.

— Не опоздать бы домой к чаю, — сказал Джоби.

— Что ты, еще вагон времени. — Гэс приподнялся, озираясь по сторонам, но на лугу не было видно ни души. — Курнем по-быстрому на дорожку? — Он полез в карман и вытащил нераспечатанную пачку сигарет. Джоби разинул рот.

— Откуда они у тебя?

Гэс широко ухмыльнулся.

— А ты как полагаешь — откуда?

— Да ведь ты их все вернул.

— Все вернул, кроме этих.

Джоби, со смешанным чувством восхищения и неловкости, не мог сдержать улыбки.

— Ну ты даешь, Гэс! С ума сойти, честное слово!

— Так что — подымим?

— Нет. — Джоби поднялся на ноги. — Я должен идти. Мама велела не опаздывать. Пока, до скорого!

Он отвернулся и пошел по отросшей траве. К тому времени, как перед, ним вырос забор, он уже не шел, а бежал. Пускай Гэс думает о нем, что хочет, неважно. Важно теперь одно: как можно скорее унести от Гэса ноги.

9

— И тут — вы не поверите — в самый разгар операции он очнулся, а рядом, на столе, разложены его внутренности — желудок, кишки. Не удосужились, видите ли, усыпить его как следует.

Миссис Коллинз из соседнего дома елейным голоском излагала во всех отталкивающих подробностях удивительную историю, которая приключилась с ее родственником. У Джоби кровь стыла в жилах, но он слушал, с содроганием.

— Господи боже мой! — Джобина мать всплеснула руками. — И что же было потом?

— Ну, полежал он, значит, минуты две тихонечко, наблюдает, чего они делают. В это время кто-то заметил, что он проснулся, и ему мигом опять дали подышать эфиром.

— Еще бы, — сказала мать. — Надо думать.

— Конечно, Франку-то это было интересно, как он вроде бы специалист — всю жизнь, почитай что с самой свадьбы, работал на «скорой помощи», — он даже потом жалел, что они спохватились, не дали ему еще немного посмотреть. А уж как, говорит, с ним после этого носились, старались вину загладить, понимаете, чтобы он на них не стал жаловаться, поскольку он человек тертый, знает все ходы-выходы… Много там кой-чего творится, уж будьте уверены, только наружу не выплывает. Ведь, если так-то разобраться, ты доверяешь им свою жизнь, а напортачат они — никому ничего не докажешь, будут друг друга выгораживать. Все они там заодно, в больницах.

— Меня в больнице хорошо лечили, ничего не могу сказать.

— Ну, у вас не так все серьезно оказалось, как думали спервоначалу, верно? А вот если у кого осложнения — тогда и натерпишься. Как я, например, когда должен был родиться Уолтер. Ох и дорого он мне достался, этот малый! Одной крови сколько потеряла — вы не представляете! Лужи стояли в родилке. Корову на скотобойне зарежут — и то не бывает столько крови.

— Джоби, ты бы сходил поиграть на улицу, — сказала мать.

— Еще минуточку, — сказал Джоби. — Я только комикс дочитаю.

— Да, — продолжала миссис Коллинз, — хлебнула я в тот раз лиха. Зато с Маргарет, напротив, справилась играючи — словно орешек выщелкнула. — Она глубокомысленно покачала головой. — Ничего нельзя знать заранее. Кстати, не слыхали вы про Маклаудову девку с нашей улицы?

— Нет, а что?

— Ребеночка, говорят, нагуляла…

Краем глаза Джоби заметил, как мать предостерегающе подняла руку и легким кивком указала на него.

— Джоби, кому сказано, ступай поиграй, покуда солнце на улице.

Он встал. Теперь он и сам был рад уйти. От ужасной вести, поразившей его в самое сердце, у него полыхали щеки.

— По всей улице только о том и судачат. — Миссис Коллинз, в нетерпении поделиться последней новостью, не стала ждать, пока он выйдет за дверь. Он еще секунду помедлил у черного хода. — Не зря я всегда предсказывала, что она плохо кончит…

Джоби торопливо пошел со двора. У него пересохло во рту. Ребенок! И, может быть, все уже знают от кого. Сейчас главное — подальше отойти от дома, пока мать не почуяла правду, не позвала его назад. Ему вспомнилась высокая трава на выгоне, заливистый Моллин смех, озорные, зазывающие глаза. Он бегом выбежал за калитку, цокая башмаками по выложенной кирпичом дорожке.

Первым на улице его встретил мяч, возникший ниоткуда, и Джоби безотчетным движением выбросил руки вперед, поймал его и швырнул обратно компании взрослых ребят, играющих неподалеку. Красиво взял. Когда есть время подумать, ни за что так не получится. Скромная удача, которая в обычный день привела бы его в хорошее расположение духа. Но сегодня…

Снизу, держась возле самого тротуара, ползла навстречу большая черная машина. Человек, который вел ее, вглядывался на ходу в каждый дом. Не доезжая несколько ярдов до Джоби, он остановился и высунулся в открытое окошко. Едва он заговорил, как Джоби догадался, кто это, хотя до сих пор ни разу не слышал его голоса.

— Простите, юноша, вы мне не скажете, где тут живут Уэстоны?

Заметный иностранный акцент не портил его внятную, правильную английскую речь.

Попусту сбивать людей с толку было Джоби несвойственно. Если указать на чужой дом, обман быстро раскроется, а хозяева дома начнут к тому же строить догадки, кого и зачем разыскивает неизвестный человек.

— Это дом двадцать девять. Немного выше, по правой стороне.

— Благодарю вас.

Не дожидаясь, пока его спросят еще о чем-нибудь, Джоби зашагал дальше. На углу он оглянулся: автомобиль стоял возле их дома. Мистер Ледекер вышел, приблизился к парадной двери. Поднял руку и постучал.

Джоби кинулся наутек. Если бы, если бы только, стучало у него в мозгу в такт топоту ног. И он еще воображал, будто полон заботы и тревоги о матери, когда она лежала в больнице! А вот теперь на него градом сыплются последствия его проступков! Если бы только он не ходил тогда гулять с Молли, если бы не водил дружбу с Гэсом и Томми, не соглашался принять от Томми духи! Ну ладно, принял — но если бы только не поддался, когда Гэс надоумил его послать духи Эльзе! Эльза? Уму непостижимо, что он в ней видел особенного… А по сути, если вдуматься, все закрутилось из-за того, что его вышвырнули из кинотеатра. Иначе он не встретил бы Молли, не подрался с Гэсом, не впал бы в тоску, которая погнала его в больницу, не пропустил бы на другой день воскресную школу. Мысль о том, что какой-то старый хрыч, облеченный властью билетера, наказал его за чужие грехи, пробудила в Джоби бессильную ярость. С этого все и началось. Конечно, не обязательно было вытворять все остальное, это верно. И все же…

Он прибежал к дому, в котором жил Снап; тихо, все двери заперты, никого нет. Верно, куда-нибудь уехал с матерью, ведь сегодня суббота. Не то чтобы он сейчас жаждал увидеть Снапа, да и вообще кого бы то ни было, нет, однако он рассчитывал получить у Снапа кой-какие разъяснения по вопросу, который его интересовал, — правда, Снапа пришлось бы к этому подвести окольными путями. Ну а теперь ничего другого не остается, как вернуться домой и держать ответ. Можно бы протянуть время до чая, но это ничего не изменит, наоборот — мать только сильнее распалится. Спасибо хоть это произошло сегодня, не нужно будет сразу отдуваться еще и перед отцом, он как раз поехал в Рочдейл проведать своего брата, который, очевидно, заболел. Во всяком случае, вчера кто-то позвонил об этом отцу на работу, и он с утра отпросился и уехал. Мать хотела, чтобы он взял с собой Джоби, но отец отказался — неизвестно, может быть, Клиффорду худо, и совсем ни к чему, чтобы в доме толклись лишние дети. А Джоби и не настаивал: он терпеть не мог дядиного сына, а своего двоюродного брата Гектора.

Он вышел на свою улицу, и у него чуть-чуть отлегло от сердца — автомобиля перед домом не было. Он нехотя побрел вперед, ведя рукой по забору, размышляя о том, как будет отвечать матери, — и все отчетливее сознавал, что ведь еще неизвестно, много ли она знает, и до тех пор, пока он это не определит по ее словам, никаких оправданий не придумаешь. Когда он подошел к дому Маклаудов, из ворот выскочила Молли, такая, словно с нею решительно ничего не стряслось.

— Эй, Джоби! — крикнула она, завидев его. — Чего поделываешь?

— Ничего. Иду домой, — сказал он, разглядывая ее во все глаза.

Она подошла ближе, не таясь, весело посмеиваясь.

— Похоже, плакали мои шестипенсовички, — сказала она.

— Да? Почему?

— Теперь на нее не наябедничаешь… Ты разве не слыхал? — Молли так и распирало веселье. — Дура-то наша чертова — доигралась! С пузом ходит.

— Кто — Эгнис?

— Ты и впрямь ничего не знал?

— Да нет, кое-что слышал, но…

— Она самая, — перебила его Молли. — Уж не решил ли ты, что это я? — Она заметила, как он покраснел, и прыснула. — Ой, Джоби, ты прямо хуже младенца!

Да, так оно и есть. Иначе почему всегда получается, что он ни бельмеса ни в чем не смыслит?

— У нас с тобой не может быть детей, — объяснила Молли. — И потом, мы же ничего такого не делали! А если бы и делали, все равно бы еще не знали, слишком рано.

— Можешь меня не учить, — буркнул Джоби. — Знаю без тебя.

Он отвернулся и пошел дальше.

— Ты свою мамочку спроси, — крикнула Молли ему вслед. — Пускай она тебя поучит…

Глупо вышло, но это не беда. Одной заботой меньше. Теперь только бы узнать, зачем приезжал мистер Ледекер.

Но когда он вошел в дом, оказалось, что ждать обвинений не нужно. Обвинение стояло на столе.

— Входи, не стесняйся, — сказала мать. Она была одна; миссис Коллинз уже ушла. — Мне надо с тобой поговорить.

— Да? Насчет чего?

— Вот эта вещь тебе не знакома? — Она показала пальцем на желтоватый флакончик духов, одиноко стоящий посередине стола, на зеленой скатерти.

— А что это такое?

— Сам видишь, что это такое. Я спрашиваю — знакома тебе эта вещь или нет?

Джоби прочистил горло.

— Может быть.

— Ах может быть. А каким же таким манером это может быть?

— О чем ты? Я не понимаю.

— Ничего, сейчас поймешь. — Она вынула из кармана фартука листок бумаги, развернула его и положила на стол. Это было столь тщательно составленное им письмо к Эльзе. — Это ты писал?

Отпираться было бесполезно. Улики налицо. Он кивнул.

— Не рано ли начинаешь любовные записочки писать барышням?

— Она не любовная. Там ничего не сказано про любовь.

— Ладно, не будем спорить об этом. Меня больше интересуют духи.

— К тебе кто-нибудь приходил, да?

— Приходил. Мистер Ледекер. Он — порядочный человек. Когда его дочка получает дорогие подарки от незнакомых мальчиков, он хочет знать, в чем дело.

— Они не дорогие.

— Сколько же они стоили?

Джоби запнулся на мгновение.

— Полкроны.

— Долго думал, голубчик. И не угадал. Мистер Ледекер не поленился навести справки — он говорит, такой флакончик духов стоит в аптеке одиннадцать шиллингов шесть пенсов. Скажи, пожалуйста, откуда у тебя взялись одиннадцать шиллингов и шесть пенсов на духи?

— Я их не покупал… Мне их дали.

— Да-да, рассказывай. Имей в виду, молодой человек, будешь врать — шкуру с тебя спущу, так что советую говорить правду.

— Это правда. Мне их дал один парень.

— Какой парень?

— Я не могу его назвать.

— Скажи лучше — не хочешь. Отказываешься назвать и рассчитываешь, что я тебе поверю?

— Не могу я выдать человека, мама.

— Он стянул духи, этот парень?

Джоби повесил голову.

— Скорее всего — да.

— И ты взял, хотя знал, что они краденые? Слушай, Джоби, посмотри мне в глаза и говори правду. Ты их сам украл?

Джоби посмотрел ей в глаза. Его не оставляло ощущение вины, ведь он-то знал, что действительно бывали случаи, когда он мошенничал.

— Не крал я их.

— Может, товарищ этот твой — Снап?

— Нет, Снап такими делами не занимается.

— Что ж, хоть это одно говорит в его пользу. За тобой я раньше тоже ничего такого не замечала. Ума не приложу, что ты здесь творил без меня… Всыпать тебе полагается за все за это по первое число — жаль, нет отца, уж он бы тебе задал перцу! Ну вот что — иди и ложись в постель.

— Но сейчас только полчетвертого!

— Я знаю. Все равно ступай наверх. Поразмыслишь на досуге, до чего ты докатился, а кстати, возможно, припомнишь, нет ли еще чего такого, что ты обязан мне рассказать.

Она отвернулась, и Джоби увидел, что весь ее запал иссяк. Ему не раз случалось получать от нее под горячую руку тумаки за ту или иную мелкую провинность, однако на сей раз дело, как видно, обстояло чересчур серьезно для подобных мер. Мать была глубоко огорчена, и сердце у него сжималось от жалости. Он изнывал от стыда, от мучительного желания утешить ее, сказать, что он получил хороший урок и раскаивается — что отчасти оттого и сбился с панталыку, что так сильно тосковал без нее, а всем остальным было не до него. Но обо всем этом словами не скажешь. Он встал и шагнул к двери, ведущей на лестницу.

— Мам, не сердись. Мне самому стыдно.

— И поделом, — уронила она через плечо. — А теперь иди и раздевайся.

— Можно я немножко почитаю?

— Ладно, читай. Еще уснешь, потом вся ночь пойдет насмарку.

Джоби поднялся к себе в комнату. Тут было прохладно, даже холодновато: во второй половине дня солнце уходило на другую сторону дома. Он разделся, надел пижаму и забрался в постель. У кровати стояла целая стопка комиксов, но, полистав два-три из тех, что лежали сверху, он отложил их и потянулся к стенному шкафу, на дне которого хранились его книжки. Наткнулся на «Коралловый остров» и решил перечитать его, но для начала нашел то место, где человека хоронят заживо и дикари-людоеды спускают на воду челноки прямо по телам живых людей, своих пленников. Читать про такие ужасы всякий раз было жутко, зато они заново напоминали тебе, насколько же завиднее твоя собственная судьба. Почти все несчастья на свете происходят по вине самих людей. Почему так получается? Едва ли виновники бед — все как один злодеи, то есть, может быть, и злодеи, но сами того не сознают. Наверное, многие из них живут с тем же чувством, с каким жил он сам, совершая кражи: что правила и законы на него не распространяются, что все люди — это одно, а он — совсем другое и, если он украл, это еще не означает, что он вор. Даже сейчас ему, в сущности, было стыдно не потому, что он совершал дурные поступки, а потому, что причинил этим горе матери, которая, естественно, не может видеть их в том же свете, что и он. Горе матери и заставило его впервые ощутить, что во всем этом есть что-то дурное.

Когда лежишь в постели, тебя мало-помалу начинает клонить ко сну; Джоби закрыл книжку и свернулся калачиком под одеялом. Как хорошо, что бури последних недель позади. Если бы еще не предстоящая головомойка от отца! Хотя, возможно, мать ему ничего не расскажет… С этой мыслью он заснул, а когда проснулся, на небе уже погас последний отсвет заката. Значит, время позднее, но без часов точней не скажешь. Есть надежда, что мать с отцом купят ему ручные часы, когда он пойдет в классическую. Слабая надежда, конечно, — и без того расходов предстоит много, — но есть. Если усердно заниматься и кончить первый триместр с хорошими оценками — как знать, пожалуй, и купят ему в награду ручные часы к рождеству, пускай хотя бы дешевые…

Ему хотелось пить, да и закусить не мешало бы. Нужно сойти вниз и попросить у матери поужинать, но тогда ему не миновать встречи с отцом. Какое-то время он терпел, потом встал с постели и отправился разведать обстановку.

Едва он шагнул за дверь спальни, как сразу услышал в гостиной голоса. Слов разобрать он не мог, но голоса были женские и звучали отрывисто, возбужденно. Джоби крадучись спустился по лестнице и притаился в коридорчике за дверью гостиной, где вечно гуляли сквозняки. Он уже понял, что один из голосов принадлежит тете Дэзи и у нее происходит бурное объяснение с его матерью.

— Прости, Дэзи, но чего еще ты можешь ждать от меня, пока я не выслушаю, что скажет Рег? Мало ли что ты притащила сюда за шиворот Мону — есть и другая сторона, и я полагаю, ему тоже будет что рассказать, когда он вернется домой.

— Когда — или если? Навряд ли у него хватит совести сразу заявиться назад, если хочешь знать мое мнение. И ничего удивительного. А вообще, тебя послушать — ты словно бы не веришь Моне…

— Я этого не сказала. Видимо, она знает, что говорит, мне только интересно, много ли она приплела такого, что ей померещилось.

— То есть как это «померещилось»? Она же ясно сказала…

— Ты что, ее не знаешь!

— Нет уж, позволь. Говори напрямик, при ней — пускай тоже послушает.

— И скажу! — вскипела мать, выйдя из терпения. — Да ведь она блаженная, с нее станется черт те чего напридумать! Сама знаешь — живет как во сне, дурью мучается, прости господи.

— Ой, тетя Нора! — горестно всхлипнула Мона.

— Поздно заойкала, голубушка. Не маленькая, должна соображать, прилично ли девушке заигрывать с женатыми мужчинами, увиваться вокруг, пока у них ум за разум не зайдет.

— Одну минуточку, Нора, такого я не потерплю! Моя Мона всегда была честной девушкой, при всех своих недостатках. До сих пор ни с одним мужчиной у нее ничего не было. Уж не хочешь ли ты сказать, что это она его подбила сбежать вместе?

— Может, и нет, только хорошую оплеуху для вправления мозгов она заслужила.

— И уже получила. Как пришла домой и во всем мне созналась, так сразу и получила. И когда Тед узнает, он ей еще добавит, будь уверена.

— Прости, мама, прости меня! Ох, что же я наделала…

— Тебе бы прежде себя об этом спросить, а не срамить нас перед людьми. Как я теперь соседям покажусь на глаза? Каково мне такое пережить, ты подумала? Да нет, зачем же, ведь я тебе всего-навсего родная мать…

— Переживешь, даст бог, если не будешь звонить про это на весь город да строить из себя великомученицу, — ввернула мать Джоби.

— Нора, что ты говоришь? Как у тебя язык поворачивается?

— Говорю, потому что знаю тебя, Дэзи. Тебя всю жизнь ущемляют со всех сторон, во всем ты ищешь обиды, когда их в помине нет, все у тебя кругом плохие, одна ты — безгрешная праведница!

— Просто я стараюсь жить честно, по справедливости, выполняю свой долг, как умею. Если бы все так делали, рай был бы на земле.

— Зачахла бы ты в таком раю, где не перед кем величаться и некого хулить! Я знаю, ты сейчас расстроена — оно вполне понятно, а все-таки есть в этом для тебя и удовольствие, и не уверяй меня, что это не так.

— Нет, вы ее послушайте! Ну, знаешь, всего я ожидала, но такого…

Джоби совсем окоченел, стоя босиком в коридорчике. Он открыл дверь и вошел в гостиную.

— Это еще что такое? Ты почему не в постели?

Он огляделся; в сумерках было видно, как виновато поникла на стуле Мона, как негодующе выпрямилась тетя Дэзи, сидя за столом; мать стояла неподалеку от камина.

— Я хочу поужинать.

— Никакого ужина нет.

— Ну хотя бы водички попить, можно?

Мать налила ему стакан воды, потом открыла буфет и дала ему два овсяных печенья.

— На, возьми, съешь наверху. Да не накроши по всей постели.

— Папа еще не приезжал?

— Нет. Он, верно, утром приедет.

Тетя Дэзи хмыкнула, и Джоби увидел, как у матери гневно поджались губы.

— Иди, иди, отправляйся назад в постель.

— Но я уже и так належался…

— Все равно. Ступай к себе.

— Бедняжечка ты мой, — вздохнула тетя Дэзи.

— Не начинай причитать, Дэзи, — сказала мать. — Джоби, ты что — не слышал? Сколько раз тебе повторять…

Джоби вышел, но не закрыл за собой дверь, а лишь неплотно притворил ее. Он снова очутился в коридорчике. Босые ноги зябли — глупо, что не догадался надеть носки, — но он не уходил. Он до сих пор не понял, что случилось, за что мать и тетя Дэзи так сердиты друг на друга, при чем тут Мона и его отец.

— Суровая ты женщина, Нора, — заговорила тетя Дэзи.

— Суровая? Это я-то? Я всегда считала: если есть кто в нашей семье суровый, так это ты.

— Ты небось и с Регом была неласкова, то-то его грех и попутал. Ни с того ни с сего мужчина так себя не поведет.

— Ах вот что, значит, это я виновата?

— Какую-то причину ты дала ему, Нора.

— Причину? Вот она сидит, твоя причина, грудастая и голоногая, нюни распустила, словно малое дитя. Разбередила мужика, святая простота, не спохватилась вовремя по дурости.

— Я лишь одно могу сказать: значит, ты в чем-то перед ним сплоховала как жена.

— Да, это ты справедливо заметила, если вспомнить, в каком я была положении последние месяцы и сколько натерпелась. А после всего этого выхожу из больницы — и что же я вижу? Что, покуда меня не было, родная племянница не растерялась и завлекла моего мужа. Жаль, что не выбрала для этого молодого холостого парня — тот живо завел бы ее в лесочек да показал, что к чему.

— А ты можешь поручиться, что твой Рег ей это не показал?

— Ой, мам, ведь я тебе говорила…

— Это ты про родную дочку, Дэзи?

— И про муженька твоего!

— Что ж, в таком случае никто нам не мешает это проверить.

— Она-то говорит — он к ней вроде почти и не прикасался.

— Это я желаю услышать своими ушами. Ну-ка, Мона, выкладывай. Далеко у вас зашло с дядей Регом?

За дверью было слышно, что Мона горько плачет. Жалобным голосом, давясь слезами, она отвечала:

— Я уже маме сказала… Он меня только целовал. Больше я ему ничего не позволяла.

— А он хотел?

— Он, это… трогал меня вот здесь. Раза два.

— Под платье к тебе не залазил руками? — Это спросила тетя Дэзи.

— Нет, я не разрешала. Хоть он и пробовал. Говорил, что я с ума его сведу. И что он меня любит и хочет со мной уехать. Я ему отвечаю, глупости это, а он все равно уговаривает. Сперва, говорит, ненадолго съездим в Блэкпул, погуляем, а после он себе подыщет другую работу, получит развод и мы сможем пожениться.

— Боже мой, — сказала мать Джоби.

— Да, вот именно, Нора. Вот именно. Правильно, поплачь — это хорошо. Я все ждала, когда тебя проберет.

— До Манчестера доехали, и я испугалась, — продолжала Мона. — Спрыгнула с поезда и осталась, а он уехал.

— Из-за такой телки бессмысленной потерять голову, — проговорила мать. — Кто бы мог подумать…

— Если ты, Нора, гадости собираешься говорить, мы лучше уйдем.

— И то. Здесь от вас пользы мало.

— Но учти, я это так не оставлю.

— Ты не оставишь? Ты, Дэзи, хоть немного соображаешь, чего мелешь? Мой муж сбежал с девчонкой, бог знает, где он сейчас обретается, — а ты толкуешь про то, что этого так не оставишь!

— Мы уходим. Побудь одна, все обдумай. Не лишне бы тебе и помолиться, пока будешь ждать. Это всегда помогает, по себе знаю.

— Слушай, проваливай ты отсюда — и дурищу свою чертову забирай!

— Смотри, Нора, предупреждаю тебя. Я терпела, хотела с тобой по-хорошему, но ты себе позволяешь слишком много…

— До свиданья, Дэзи.

— Так я приду завтра утром.

— Можешь себя не утруждать.

— Отчего же! Мне еще Регу твоему разлюбезному не мешает сказать пару теплых слов. Если он, конечно, вернется.

За дверью послышалось движение, оно приближалось. Джоби тихонько шмыгнул на лестницу, расплескав себе на руку воду из стакана. Поглощенный тем, что говорилось в гостиной, он совсем забыл, как ему хочется пить. У себя в комнате он единым духом выдул полстакана и надкусил печенье. Слышно было, как тетя Дэзи с Моной ушли. Джоби присел на край кровати, переполненный мыслями о том, что услышал. Если он, конечно, вернется, сказала тетя Дэзи. Если вернется…

Почти совсем стемнело. Он доел печенье, осушил до дна стакан и прошелся кончиком языка по зубам, выковыривая крошки. Он ждал, что мать поднимется в спальню, но все было тихо, и спустя немного он нашарил свои носки, надел их и сошел вниз.

В гостиной было темно, но его глаза уже привыкли к темноте, и он разглядел, что мать неподвижно сидит в кресле у пустого камина.

— Мама, зажечь тебе свет?

— Не нужно. Я ничего не хочу видеть.

Он отнял руку от выключателя и сделал несколько шагов вперед.

— Папа так и не приехал, да?

— Нет еще.

— А когда приедет?

— Думаю, завтра… Иди-ка ты спать.

— А ты?

— Я еще посижу немного.

Он подошел ближе.

— Мам.

— Чего?

— Прости, мам. За духи и за все остальное.

Она не отозвалась, и, постояв еще минуту, он пошел к двери. Ему почудилось, что она плачет. Но так ли это на самом деле, он не знал: в комнате было темно и совершенно тихо.

10

Худенькая старушка с шалью на плечах вышла из соседнего дома и смотрела, как Джоби топчется у Снапова порога.

— Напрасно стучишься, сынок, — сказала она. — Их никого нету. Уехали отдыхать в Бридлингтон. — Голосок у нее был слабенький, невесомый, как она сама.

— На всю неделю уехали? — спросил Джоби.

— Насколько я знаю — да. Тебе, вероятно, Сидни требуется?

— Ага.

— Что поделаешь, они отъехали всей семьей, придется тебе подождать, покуда вернутся.

— Ну что же, ладно. Тогда я пошел.

— Нет, погоди минутку. — Старушка несколько раз опустила и подняла головку, разглядывая Джоби то поверх очков, то сквозь очки. — Ты очень торопишься? Спешишь куда-нибудь?

Джоби покачал головой и двинулся к ней по каменным плитам, положенным в два ряда вдоль тротуара.

— Как тебя звать? — спросила старушка.

— Джозеф Уэстон.

— Я не могла тебя видеть раньше?

— Не знаю. Я сюда заходил вообще-то.

— Ну, значит, я не ошиблась. Вы с Сидни учитесь в одной школе?

— Учились до последнего триместра, только я со следующего месяца пойду в классическую. Я сдал на стипендию.

— Вот оно что. — Старушка покивала несколько раз. — Вот что. В таком случае, может быть, тебя не затруднит зайти ко мне на две минуты?

Она повернулась и повела его за собой в дом. Гостиная, в которой царили безупречная чистота и порядок, встретила его еле уловимым, но застоявшимся запахом старости. Старушка, не останавливаясь, засеменила к камину и взяла с полки конверт.

— Письмо получила сегодня утром, — сказала она, вновь оборачиваясь к Джоби. — От старшего сына, это я по почерку вижу — по тому, как он выводит буквы. Ну а поскольку ты даже стипендию заслужил, то я и подумала — не прочтешь ли ты мне его?

В первую секунду Джоби решил, что она зачем-то хочет устроить ему проверку, но тут же его осенило — старушка не умеет читать!

— В мое время нас не особо учили грамоте, — говорила она, шебуршась в конверте неловкими пальцами и вытаскивая оттуда листок бумаги. — Помнится, всего-навсего годик один мне достался. Нынче — другое дело. Для вас, для молодежи, все открыто, куда нам был ход закрыт. — Она протянула ему письмо, и Джоби взял его. — Вот посмотри-ка — разберешь?

— Из Ковентри, — сказал Джоби, взглянув на конверт.

— Так и есть, — закивала старушка. — Там он и живет. Три года, как место получил на тамошнем автомобильном заводе и уехал. Собирает автомобили — вишь, сколько их теперь развелось на улицах.

Под ее стрекотанье Джоби пробежал глазами первую страницу. Письмо задрожало у него в руке.

— Ну, о чем же он пишет?

— Я… что-то я никак не пойму, — запинаясь, пробормотал Джоби. — Он не очень разборчиво пишет, да?

— Правда? А я всегда думала — наоборот. Миссис Прендергаст говорит, он пишет очень разборчиво. Это она обыкновенно читает мне его письма, а потом пишет за меня ответ. Еще есть соседка напротив, миссис Картер, — да ну ее! Она здесь живет не очень давно и, по-моему, чересчур любит нос совать не в свои дела.

— Я от руки не так хорошо читаю, — сказал Джоби.

— Совсем ничего не можешь разобрать?

Джоби молча помотал головой. Он знал, что стоит весь багровый, но надеялся, что подслеповатые старческие глаза этого не заметят.

— А говоришь, тебе стипендию дали. Недалеко же ты уйдешь в классической школе, если даже не можешь прочесть письмо.

— Мне не все предметы даются одинаково, — сказал Джоби. — По истории я, например, хорошо успеваю.

— Конечно, не мне судить — я-то вообще слова прочесть не умею. — Она отобрала у него письмо и положила назад. — Раз так, попрошу завтра утречком миссис Картер, пусть она попробует.

— Да, так будет лучше, — сказал Джоби. — Вы уж меня извините.

— Э-э, ничего страшного. Оно и до завтра подождет. Было бы что срочное, а то велика ли важность, семейные новости. Уж он знает, что мать до них охотница. Сам наезжает сюда нечасто, видишь ли, больно живет далеко. А как, говорит, было бы удобно на конец недели машину увести с завода и приехать. Это он в шутку, ты не думай. Он у нас забавник, Уильям мой. Всегда найдет чем насмешить.

— Я пойду, хорошо? — сказал Джоби, пятясь к двери.

— Да-да, ступай с богом. И на том тебе спасибо.

— Очень жалко, что я не сумел прочесть письмо.

— Ты же старался, а на нет и суда нет. — Старушка проводила его до двери. — А все-таки я бы на твоем месте училась прилежнее. Надо уметь читать, что от руки написано, в жизни пригодится.

— Да, вы правы, — сказал Джоби. — До свидания.

Старушка покивала ему на прощанье и долго еще стояла, глядя, как он идет по улице. А Джоби шел и спрашивал себя, правильно ли он поступил — но нет, у него ни за что не хватило бы духу прочесть ей первые строчки: «Дорогая мама! К сожалению, мое письмо принесет тебе дурные вести. Я боюсь тебя огорчить, но знай: позавчера Синтию сбил автобус, а вчера вечером, в больнице, она скончалась. В этом никто не виноват. Она выскочила на мостовую, как часто делают дети…»

Мать сегодня с утра ходила, замкнувшись в молчание, до того мучительное, что Джоби невольно осмеливался говорить только шепотом. Она словом не обмолвилась о том, что привело к ним вчера тетю Дэзи с Моной, а он, уже и так немало зная, не расспрашивал ее. После вечерни тетя Дэзи явилась снова — и на сей раз привела с собой дядю Теда. По всем признакам дядя Тед чувствовал себя до крайности неловко: он вошел в дом красный как рак и глаза у него беспокойно блуждали по сторонам.

— Здорово, Нора, — сказал он коротко.

— Здорово, Тед.

— Вот ведь какая приключилась история, будь она неладна, а?

— Да.

Мать держалась с достоинством. Она тоже избегала смотреть в глаза пришедшим, но встретила их с высоко поднятой головой.

— Что же, его по сю пору не видать не слыхать?

— Пока что нет.

— Может, в полицию заявить, как ты думаешь?

— Для чего? Это их не касается. Воля его, захочет — уйдет, не захочет — придет.

— А ты будешь сидеть и ждать сложа руки? Так нельзя, — вмешалась тетя Дэзи.

— Я сама разберусь, что мне можно, а что нельзя, — сказала мать, и после этого Джоби велено было идти на улицу.

За высокой грядой облаков, пронизанных рыжим и розовым светом, садилось солнце. В обычный день это означало бы, что ему пора домой, но сегодня его не тянуло возвращаться: если тетя Дэзи с дядей Тедом еще не ушли, мать немедленно пошлет его спать, чтобы он не мешал им. И Джоби повернул в другую сторону; подкидывая ногой камешек — верный способ расцарапать коричневые парадные штиблеты, — он побрел вдоль по улице мимо крикетного поля. На краю поля резвились две дворняжки: одна — рослая, с гладкой черной шерстью; другая — поменьше, лохматая, черная с белыми подпалинами; кружили без устали, поочередно гоняясь друг за другом, наскакивали одна на другую, катались по земле, свиваясь в клубок, шалые от радости, что повстречались. Та, что поменьше, была на поле частой гостьей и порой увязывалась за Джоби и Снапом, поднося им с надеждой палки даже после того, как им давным-давно надоело их бросать. Во время крикетных матчей с нею подчас бывало чистое наказанье: она кидалась на поле за мячом, к досаде промазавшего игрока и великому удовольствию части болельщиков. Чья это собака и как ее зовут, он понятия не имел и окликнул ее просто:

— Эй, пес! Ко мне! Иди сюда, собачка. Ко мне!

Дворняжка на мгновение оторвалась от игры и, разинув пасть, тяжело дыша, посмотрела в его сторону. Она узнала его и заулыбалась. Умей собаки разговаривать, она бы, вероятно, сказала: «Мы с тобой поиграем в другой раз, а сейчас извини — я занята». Во всяком случае, она тотчас ринулась прочь и возобновила прерванные забавы со своим рослым приятелем, который тем временем воспользовался передышкой и успел подпереть дерево задней лапой.

Джоби не стал их больше отвлекать и двинулся дальше, мимо муниципальных домов, вновь размышляя о старушке и ее непрочитанном письме. Она узнает новость завтра утром, когда покажет письмо соседке, — но узнает хотя бы не на сон грядущий в пустом доме, где рядом нет ни одной живой души. Очень легко было бы похвалить себя задним числом за то, что пожалел старого человека, если бы он не знал, что пожалел не столько ее, сколько себя. Побоялся стать свидетелем того, как примет старушка ужасное известие; поспешил оградить себя от чужого потрясения и горя. Ведь могло статься, что оно убило бы ее у него на глазах, хотя, с другой стороны, едва ли: старики на диво выносливый народ. Живут они зачастую на жалкие гроши и приучаются стоически переносить всевозможные невзгоды, принимая жизнь такой, как она есть, с мудростью, которой можно лишь поражаться. Возможно, это происходит от сознания, что дни их сочтены, хотя как это можно сознавать — его уму непостижимо; точно так же нельзя представить себе, что когда-то они тоже были молоды или что он сам когда-нибудь состарится или хотя бы станет взрослым.

Через двадцать минут он очутился у реки; теперь ему оставалось проделать такой же путь обратно. К тому времени, как он дойдет до дому, гостей, по всей вероятности, уже не будет, зато, возможно, вернется отец. Только нельзя было пускаться в такую дальнюю дорогу в этих ботинках, они еще не разносились как следует, и правый натирал ему волдырь на пятке. Джоби сел на траву. Хорошо бы на минутку снять ботинок — только как его потом наденешь? Вечерело. Воздух еще хранил дневное тепло, но солнце село; румянец заката на облаках поблек, и они постепенно сливались с бледно-серым небом. По пути сюда Джоби не раз встречались люди: несколько парочек, семейные компании, возвращающиеся с воскресной прогулки, но теперь все вокруг опустело, лишь поодаль, между тропинкой и рекой, одиноко сидел на травянистом берегу какой-то мужчина. Джоби встал на ноги, направился, прихрамывая, в его сторону — и тогда только понял, кто это. От неожиданности он остановился как вкопанный. Потом, пересилив внезапное побуждение спрятаться куда-нибудь, чтобы его не заметили, снова двинулся к тому месту, где, опираясь на локоть, полулежал на траве его отец и смотрел в воду.

Неизвестно, видел ли отец, как он подошел, или нет, но, когда Джоби остановился в нескольких шагах и сказал: «Здравствуй, папа», он оглянулся, не обнаруживая особого удивления.

— Здравствуй, Джоби, — глухо произнес Уэстон и вновь отвернулся к реке.

— Пап, что ты тут делаешь?

Джоби не подходил ближе, следя за каждым движением отца: тот полулежал, вытянув длинные ноги к воде и скрестив их так, что носок одного ботинка торчал вверх. На нем был его лучший костюм, новая кепка. Он крутил в мускулистых пальцах травинку — разминал, сворачивал и наконец уронил на землю.

— Просто сижу, думаю, — ответил он не сразу.

— О чем думаешь?

— О разном… Тебе не понять.

Это было так необычно — и то, как он сидел тут совсем один, и его праздничная одежда; глядя на него, Джоби впервые воспринимал своего отца в ином качестве, вне связи с собой: как человека, чьи мысли и чувства не ограничены пределами, в которых существует он, отец, и Джоби, его сын. Впервые он видел в своем отце человека, у которого есть собственный мир, — в нем возникало неясное представление об этом отцовском мире, который охватывал то время и ту жизнь, когда его, Джоби, еще не было на свете. Он, таким образом, составлял лишь частицу отцовского мира, меж тем как в его собственном мире отец присутствовал изначально и всецело. И дела в отцовском мире сейчас обстояли далеко не лучшим образом.

Он подошел ближе; отец по-прежнему не глядел на него.

— Все собрались у нас дома, беспокоятся, где ты.

Вблизи ему видно было, как по воротнику отцовской рубахи ползет крошечная букашка, перебирается по ворсинкам ткани на шею. Сейчас отец смахнет ее.

— Кто — все?

Уэстон сделал быстрое движение рукой, и букашка исчезла.

— Ну, мама, тетя Дэзи с дядей Тедом. Хотя сейчас они, наверно, уже ушли.

— И что они говорили?

— Я слышал не все. Дядя Тед спрашивал, не собирается ли мама заявить в полицию.

Отец повел плечом и промолчал.

— А мама сказала, что нет. Ну а потом меня послали гулять… Они что, хотят, чтобы тебя разыскивала полиция, да?

— Выходит, так, — сквозь зубы сказал отец.

Джоби шагнул вперед и опустился на траву с ним рядом. По черной гладкой воде плыли мимо пушистые хлопья белой пены.

— Хорошо бы, у нас была такая же речка, как в Илкли, — чистая, светлая, — сказал он. — Тогда бы в ней и рыба водилась. — Он как-то ездил в Илкли на экскурсию с воскресной школой. Замечательно они тогда съездили!

Отец опять промолчал, только переменил положение: сел, обхватил руками колени и, сорвав новую травинку, принялся разминать и крутить ее сильными пальцами.

— Тетя Дэзи к нам и вчера заходила, с Моной, поздно вечером. Мона плакала — тетка сказала, что закатила ей дома оплеуху. Злющая пришла, ругалась, правда, и мама тоже не дала ей спуску — так отбрила, что закачаешься! Мне было велено лежать в постели, а я сошел вниз попить воды и все слышал за дверью. Мама при них ни одной слезинки не пролила, но потом, по-моему, плакала, когда они ушли. Хотя точно не знаю, потому что она сидела в темноте и не дала мне зажечь свет… Пап, а ты уезжал куда-то с Моной?

— Ты не поймешь, Джоби, — сказал отец. — Мал еще.

— Тебе Мона нравится, да? — спросил Джоби немного погодя. — Нравится, я знаю. Я видел, как вы с ней обнимались в тот раз у тети Дэзи, когда пошли мыть посуду. А с мамой никогда не видел, чтобы обнимались…

— Не обязательно тебе все видеть, — проворчал отец. — И без того уже черт знает чего понавидался.

Джоби опустил голову, разглядывая травинки у себя между коленями. Он не сразу решился задать следующий вопрос, ибо никогда прежде такой вопрос не тревожил его и даже в голову ему не мог прийти, покуда он не пережил откровение, увидев отца, одиноко сидящего в праздничном костюме на берегу реки, — не отца увидел, а мужчину наедине со своим собственным миром, окутанного им, точно плащом.

— Тебе Мона нравится больше мамы? — спросил он наконец. — Ты уехал, потому что хотел быть с ней вдвоем?

У отца вырвался стон; он спрятал лицо в коленях.

— Мне жизни не хватит поправить то, что я сделал… Как я им всем буду смотреть в глаза?.. — Он на минуту умолк, потом поднял голову. — Послушай, шел бы ты отсюда, а? Оставь ты меня в покое — зачем ты вообще сюда явился, не понимаю?

— Да я случайно забрел, — сказал Джоби. — Меня прогнали из дома, чтоб не мешал разговаривать, а я не знал, куда деваться, и забрел сюда.

— Тебе полагается сейчас быть дома, в постели, а остальное — не твоя забота. Ты тут совершенно ни при чем. Не для чего тебе путаться в такие дела.

В лесу за рекой, за полями на верхушки деревьев спускалась темнота. Сама речка зловеще преобразилась в угасающем свете.

— Как темно, — сказал Джоби. — Мама будет беспокоиться, куда мы пропали.

— Она будет беспокоиться, куда ты пропал. Поэтому беги скорее домой.

— Хочешь, я ей скажу, что тебя видел?

— Да ведь небось все равно не утерпишь.

Джоби нехотя встал. До дому идти порядочно, к тому же на обратный путь ему понадобится больше времени из-за стертой ноги.

— А ты разве не пойдешь?

— Пока нет. Я еще посижу здесь.

— Сказать маме, что ты придешь домой? — спросил Джоби.

Он увидел в сумерках, как отец плотней обхватил колени.

— Можешь ей говорить что угодно… Иди, Джоби. Становится прохладно, а на тебе ничего нет. Простынешь.

Джоби повернулся и пошел. Пересек тропинку, вскарабкался на склон, к живой изгороди, и через лаз в кустах боярышника выбрался на луг. Тут он минуту постоял, оглянулся на отца и двинулся наискось, коротким путем. Пройдя немного, опять остановился и посмотрел назад, но отсюда берег был уже не виден за живой изгородью, хоть и лежал на несколько футов ниже. Пятку при каждом шаге жгло как огнем. Должно быть, кожа содралась — просто непонятно, как дойти до дому в таком ботинке.

Проверив, нет ли под боком коровьей лепешки, он сел на землю и осторожно снял ботинок. Носок пристал к больному месту; Джоби бережно стянул его и обследовал покрасневшую пятку. Нет, кожа пока не содрана, но этого ждать недолго. И подложить-то нечего. Можно бы носовой платок, но тогда ботинок не налезет. Да и потом, он же не взял с собой платка. Если только идти с незавязанным шнурком, потихонечку, стараться не наступать на пятку… Он надел носок, ботинок и, не завязывая шнурка, встал. Но не тронулся с места. Помимо воли его взгляд обратился в сторону реки; мысль о том, что сейчас делает отец, не покидала его. С необыкновенней живостью ему представилась одинокая фигура в красивом костюме, сидящая у черной воды. И вспомнилась пропавшая женщина, которую искали с баграми на реке. И Снапов дядя.

Еще мгновение — и он бросился бежать обратно той же дорогой, какой пришел сюда, спотыкался о кочки, чувствуя, как боль раскаленной иглой впивается в пятку и пот выступает на лбу, — крепко сжимая губы, чтоб не вскрикнуть.

Отца на прежнем месте не было. Сквозь сумерки Джоби пошарил глазами по берегу, справа, слева — ни следа. Ничего — лишь пятно примятой травы там, где он сидел раньше.

— Пап! — тихим, дрожащим голосом позвал он и, превозмогая робость, спустился ниже поглядеть на воду. Его ноздри уловили слабый гнилостный запах, идущий от реки. С бешено бьющимся сердцем Джоби отпрянул назад. — Что же делать? — сказал он вслух. — Ох, что же мне делать?

Он запрокинул голову и громко крикнул:

— Папа! Пап, где ты?

И не увидел — учуял движение в кустах бузины, а уж потом оттуда показался отец, застегивая на ходу брюки. Джоби метнулся к нему и с размаху судорожно обхватил его руками за пояс.

— Ой, папа, до чего я испугался! Я вернулся за тобой, ищу — а тебя нет!.. — Он еще крепче вцепился в отца и, не сдерживаясь, зарыдал от облегчения.

— Я, кажется, велел тебе идти домой?

— Не мог я без тебя уйти! Мне тебя страшно оставлять здесь одного. Пап, ну пошли домой, пожалуйста! Все будет хорошо. Мама тебя ждет. Какая тебе разница, что скажут тетя Дэзи или еще кто? Нам-то что — разве в них дело?

Уэстон тронул рукой макушку сына.

— Да нет, если толком разобраться, то, пожалуй, не в них. — Он легонько отстранил Джоби от себя. — Ну, будет реветь. Или ты хочешь маме показаться на глаза в таком виде? — Он вытащил из кармана брюк большой носовой платок и сунул его Джоби. — На-ка вот, утрись.

Через минуту они шагали рядом к лазу в живой изгороди, и Уэстон обратил внимание, что Джоби хромает.

— Что у тебя с ногой?

— Ботинок трет. Жуть как больно.

— До дому-то дотянешь, как ты чувствуешь?

— Навряд ли. Там уже стерто чуть не до крови.

— А ну, постой. — Уэстон присел на корточки посередине тропы. — Залезай ко мне на плечи — поглядим, может, я тебя донесу.

Джоби забрался отцу на закорки, свесил ноги по обе стороны его шеи, и Уэстон выпрямился во весь рост. Он двинулся вперед широким, размеренным шагом; Джоби, наверху, мягко покачивался из стороны в сторону.

— Ничего? — спросил Уэстон.

— Мне-то ничего. Тебе как?

— Донесу. А ты стал потяжельше с тех пор, как я тебя катал в последний раз.

Джоби не за что было держаться руками, но отец крепко держал его за ноги чуть пониже колен, и очень скоро он приноровился сохранять равновесие, покачиваясь в лад отцовской поступи. Он чувствовал, что отец вновь погрузился в раздумье, и, смирясь с этим, не донимал его болтовней. В конце концов, главное было сказано. Он ехал молча, озираясь вокруг, на подступающую ночь. С высоты своего восьмифутового роста он видел городские огни, рассеянные по темному склону долины. Где-то среди них светит огонек родного дома. Его не различишь среди других, но он есть.

Примечания

1

Знаменитый американский киноактер.

2

Знаменитая американская киноактриса.

Content

Стэн Барстоу
ДЖОБИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания