Даниэль Клугер

Побег из «Школы искусств»

Часть первая

Курортный роман

1

Если вы никогда не держали взрослого африканского слона в однокомнатной хрущевке, вам не понять чувства, с которым Виктор Черноусов рассматривал свою квартиру прекрасным сентябрьским утром 1983 года. Квартирка выглядела так, словно вышеупомянутый слон только что ее покинул и что перед этим он вальсировал здесь в паре то ли со слонихой, то ли с носорогом. А всего-то и было, что накануне хозяин с друзьями отметил начало законного отпуска.

Он лег навзничь и принялся разглядывать потолок. Потолок был весь в трещинах, штукатурка местами отставала. Подобная картина должна была бы добавить неприятных ощущений. Этого не произошло, напротив, ему даже полегчало немного. Трещины на потолке имели место, по крайней мере, лет пять. Чувствовалась в них определенная стабильность. К тому же потолок не хранил на себе следов пребывания веселой компании. Хорошо было бы лежать вот так вечно. Считать трещины, думать о чем-нибудь необязательном. Например, о ремонте квартиры.

– Вечно лежат только в мавзолее, – с философским сожалением пробормотал Черноусов. – И то – не все… – он тяжело вздохнул и попытался сесть на диване. – Ох, мать твою…

Сесть ему удалось с третьего раза. Лучше бы не удавалось. Едва голова оторвалась от подушки, как перед глазами все поплыло. Пришлось снова принять горизонтальное положение и закрыть глаза – отчасти чтобы замедлить тошнотворное вращение, отчасти чтобы не видеть бардака, царившего в еще вчера вполне уютной квартире.

Зазвонил телефон. Пронзительный звук спровоцировал у Черноусова новый приступ боли. Он обеими руками схватился за голову и жалобно застонал.

Стон как будто пристыдил неизвестного, пытавшегося пообщаться с отпускником. Телефон затих. Виктору чудилось в этом молчании некое коварство: мол, руки от головы убери, а там…

Он твердо (насколько это было возможно) решил не поддаваться. Телефон подождал, разочарованно тренькнул и затих, потом снова зазвонил. Следующий звонок оказался менее пронзительным, но куда более продолжительным. Виктор осторожно, стараясь не делать резких движений, поднялся и поплелся к тумбочке.

– Алло? – выдавив из себя слово, он испугался незнакомого звучания собственного голоса.

– Черноусов? – подозрительно осведомилась трубка. – Ты что, охрип?

Услышать с похмелья голос шефа, главного редактора «Коммунистической молодежи» Николая Степановича Лисицкого – такого блюда деликатный желудок корреспондента Черноусова вынести не мог. Трубка сама выскользнула из мгновенно ослабевших пальцев, а Виктор рванул в туалет, а оттуда в душ.

Холодные струи обожгли кожу. Жертва отечественной ликеро-водочной промышленности стоял под душем около получаса, постепенно оживая. Одновременно он пытался решить совершенно непосильную задачу – ответить на вопрос: что мог означать неожиданный звонок шефа?

Впрочем, существовал способ это выяснить. Он наскоро растерся полотенцем и побежал к телефону.

Наталья отозвалась сразу, как будто ожидала его звонка.

– Глаза б мои тебя не видели, – сказала она вполне традиционно.

– Наташа, – сказал Виктор осторожно, – надеюсь, я вчера вел себя достаточно деликатно?

– Увы, – ответила она. По интонации невозможно было определить, имеется ли в виду «увы, да» или «увы, нет». И то, и другое вполне подходило для их отношений то ли друзей, то ли любовников. Он тяжело вздохнул.

– Ладно, не притворяйся, – сказала Наталья. – И не казни себя. Когда я уходила, ты все равно уже был никакой. Здоровое тело с полным отсутствием духа. В смысле соображения.

Виктор снова вздохнул, еще тяжелее.

– Хватит вздыхать, – сказала она. – Иди отсыпайся, вечером я позвоню. – И смягчившись добавила: – А может быть, приду. Все, спи.

– Какой там сон, – мрачно возразил он. – Начинаю чувствовать себя незаменимым. Не успел уйти в отпуск, как зачем-то понадобился Степанычу. Как думаешь, зачем?

– Понятия не имею. Хочешь, чтобы я узнала?

– Да… То есть, нет, не надо, я сам. Значит, вечером позвонишь?

– Позвоню, куда я денусь? – теперь вздохнула она. – Только, пожалуйста, пусть твои друзья сделают на сегодня небольшой перерыв. Хорошо?

Наталья положила трубку, не дожидаясь ответа, а Виктор набрал номер шефа. Услышав недовольное «алло», сказал:

– Николай Степанович, вы мне звонили? Извините, тут у меня что-то с аппаратом.

– А, Виктор? – интонации Лисицкого чуть смягчились. – Ты мне нужен по одному делу.

– По какому?

– Не телефонный разговор, – сухо ответил шеф. – Подъезжай в редакцию… – он секунду подумал. – В конце дня. Часиков в семь. Договорились? Не волнуйся. На твой отпуск никто не посягает. Все, мне некогда. Жду в семь.

Виктор немного постоял с телефонной трубкой в руках, потом осторожно положил трубку на рычаг. Озадаченно потер правую щеку (дурацкая привычка), укололся об успевшую за ночь отрасти щетину и пошлепал опять в ванную. Физиономия, глянувшая на него из зеркала ему не понравилась. Она явно требовала ремонта, как минимум – косметического. Виктор взял со стеклянной полки бритву, воткнул вилку в розетку. Поднес бритву к уху и зачем-то прислушался к мягкому жужжанью. Вспомнилась студенческая шутка: воткнуть вилку в радиорозетку, а после слушать слабый, но вполне разборчивый голос диктора, читающего «Последние известия». Или не шутка? «Надо будет как-нибудь попробовать, проверить,» – лениво подумал он и заводил бритвой по двухдневной щетине.

2

Всякий раз, когда Черноусову приходилось наводить порядок после веселого мероприятия, он удивлялся вместительности и даже огромности крохотной однокомнатной квартирки. Во всяком случае, складывалось впечатление, что несчастные шестнадцать квадратных метров, ограниченные бетонными стенами, включают в себя невероятное количество тайных мест, куда не ступала нога хозяина. Компании у него обычно собирались порядка десяти-двенадцати человек. И лишь наличием в квартире невидимых обычным глазом, но многочисленных тайных троп и закоулков можно было объяснить обнаружением наутро большого количества неожиданных предметов – от бумажников, безуспешно разыскиваемых владельцами накануне, до галстуков и пиджаков неизвестного происхождения. Например, однажды Черноусов нашел в шифоньере настоящий фрак. Память не смогла подсказать личность хозяина столь редкостного наряда. Сам он тоже никогда более не объявлялся. Так и висел этот фрак – самый загадочный предмет в ординарном жилище корреспондента областной молодежки.

Сегодняшнее утро не составило исключения. В одном углу обнаружился солдатский ремень с латунной пряжкой. Пряжка была начищена, и сам ремень производил впечатление предмета, которым владелец безусловно дорожил. Остальные находки оказались вполне традиционными: кошельки, бумажники, складной нож. Исключение составила колода карт, валявшаяся под креслом рядом с балконом. Поскольку сам Черноусов был вполне равнодушен к карточным играм – разве что изредка друзья могли подбить его на то, чтобы расписать «пульку» – то карт в его доме отродясь не бывало. А тут колода, новая, недавно распечатанная. Только верхние три карты почему-то изогнуты по продольной линии.

Виктор взял в руки колоду, снял примятые карты, перевернул. Девятка и десятка пик, десятка червей. Изогнуты так, что в сечении напоминали латинскую «s». Он задумчиво подкинул колоду пару раз на ладони. Что-то такое смутно отозвалось в памяти… Кто-то какие-то фокусы показывал… Он озадаченно потер лоб. Ну да, какой-то тип демонстрировал ловкость рук. Две карты черной масти, одна красной. Угадайте красную. Красная выигрывает, черная проигрывает, деньги ваши будут наши… Карточный вариант игры в «наперсток». Хорошенькие фокусы. Виктор хмыкнул и осторожно положил колоду на столик рядом с телефоном. Очень интересная деталь. Кто же это из вчерашних гостей владел столь редким и опасным ремеслом? Понятно, что никто из его старых друзей. Кто-то малознакомый. Он опустился на заскрипевший диван. Малознакомые… Таковые вчера имелись – минимум двое. Сейчас Виктор четко вспомнил, что, например, Игорек Родимцев притащил с собой какого-то пьяного солдата. Недалеко от черноусовского дома, на той же улице располагалась воинская часть. Насколько можно было понять, Игорь, находившийся в состоянии повышенного альтруизма, узрел грустного, ничего не делающего солдата и пригласил его выпить-закусить. Дальше Виктор вспомнил, что вчерашнее появление защитника Отечества вызвало тихий сдвиг по фазе у Володи Макарова. Будучи хорошо поддатым, Макаров при виде солдата почему-то решил, что празднуется День Советской Армии, 23 февраля (хотя окна были нараспашку, и в них тянуло сентябрьской жарой), и принялся произносить тосты за все рода войск поочередно. Прочие решили, что это такое новое развлечение и наперебой пили за них, а потом – за Первое мая, за Восьмое марта и за Новый год (по обоим стилям). Так что полное отупение большинства собравшихся на вчерашнем сабантуе было спровоцировано явлением Советской Армии народу.

С солдатским ремнем понятно. Оставалась колода. Немного поднапрягшись он вспомнил, что какой-то разбитной тип приперся на хвосте Женьки Васнецова-Маевского («Васнецов» – прозвище, «Маевский», соответственно – фамилия). Но тут память не могла подсказать ничего существенного, кроме самого факта наличия в компании постороннего. Виктор решил, что спросит у Женьки. Может быть, даже сегодня. Хотя вряд ли этим стоило интересоваться всерьез. Ну, шулер. Или наперсточник. Мало ли странных гостей появлялось в его доме.

Закончив уборку, то есть рассовав по углам стулья, составив пустые бутылки в ящик на балконе, свалив в раковину грязную посуду и разложив сувениры (колоду, ремень, вытертый маевско-васнецовский кошелек с голой подмигивающей красоткой под прозрачной целлулоидной пластиной и четырехцветную ручку неизвестного происхождения), он прошествовал в кухню. Кофе «Якобс» – каждый раз, открывая банку, Виктор наслаждался тонким экзотическим ароматом – подарок любящей подруги Натальи. Привезла из недавней поездки в ГДР. Не тот бледненький порошок, расфасованный по синтетическим пакетам в универсамах. Может, и сам синтетический, один Бог ведает, что они там намешивают, наука не стоит на месте, движется семимильными шагами… неважно, в общем. Он поставил старую закопченую, еще бабушкой купленную джезву на огонь.

За спиной раздался оглушительный треск будильника. Виктор поморщился – как говорится, с добрым утром. У огромного круглого будильника было несколько причуд. Одна из них, самая неприятная, заключалась в том, что звонил будильник тогда, когда сам находил нужным, а не тогда, когда нужно хозяину. Изредка их потребности совпадали, чаще же нет. Ремонты не давали ничего, а выбрасывать Черноусов почему-то не решался. Будильников в продаже нет, а вдруг характер этого изменится в лучшую сторону?

Будильник трещал, а он готовил себе завтрак. Наконец, пружина выдохлась, своенравный механизм замолк. Виктор поздравил себя с победой над техникой. Поджарил парочку бутербродов с сыром. Кофе получился замечательный, с густой светло-коричневой пенкой. Виктор вовсе не был гурманом, и завтрак готовил медленно и тщательно лишь потому, что считал сей процесс своеобразным тестом: отошел от вчерашнего или не отошел? Если не отошел, за время приготовления непременно появится желание спустить все приготовленное в мусоропровод. Пока означенного желания не появлялось. Хотя и аппетит был на нуле.

Он налил кофе в чашку и задумался над просьбой Лисицкого. О том, что это была именно просьба, свидетельствовала интонация шефа – вполне конфиденциальная и даже несколько смущенная. Плюс назначенное время. Время – после рабочего дня, когда в редакции практически никого не оставалось, кроме уборщицы.

Но что мог просить редактор газеты «Коммунистическая молодежь» Николай Степанович Лисицкий у рядового корреспондента той же газеты Виктора Черноусова? Червонец до получки? Абсурд. Скорее уж было бы наоборот.

Виктору пришло в голову, что Лисицкий мог обзавестись зазнобой на стороне и хотел попросить у подчиненного ключ от квартиры. Так сказать, злоупотребить служебным положением. Тем более что подчиненный собрался в отпуск, а законная жена шефа (вспомнил Виктор) Екатерина Васильевна – в Трускавце.

Маловероятно. Скорее имелось в виду поручение. Связанное с отпуском. Так, мол, и так, Витюша, без твоих убойных репортажей «Молодежь» наша в первую же неделю вымрет. Так что, будь добр, напиши нам что-то заковыристое во время отпуска.

Представив себе подобный разговор, Черноусов сам фыркнул от нелепости предположения.

Пожалуй, появление дамы сердца выглядело правдоподобнее. Кстати…

У Виктора вдруг испортилось настроение. Если он будет в редакции только в семь и позже, то кому позвонит Наталья? После вчерашнего вечера ему вовсе не улыбалось переносить возможное свидание. Тем более, что по странному стечению обстоятельств, это предстояло сделать уже то ли в пятый, то ли в шестой раз – за последний месяц. В конце концов, подруга, при всем либерализме отношений, могла решить, что ею пренебрегают.

Следовало либо позвонить шефу и договориться на другое время, либо позвонить Наталье – с той же целью. Не хотелось делать – ни первого, ни второго. Он напоминал самому себе мучающегося похмельем Буриданова осла.

– Хорошо, если Буриданов… – пробормотал Черноусов. – А если просто… – и он вздохнул с невыразимой тоской.

Стрелки стенных часов стояли на половине первого. Еще оставалась прорва времени, а потому он решил не забивать себе голову. В конце концов, Наталья может задержаться в редакции, Черноусов застанет ее там, быстренько поговорит со Степанычем и так далее.

– Будем решать проблемы по мере их поступления, – бодро сказал он. – При желании можно все успеть.

Виктор выпил вторую чашку кофе, оделся и отправился бездарно тратить отпускное время.

3

Он забрал внизу из почтового ящика газеты: родную «Коммунистическая молодежь» и московскую «Правду». Писем не было ни от кого. Собственно, Черноусов и не ждал их ни от кого. Нечаянной радостью оказался денежный перевод на сорок семь рублей пятьдесят копеек – из журнала «Вокруг света». Черноусов уже не помнил, что именно отправлял в журнал, но сейчас это не имело значения. Имел значения сам перевод. Очень кстати, поскольку вчерашний забег чувствительно ударил по карману и вышиб кругленькую сумму из полученных накануне отпускных. Он даже побаивался открывать бумажник – думал что увидит там пятачок на троллейбус. Тогда ему пришлось бы посвятить ближайшие несколько дней самобичеванию, после чего начать долгие ритуальные культпоходы в пункт приема стеклотары. Как писал гениальный непризнанный поэт Володя Алексеев в элегии «На смерть зарплаты»:

«Встречает утром день гитара,

Меняется на деньги тара».

И вообще: подсознание при этом восставало против того, чтобы деньги, полученные от сдачи посуды, тратились на хлеб, а не, скажем, на пиво. Ну и, конечно, сам факт торчания в бесконечной очереди таровладельцев всегда раздражал до чрезвычайности.

Словом, на улицу Черноусов вышел в частично восстановленном настроении, солнечный день полностью – или почти полностью – гармонировал с внутренним состоянием отпускника, и главное – некуда было спешить. Он неторопливо шел по направлению к центру города и на ходу просматривал заголовки в «Правде».

«Политиздат» выпустил в свет избранные произведения Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова. В книгу включены произведения, написанные Ю. В. Андроповым в разные годы. Черноусов вспомнил идиотскую строку из юношеского творения генсека: «Живут и умирают человеки…» Да уж, ничего не скажешь. Посильнее, чем «Фауст» Гете… Так, а это что? «Афганистан: ростки новой жизни». Виктор покачал головой, скептически усмехнулся. Какие, к черту, ростки… Игорек Родимцев, бывший десантник, побывал в Афганистане. Если верить ему, из всех ростков там в изобилие можно наблюдать только ростки опиумного мака. Заросли, можно сказать… «В Москву прибыла группа американских бизнесменов, в том числе известный предприниматель и давний друг СССР Реймонд Галлер…» «Живучи американские бизнесмены, – подумал Черноусов, – товарищ-мистер Галлер, кажется, еще с Владимиром Ильичем Лениным имел удовольствие встречаться. От Ильича до Ильича и далее в вечность…»

Партийная жизнь… Партийная учеба… Фельетон о хищениях на продовольственной базе… НАТО… Нет, такое чтение для отпускника явно не подходило. Черноусов скомкал газету, благополучно опустил ее в ближайшую урну, посмотрел на часы и подумал, что вполне мог бы навестить Маевского-Верещагина, поскольку уже находился совсем рядом с его мастерской, на площади им. В. В. Куйбышева.

Женька был бы хорошим художником. Может быть даже великим. Если бы не пил. Водка приводила к самым невероятным событиям – и смешным, и грустным, но чаще всего кончавшимся очередным увольнением. Например, однажды (он работал тогда в районном Совете депутатов) ему поручили оформить Куйбышевскую площадь к очередному празднику – кажется, Седьмому ноября. Среди прочих лозунгов, Женька должен был написать следующий текст: «Решения Июньского Пленума ЦК КПСС – в жизнь!» Красное полотно Верещагин повесил прямо на площади, на ограде Детского парка, рядом с Дворцом пионеров. Там, где оно и должно было висеть – резонно рассудив, что таскать уже написанное труднее, – и принялся стоя на стремянке раскрашивать нанесенные заранее мелом буквы. Краска у него закончилась перед буквой «и» в слове «жизнь», то есть на букву «ж» хватило, а дальше нет. Женька отправился в мастерскую за краской. Мастерская находилась в двух шагах, но все дело в том, что во время этих двух шагов он встретил друга с бутылкой. За полчаса ничего не случится, решил Женька и принял. А приняв, забыл. Появился через три дня, только для того, чтобы унести трудовую книжку. Три дня весь Симферополь читал гордо высившийся на площади им. Куйбышева лозунг «Решения Июньского Пленума ЦК КПСС – в ж» и бурно радовался точности указанного адреса.

Подобных историй с ним приключалось невероятное количество. Кое-кто из друзей уверял, будто многое, случавшиеся с другими, все равно впоследствии приписывались Женьке – уж больно удачно он подходил для этого.

Дверь мастерской оказалась распахнута, громко орал магнитофон – еще одна верещагинская привычка: плакаты и лозунги – только под Высоцкого. Увидев Виктора, Женька энергично закивал головой и указал подбородком (руки были заняты, а зубами он сжимал карандаш) на разбитый диван в углу. Черноусов сел, закурил первую за сегодня сигарету и занялся своим любимым делом – разглядыванием висевших на стене напротив картин. Верещагин написал их во время одного из случавшихся с ним порой периодов беспробудного творчества.

Одна – полотно примерно метр на полтора – изображала голого обрюзгшего старика, сидевшего, привалившись к стене. У старика росли крылья – очень массивные, словно вырубленные из дерева. Стена была увешана часами – самыми разными, от ходиков до электронных – показывающими разное время. Картина называлась «Уснувшее время».

Вторая висела чуть ниже. Квадрат полметра на полметра, городской пейзаж из окна высотного дома. Серые тона, масса серых оттенков – от серо-голубого до серо-черного. А с неба на этот город летел, словно красно-оранжевый клубок, горящий самолетик. Горящий самолетик находился на уровне глаз смотрящего картину. При этом город выглядел современным, а самолетик – допотопный биплан, нечто вроде «фармана» начала века. Эту картину Женька назвал довольно стандартно: «Сон об Икаре».

А рядом с этими двумя висела еще одна – на первый взгляд ничего общего с ними не имевшая – копия малоизвестной картины Тициана «Гомер и его герои». «Малоизвестной,» – так говорил Маевский. Для Черноусова все картины Тициана смело можно было относить к малоизвестным.

На картине был написан величественный слепец в окружении прекрасных обнаженных фигур. Виктор почему-то только сейчас обратил внимание на то, что фоном картины был пожар – видимо, пожар Трои – и на то, что колорит обеих картин его друга как бы продолжал цветовую гамму этого пожара. Копия принадлежала кисти старого художника Ефима Мардера, которого Маевский почтительно именовал свои учителем. Старик жил в Пригородном и рисовал, главным образом, иконы. Об этом Черноусов узнал из рассказов Маевского, тот вообще очень любил рассказывать о старом художнике, особенно в подпитии. Женька рассказывал также, что в свое время – в двадцатом, кажется, году – Мардер написал знаменитую картину «Троцкий на Южном фронте», часто печатавшуюся в книгах по истории гражданской войны – до тех пор, пока Троцкого не выслали из СССР. Примерно тогда же Мардер оказался в лагере, из которого вышел только после ХХ съезда. Черноусов все собирался написать о нем статью – разумеется, без упоминания лагерного периода – и каждый раз что-то мешало. Так что разговоры об этой статье превратились у друзей в род постоянного разговора – как, например, о погоде.

– Женька, – спросил вдруг Черноусов, – а правда, что старик написал эту копию по памяти?

– Правда, – ответил Маевский, не отрываясь от работы. – Он в свое время написал более десятка вариантов с подлиника, так что знал, можно сказать, каждый мазочек. Не забывай, дед был одним из лидеров неоклассической школы.

– А что, и такая существовала? – Виктор делано удивился. В действительности об этих самых неоклассицистах Верещагин рассказывал раз, наверное, двадцать.

– А как же! Только быстро кончилась, – ответил Верещагин. – Их всех пересажали в конце двадцатых. Старик утверждал – из-за его картины с Троцким. Между прочим, один только он и вышел.

Черноусов докурил сигарету в тот самый момент, когда Женька закончил работу и с наслаждением швырнул кисть куда-то в угол.

– Ты что куришь? – спросил он.

– «Опал», – ответил Виктор.

– Дай закурить, а то я от «Беломора» уже одурел, – он сонно потянулся, потер кулаками глаза. Черноусов протянул ему пачку. Верещагин подцепил вымазанными красной и синей краской пальцами одну сигарету и плюхнулся на диван рядом со мной.

– Что малюешь? – спросил Виктор.

Женька пренебрежительно махнул рукой.

– А, ерунда, – сказал он. – Про победу Коммунистического труда. Для актового зала «Сантехпрома». Халтурка, на три дня. Пива хочешь?

Черноусов отрицательно качнул головой.

– Напрасно. Свежее, с утра берег.

– Шеф вызвал, – объяснил Виктор. – Не могу.

– Ты что? – Женька удивился. – А отпуск?

Черноусов развел руками.

– Черт его знает. Надеюсь, что не отзовут. Вроде незачем.

– Понятно… – не вставая, Женя потянулся к холодильнику. Дверца была разрисована подсолнухами а-ля Ван-Гог. Откупорив бутылку «Жигулевского», он с наслаждением прильнул к горлышку. Черноусов почувствовал острейший укол зависти. Он снова повернулся к картине Мардера.

– А что, – он задумчиво почесал переносицу, – напишу-ка я о нем. Между прочим, ты давно обещал нас познакомить.

Женька на мгновение оторвался от бутылки.

– Поздно, брат, – сказал он. – Да, невероятный старик был.

– Почему был?

– Умер недавно. В самом конце марта. Так что ты опоздал, – он на мгновение задумался, словно хотел добавить еще что-то. Во всяком случае, так показалось Черноусову. Но ничего не сказал, снова присосался к пиву.

Виктор отошел от картин, вернулся на свое место. Всегда в таких случаях появляется вполне объяснимое чувство вины. Он посмотрел в угол, где висела огромная фотография с какого-то концерта. На переднем плане стоял весьма экзотического вида скрипач – длинноволосый, бородатый и совершенно голый. Физиономия у него была скучающая.

– Кто это? – спросил Черноусов. Маевский взглянул на фотографию.

– Джерри Гудмен, из «Махавишну орхестра», – ответил он. – Виртуозный скрипач. Недавно их альбом слушал. Гениальная музыка.

– Заметно.

– Слушай, – озабоченно сказал Маевский, – ты, случайно, не находил моего кошелька?

Черноусов молча протянул ему кошелек, обнаруженный сегодня среди прочих сувениров.

– Слава Богу, – сказал Женька. – Так что, ты идешь в отпуск или не идешь?

– Я же говорю – не знаю. Думаю, что иду.

– Ага… – он задумался. – А как же мой подарок?

– Какой подарок? – Виктор удивился. Ни о каких подарках в его памяти никаких сведений не хранилось.

– Я не говорил? – Женька удрученно покачал головой. – Ну конечно, вчера же не до разговоров было, – он расстегнул кошелек и вытащил оттуда связку ключей. – Вот это! – торжественно сообщил он. – Держи.

– Это что? – осведомился Черноусов, принимая ключи.

– Это ключи от квартиры, – ответил он. – Вернее, от дома. У меня друзья уехали в Питер. На две недели, к родственникам. А это ключи от их дома. Оставили мне.

– И где они живут?

– В Лазурном. Володя и Нина Земляникины. Не помнишь?

Виктор не помнил.

– По-моему, я вас знакомил, – сказал Женька. – Ну неважно. Можешь отдыхать. Сколько угодно – в пределах двух недель. То есть, уже не двух недель, а полутора. Все равно.

– Спасибо.

Подарок был весьма кстати. На корреспондентские командировочные особенно не разгуляешься. Учитывая вчерашний загул, который пробил в них чувствительную брешь. Черноусов спрятал ключи в карман, подошел к холсту, только что законченному Верещагиным. Как и следовало ожидать, на холсте изображена была юная красавица с зазывной улыбкой, а по верху шел текст: «Вперед, к победе Комунистического труда!». При взгляде на красавицу хотелось вперед. Правда, не к той победе. Черноусов подумал, что если бы в стране разрешены были публичные дома, то плакат пришелся бы вполне к месту. Впрочем, соблазнительное видение публичного дома с Женькиной красавицей над входом быстро исчезло. Виктор сказал:

– Слово «коммунистический» пишется с двумя «м».

Женька поперхнулся пивом.

– Опять?! – с отчаянием в голосе воскликнул он.

– Не опять, а всегда писалось. Проверочное слово не «кому-не», а «коммунизм».

– Да нет, я… – он быстро поднялся, подошел к плакату. – Вот зараза, – сказал он. – В третьем плакате делаю одну и ту же ошибку.

– Надо было учить русский язык. В школе.

– Коммунистический – это не русский язык, а издевательство… – буркнул он, энергично замазывая вторую половину слова.

Черноусов спросил:

– Женька, а что за парень приходил с тобой вчера?

– Парень? – Женька озадаченно нахмурился. Потом лицо его прояснилось. – А, это Леня. А что?

– Ты его хорошо знаешь?

– Ну как… – Женя пожал плечами. – Нормально знаю, – и он продолжил свое занятие.

Черноусов удержался от остальных вопросов, вовремя вспомнив: «нормально» на Женечкином языке означало, что он выпил с человеком от одной до пяти бутылок водки. «Хорошо» – от пяти до десяти. «Отлично»… Ну, и так далее, по возрастающей. Словом, вчерашнего знакомца Маевский почти не знал.

– Ясно, – Черноусов вздохнул. – Красная выигрывает, черная проигрывает…

Маевский непонимающе посмотрел на него.

– А что? – спросил он с легкой тревогой. – Ленчик вел себя не по делу?

– Лицо показалось знакомым, – Черноусов улыбнулся, похлопал гениального друга по плечу и двинулся дальше.

Времени по-прежнему оставалось навалом. Удивительно! Когда его не хватает, оно несется с бешеной скоростью, а сейчас, когда человеку ну совершенно нечего было делать, оно словно застыло. После выхода из дома прошло всего лишь полтора часа. До вечера было ого-го как далеко.

Можно было пойти в кино. Недавно начал идти «Вокзал на двоих». Черноусов скептически окинул взором красочную афишу, малеванную кем-то из коллег Маевского. В изображенных фигурах с трудом угадывались Олег Басилашвили и Людмила Гурченко, да и то – благодаря подписям. Артистам следовало бы подать в суд на модерниста-самородка.

Нет, в кино Виктору не хотелось. Тем более, что «Вокзал на двоих» они договорились посмотреть вдвоем с Натальей.

Он забрел в «Нинкино кафе», как его называли по имени барменши, взял чашечку кофе, лениво подумал – не многовато ли на сегодня? – и пошел к высокому трехногому столику в углу. У соседнего стояли двое, со знакомыми примелькавшимися по «Нинкиному кафе» физиономиями крымской поэтической молодежи. Черноусов раскланялся с ними холодно – по причине взаимной нелюбви – и уткнулся в чашку, а юные поэты вернулись к прерванному было разговору. Виктор против воли прислушался. Шел традиционный окололитературный треп. В разговоре мелькали имена Евтушенко, Вознесенского и двух-трех местных литературных мэтров.

– Это ведь эксперименты, – говорил один, помогая себе жестикуляцией, на взгляд Черноусова – чрезмерной. – Ломка ритма, неологизмы. В конце концов, новая образная система, она необходима сегодня.

– Пижонство, – отвечал второй сдержанно. Сдержанность его выглядела столь же нарочитой, что и бурный темперамент собеседника. – Дешевые трюки. Представь себе: человек идет, погруженный в собственные мысли. Идет по пустырю. Утрамбованная земля, ничего не растет, все ровно, все гладко. Ни споткнуться, ни взглядом зацепиться не за что. Пройдешь – и не вспомнишь даже, был ты там или нет. А потом приезжает твой Вознесенский – или еще кто-нибудь – ночью на бульдозере, и ну лопатить этот пустырь. Перепашет до основания. Потом будешь ходить и спотыкаться. И уж запомнишь этот пустырь точно. Но ведь пустырь все равно останется пустырем, понимаешь?

– Ну хорошо, – возразил первый, – но вот Бродский… – он оглянулся на меня и понизил голос. Второй тоже оглянулся. Понятно, ругать Андрея Вознесенского можно вслух, а вот поминать Иосифа Бродского – нежелательно. Особенно, в присутствии сомнительного типа. Черноусов хмыкнул. Никак он не мог понять причину, по которой вот эти литературные мальчики связывали его с всесильным КГБ.

В центре он зашел на главпочтамт – получить перевод, потом в магазин «Союзпечать», где миниатюрная блондинка Валечка, неравнодушная к Черноусовской мужской стати, порадовала его припрятанным «Новым миром» с повестью Уильяма Голдинга «Чрезвычайный посол». Виктор немного поболтал с ней и отправился дальше.

В общем и целом он прошлялся по городу еще около трех часов, бездарно расходуя драгоценное отпускное время, и наконец добрался до редакции. Здесь уже почти никого не было. Только из кабинета ответственного секретаря доносился треск электрической пишущей машинки. Он миновал пустую приемную и постучал в дверь с табличкой «Редактор».

– А, приехал! – по лицу шефа трудно было понять, рад он приходу отпускника или нет. Взглянув на часы, Лисицкий кивнул и поднялся. – Проходи, здравствуй еще раз.

Черноусов пожал протянутую руку и сел в указанное кресло.

– Как в отпуске? – спросил Николай Степанович.

– Лучше, чем на работе, – честно ответил Виктор.

– Да, завидую, – сказал он. – Я вот третий год никак не вырвусь, – он вздохнул.

Черноусов сочувственно хмыкнул. «Вот в чем дело, – подумал он, – шефу нужна жилетка для соплей. Вот и вызвал после работы – поплакаться, пожаловаться на жизнь. Сейчас вытащит из сейфа початую бутылку коньяка, и просидим мы с ним до утра в обнимку, распевая душевные украинские песни…»

– Что собираешься делать? – хмуро спросил Лисицкий.

– Еще не знаю, – ответил Черноусов. – Думаю на недельку съездить к морю. А потом – потом видно будет.

– Понятно… Скажи пожалуйста, ты знаешь Григория Николаевича Василенко? – спросил вдруг он.

Вопрос показался Виктору праздным. Г.Н.Василенко занимал пост заведующего отдела печати ЦК. Странно было бы корреспонденту молодежной газеты не знать его.

Он кивнул.

– У него есть к тебе личная просьба, – сказал Лисицкий.

Это показалось еще более странным, если не сказать подозрительным, чем вопрос. До сих пор Виктор жил в полной уверенности, что Г.Н.Василенко понятия не имеет о существовании В.М.Черноусова. То есть встречались, конечно, но встречи эти были весьма условны, поскольку Черноусов сидел в зале и даже не в первом ряду, а завотделом ЦК, естественно, на сцене в президиуме.

– А подробнее нельзя? – спросил Виктор.

Лисицкий пожал плечами.

– Подробности он тебе изложит сам, – ответил он. – В личной беседе.

Черноусов чуть обалдел, потому что решил – его сейчас отошлют в Москву подробно беседовать с начальством о начальственной просьбе. Через минуту сообразил, что речь идет о телефонном разговоре. Все-таки после пьянки с сообразительностью туго.

Пока он в очередной раз предавался мысленному самобичеванию, Лисицкий снял телефонную трубку и набрал номер.

– Алло, – сказал он. – Григорий Николаевич? Добрый вечер. Он здесь, у меня. Передаю трубку.

Виктор взял трубку, вопросительно посмотрел на шефа. Тот кивнул.

– Добрый вечер, – сказал Черноусов искусственно-бодрым голосом.

– Здравствуй, Виктор, – Василенко сразу перешел на «ты». Это могло быть признаком пренебрежения и признаком доверия. Поскольку нужен был ему Черноусов, а не он Черноусову, Виктор решил, что последнее вернее. – Ну что, как дела? Как там у вас работа с молодежью?

– Нормально, – ответил Виктор. – Работаем с молодежью. Пишем о молодежи. В общем, все в порядке, – труднее всего отвечать на идиотские вопросы. Еще труднее то, что вопросы такие обычно задает начальство. А отвечать на идиотские вопросы начальства, это… Виктор подумал, что продолжение разговора подобным образом может вызвать внеочередное желание, по окончании его, нарезаться вдрызг. Для, так сказать, душевного баланса. А это уже чревато. После вчерашнего.

– Ну, я рад, – сказал заведующий отделом ЦК жизнерадостно. – Я вашу газету люблю, вы у нас на особом счету. И твои статьи читаю регулярно. Вот недавно, помню, «По велению сердца». О ваших земляках на БАМе. Да.

Божьи мельницы мелют медленно. Недавняя (по мнению Г.Н.Василенко) статья была написана Виктором что-то около года назад, тогда же и напечатана. Что же, начальство достаточно внимательно к трудам молодой журналистской поросли, мог бы вообще сослаться на публикацию о жизни университетской комсомольской организации, десятилетней давности. Хотя вряд ли, это какую же надо было бы иметь память…

В разговоре возникла небольшая пауза. Большой Человек не знал, как съехать с профессиональных рельсов на личные. А Черноусов не знал, как ему в этом помочь.

– У меня к тебе просьба, – сказал он наконец. – Николай Степанович сказал, что ты в отпуске. Собираешься к морю, с девушкой, да? Море, солнце. Ты же у нас холостяк. Правильно?

– Почти, – осторожно ответил Виктор. – К морю собираюсь. Но без девушки. В одиночку.

– Тут деликатное дело, – сказал Василенко, и Черноусов вдруг с удивлением услышал странную неуверенность в его начальственно-оптимистическом баритоне. – У меня есть дочь, Светлана. Студентка. И ей, понимаешь, захотелось отдохнуть… как это называется? Дикарем, вот именно. Надоели ей, понимаешь, дома отдыха и так далее. Пансионаты, турбазы. Она у меня вообще самостоятельная. Не желает подчиняться распорядку. Ну, ты сам молодой. И вот такое дело, понимаешь, что выбрала она ваши края.

Черноусова раздражали его постоянные «понимаешь», к тому же он, пока что, ничего не понимал.

– Так вот, – сказал Василенко после продолжительной паузы. – В общем, едет она отдыхать к вам. Самостоятельно. А мне неспокойно. Я ее обычно никуда не отпускал. Мало ли. Хулиганы там, или еще что похуже. Тем более – на курорт. Ну вот, хотел бы я, чтобы ее опекал кто-нибудь. Девушке двадцать лет, красивая, понимаешь… А Лисицкий сказал, что ты вполне надежный хлопец, и вот, стало быть, я и прошу, – после этого он с явным облегчением вздохнул. – Чтобы ты ее опекал. Ясно?

– Ну, не знаю, – промямлил Виктор в полной растерянности. – Как-то это все неожиданно… Не знаю даже. А вдруг ей не понравится то, что могу предложить я?

– А ты ничего особенного ей не предлагай, – посоветовал Григорий Николаевич. – Ты сними ей квартирку где-нибудь там, у вас. В Лазурном, например. Лазурное, это же на море, да?

– Да, – ответил Виктор. – Под Ялтой. В сторону Мисхора.

– Ну вот. И сам там недалеко расположись. Последи, чтобы не попала в компанию какую-нибудь. В нехорошую компанию. На вечера ей программу продумай. Сам понимаешь. А потом, через недельку проводи на самолет. Насчет денег не беспокойся, – добавил он. – Да, я слышал, ты мечтаешь поработать для московских газет?

– В общем да, конечно, – тут Черноусов покосился на Лисицкого. Тот делал вид, что занят какими-то прошлогодними гранками. – Было бы неплохо.

– Мы это устроим, – сказал Василенко. – Я поговорю с людьми. Так как же с моей просьбой?

– Я могу, конечно, только вот как с условиями для дочери? Знаете, Лазурное – деревня деревней. Может быть, ей найти что-нибудь получше? Поинтереснее.

– Не я выбирал, – ответил он раздраженно. – Значит, договорились?

– А когда она приезжает?

– Завтра. Самолетом. В девять-тридцать. Ты ее встреть и сразу же вези на море. Звони при каждом удобном случае.

Василенко дал отбой, так что «до свидания» Виктор сказал в уже замолчавшую трубку.

Устраивать скандал Лисицкому, индифферентно правившему чью-то статью во время всего разговора, не имело никакого смысла. Черноусов только спросил:

– Что за роль вы мне приготовили?

Он аккуратно отложил карандаш и сказал:

– Не исключено, что жениха, – при этом лицо его оставалось абсолютно безмятежным, даже наивным. Дескать: «А что такого я сказал?» – Знаешь, наши партийные начальники почему-то любят родниться с интеллигенцией. Так сказать, с прослойкой.

– Д-да… – выдавил Черноусов. – Да здравствует новая историческая общность людей – большой бутерброд. Хлеб – крестьяне, колбаса – рабочие, а мы вроде тоненького слоя масла между ними. Интересно, кто этот бутерброд лопает?

– Что? – Лисицкий нахмурился. – Ты это к чему?

– Ни к чему, просто так, – рассеянно ответил Черноусов и поднялся из кресла. – Не морочьте мне голову, Николай Степанович. Интеллигенция, прослойка… Ерунда какая-то. Может, по-человечески объясните?

– Можно и по-человечески… – Лисицкий задумчиво посмотрел в сторону. – Вообще-то я тут навел справки. Позвонил кое-кому. Так вот, Виктор, не исключено, что ты выступишь в качестве психотерапевта. Видишь ли, Григорий Николаевич тебе не все сказал. У его дочери, Светланы, которую ты будешь опекать, некоторое время назад случилось несчастье. Нервный срыв. Около полутора месяцев она пролежала в клинике. Подробности мне неизвестны.

4

Разговор с Василенко и его просьба настолько поразили Черноусова, что конечно же, он забыл о Наталье. То есть, о том, что она должна была позвонить. И вспомнил об этом только подъезжая к дому. Вернее, на троллейбусной остановке, напротив дома. Настроение у него испортилось окончательно. Вообще ситуация выглядела сомнительно – если не сказать большего. Что бы там Лисицкий ни говорил, но фактически вместо нормального человеческого отпуска Черноусову предлагалась роль няньки при психически ненормальной дочке московского шишки. «Почему я? – уныло подумал он. – Почему в такие истории вечно влипаю я? В конце концов, неужели у такого папаши не могло найтись кого-нибудь поближе и понадежнее, чем провинциальный журналист, которого он никогда не знал? Его упоминание о статье, конечно же, связано со Лисицким. Позвонил, спросил…» Об отношении к нему редактора тоже можно было сделать малоутешительный вывод – если из всего, написанного и опубликованного корреспондентом Черноусовым он сумел вспомнить и назвать только прошлогоднюю статью о БАМе.

Виктор остановился у подъезда и задрав голову посмотрел на окна пятого этажа.

В его квартире горел свет. Поскольку ни у кого, кроме Натальи, не было вторых ключей, он бодро направился к лифту, готовясь к легкому скандалу по поводу отсутствия в назначенное время (интересно, какое время следует считать назначенным?).

И снова остановился. Допустим, сегодняшнее свое поведение он объяснить сможет, но как ей растолковать скоропалительный завтрашний отъезд к морю с неизвестной девицей? Только дура поверит объяснениям товарища Василенко Г.Н.

Или дурак. Вроде товарища Черноусова.

Виктор раздраженно забренчал ключами в кармане. Ключей оказалось неожиданно много. Он вытащил связку, долго и тупо разглядывал два лишних, причудливой формы ключа, прикрепленных к общему брелоку. Ключи напоминали то ли штопоры, то ли отвертки, и Черноусову никак не удавалось идентифицировать находку. Пока не вспомнил о сегодняшнем Женькином подарке. Вот не было печали… Он готов был застонать в голос: так все складывалось замечательно – и на тебе.

Вообще земное притяжение связано с внутренним состоянием каждого человека. Но по-разному. Сегодня сила тяготения давила на Черноусова все сильнее – по мере подъема по лестнице. То есть, по мере приближения к двери собственной квартиры.

Наконец, он обреченно нажал кнопку звонка. Ошибки не было: это действительно оказалась Наталья. Что было неожиданным, так это ее вид. Новое платье, слишком эффектное для обычной встречи, новая прическа. Она приняла удивление Черноусова за восхищение, крутнулась на каблуках.

– Как?

– Обалдеть, – Виктор вошел, закрыл за собою дверь и заставил себя улыбнуться. – Во всех ты, душечка, нарядах хороша.

– Да пошел ты… – обиженно сказала она.

– Я серьезно, – он подошел к ней и они поцеловались.

– Где ты пропадал? – спросила она смягчаясь. – Я звонила, звонила. Ты что, не мог предупредить?

– Извини. Так получилось. А… – Черноусов обвел взглядом комнату и не поверил собственным глазам. Все сияло чистотой. Стол был застелен чистой скатертью, в центре стояла бутылка шампанского, два хрустальных фужера (у него таких отродясь не было), рядом лежала коробка конфет. «Птичье молоко». – С ума сойти, – пробормотал он. – Откуда великолепие?

– Шампанское и «Птичье молоко» из обкомовского буфета. Я сегодня там была, готовила материал о партактиве, – ответила Наташа. – Фужеры – из «Кристалла». Просто я подумала: если есть хорошее шампанское, почему бы не выпить его из красивых новых фужеров?

– Действительно. А за что мы сегодня пьем? – поинтересовался Виктор, разглядывая этикетку. – О, брют. Новый Свет… Так за что?

– Я пришла сегодня к Степанычу и потребовала отгулы. Неделю.

– И он, конечно, отказал? – спросил Черноусов с тайной надеждой.

– Наоборот! – Наталья торжествующе улыбнулась. – Дал и пожелал хорошего отдыха. Конечно, он не знал, что отдыхать я собираюсь с тобой, а с тобой хороший отдых просто невозможен.

«Если бы знал, фиг получила бы ты отгулы», – мрачно подумал Виктор, стараясь в то же время изобразить на лице радостное удивление. Видимо, ему это удалось, потому что моя подруга закончила с той же улыбкой:

– Так что завтра мы с тобой вместе поедем к морю. А точнее, в Лазурное.

Если бы она сказала «На Гаваи», Черноусов бы удивился меньше.

– Почему именно в Лазурное? – спросил он.

– Потому что там замечательно, – ответила она. – И потому что это обойдется дешевле.

– Дешевле?

– Ну да. Разве Женька не дал тебе ключи от квартиры своих знакомых? Я сегодня его встретила, он сказал.

О черт! Болтливость Верещагина выходила за рамки приличия. Виктор хлопнул себя по лбу:

– Ах да, точно! Слушай, а я и забыл о них…

Срочно нужно было придумать что-нибудь убедительное и в то же время сделать так, чтобы Наташа не обиделась. Прокручивая на ходу возможные варианты, он отвернулся и сделал вид, что собирается включить проигрыватель.

– Поставь Сантана, – попросила Наталья, вновь приходя в хорошее настроение.

Черноусов порылся в пластинках, нашел «Лунный цветок».

– Потанцуем? – предложил он.

– Сначала шампанского.

Он послушно откупорил бутылку. Ему никогда не нравились театральные хлопки пробкой. И сейчас он постарался открыть тихо. Наталья, стоявшая спиной ко мне и раскачивающаяся в такт пронзительно-ностальгическим пассажам великого гитариста, удивленно взглянула на него, когда Виктор протянул ей фужер с золотистым напитком.

– За летний отдых, – сказала она. Он поцеловал ее, чувствуя себя законченной скотиной. Вдруг она отстранилась и внимательно на меня посмотрела.

– По-моему тебя что-то беспокоит, – сказала она.

– Вовсе нет, – Черноусов снова улыбнулся. Про себя подумал: «Похоже, мне придется пройти курс лечебно-оздоровительной гимнастики для лицевых мышц…» Мышцы уже начинали побаливать от частоты вынужденных улыбок. – Просто никак не отойду от вчерашнего.

– Да, ты был в форме… – она засмеялась, подняла глаза вверх. – А колбаса все еще висит, – Наталья показала на люстру.

– Колбаса? – Черноусов тоже посмотрел вверх и от неожиданности вытаращил глаза. На люстре болтался кусочек колбасы. – Господи… – сказал он, забыв на мгновение о проблемах. – Эт-то еще что такое?

– Ты не помнишь? Игорек вчера придумал развлечение, – пояснила Наташа. – Привязал кусок колбасы к люстре и предложил прыгать и хватать зубами. Такое соревнование.

– И я прыгал?

– Ты? Нет, ты не прыгал, – сказала она. – Я тебе не позволила.

Игорек.

– Хорошо, что напомнила, – сказал Черноусов. – Он же просил меня позвонить, Игорек наш. Срочно.

– А что случилось?

Ничего не случилось, девочка, подумал он, просто должен же я что-нибудь придумать.

– Ты же знаешь его, – сказал Черноусов. – Вдруг, трах-бах, срочно позвони, очень нужен.

Он снял трубку, набрал номер. Занято. Слава Богу, а то бы Игорек мог не понять. Черноусов немного подождал, потом сказал:

– Привет, Игорек. Да, я. Что у тебя? Да? А-а… Ну ладно, ладно. Я что-нибудь придумаю. Ты уверен? Ну хорошо. Что? – Виктор оглянулся на Наталью, внимательно слушавшую этот якобы разговор. – Нет, она здесь. Конечно, – прикрыв трубку рукой, он сказал: – Тебе привет.

Она пожала плечами. Игорь не относился к числу тех друзей Черноусова, к которым Наталья относилась с симпатией.

– Ну ладно, ладно, – сказал Виктор в трубку. – Я все понимаю. Пока.

Положив трубку он некоторое время смотрел на телефон, напустив на себя максимально озабоченный вид. До тех пор, пока Наташа не спросила:

– Что-нибудь случилось?

– Что? – словно очнувшись, Черноусов рассеянно взглянул на нее. – Нет-нет, все в порядке, Ната. Просто… – он немного помолчал. – Придется нам с тобой ехать не завтра, а послезавтра.

– А в чем дело?

– Ни в чем. Так… мужские проблемы. Надо выручить Игорька в одном деле. В общем пустяк, но как назло – именно завтра. Вечно у него, – с искусственной досадой добавил Черноусов. – Влипнет в историю, а другие отдувайся, – то же самое, боюсь, можно было бы сказать и обо мне.

Наталья заметно сникла. Тем не менее, искренняя озабоченность сыграла свою роль, она и не подозревала, что ее откровенно надувают. Черноусов мысленно поздравил себя и поблагодарил Анатолия Николаевича Маникина, руководителя студенческого театра миниатюр за те несколько уроков актерского мастерства, кои имел честь взять у него в свое время. Как выпутываться послезавтра, пока что было неясно. Но главное – завтрашнее утро.

Настроение у Черноусова поднялось, он выбросил из головы сегодняшние проблемы.

Все шло прекрасно. Музыка успокаивала, вино расслабляло. Виктор полулежал в кресле и слушал воркование Натальи, не особенно вдаваясь в смысл. Впрочем, она и не нуждалась в этом.

Звонок телефона врезался в общую мелодию совсем некстати. Черноусов поставил фужер и снял трубку:

– Алло?

– Добрый вечер, – голос звонившего звучал издалека и неясно, но узнать помянутого уже несколько раз Игоря можно было. Черноусов мысленно выругался, ответил:

– Вы не туда попали, – и положил трубку. Наталья улыбнулась, подошла ближе. Снова зазвонил телефон, и как назло, на этот раз Наташа оказалась к аппарату ближе хозяина.

– Алло? Да, сейчас… Это опять Родимцев, – она протянула Виктору трубку.

– Привет, – хмуро сказал он. Наталья удивленно взглянула на него, но промолчала.

– Привет, слушай, – Игорь говорил быстро, – я тут никак не прозвонюсь к тебе… А почему – «опять Родимцев»? Я, вроде, не звонил.

– Неважно. Говори, что случилось? – Черноусов хотел поскорее закончить разговор.

– Такое дело, понимаешь, нужны бабки, – заторопился Игорь. – Я вчера просадил все, ни копейки. До зарплаты еще две недели, полный зарез…

– Нету, – сказал Виктор. – Ну нету у меня. Я же в отпуск пошел.

– На недельку, а? – начал канючить Игорь. – Ну, на два дня… – он подумал. – Ну, черт с ним, завтра отдам. Только на сегодня, на вечер. Завтра отдам, ей-Богу. Перехвачу еще где-нибудь. Ну червонец-то всего!

– Да-да, я понимаю, – прервал его Черноусов, – но я завтра уезжаю.

– Ах, вот оно что, – осекся Игорек. – И когда же?

– С утра.

– А куда? – спросил он.

– В Лазурное.

– Понятно… – разочарованно протянул Родимцев. – Ладно, попробую выкрутиться. Когда возвращаешься?

– Через неделю.

– Ну, я позвоню через неделю. Пока, извини.

– Пока, – Виктор положил трубку и повернулся к Наталье. Только увидев ее окаменевшее лицо, он сообразил, что влип.

– И с кем же, если не секрет, ты едешь завтра в Лазурное? – холодно спросила она. – На неделю. А?

– Ни с кем, – поспешно ответил Черноусов. – Ни с кем, ради Бога. Это я так… чтобы отстал…

– Заткнись, – посоветовала Наталья. – У тебя на лице все написано.

Черноусов понял, что преждевременно гордился своими актерскими способностями, и нехорошо подумал об уроках актерского мастерства в студенческом театре.

– Я просто хотела посмотреть, что же ты, в конце концов, придумаешь, – она поднялась с дивана. – Ничего путного тебе сочинить не удалось. Кстати, отрегулируй телефон, короткие гудки звучат слишком громко.

Подойдя к двери, Наташа повернулась к нему и добавила:

– Я думала, что ты просто свинья, Черноусов. А ты еще и дурак.

Что интересно: после ее ухода, он почувствовал облегчение. Отнес шампанское и конфеты в холодильник, фужеры в кухню на мойку, посмотрел немного телевизор и завалился на диван. Мысли его постепенно растворялись в наплывающей дремоте. Вскоре он уснул и проспал беспробудно до самого утра.

5

С утра погода неожиданно испортилась. Моросил холодный мелкий дождь, скорее напоминавший позднюю осень, а не разгар летнего сезона. Черноусов прихватил зонтик, замок которого, конечно же, заел при первой же попытке его раскрыть. Троллейбус долго не шел, так что Виктор приехал в аэропорт порядком промокшим.

У выхода с летного поля, под большим брезентовым тентом стояла внушительная толпа. Это Черноусова немного приободрило, ему не хотелось оказаться в одиночестве. Он всегда думал, что тоскливо ожидающие выглядят промежуточным звеном между человеком и, например, собакой. Похожее выражение глаз. Тем более, в его случае, никаких приятных чувств предстоящая встреча не вызывала.

Он успел выкурить две сигареты, прежде чем сообщили о прибытии рейса из Москвы. Встречавшие начали подтягиваться к закрытым воротам. Кроме Черноусова у стены остались несколько пожилых семейных пар, ожидавших, видимо, следующий рейс и двое смуглых парней в спортивных костюмах, по виду – «леваков». Таксисты стояли чуть ближе к воротам.

Он вытащил из кармана лист ватмана, на котором заранее написал фломастером «Светлана Василенко», развернул его и поднял над головой.

Ворота перрона, наконец-то, распахнулись, вытолкнув первую партию прилетевших. Виктор вглядывался в лица проходивших мимо, пытаясь угадать Светлану до того, как она заметит призывный плакат. Толпа плыла мимо, люди равнодушно скользили взглядами по Черноусову и по надписи.

Перрон опустел. Кроме Виктора и «леваков» здесь никого больше не было. Он разочарованно посмотрел на них, они, столь же разочарованно, на него. Виктор свернул плакатик, сунул его в висевшую на плече спортивную сумку. И услышал над собою низкий грудной голос:

– Вы меня встречаете?

Он обернулся. Девушка смотрела на него хмуро и неприветливо. В одной руке держала дорожную сумку, в другой – букет цветов.

– Я Светлана Василенко, – сказала она. – У вас на листке было написано именно это имя? Или я ошиблась?

Прежде чем ответить, Черноусов окинул ее чуть обалделым взглядом с головы до ног. Это ей не понравилось.

– Что вы так смотрите? – спросила она. – У меня тушь поплыла?

– Удивляюсь, как это я вас не заметил, – пробормотал он, медленно приходя в себя. На улицах на нее должны были оборачиваться. «Вряд ли она просто так ходит по улицам, – подумал он. – Во всяком случае, наверняка нечасто. С таким-то папашей…»

Она продолжала смотреть на Черноусова с плохо скрытой неприязнью. Виктор оглянулся в поисках багажа. Светлана протянула ему сумку. Он взял. «Интересно, кому предназначались цветы? – подумал он. – Почему бы не встречавшему?»

– Идемте, – сказала она. – Где ваша машина?

– Машина? – Черноусов удивился. – У меня нет никакой машины. Мы поедем на такси.

Она недовольно поморщилась.

– Где стоянка?

– Справа от выхода из перрона.

Девушка решительно пошла в указанном направлении. Черноусов с трудом догнал ее.

– Послушайте, – сердито сказал он. – Вы не могли бы демонстрировать свое недовольство чуть позже? Хотя бы не с первых минут знакомства?

– А мы и не знакомились, – отрезала она. – И я вовсе не горела желанием знакомиться. Григорий Николаевич дал вам поручение меня сопровождать – сопровождайте. Я согласилась, только потому что иначе он не желал меня отпускать.

Тут уж Черноусов разозлился по-настоящему.

«Кукла столичная, – мысленно выругался он, – мало того, что из-за тебя мой отпуск накрылся, мало того, что я поссорился с Натальей, так теперь я еще буду выслушивать вздорный тон какой-то московской девчонки…» Он остановился и поставил сумку. На этот раз она тоже остановилась и недовольно взглянула на сопровождающего.

– В чем дело?

– В том, уважаемая Светлана Григорьевна, что я вовсе не выполняю ничьих поручений, – сказал Виктор, с трудом удерживая на губах вежливую улыбку. – Ни вашего отца, ни кого-либо другого. Григорий Николаевич не поручил, а попросил меня. И я согласился пожертвовать своим собственным законным отпуском. Теперь думаю, что зря. Если вы собираетесь вести себя так же, как ведете, пойдемте в кассу, купим вам билет и вы сегодня же вернетесь в Москву. А я позвоню вашему отцу, извинюсь перед ним и скажу, что сломал себе ногу. За пять минут нашего знакомства вы ухитрились оскорбить меня примерно пятнадцать раз. То есть, каждой своей фразой.

Светлана смотрела на Черноусова несколько озадаченно.

– Вы инструктор обкома? – спросила она.

Теперь пришла очередь удивляться Черноусову:

– С чего вы так решили?

– А кто вы? Где работаете?

– Журналист. Работаю в газете корреспондентом. Кстати, меня зовут Виктор. Виктор Черноусов. Вы можете обращаться ко мне по имени-отчеству: Виктор Михайлович. Поскольку я собираюсь обращаться к вам только по имени-отчеству, – сообщил он с некоторой язвительностью в голосе. – И на брудершафт пить тоже не собираюсь, можете не беспокоиться…

«Чего это меня занесло? – подумал он. – Все-таки начальство, наверное, нельзя так…» На самом деле его просто уязвило то, что красивая девушка разговаривает с ним как… «Как с лакеем,» – решил он и разозлился окончательно. Но Светлана вдруг сменила гнев на милость.

– Ладно, не обижайтесь, – сказала она. – Я думала… Ну, неважно. Пойдемте. У меня немного болит голова, – правда, ее лицо сохранило недовольное выражение, но теперь она, по крайней мере, не убегала вперед, а шла рядом.

Когда они вышли на стоянку такси, там уже не было ни одной машины. Черноусов вспомнил о давешних леваках и завертел головой, надеясь увидеть их. Но и те, очевидно, отчаялись ждать пассажиров. Минуты через две к стоянке подкатило такси с желтой крышей. Пассажиры вышли, водитель скользнул взглядом по парочке.

– Далеко? – спросил он.

– В Лазурное, – ответил Черноусов со слабой надеждой. – Едем?

– Сколько кидаешь?

– Червонец.

– Клади четвертак, поедем. Или ищи еще пару пассажиров.

Искать лишних пассажиров Виктор не хотел. Сошлись на двадцати. Водитель попался неразговорчивый. Так что можно было спокойно подумать, чем Виктор и занялся. Перспектива целую неделю сопровождать человека, с трудом терпящего твое присутствие, мало улыбалось. Хотя и жаль. Он покосился на Светлану. Безупречный профиль. И никаких перспектив. От первоначального плана – поселиться вместе в доме верещагинских знакомых («Как их, Земляникины, что ли?») – Черноусов уже отказался. Оставался пансионат «Прибой», Виктор хорошо знал замдиректора. Оптимальный вариант, хотя придется раскошелиться. Впрочем, товарищ Василенко обещал возместить расходы.

Он снова взглянул на девушку. Профиль не изменился ни на йоту. И выражение лица (сколько можно было судить по правой его половине) тоже. Черноусов вздохнул. Кто, интересно, муштрует этих детей? Главное, для чего? Ну, у дворян положение было наследственным (до семнадцатого года, во всяком случае). А наши-то господа-товарищи аристократы-феодалы дальше пенсионных льгот ни на какое положение не имеют шансов.

– У меня друзья погибли, – сказала вдруг она, ни к кому конкретно не обращалась. Голос ее был бесцветен, что никак не вязалось ни с яркой внешностью Светланы, ни с трагическим смыслом сказанного; точно теми же интонациями можно было в автобусе произнести: «Передайте пятачок водителю.» Черноусов вспомнил слова Лисицкого о нервном срыве. И букет, видимо, предназначен для погибших друзей. Виктор почувствовал легкий укол вины.

– Простите, – сказал он. – Я не знал… И кто же эти друзья?

– Муж и жена Левины. Сеня и Тамара.

– А… Э… Да, – промямлил Виктор. Собственно говоря, он никогда не отличался душевной отзывчивостью и тонкостью чувств. Ну, погибли и погибли. Жаль, конечно, но он-то их не знал, совсем незнакомые люди. Абстрактное горе – это уже не горе, а повод поупражняться в философии. – Молодые? – спросил он – просто, чтобы что-нибудь спросить. И машинально отметил крохотную паузу, предшествующую ответу:

– Чуть больше тридцати.

– Совсем молодые, – заметил он. Просто, чтобы что-то сказать. – Как они погибли? Автокатастрофа?

– Перевернулась лодка. Сеня любил рыбачить с лодки. Поехали вместе, и вот… – она замолчала и отвернулась.

– Извините, – сказал Виктор чуть растерянно. – Я вовсе не…

Светлана чуть отодвинулась вглубь, а он наоборот – подвинулся вперед.

– Тут по дороге есть кладбище, – сказала вдруг она, ни к кому конкретно не обращалась.

Водитель кивнул.

– Вы не могли бы остановиться на пару минут?

– Пожалуйста, – ответил таксист.

– Здесь они похоронены, – на этот раз Светлана обратилась к опекуну. – Я никогда не видела их могилы.

Машина подъехала к кладбищенской ограде. Светлана вышла, не дожидаясь, пока спутник ей поможет. Черноусов потащился следом. Она делала вид, что не замечает. А может быть, и в самом деле не замечала.

Искомая могила оказалась на другом конце кладбища. Большая черная плита, увенчанная стелой. На отполированной грани были два портрета, сделанные, вероятно, с фотографии и надпись: «Левин Семен Израилевич, 5.11.1945 – 12.04.1982. Левина Тамара Геннадиевна, 6.3.1952 – 12.04.1982. Трагически погибшим дорогим детям от мамы».

Светлана молча положила букет на плиту.

– А почему – от мамы? – спросил Черноусов. – Только одна мама?

– Тамара была сиротой, – сухо ответила Светлана. – Памятник поставила Сенина мама… Послушайте, Виктор Михайлович, вы не могли бы оставить меня одну? – спросила она с плохо скрытым раздражением. – В конце концов, это мои друзья. Вы их не знали.

– Да, конечно, – ответил Виктор, чувствуя все большую неловкость. – Конечно, я подожду вас в машине.

– Откуда? – спросил водитель, когда Виктор вернулся.

– Я из Симферополя, она из Москвы. Родственница, – Черноусов вытащил из кармана сигареты, предложил таксисту. Пока они курили, тучи разошлись, появилось солнце. Сразу же стало жарко. Виктор снял с себя куртку.

– Слава Богу, – сказал он. – А то уж подумал, весь отпуск насмарку.

– Да ну, – сказал водитель. – Сейчас самое время. Дождей больше не будет, увидишь.

– Хорошо бы, – Черноусов вздохнул.

– А в Лазурном куда? – спросил таксист.

– Улица Парковая, – назвал Виктор. – Знаете?

Он кивнул.

– Пансионат «Прибой» далеко от нее?

– На той же улице, – ответил водитель.

Появилась Светлана. Оставшуюся часть дороги проделали в полном молчании.

– Парковая, какой номер? – спросил таксист.

Черноусов вытащил из кармана ключи, посмотрел на привязанную к ним бирку.

– Парковая, четыре, – прочитал он.

– Приехали, – сообщил таксист, останавливаясь рядом с одноэтажным домиком абрикосового цвета. – Вот четвертый номер.

– Спасибо, – Черноусов рассчитался, они вышли из машины. – Прошу, – сказал он Светлане. – Вот этот дворец будет вашим прибежищем на ближайшие семь дней. Хозяева уехали в Питер, ключи оставили мне, – он поднялся по четырем ступеням крыльца и отпер дверь. – Входите, не надо стоять на улице.

Войдя в прихожую Светлана осмотрелась и с возмущением сказала:

– Здесь же только одна комната!

Черноусов вошел следом. Да, внутренность абрикосового дома представляла собой одну-единственную комнату. Она была бы очень просторной, если бы не обилие разных художественных диковин: от древних амфор до авангардных статуй.

– Ваши друзья художники? – спросила Светлана.

«Черт их знает, – подумал Черноусов, – может, и художники…» Вслух уклончиво ответил:

– Что-то вроде. Что же до количества комнат, то пусть вас это не смущает. Я отнюдь не собираюсь стеснять вас своим присутствием.

– Да? – она посмотрела на Черноусова с недоверием, к которому тот уже успел привыкнуть. Черт возьми, разозлился вдруг Виктор, по-моему я не давал ей повода сомневаться в моих словах.

– Представьте себе, – сухо сказал он. – Я собираюсь устроиться в пансионате «Прибой». Правда, он находится неподалеку. Кроме того, мне придется время от времени вас навещать, поскольку я обещал приглядывать за вами. Но не волнуйтесь, ночи я буду проводить отдельно.

6

Вестибюль административного корпуса пансионата «Прибой» походил то ли на цыганский табор из фильмов Э. Лотяну, то ли на зал ожидания столичного вокзала. К окошку администратора тянулась длинная очередь одуревших от ожидания людей.

– Вы уверены, что вас здесь поселят? – ошарашенно спросила Светлана, сопровождавшая Виктора.

– Подождите меня здесь, – попросил Виктор, сбросил сумку на пол и поднялся по лестнице на второй этаж, к заместителю директора, Вадиму Казакову.

Черноусову повезло, Казаков оказался в кабинете один.

– Нужно место, – сказал Черноусов после приветствий. – Одно. Выручай, Вадик, на недельку.

– Что ж ты не позвонил? – сердито спросил Казаков. – Ты что, не знаешь что такое курортный сезон? Главное, сейчас. У нас же самый разгар заезда. Видел внизу, что делается? Впору «скорую» вызывать. Психовозку.

– Видел, – ответил Черноусов. – Но у меня безвыходное положение. Понимаешь, – он развел руками, – мне обещали оставить ключи от дома, – здесь, в Лазурном. И не оставили. И я на улице. А психовозку тебе придется вызвать для меня.

– У него безвыходное положение, – проворчал Вадим. – Это у меня безвыходное, – он пододвинул к себе телефонный аппарат и, не переставая ворчать, позвонил дежурному администратору.

– Лида? – он посмотрел на журналиста откровенно ненавидящим взглядом, а потом сказал: – Ты шестнадцатый корпус заселила? А резерв?

На это трубка заверещала так, что даже Черноусов услышал. Хотя и стоял у самой двери, с напускным безразличием разглядывая морские пейзажи на стенах. Верещание продолжалось около пяти минут. Черноусов решил, что психовозку придется вызывать именно к невидимой Лиде. Но тут Лида смолкла, и Казаков сказал:

– Сейчас к тебе подойдет товарищ. Фамилия – Черноусов. Из газеты «Коммунистическая молодежь». Устрой его в резервный фонд. На подселение? – он вопросительно глянул в сторону нахального посетителя. Тот кивнул. – Давай на подселение. Только чтобы не больше двух в комнате.

– Спасибо, – сказал Черноусов.

– Спасибом не отделаешься, – буркнул Вадим. – Иди, гиена пера… глаза б мои всех вас не видели.

Через пятнадцать минут Черноусов в сопровождении Светланы бодро шагал к стоявшему на отшибе домику. Вернее, бодро шагал только он. Светлана была занята своими мыслями.

Дверь в определенную Виктору комнату была открыта. Черноусов остановился. Светлана вопросительно посмотрела на него.

– Я сейчас брошу вещи, познакомлюсь с соседом и можно идти на пляж, – предложил он. Она пожала плечами и ничего не ответила. Черноусов решил впредь считать ее молчание согласием и быстро поднялся по деревянным ступенькам в домик.

Его соседом оказался молодой – лет двадцати с небольшим – парень, белобрысый, с топорщившимися усами и удивленным взглядом. По картинно вытертым джинсам и «акающему» акценту Черноусов определил представителя московской золотой молодежи. Звали его Ильей, он представился выпускником МГИМО, во что Виктор не очень поверил. Стандартный набор курортных профессий: дипломат, режиссер, журналист.

Черноусов поставил сумку в шкаф, мельком глянул в зеркало, пригладил растрепавшиеся волосы. После этого быстро стянул с себя рубашку, надел летнюю майку с какими-то надписями на неизвестном языке – продукт умельцев из братской Грузии.

– Вы уходите? – спросил Илья с некоторым разочарованием. В руке у него появилась бутылка коньяка, которую он явно собирался распить за приезд и знакомство.

Виктор развел руками.

– А куда вы собираетесь? – спросил юный дипломат.

– На пляж. Самое время, – Черноусов посмотрел на часы. – Половина второго, надо ловить момент, – собственно, ему не так уж хотелось нырнуть в море, просто никакого желания пить с едва знакомым не было.

Сосед подумал немного и спрятал бутылку в шкаф.

– Можно с вами? – спросил он.

– Пожалуйста, – без особой охоты ответил Черноусов.

Они вышли из домика, Виктор познакомил Илью со Светланой.

Перед выходом на пляж толпа отдыхающих окружила автоматы по продаже сухого вина.

– О! – сказал Илья оживленно. – Столовое белое! Как насчет стаканчика сухаря за знакомство?

Выпили по стаканчику. Вино действительно оказалось очень хорошим. Правда, Илья больше всего радовался цене.

– Е-мое! – счастливо повторял он. – Всего-то двадцать копеек стакан! Е-мое!..

Одного стакана ему оказалось мало. И двух тоже. Черноусов махнул на него рукой и они с девушкой направились к морю.

Переодевшись в деревянной кабинке, Светлана тем не менее отказалась купаться, сославшись на усталость после перелета.

– Не обращайте на меня внимания, – милостиво сказала она. – Идите, купайтесь. Я тут на галечке позагораю. Терпеть не могу песочные пляжи.

Не обращать внимания – это она, конечно, чересчур многого требовала от своего опекуна. С такой фигуркой и в таком купальнике – Черноусов только удивился тому, что не весь пляж сбежался смотреть. Хотя соседствующие парни пялили глаза без стеснения.

Светлана сидела на гальке спиной к морю и даже не среагировала на возвращение своего спутника, пока тот не попросил ее передать полотенце.

– Как вода? – спросила она безразличным тоном.

– Прекрасная, – бодро ответил Черноусов. – Не надумали окунуться?

– Пока нет.

Виктор насухо вытерся, растянулся на разогретых камешках и закрыл глаза. «Странно, – лениво подумал он. – Проторчать в больнице полтора месяца – и так классно загореть». Он еще некоторое время размышлял о роскошных условиях медучреждений для избранных. Потом мысли начали путаться. Вино и солнце в совокупности подействовали как снотворное. Виктора охватило мягкое дремотное состояние – сон наяву. Он машинально отмечал происходящее вокруг, слышал голоса и шаги, шум прибоя – но в то же время словно спал.

В это расслабленное восприятие действительности неожиданно вплелся тревожный оттенок. Наталья однажды заметила, что у ее друга повышенная чувствительность к чужим взглядам. Вот и сейчас – Черноусов почувствовал, что за ним пристально наблюдают.

Сначала он пришел к лестной для себя мысли, что внимание, наконец-то, проявила мисс Василенко, но осторожно скосив глаза в ее сторону, с некоторым разочарованием понял, что ошибся. Девушка сидела в той же позе, задумчиво подбрасывая на ладони обкатанные морем камешки.

Черноусов неторопливо перевернулся на живот, в то же время быстро оглядывая пространство. Чей-то взгляд, мешавший ему дремать на солнышке, начал его серьезно тревожить. Скорее всего, общее неуютное состояние связано было с неопределенностью его положения – то ли пажа при принцессе, то ли вожатого при половозрелой пионерке.

Он сел и еще раз огляделся. Группа из трех парней резко поднялась с места и направилась прочь от берега – в сторону набережной. Виктор скорее всего не обратил бы на них внимания, если бы они не сделали это одновременно, словно по команде. Лиц Черноусов заметить не успел. Среагировав на движение, он увидел лишь их мускулистые загорелые спины.

Странно, но после этого напряжение его оставило. Возможно, внимание троицы привлекла девушка (Светлане очень шел открытый купальник очень не нашего производства), а неприязненное разочарование вызвало внезапное появление из воды долговязого придурка (корреспондента Черноусова). Что и было отмечено чувствительной натурой последнего.

– Светлана Григорьевна! – позвал Виктор, снова укладываясь на гальку.

Она не отозвалась. Лишь повторное обращение вывело ее из состояния глубокой задумчивости.

– Что?… Вы что-то спросили?

– Да нет, – лениво ответил Черноусов. – Просто советую, все-таки, искупаться. Солнце сейчас жестокое.

Она рассеянно провела рукой по обнаженным плечам.

– Да, действительно… Надоело, – Светлана вздохнула. – Устала с дороги. Давайте просто прогуляемся по набережной, – она накинула поверх купальника джинсовое платье. – Пойдемте. Если хотите, конечно.

А куда деваться? Виктор ведь обещал присматривать. А три обладателя мускулистых спин ему не понравились. Они молча пошли по набережной. Молча – потому что Светлана, по-прежнему, думала о чем-то своем, а Черноусов просто не знал, о чем с ней говорить. Чем дальше, тем более идиотской казалась просьба товарища Василенко Г.Н. И думал Виктор о том, что придется попросить Лисицкого об отпуске за свой счет. Чтобы уж его-то провести нормально. В качестве курортника, а не в качестве то ли няньки, то ли сторожа. Словом, наши герои прогулялись по набережной из конца в конец молча, наподобие двух порядком осточертевших друг другу супругов-пенсионеров. Выйдя к автоматам, у которых оставался новый сосед Черноусова по имени Ильюша, Виктор обнаружили, что тот решил в этом месте поселиться. Мало того, вокруг оживленно шумела компания его друзей.

– Не теряете времени даром, – заметил Виктор.

Ильюша некоторое время сосредоточенно смотрел на него. Потом взгляд прояснился.

– О, ребята… А я думал, вы потерялись. Это мои друзья, – объявил он окружающим. – Знакомьтесь.

Лицо одного из новых поклонников белого столового показалось Черноусову знакомым. Тому, видимо, тоже, но память была лучше у него, потому что он закричал радостно: «Витек!» – а Черноусов нет. Правда, через мгновение Виктор его узнал, но радости особой это ему не доставило. Старым знакомцем был не кто иной, как «нормальный» знакомый гениального художника Верещагина по имени Леня. Черноусов вспомнил колоду у себя дома, после пьянки. «Три карты. Красная выигрывает, черная проигрывает…» А специалист уже подошел, протягивая обе руки – то ли для объятий, то ли не зная, левша Черноусов или нет.

– Витек! – повторил Леня. – Вот так встреча!

– Привет, – сдержанно ответил журналист. – Да, бывает. Мир тесен.

– Точно, тесен.

Леня огляделся, радостно улыбаясь.

– Твои друзья? – спросил Виктор.

– Уже да. А Женечка не приедет? – поинтересовался Леня. – Вы не всей компанией? Отличные у тебя ребята.

– Нет, отпуск выпал мне одному.

Он выразительно посмотрел на Светлану. Черноусов промолчал.

– Понятно. Да, жаль, жаль… – он замолчал.

– А ты? – спросил Виктор, чтобы спросить что-нибудь. – Тоже отдыхаешь?

– Жил в гостинице «Солнечной». До сегодняшнего утра. Вот… – он развел руками и чуть растерянно сообщил: – Представляешь, вчера поддал и забыл закрыть кран в ванной. Всю ночь текло, залило соседей. Так меня утром вытурили из гостиницы, еще и все деньги выгребли впридачу, – видимо, для убедительности он вывернул карманы брюк. – Пусто!

– Да, это трудно, – посочувствовал Виктор. – И как же ты теперь до Симферополя доберешься?

– Черт его знает, – он засмеялся. – Наверное, на попутке. Я не очень тороплюсь, отдохнуть хочется. Только вчера приехал. И выпил-то в связи с приездом. Ничего-ничего, – бодро закончил он, – я найду тут какую-нибудь скучающую москвичку… как-нибудь перекантуюсь.

Общительный Ильюша перезнакомил Черноусова и Светлану с добрым десятком парней и девушек. В руках вновь подошедших оказались стаканы все с тем же восхитившим Илью вином.

– Послушайте, – сказал вдруг Илья. – А что мы, собственно, тут сидим? Айда в домик!

Он был прав. Никто из компании больше не собирался на пляж. А накачиваться сухим, безусловно, лучше в домике, чем на набережной у причала. Только почему этим нужно было заниматься именно в его домике, Черноусов не понимал.

Илью неожиданно поддержала его подопечная. Черноусов с некоторым удивлением заметил на ее лице радостное оживление! «А не связано ли ваше пребывание в неврологическом диспансере, мадам, с чрезмерным употреблением спиртного, а вовсе не с психологической травмой, упомянутой товарищем Лисицким? – подумал Виктор. – Ох-хо-хо, только этого нам и не хватало…»

Компания разделилась. Большая часть, все-таки, решила прогуляться на пляж. Остались Илья, еще один москвич его же возраста по имени Николай. Николай обнимал за талию симпатичную загорелую брюнетку по имени Тамара, а возле пьяненького Ильюши кружилась длинноногая блондинка Оля. Девушки тоже поддержали Илью. Плюс Черноусов со Светланой.

И Леня. В этом как раз Черноусов не сомневался.

Ильюша быстро наполнил вином невесть откуда взявшийся трехлитровый бутылек, и компания отправились в домик.

Как Виктор и ожидал, все оказалось вовсе не столь увлекательным. На продавленных кроватях сидеть было не так уж удобно; единственное, что позволяло ему мириться с положением и даже получать некоторое удовольствие, так это то, что Светлана оказалась притиснутой к нему почти вплотную. Виктор осторожно обнял ее за плечи. Она не возражала. Прядь ее волос чуть щекотала щеку.

Илья вытащил из шкафа гитару – явно боевой инструмент, исцарапанный, с погнувшимися колками и потрепанной оплеткой струн – забренчал и запел: «Какая чудная земля вокруг совхоза Коктебля…»

Коля и Тамара радостно поддержали развеселую песню, с особым удовольствием исполнив припев насчет того, что «сегодня парень водку пьет, а завтра планы продает». Виктор с некоторым облегчением подумал, что отдых вроде бы входит в привычную колею. Особенно его в этом убедило поведение Светланы. Девушка еще теснее прижалась к нему, так что у корреспондента от тонкого аромата духов начала чуть кружиться голова. Впрочем, это головокружение относилось к приятным ощущением. Он, наконец-то, перестал чувствовать себя вожатым при пионерке.

К неприятным следовало отнести насмешливо-одобрительный взгляд Леонида, на который Виктор натыкался то и дело. Но и это вскорости закончилось, потому что блондинка Оля, которой надоело только петь в унисон с Ильей, вплотную занялась шулером. Илюша же полностью вошел в роль токующего тетерева, которого интересовал только его (следует признать, довольно приятный) тенор. Он пел безостановочно – после Окуджавы настал черед Галича, Визбора, словом – полный туристско-студенческий репертуар с привкусом интеллигентской кухни. Несмотря на то, что собравшиеся уже вышли из студенческого возраста. Выбор песен тоже был стандартный – от сентиментально-романтических до мужественно-грубоватых, так себе наборчик, по мнению Виктора.

Пение оборвалось внезапно. Начав очередную песню, что-то там об одиночестве на песчаном пляже. Илья пару раз промазал по ладам, вызвав тем самым в глубине гитары звуки, напоминавшие более всего громкое скрежетание двери, он уронил инструмент на пол, а сам как-то быстро завалился набок и уснул.

Светлана неожиданно отстранилась.

– Солнце скоро зайдет, – сказала она, озабоченно выглянув в окошко. – Девочки, айда на террасу, позагораем в шезлонгах.

Девушки приглашение приняли – с разной степенью энтузиазма.

– Может, пулю распишем? – предложил Коля. – Маленькую, десяточку.

Илюша открыл глаза, прореагировав на последнее предложение.

– Пулю – можно, – видимо, преферанс в его жизни играл роль реанимации. Черноусов тоже подсел к столу, предварительно выглянув и убедившись в том, что Светлана никуда не делась.

Как он и предполагал, ничего хорошего из игры не получилось. И не могло получиться – при наличии трех литров вина на столе, да еще по полстолько в двух из трех игроков (в Илье и Коле), не представлялось возможным. И потому игра вскоре угасла.

Черноусов полулежал на застеленной кровати. Илья снова уснул, уронив карты, содержавшие почти неловленый мизер. Николай вышел проведать девушек. Леня сидел за столом напротив Виктора и лениво тасовал колоду.

– Интересно, – сказал вдруг Илья, не давая себе труд открыть глаза, – а знаете, что обозначает слово «преферанс»? Это когда на руки приходят, например, четыре туза, три короля и три дамы. Открываешь прикуп – а там марьяж. В результате имеешь по три старших карты во всех четырех мастях. Четыре туза, четыре короля и четыре дамы.

– Ну и что? – спросил Черноусов без всякого интереса.

– Полный выигрыш. Все встают и вытягиваются в струнку.

– В струнку – это хорошо, – сказал Виктор. – Жаль, что такая комбинация не выпадает ни разу в жизни.

– Это верно, – Илья вздохнул и открыл глаза.

Леня закончил тасовать карты и начал сдавать.

– А что, – спросил Черноусов, – кто-то продолжает играть?

Он неопределенно пожал плечами и ничего не ответил. Черноусов молча следил за его ловкими движениями.

Закончив сдавать, Леня откинулся на спинку стула и небрежно сказал, обращаясь к Виктору:

– Открой карты.

Черноусов открыл карты, лежавшие перед ним. Четыре туза, три короля и три дамы. Леня перевернул прикуп. Король и дама.

– А ты говоришь – ни разу в жизни, – он быстро смешал карты. – Все бывает.

Коля заглянул в дверь.

– Вы будете здесь? – спросил он. – Я сгоняю на ужин.

– Ладно, – сказал Виктор. – Мне тоже пора, – он поднялся с кровати и вышел на веранду. Уже стемнело, с пирса доносилась веселая музыка. Набережная была полна народу. Черноусов подумал, что можно будет, проводив Светлану домой, прогуляться в новый бар, огни которого зазывно мерцали в конце набережной, у входа на турбазу «Олимпийская».

Он обошел домик и остановился. Падавшего из окна света было вполне достаточно, чтобы убедиться в малоприятном обстоятельстве: один из трех шезлонгов пустовал. И конечно, отсутствовала Светлана.

7

Через пятнадцать минут Черноусов был на улице Парковой, 4. Как и следовало ожидать, дом был тих и пуст. Он поднялся на крыльцо и постучал. Никто не отозвался, что его, впрочем, нисколько не удивило. Девушка хотела исчезнуть – девушка исчезла. Может быть на ее месте он поступил бы точно так же. Но пока что Черноусов находился на своем месте, и ему исчезновение Светланы никак не нравилось. Он машинально полез в карман за ключами, думая об обременительности поручения, потом сообразил, что ключей нет и быть не может: он отдал Светлане связку с обоими.

– Из любой ситуации есть два выхода, – повторил Черноусов любимую присказку Игоря, – один через Спасские ворота, другой – через Никитские…

Выход первый: плюнуть на это дело. Ну, захотелось девушке погулять самостоятельно – на здоровье. В конце концов, Лазурное – не какое-нибудь там Чикаго, ничего страшного с ней не случится. Погуляет – вернется. «Увидимся завтра, – подумал Черноусов без особого, впрочем, энтузиазма, – а пока реализуем идею насчет визита в бар».

Выход второй: дождаться чрезмерно самостоятельную столичную дамочку и надрать ей уши. Чтобы запомнила – с взрослыми дядями хорошие девочки так не поступают.

Первый вариант казался спокойнее, второй – приятнее. Черноусов предпочел покою удовольствие. Вот только ждать, стоя у крыльца ему совсем не хотелось. После короткого раздумья он вспомнил, что покидая гостеприимное жилище Верещагинских знакомых оставил открытым одно из окон. Обойдя дом, нашел распахнутое настежь окно, подтянулся на руках и влез внутрь.

У него еще теплилась слабая надежда, что опекаемое им дитя ушло из пансионата домой спать, и сон его (дитяти) столь крепок, что нарушить его (сон) не смог ни грозный стук в дверь, ни кряхтенье, с которым Черноусов влезал в окно. (В оправдание свое он мог бы сказать, что лазить по окнам после трех литров сухого вина сложно).

Надежда, как это обычно и случается с надеждами, не сбылась. Дом действительно был пуст. Черноусов расположился в кресле рядом с открытым окном и приготовился к долгому ожиданию. Свет он решил не включать. Испугается – сама виновата.

Как-то так получилось, что он незаметно задремал, овеваемый легким морским ветерком, и проснулся от скрипа входной двери. Черноусов уже собрался громко откашляться и разразиться гневной речью.

Хорошо, что он не успел сделать этого. Фигура, появившаяся в дверном проеме, нисколько не походила на Светлану. На внезапно вернувшихся хозяев (мысль вторая) ночной гость не походил повадкой. Он осторожно прикрыл за собой дверь, а вместо того, чтобы включить свет, включил фонарик, из которого вырвался яркий и узкий луч. С фонариком в руке он начал перемещаться по комнате, то и дело останавливаясь и осматривая различные предметы.

Черноусов не знал, что именно его интересовало, но присутствие журналиста в планы незнакомца никоим образом не входило. Что же до Виктора, то ему очень не понравились его широкие плечи и чересчур профессиональные движения. Гость передвигался совершенно бесшумно, ни разу ни за что не задев. Черноусов решил ретироваться тем же путем, что и появился. К счастью, кресло находилось достаточно далеко от входной двери.

Но к несчастью путь к отступления был отрезан. Когда Виктор, стараясь двигаться так же бесшумно, как и его гость, приблизился к окну и уже собрался выпрыгнуть, под окном послышались негромкие голоса. Черноусов замер. Потом осторожно оглянулся на незнакомца в комнате.

Наверняка он тоже слышал голоса, но нисколько не обеспокоился. Черноусов осторожно выглянул в окно.

Возле дома стояли двое мужчин. Видно было плохо, они стояли так, что свет от уличного фонаря не достигал их. Тем не менее, ему показалось, что ребята такие же тренированные, как и тот, что в доме.

Один из них курил – Черноусов видел мигающий огонек сигареты. Ясно было, что они ждут кого-то. Поскольку у Виктора таких знакомых не было, он сделал вполне естественный вывод, что ждут обладателя фонарика. И это Черноусову совсем уж не понравилось.

У курившего сигарета погасла, он чиркнул спичкой. Лицо на миг осветилось, и Виктор неожиданно узнал одного из двух «леваков», подпиравших стенку в аэропорту рядом со ним.

Черноусов инстинктивно вжался в угол, стараясь, по возможности, быть похожим на свежую штукатурку.

Человек в доме, похоже, нашел то, что его интересовало. А интересовала его дорожная сумка опекаемой корреспондентом девушки. Он быстро расстегнул ее. При этом движении фонарик в его руке качнулся, и луч высветил кусок стены сантиметрах в десяти от головы Виктора. К счастью, человек стоял к нему спиной. Он рылся в сумке небрежно, выбрасывая содержимое на пол. Следовательно, искал вполне конкретную вещь. Выбросив все, он перевернул пустую сумку и на всякий случай потряс. Ничего не выпало.

Черноусов так увлекся наблюдением за ним, что не сразу сообразил: теперь тот снова начнет обыскивать комнату. Видимо, он так и собирался поступить, но за окном негромко свистнули.

Человек тут же погасил фонарик. Быстро открылась и закрылась дверь. А Виктор в полном изнеможении сполз по стеночке на пол. Тотчас раздался звук подъехавшей машины. Хлопнула дверца. Чьи-то очень знакомые каблучки простучали по крыльцу. Черноусов услышал, как в замке поворачивается ключ. Дверь открылась, зажегся свет, и он с радостной улыбкой поднялся навстречу удивленной Светлане.

Радовался он, скорее всего, электрическому освещению, по которому успел соскучиться за эти несколько часов. Больше радоваться было нечему. Окинув гневным взором распотрошенную сумку и своего спутника рядом – похоже, больше всего ее возмутила идиотская улыбка последнего – Светлана решительно подошла ко Черноусову и влепила очень чувствительную пощечину. После чего распахнула дверь и скомандовала:

– Вон!

Черноусов как бобик подчинился. Спорить не хотелось, оправдываться и объясняться не было сил.

8

Конечно, самым умным было бы отправиться домой, то бишь, в пансионат, а утром распрощаться с московской девицей. Но его смущало то, что резвые ребята-леваки вполне могут вернуться. Неизвестно, чем это закончится для него, но для девушки по имени Светлана сей визит может закончиться плохо. Ребята были совсем непохожи на курортных воров-гастролеров. Не стали бы гастролеры следить за парочкой от самого аэропорта.

Черноусов сел на скамеечку возле дома и закурил. С моря тянуло свежим солоноватым ветром. Ему пришло в голову, что он похож на влюбленного, безнадежно проводящего ночь под окном предмета своей страсти.

– Вот уж действительно… – пробормотал Виктор. – Предмет. Похоже, неодушевленный. Во всяком случае, бездушный…

Тут ему пришла в голову вполне здравая мысль. Может быть их – то есть, ее – преследует отвергнутый поклонник? И надеялся он найти в сумке обратный билет своей зазнобы. А ребята под окном – кореша. Чтобы, значит, в случае появления у милой нового обожателя, переломать ему кости.

Гипотеза объясняла и поведение товарища Василенко Г.Н. Может быть, не нравился папе дочкин жених. Рылом не вышел. Или происхождения чуждого, не пролетарского. Мало ли. Подумал: а не познакомить ли Светочку с приличным парнем? То бишь, с Виктором Черноусовым?

У Черноусова заныли ребра. Он вспомнил мускулистые спины троицы на пляже (что это были они же, не было никаких сомнений). Да уж, ситуация…

Время шло, сигареты кончались, предположения и версии тоже. Черноусов поднялся со скамейки, в последний раз окинул взглядом дом на Парковой и направился к пансионату.

9

Дверь номера его сосед оставил незапертой. Черноусов нащупал выключатель, зажег свет и остановился у входа.

Черноусовская сумка лежала на застеленной кровати. Вещи были вытряхнуты.

«Дурацкая привычка у ребят, – с досадой подумал он. – Невесть что ищут, а я убирай…»

Ничего не пропало. Корреспондентское удостоверение лежало отдельно, видимо, его кто-то внимательно рассматривал. Черноусов сложил вещи обратно в сумку, сунул сумку в шкаф и сел на кровать.

Сосед Ильюша по-прежнему спал, укрывшись простынью с головой.

«Здоровые нервы, – позавидовал Виктор. – А тут от малейшего шороха дергаешься. Интересно, он так и спал здесь с тех пор? Гости рылись в вещах, а ему хоть бы что. Может, вместе с ними и напился?»

Он подошел к соседу и тихонько позвал:

– Ильюша…

Ноль эмоций.

– Ильюша!

Та же реакция. Черноусов решительно откинул простынь.

Ильюша не спал. Мало того: он уже остыл. С простынью в руках Виктор тупо разглядывал рану в груди и темную, почти черную корку запекшейся крови. На лице его несчастного соседа еще сохранялось удивленное выражение. Это произвело на Черноусова особенно жуткое впечатление, видимо, из-за широко раскрытых глаз. Виктор попятился к выходу, мгновенно забыв и о сумке, и об обыске. Он хотел только одного: немедленно сбежать куда-нибудь подальше от этого жуткого зрелища.

Его остановили. Жесткий голос за спиной приказал:

– Стоять! Руки на голову!

Черноусов послушно положил руки на собственный затылок. Кто-то быстро обыскал его.

– Повернитесь.

Черноусов подчинился. В дверях стояли два милиционера: лейтенант и сержант. Сержант был совсем молодой блондинчик. Лейтенант примерно ровесник Виктора. Пистолеты в их руках были направлены на журналиста и похоже, именно его они считали убийцей.

10

Сержанта Черноусов узнал, и это ему нисколько не улучшило настроения. Они встречались год назад при обстоятельствах, мягко говоря, сомнительных. Виктор с друзьями, среди коих на общую беду оказался Леша Волков, прошлым летом гуляли в Лазурном и гуляли настолько хорошо, что оказались ночью в местном отделении милиции. На вопрос, кто такие, пока остальные с трудом пытались сформулировать названия профессий, Волков быстро и честно ответил:

– Хирург.

Это вызвало серьезные сомнения и приступ здорового смеха у милиционеров. Хирург Волков был одет в дамский халат, грязные вьетнамки на босу ногу, а голову его украшала бескозырка с оборванной ленточкой. Во рту торчал недокуренный «Беломор». Словом, хирурга трудно было представить у операционного стола. У какого-нибудь другого стола – или под оным – вполне.

Волкова смех оскорбил.

– Не верите? – грозно вопросил он.

– Не верим! – дружно ответили стражи порядка (их было трое).

Тогда могучий хирург молниеносно сгреб ближайшего из них в охапку, уложил на письменный стол и занес над обомлевшим милиционером невесть откуда взявшийся нож. Остальные застыли.

– Стоять! – рявкнул им Волков. – Будете свидетелями. Сейчас я ему вырежу аппендицит, а вы оцените… – после чего вдруг ослабел, упал на лежавшего милиционера и уснул.

В протоколе в ту ночь, среди прочего, появилась историческая фраза: «Грозились вырезать аппендицит.»

Так вот милиционером, едва не пострадавшим от представителя советской медицины, был белобрысый сержант. Оставалось надеяться, что Черноусова он не запомнил, поскольку тот был в компании самым тихим и незаметным.

– Сумку не трогать! – скомандовал милиционер. Черноусов отдернул руку. – Чья сумка?

– Моя, – ответил Виктор. – Там есть удостоверение с фотографией. Можете посмотреть.

– Посмотрим, – лейтенант шагнул к кровати. Сержант скомандовал:

– К стене!

Черноусов подчинился. Лейтенант несколько раз, с явным подозрением, сравнил растерянную физиономию курортника с изображением на фотографии. Убедившись, что это действительно В. М. Черноусов, он жестом подозвал журналиста и со вздохом вручил удостоверение.

– Садитесь, – сказал он. Черноусов пододвинул стул и сел, стараясь не глядеть в сторону покойника.

– Лейтенант Авдеенко, – представился милиционер.

Сержант выглянул в дверь и сообщил:

– «Скорая» приехала.

Вошли двое парней в халатах, по виду – студенты-практиканты. Один держал в руках носилки. Черноусов спросил лейтенанта:

– А мне что сейчас делать?

Авдеенко следил за действиями медиков.

– Значит, вы здесь живете? – спросил он рассеянно.

– Да. Со вчерашнего утра.

– Понятно…

– Сейчас розыскники приедут, – сообщил лейтенант зачем-то. – Из Симферополя. Сказали, что выезжают.

Сержант молча кивнул.

– Останешься здесь, подождешь их, – лейтенант снова повернулся ко Виктору. Студенты в белых халатах и «вьетнамках» на ногах (Черноусов почему-то обратил внимание именно на легкомысленную обувь) деловито перенесли тело Ильи с кровати на носилки и прикрыли его простынью.

– Куда его сейчас? – задал Черноусов дурацкий вопрос. Но в таком состоянии и в таком положении все задают дурацкие вопросы. Даже милиционеры.

– В морг, – хмуро отозвался один из студентов. – Куда же еще?

– Ладно-ладно, – нетерпеливо заметил лейтенант Авдеенко. – Давайте, ребята, шевелитесь.

Носилки с покойником вынесли, Виктор услышал звук отъезжающей машины и вздохнул свободнее. До этого момента он старался смотреть исключительно перед собой. Но в результате единственным объектом его внимания являлся лейтенант, что тоже раздражало. Теперь, слава Богу, он мог, наконец, смотреть по сторонам.

– Этот парень, – лейтенант кивнул на опустевшую кровать Ильи. – Ваш друг?

– Нет, – ответил Черноусов. – Мы познакомились вчера. Когда вселялись.

– Откуда он, знаете?

– По-моему, из Москвы.

– Чем занимается?

– На юге все мужики или дипломаты, или режиссеры.

– И кто же он?

– Закончил МГИМО.

– МГИМО… – задумчиво повторил лейтенант. – Интересно…

– Товарищ лейтенант, – сказал Виктор. – Учтите, меня здесь не было. Я только утром пришел. Перед вашим приходом.

– А ушли когда?

– Вчера, – ответил Черноусов.

– А ночевали где?

– Неважно, – ответил Черноусов. – Моя подруга от меня удрала, пошел ее искать.

– Понятно, – сказал милиционер. – Можно было до Симферополя дойти за это время.

– Можно было, – Виктор согласился. – Но не нужно было.

– Так. А до того, как ушли, чем занимались?

– Играли в преферанс, – неосторожно сказал журналист.

Лейтенант живо этим заинтересовался.

– Ну-ка, ну-ка, – сказал он, – подробнее, пожалуйста. Значит, в преферанс? И как? По-крупному? А выиграл кто? Наверное, покойный?

– Никто, – ответил Черноусов. – На интерес играли. И не доиграли. Надоело.

Местный Пинкертон посмотрел на него с явным недоверием.

– Честное слово, – сказал Виктор.

11

Он получил большое удовольствие от шествования в сопровождении милиционера вдоль всей набережной: местное отделение милиции располагалось прямо на пляже. Вернее, между пляжем и причалом для прогулочных теплоходов, в маленьком свежепобеленном домике с плоской крышей. Солнце уже взошло, появились ранние купальщики. Они провожали маленькую процессию подозрительными взглядами. Черноусов подумал, что среди них могли оказаться и его вчерашние знакомые, разозлился и ускорил шаги, так что лейтенанту даже пришлось задержанного чуть притормозить. Войдя в крохотный кабинет и кивнув Виктору на стул у двери, Авдеенко сел за письменный стол и долгих две минуты сосредоточенно разглядывал Черноусова. Корреспондент «Коммунистической молодежи» почувствовал себя неуютно.

– Н-да… – милиционер тяжело вздохнул, покачал головой. – Странная получается картина, уважаемый Виктор Михайлович. Думаю, мне придется проводить вас…

– В Симферополь? – с надеждой спросил Виктор.

– В Симферополь? – Авдеенко удивился. – Почему в Симферополь? У нас тут тоже, слава Богу, приличное помещение КПЗ. Недавно отремонтировали. Это недалеко, в двух шагах.

– А могу я увидеть свою знакомую? – спросил Виктор. – Или арестованным свидания не положены?

– Во-первых, я вас не арестовал, а только задержал, – сообщил лейтенант. – В любом случае, пока бригада уголовного розыска работает в вашем номере, я не могу вас отпустить. Они обязательно захотят побеседовать с вами. Во-вторых… – он подумал. – Где живет ваша знакомая?

– Парковая, 4.

– Ладно, – великодушно согласился лейтенант. – Пошлю за ней сержанта. Когда он придет. А там видно будет. Вообще-то это не положено.

– А звонить положено? – спросил Черноусов.

– Звонить? А куда вы хотите позвонить? – с интересом спросил лейтенант.

– На работу. Или… – он хотел сказать о Наталье, но прикусил язык. Наличие второй подруги могло вызвать у милиционера серьезные сомнения в моральном облике подозреваемого. А ему этого совсем не хотелось.

Неловкую паузу прервало появление двух здоровенных парней, в одном из которых Черноусов с большим облегчением узнал капитана уголовного розыска и своего старого приятеля Владимира Синицына.

12

Синицын явился не один, а в сопровождении еще двух сотрудников из Симферополя. Его обычно жизнерадостная физиономия сейчас выражала крайнюю степень озабоченности.

– Ну-с, – сказал он, обменявшись рукопожатием с Авдеенко, – что вы сами об этом думаете?

Лейтенант покосился на Черноусова. Тут Синицын тоже, наконец-то, обратил внимание на присутствие в кабинете еще одного человека.

– А, и ты здесь? – проворчал он. – И как это пресса узнает обо всем раньше нас, грешных?

Виктор промолчал. Синицын строго сказал лейтенанту:

– Не рановато ли газетчиков приглашаете?

Лейтенант замялся. Черноусову пришлось прийти ему на помощь.

– Я, видишь ли, нахожусь здесь в другом качестве, – объяснил он.

– В другом качестве? – Синицын удивился. – В каком же?

– Подозреваемого.

Синицын неопределенно хмыкнул. Он явно прикидывался: белобрысый должен был сообщить ему о задержании подозрительного типа по имени Виктор Черноусов. Хотя возможно, Володя просто не идентифицировал означенного типа с собственным приятелем-корреспондентом.

– И что же? – спросил он лейтенанта. – Вам удалось что-нибудь установить? Есть какие-нибудь зацепки?

– Да вот, товарищ капитан, – сказал Авдеенко. – Пытаемся разобраться с этим гражданином, – он указал на Виктора.

– С этим я сам разберусь, – пообещал Синицын. – У нас с ним долгий разговор будет. Можете нас оставить?

Лейтенант вышел. Синицын посмотрел ему вслед, покачал головой. Повернулся к своим спутникам.

– Вы тоже идите, – сказал он. – Пообщайтесь с администратором, который принимал парня. Может, кто-нибудь из соседей о нем что-то расскажет.

– Вряд ли, – вмешался Черноусов. – Он же только вчера приехал. Так же, как и я. А что можно сказать о человеке? Что можно успеть за один день.

– Ты вот много успел, – проворчал Синицын. – Даже чересчур много.

Черноусов подумал, что его друг даже не предполагал, насколько точны эти слова. После ухода помощников, Синицын мрачно уставился на журналиста. Виктор невольно поежился.

– Ну? – спросил Синицын. – Ты понимаешь, что оказался на данный момент единственным подозреваемым? В домике вы жили вдвоем. Может быть, что-то не поделили. Может, из-за девушки поссорились. Мог ты его убить? Или не мог?

– Не мог, – ответил Черноусов уверенно. – Когда я уходил, он был жив.

– А куда ты уходил? И когда?

Виктор открыл было рот, но не успел произнести ни слова. Открылась дверь, и в вошла Светлана Василенко. В сопровождении неутомимого лейтенанта Авдеенко.

– Вот, товарищ капитан, – сказал он. – Знакомая задержанного. Гражданка Василенко Светлана Григорьевна.

Черноусову очень не понравились торжествующие нотки в голосе участкового.

Синицын с интересом посмотрел на девушку. Она выглядела эффектно – в модном джинсовом платье и плетеных туфлях. Судя по косметике, спать она еще не ложилась.

– Очень приятно, – сказал он. – Извините, что потревожили вас так рано. Товарищ лейтенант, подайте девушке стул, пожалуйста.

Светлана села. Синицын вопросительно взглянул на лейтенанта.

– Утверждает, что вечером ее знакомый тайно проник к ней в квартиру. В ее отсутствие, – сказал Авдеенко. – И рылся в вещах. Проник через окно. Ключей от квартиры у него не было.

– Через окно, – повторил Синицын и посмотрел на Черноусова. Тот опустил голову. – В отсутствие хозяйки. Очень интересно. Спасибо, товарищ лейтенант, вы свободны.

После того, как участковый вышел, Синицын повернулся к Светлане.

– Расскажите, пожалуйста, что именно произошло.

– Я могу рассказать, – вмешался Виктор. – Дело в том, что отец Светланы Григорьевны попросил меня помочь ей устроиться…

– Помолчи, – Синицын поморщился. – Я ведь не тебя спрашиваю… Так что, Светлана Григорьевна? – спросил он. – Могу я посмотреть ваши документы?

Светлана расстегнула сумочку, достала паспорт, подала его капитану. Тот неторопливо полистал документ, вернул.

– Вы давно знакомы с гражданином Черноусовым?

– С утра, – она посмотрела на часы. – Со вчерашнего утра.

– Как вы познакомились?

– Он сказал правду, – нехотя произнесла Светлана. – Мой отец действительно попросил его помочь мне устроиться в Лазурном. На недельку.

– Я поселил ее в доме моих знакомых, – снова вставил Виктор. – А сам устроился в пансионате.

– Понятно. А теперь, пожалуйста, расскажите мне о вчерашнем вечере, – и видя, что Черноусов уже с готовностью открыл рот, прикрикнул: – Не к тебе обращаются, помолчи!

– Собственно, нечего рассказывать, – холодно сказала Светлана. – Сидели компанией в его домике. Мужики напились, мне стало скучно. Пошла пройтись.

– А что за компания? – спросил Синицын. – Знакомые?

– Познакомились, – ответила она. – Вчера и познакомились. Его сосед… Илья, кажется? – она немного подумала. – Коля, Леня. Две девушки, Оля и Тамара. Это если говорить о вечерней компании, – пояснила она. – До этого была еще масса народу, но я их не запомнила.

– Понятно, – сказал Синицын. – Вернемся к тем, кто был вечером в домике. Значит, Коля, Леня, Тамара, Оля… Все?

– Ну и мы, конечно, – она недовольно взглянула на Синицына. – Послушайте, а зачем все это нужно? Что случилось?

– Вы сказали, что решили пройтись, – сказал капитан, не отвечая. – Просто пройтись?

– Представьте себе. Когда вернулась, то обнаружила этого типа. Причем свет в доме не горел.

– И что же ему там понадобилось?

– Откуда мне знать, – Светлана по-прежнему не смотрела в сторону своего опекуна. – Думаю, он что-то искал в моих вещах. Во всяком случае, когда я вошла, он рылся в дорожной сумке.

Ну, это уж слишком! Черноусов вспомнил о несправедливо полученной пощечине и вскипел:

– Неправда! Да, я стоял рядом с вашей сумкой. Но я в ней не рылся!

– А в дом для чего залез? – хмуро спросил Синицын. – Видишь, – он поднялся из-за стола, прошелся по кабинету. Остановился передо Виктором. – По всему выходит, что ты попытался обокрасть гражданку Василенко, у тебя не вышло, ты отправился в пансионат и в раздражении пришил своего соседа.

Светлана тихо ахнула. Синицын не обратил на это внимания. Или сделал вид, что не обратил.

– Выстрелил в него из пистолета с глушителем… очевидно. Поскольку выстрела никто не слышал, – продолжал Синицын. – Один выстрел – смертельный. Гильзу унес с собой. В общем, признавайся, Витюша, зачем ты его так профессионально прикончил? – наконец-то Черноусов расслышал в его голосе иронию и облегченно вздохнул.

– Погодите, – неуверенным голосом произнесла Светлана. – Что это вы такое говорите? Кого убили? Кто убил? При чем тут Виктор? – она наконец-то посмотрела на Виктора.

– Виктор, – пояснил Синицын, – проявил нынешним вечером тщательно скрываемые ранее криминальные черты характера. Сначала попытался вас обокрасть, потом убил соседа. И все это с невероятной скоростью. Не человек, а фейерверк! – он сделал небольшую паузу, потом спросил: – Когда, говорите, вы застали его в своем домике?

– По-моему, в двенадцать – половине первого, – ответила Светлана. – А кого убили? О чем вы говорите?

– Илью убили, – хмуро ответил Черноусов. И видя, что она все еще не понимает, пояснил: – Соседа моего. Любителя белого сухого по двадцать копеек стакан. Пока я… – тут он замолчал, не зная, стоит ли рассказывать о загадочных гостях.

– Не может быть… – прошептала Светлана, непроизвольно поднося руку ко рту.

Синицын вернулся за стол.

– Вот что, братцы мои. Давайте еще раз вспомним вечер, – предложил он. – По очереди. Не будем друг друга перебивать. И для начала я бы хотел, чтобы рассказывала Светлана Григорьевна. Пожалуйста.

– Простите меня… – сказала она дрожащим голосом. Виктор не сразу понял, что она обращается ко мне. – Я ведь думала… Когда этот участковый пришел… Ну, что вас в вытрезвитель забрали. Я ведь думала, что вы просто нализались до чертиков.

– И решили меня обвинить заодно и в попытке кражи. Со взломом, – добавил Черноусов мрачным том.

– Да нет, конечно, просто я на вас очень злая была…

– Интересно, за что? Если уж кому злиться, так это мне. Может и не на вас, но уж на Григория Николаевича… «Наябедничает папаше, – подумал Черноусов. – Ну и черт с ней, тут надо выкручиваться.»

– Весь отпуск к чертовой матери… – проворчал он.

– Потом отношения выясните, хорошо? – предложил Синицын. – Я вас слушаю, Светлана Григорьевна. Так что там было? Вы познакомились…

– На набережной, возле пирса. Потом кто-то – кажется, Илья – предложил пойти в домик. Вот мы и пошли. Мы – это те, кого я вам уже называла, – пояснила она. – Там ребята сели играть в преферанс. А мы с девушками расположились на веранде, в шезлонгах, – она подняла глаза на внимательно слушавшего Синицына и робко сказала: – А больше мне нечего рассказывать. С веранды не было видно, что происходит в комнате. И потом: я ушла. Я уже говорила.

Синицын кивнул Виктору, внимательно слушавшему девушку.

– Так и было, – подтвердил тот. – Девушки – Оля, Тамара и Светлана – оставались на веранде. А мы сели играть в преферанс. Игра шла вяло. Бросили играть, потому что надоело. Знаешь, ребята были под хорошим кайфом, с утра наливались сухарем, – пояснил Виктор. – Илья, по-моему, вообще отрубился. Когда я уходил, он уже дрых без задних ног. Ну что еще… Коля раньше меня ушел, сказал, что сходит на ужин. Леонид… – Черноусов задумался. – Леонид оставался в домике.

– Вот как? – Синицын нахмурился. – Значит, после твоего ухода в домике оставались спящий Илья и Леонид? Кто это – Леонид? Тоже москвич?

Виктор рассказал о виртуозной сдаче преферанса и о происшествии в гостинице.

– Ну-ка, – сказал Синицын. – Опиши мне этого Леонида.

Виктор описал.

– Да, – сказал он, – его ко мне Женька привел, накануне…

– Верещагин, что ли?

– Ну да.

Черноусов поведал другу-сыщику о карточных фокусах и об игре в «черное проигрывает, красное выигрывает». Синицын немного подумал.

– Что-то я не помню такого среди игровых, – сказал Владимир. – Хотя, возможно, залетный. У твоего Маевского не мастерская, а проходной двор… Какую он назвал гостиницу? «Солнечная»? – он полистал телефонную книжку, лежавшую на столе. – Ага, вот… – Синицын набрал номер. – Добрый вечер. То есть, конечно, уже доброе утро.

Виктор посмотрел на часы. Половина восьмого. Как быстро пролетела эта сумасшедшая ночь…

– Дежурного администратора, пожалуйста, – попросил Синицын. – Ах, это вы? Очень приятно, с вами говорит капитан Синицын, областное управление внутренних дел. Скажите пожалуйста, что там у вас за ЧП вчера было? Что-то водой залило. Какой-то жилец, вроде, кран забыл закрутить, а вы его выселить решили. А? Понятно… Спасибо, большое спасибо. До свидания, – он повернулся ко Черноусову и некоторое время рассматривал его молча, потом сказал: – Не было там вчера никаких потопов. Там вчера вообще воды не было. Перебои. Понимаешь? Люди бегали на улицу, к колонке. И позавчера не было… Светлана Григорьевна, – капитан отвернулся от журналиста, – а где вы, все-таки, были вечером? Подумайте, прежде чем отвечать. Я не очень верю в то, что вы просто прошлись. За те два с лишним часа, которые вы отсутствовали, можно было исходить весь поселок вдоль и поперек. И не один раз.

Светлана промолчала. Синицын некоторое время выжидательно смотрел на нее.

– Так как же? – настойчиво повторил он. – Может быть, вспомните?

– Здесь, в Лазурном, живет мать моего знакомого, – ответила она после еще одной долгой паузы. – Софья Яковлевна Левина.

Черноусов вспомнил кладбище, куда они заезжали по дороге. Сейчас в этом можно было усмотреть мистическое совпадение.

– Что вы у нее делали? – спросил Синицын.

– Просто навестила.

– Где она живет?

– Цветочный переулок, 12.

Синицын подошел к окну и крикнул лейтенанту, маявшемуся у желтого «уазика»:

– Авдеенко, зайди! – когда тот появился, приказал: – Отвези нас, брат, на Цветочный переулок.

13

– Вон там, – сказала Светлана, показывая на одноэтажный дом в конце улицы.

Авдеенко остановил машину.

– Посидите здесь, – сказал Синицын. – Я сам зайду.

Он быстро взбежал по крыльцу, постучал. Никто не отозвался. Капитан толкнул дверь, оказавшуюся незапертой, и исчез внутри. Черноусов покосился на Светлану. Девушка нервно покусывала губы. Он осторожно коснулся ее плеча и ободряюще улыбнулся. Она не ответила на улыбку, отвернулась.

На крыльце появился Синицын.

– Ну что? – крикнул Виктор, приоткрыв дверцу «уазика». – Хозяйка дома?

Синицын кивнул и приглашающе махнул рукой.

– Пойдемте, – сказал Черноусов, помогая Светлане выйти из машины. Поднявшись на крыльцо, он собрался было войти внутрь, но Синицын меня остановил.

– Должен вас предупредить, – сказал он. – Зрелище малоприятное.

– Что там случилось? – собственно, Виктор мог и не спрашивать.

– То же, что и в пансионате, – хмуро ответил Синицын, обращаясь ко приятелю. – В общем, входите, но далеко от двери не идите. Стойте у входа и молчите. Мне нужно кое-что осмотреть и спросить вас, – он повернулся к Авдеенко, вышедшему было из машины и крикнул: – Лейтенант, съезди за моими ребятами, привези их сюда, – и снова обратился к Виктору: – Проходите, будем разбираться.

Черноусов и Светлана послушно вошли и остановились у двери. Виктор непроизвольно присвистнул. Весь пол комнаты усеивали бумаги. Выброшеные из книжного шкафа книги валялись в углу. Со стен были сорваны репродукции каких-то картин.

Хозяйка полулежала в кресле, запрокинув голову. Ситцевый халат на груди пропитан кровью. Черноусов искоса глянул на Светлану. Девушка неплохо держалась, у него даже мелькнула мысль, что она была готова увидеть нечто подобное. «А не вы ли ее… – вдруг подумал он. – Ну там, в связи с нервным срывом? Ой-е-ей, куда же это я влип…»

– Это она? – спросил Синицын. – Женщина, которую вы навещали вчера вечером?

Светлана кивнула.

– Во сколько вы ушли от нее?

– Около десяти… Можно мне сесть?

Синицын принес из кухни две табуретки. Они сели.

– Что скажете, Светлана Григорьевна? – спросил он. – Интересно получается, верно? Сначала прикончили парня в пансионате, потом – старушку. Вспомните, чем вы вчера занимались?

– Пили чай в кухне, – ответила Светлана. – Софья Яковлевна немного расстроилась. Сами понимаете – не так много времени прошло с тех пор… Я имею в виду гибель сына и невестки… – девушка замолчала.

Синицын подождал немного, потом спросил:

– Она ничего вам не рассказывала? Я имею в виду, ни о чем подозрительном?

– Ни о чем. Мы говорили только о Сене и Тамаре.

– Понятно… Когда уходили, никого не видели? Возле дома?

Она молча покачала головой.

– А чем занимался ее сын? – спросил капитан.

– Живописью эпохи Возрождения.

– Художник?

– Искусствовед… Мне нужно позвонить, – сказала вдруг Светлана. – В Москву.

– Позже, – сказал Синицын. – Пока что мы должны разобраться с тем, что за чертовщина здесь происходит.

Подъехали синицынские ребята в сопровождении Авдеенко. Увидев, что произошло в доме, лейтенант остановился как вкопанный.

– Ну и ну, – пробормотал он. – За все время службы здесь впервые вижу такое…

– Вы знали хозяйку? – спросил Синицын.

– Как всех в поселке, – ответил Авдеенко. – Обычная пенсионерка. Правда, курортников брала редко.

– А ее сына знали? Что там за несчастный случай?

– Утонули в шторм. И сын, и невестка. Лодка перевернулась. Ноябрь, вода холодная. Только через сутки нашли.

– А что это их потянуло в море в такую погоду?

– Говорят, заядлый был рыбак, – ответил участковый.

– Кто говорит?

– Ну… – участковый пожал плечами. – Он же не первый раз приехал. Каждый год приезжал. Соседи знали.

– Ну-ну… – пробормотал Синицын. – Рыбачил в шторм, говорите. Вместе с женой. Очень оригинальное занятие.

– Да мне и самому это показалось странным, – признался Авдеенко.

– Сын тоже местный?

– Нет, москвич. Он приехал сюда месяца за два до смерти. Он… – Авдеенко на мгновение запнулся. – Он, товарищ капитан, был из этих…

– Из каких?

– Собирался уехать в Израиль.

– В лодке? – серьезно спросил Синицын.

– Нет, конечно… – лейтенант замолчал.

Синицын повернулся к своим помощникам:

– Что у вас, Сергей?

– Ничего, – огорченно ответил Сергей. – Никаких следов, никаких отпечатков.

– Хорошенькое „ничего“, – проворчал Синицын. – Будто смерч по квартире прошелся.

Сергей развел руками и склонился над валявшимися на полу бумагами. Синицын подобрал с пола фотоальбом, подошел к нам.

– Взгляните, – он протянул альбом Светлане. – Здесь нет людей, которых вы знаете?

Она взяла альбом с явной неохотой, перевернула несколько страниц. Вернула Синицыну:

– Извините, нельзя ли это сделать в другой раз? Вообще, нельзя ли мне сейчас уйти? Я плохо себя чувствую.

Синицын кивнул.

– Да, конечно… – он обратился к участковому: – Товарищ Авдеенко, отвезите Светлану Григорьевну в отделение.

– А как со мной? – спросил Черноусов. – Я тоже могу ехать?

– Ты? – Синицын немного подумал. – Ты пока останься с нами. Поможешь.

Виктор взял в руки альбом, раскрыл его.

– Это он? – спросил он Светлану. – Семен Левин?

– Что? – она, словно не понимаю, посмотрела на меня, потом на фотографию. – Да… кажется… Н-не знаю. Не помню, – Светлана повернулась и вышла из комнаты. Черноусов и Синицын удивленно посмотрели друг на друга и, похоже, подумали об одном и том же.

– Светлана Григорьевна! – крикнул капитан. – Еще один вопрос: он действительно собирался эмигрировать?

Но она уже вышла на крыльцо.

Авдеенко вопросительно посмотрел на Синицына.

– Ладно, езжайте, – сказал тот. – Ждите нас. Если она захочет позвонить в Москву – пусть звонит.

После отъезда Авдеенко с девушкой, Виктор пристроился в углу на диване, чтобы не мешать команде Синицына заниматься своими делами. Сам Синицын вышел поговорить с соседями.

Прямо передо глазами Черноусова оказалась репродукция, единственная оставшаяся на стене (прочие валялись на полу). Виктор долго смотрел на нее. Неожиданная мысль пришла ему в голову. Он снова раскрыл фотоальбом на той странице, которую показывал девушке.

Ошибки быть не могло. Фотография изображала двух мужчин: молодого – видимо, Семена Левина – и пожилого. Пожилой обладал запоминающейся внешностью: окладистая белая борода, длинные седые волосы. Изборожденное морщинами лицо и проницательный взгляд. В руках он держал какую-то картину. Левин тоже смотрел на эту картину. Оба улыбались.

Вернулся Синицын.

– Володя, – сказал Черноусов, – а вот этого старика я знаю.

– Да? – он заглянул в альбом. – Кто это?

– Мардер, – пояснил Виктор. – Ефим Мардер, художник. Учитель нашего с тобою общего знакомого, Женьки Маевского.

– Очень интересно… – рассеянно сказал Синицын. – Кстати говоря, тебе не кажется, что твоя подруга темнит?

– Во-первых, не подруга, – ответил Черноусов. – Это мое поручение. („Наказание,“ – подумал он про себя). От высокого начальства.

– А во-вторых?

– А во-вторых… Ты имеешь в виду, что она отказалась просмотреть фотографии?

– И не очень уверенно опознала своего знакомого на одной из них.

– Но она не говорила, что хорошо знакома с Семеном Левиным, – вступился Виктор за свою подопечную. – Она дружила с его женой. В конце концов, она просто могла видеться с ним раз или два. И потом… – он замялся, не зная, стоит ли посвящать Володю в то, о чем сообщил Лисицкий. Конечно, это могло говорить в ее пользу – при данных обстоятельствах. Поэтому все-таки сказал: – Она недавно выписалась из психоневрологической клиники. Какой-то срыв, не знаю точно. Во всяком случае, люди при этом страдают ослаблением памяти.

– Не знаю, не знаю, возможно… – нехотя согласился Синицын. – Так что у тебя там с этим художником?

– Мардером? А вот, – Черноусов показал на репродукцию. – Я из-за этого и вспомнил. Это репродукция с его работы. Я знаю, сама работа висит в мастерской у Маевского.

– Да? – Синицын осторожно снял репродукцию с единственного гвоздя. – «На память коллеге и другу С.И.Левину – из „Школы искусств“. 25 февраля 1982 года». И подпись, – он осторожно положил репродукцию на диван, рядом со мной. Повернулся к помощникам:

– Что у вас, ребята?

– Пуля, – сообщил Сергей. – Застряла в книжном шкафу, – он подошел, протянул находку Синицыну. Володя внимательно рассмотрел деформированную пулю. Черноусов поднялся, подошел ближе.

– Что? – спросил Виктор. – Что-нибудь понятно?

– Я откуда знаю? – буркнул Синицын. – Экспертиза покажет.

Виктор глубокомысленно промолчал. На самом деле он не понимал, что может сказать какая угодно экспертиза относительно того или иного кусочка свинца.

– А что соседи? – спросил он.

– Да так… – нехотя ответил Володя. – Выстрела не слышал ни кто. Собственно говоря, дома тут стоят довольно далеко друг от друга.

– Все равно, – отозвался Сергей. – Должны были слышать. Видимо, тоже работали с глушителем.

– Возможно. Одна из соседок сообщила, что слышала, как к дому подъезжала машина. Ночью, часа в два. Она выглянула. Может сказать лишь, что машина была светлая, легковая, то ли «жигули», то ли «москвич»… – Володя еще раз посмотрел на репродукцию. – Что же, надо бы поговорить с этим художником.

– Думаешь, убийство Левиной связано со смертью ее сына и невестки? – спросил Черноусов.

– Не знаю, не знаю. Во всяком случае, поговорить надо.

– Опоздал, – сказал Виктор. – Я тоже хотел встретиться с этим стариком. Правда по другому поводу, думал написать о нем очерк. Помер старик недавно.

– Ну вот, – вздохнул Синицын, без особого, впрочем, разочарования. – И давно?

– А… – он вдруг замолчал.

– Что? – Синицын подозрительно уставился на приятеля. Виктор посмотрел на подпись под репродукцией.

– В конце февраля… – ответил он. – Точно, в конце февраля этого года, мне Женька недавно сказал об этом.

– Ну-ну, – Синицын нахмурился. – А Семен Левин утонул в апреле.

– Точно.

– Что это они, один за другим, будто сговорились. Опять совпадение, верно? – он покачал головой. – Сплошные совпадения.

– Знаешь, – сказал Черноусов, припоминая подробности вчерашнего разговора в редакции, – вот тебе еще одно совпадение: шеф сказал, что Светлана Василенко попала в больницу примерно тогда же – в конце апреля прошлого года. После смерти подруги. Я так полагаю, что из-за этого.

– Ты уверен?

– Нет, конечно. Я же не говорил с ней на эти темы. Я с ней вообще ни на какие темы не говорил. Почти.

Синицын внимательно посмотрел на приятеля.

– Вы с ней не очень ладите, – сказал он.

– С чего ты взял?

– По-моему, она сегодня хотела от тебя избавиться. Нет?

– Не знаю.

– Думаю, да. Когда заявила, что ты рылся в ее вещах. А потом испугалась, узнав об убийстве, – он помолчал. – У тебя есть что-то еще? Хочешь рассказать еще о каких-то совпадениях?

– Мы действительно не ладим, – признался Черноусов. – Мне, сам понимаешь, обидно за отпуск. В кои-то веки выпал летом – и на тебе, навязали дамочку с отвратительным характером.

– Понятно, – сказал Синицын. – С тобой все ясно. Начальство остается начальством даже в отпуске. А как она?

Виктор пожал плечами.

– Знаешь что, – он взял пакет, лежавший на табуретке, – я немного проголодался. Тут бутерброды – Татьяна приготовила на дорогу – и кофе в термосе. Пойдем в кухню, перекусим.

Они молча выпили по чашке кофе. Закурили.

– Видишь ли, в ее неприязни как раз больше смысла, – сказал Черноусов. – По-моему, папаша отправил ее сюда без ее желания. На предмет исправления, – он рассказал товарищу о слежке в аэропорту, троице на пляже и в доме. И о своем предположении насчет неподходящего жениха.

– Жених? Возможно, – заметил он без особой уверенности в голосе. – Это, конечно, объясняет ее желание от тебя избавиться. Но вот остальное остается необъяснимым. Например: при чем тут твой сосед по домику? Не говоря уж… – он кивнул в сторону комнаты, где негромко переговаривались его помощники.

Тут Черноусову в голову пришла мысль, от которой он почувствовал себя весьма неуютно.

– Володя, – сказал он, – я только сейчас сообразил: этот парень… Илья… он ведь лежал на моей кровати. Может быть, эти типы охотились за мной? А его застрелили по ошибке. Перепутали. За меня приняли.

– А что, тебя есть за что стрелять? – с интересом спросил Синицын.

– Н-ну… Вообще-то нет… Откуда я знаю, – расстроено сказал Черноусов. – Я думаю, что нет. А они… – Черноусов замолчал. Предположение прозвучало глупо, это он сам понял.

– Не морочь мне голову, – с досадой сказал Синицын. – У тебя что, мания преследования развилась? Тоже мне, Джон Кеннеди нашелся: за ним охотятся таинственные убийцы. В таком случае, ты должен знать, чего они от тебя хотят. Или просто так – ребята резвятся? Как ты думаешь?

– Этого я не знаю. Но ведь рылись они в моих вещах! Разве это не доказывает…

– Ничего это не доказывает, – перебил капитан. – Ровным счетом ничего. У тебя пропало что-нибудь?

– Нет, – вынужден был признаться Виктор.

– А у Светланы? У нее все на месте? Вещи, деньги? Документы?

– Все, – ответил Черноусов. – Но ведь это означает, что в наших вещах не оказалось того, что они искали!

– А что они искали? – спросил Синицын с ласковой улыбкой. – Не знаешь? И я не знаю. Потом: ты проверял – рылись они в вещах твоего соседа или нет?

Виктор обескуражено молчал. Синицын некоторое время ждал моего ответа, потом сказал:

– Можешь успокоиться. Соседа твоего положили на кровать уже мертвым. Так что приходили они вовсе не по твою душу. Видимо, он вошел в домик, когда они рылись в вещах. И тут же получил пулю в сердце. По ошибке, ты прав. Только, все-таки, не из-за того, что приняли за тебя. А просто: спугнул. Не повезло парню. Пуля прошла навылет и застряла в одном из столбов, поддерживающих крышу. Потом убитого перенесли в домик и уложили на кровать. Видимо, они не успели все просмотреть, а оставлять лежащего на веранде опасно. Так что перенесли они твоего соседа на кровать – случайно это оказалась твоя кровать – и закончили свои поиски… – он немного помолчал и добавил: – Поиски, цель которых тебе неясна. Так?

Черноусов согласился – да, цель ему неизвестна.

– Хотя, ты прав, конечно, – вынужден был признать Синицын. – Что-то во всем этом есть. Вообще, – сказал он после небольшой паузы, – я не люблю обилия случайных совпадений в расследовании. Случайные совпадения большая редкость. Но свет на эти дела могла бы пролить твоя подруга. А она, по-моему, не очень настроена сотрудничать с нами. Верно?

– Я могу с ней поговорить, – предложил Виктор. Синицын развернулся ко нему всем корпусом и строго посмотрел в глаза.

– А вот этого не надо, – ласковым голосом попросил он. – Хорошо? Давай-ка без самодеятельности. Поговорить с ней я и сам могу. Я поговорю. Как только мы закончим здесь.

Разговор прервала бригада медиков. Уже знакомые Черноусову студенты-практиканты увезли тело Софья Яковлевны Левиной.

– Ладно, – сказал капитан. – Ребята здесь закончат, а мы с тобой можем отправиться в отделение.

– А они тебе не рассказывали – кто их вызвал? – спросил Черноусов, когда они вышли на улицу. – Ну тогда, утром?

– Имеешь в виду местную милицию? – Синицын хмыкнул. – Да странная какая-то история получается. Им, видишь ли, кто-то позвонил. Мол, в пансионате совершено убийство. То есть, кто-то там уже побывал. До твоего прихода, я имею в виду. Только, знаешь ли, сказал этот кто-то, что убит журналист. По фамилии Черноусов. Вот так.

Подъехал Авдеенко.

– Она звонила в Москву, – сообщил он. – Отцу, – участковый посмотрел на меня. – Он у нее что, большой начальник?

– Завотделом ЦК, – ответил Черноусов. Авдеенко присвистнул:

– Тогда понятно.

– Что понятно? – спросил Синицын.

– После ее звонка в Москву позвонили из Симферополя. Полковник Грищук. Вас спрашивал.

– Да? – Синицын недовольно поморщился. – Что-нибудь передал?

– Просил передать, чтобы вы не задерживали гражданку Василенко Светлану Григорьевну, – ответил Авдеенко. – У нее билеты на самолет, ей нужно как можно скорее прибыть в Симферополь.

Друзья переглянулись. Синицын усмехнулся. Черноусов спросил участкового с тайной надеждой:

– А насчет меня ничего не говорил?

– Насчет вас – ничего, – ответил участковый, как показалось Виктору – с ехидцей.

Забрав вещи из домика, Виктор отправился за Светланой, все это время просидевшей на табурете в доме Земляникиных.

– Боюсь, что наш отдых подошел к концу, – сказал он. Она молча кивнула. – Капитан Синицын разрешил нам уехать. Перед отъездом я все-таки хочу спросить: что все это значит?

Светлана посмотрела на него и ничего не ответила. «Ну нет, – зло подумал Черноусов, – на это раз игра в загадки не пройдет.» Он сказал:

– Светлана Григорьевна, произошло убийство. Даже два убийства. И совершены они, скорее всего, людьми, следившими за нами вчера от самого аэропорта. Да-да, – сказал Виктор, видя, что она пытается возразить. – Они обыскивали этот дом – в ваше отсутствие. Они следили за нами на пляже. Они были в аэропорту, когда вы прилетели. Меня попросили устроить вас отдыхать – ладно, я согласился. Но меня никто не предупреждал, что за вами идет охота. И что я тоже стану объектом этой охоты. Что, в конце концов, происходит?

– Неважно, – холодно ответила она. – Вас это не касается, – она поднялась с табуретки, подняла сумку. – Мы можем идти. Спасибо за помощь.

Прежде чем отправляться на автостанцию, они еще раз зашли к Синицыну – попрощаться. Заодно узнать, нет ли чего новенького.

Он вопросительно посмотрел на Черноусова. Тот чуть заметно качнул головой.

– Ну хорошо, – сказал он. – Что же, Светлана Григорьевна, вы задержитесь в Симферополе?

– Еще не знаю, – ответила она. – Скорее всего, нет. Надеюсь сегодня же вылететь в Москву.

– Да, я понимаю. Счастливого пути. Я бы с удовольствием подбросил вас, но не знаю, когда освобожусь.

– Ничего, доедем автобусом, – сказал Виктор.

14

Белые стены крохотного павильона на автобусной станции уже успели нагреться. Черноусов тяжело вздохнул, поставил сумки под дырявый тент. Светлана отчужденно смотрела в сторону. казалось, после событий прошедшей ночи, она вообще перестала реагировать на факт постоянного присутствия постороннего. «И слава Богу, – подумал Виктор, – вот отвезу ее в Симферополь, посажу в самолет и…»

– Посидите здесь, под тентом, – предложил он. – Посмотрю, что там с билетами.

Она послушно села на лавочку, опустила голову. Черноусов немного постоял, не зная, сказать ли ей что-нибудь. Махнул рукой, поднялся по трем разбитым ступеням. Вошел внутрь павильона, направился к окошку кассы. Очереди не было. Билетов тоже. Виктор подошел к доске-расписанию, огорченно присвистнул. Ближайший автобус на Симферополь шел вечером, в 17.30. Он выглянул на улицу, окинул взглядом площадь. И, как назло, ни одного такси. Конечно, в крайнем случае, можно было подождать Синицына с бригадой и поехать вместе с ними. Но это означало, что он еще несколько часов должен будет думать о своем случайном соседе, о Софье Левиной и прочем. А этого Черноусову совсем не хотелось. Да и общение с московской гостьей чем дальше, тем больше раздражало его. «В конце концов, это не мое дело, – решил Виктор. – Разбирайтесь сами со своими проблемами». Конечно, он немного лукавил. К глубокому его сожалению, появившиеся, с позволения сказать, проблемы касались теперь и его тоже. Виктор вышел на крыльцо, остановился. Еще раз грустно обвел глазом пустой пятачок. Неужели придется до вечера сидеть и ждать?

– Куда ехать, хозяин?

Он обернулся. Молодой парень в шортах и расстегнутой ковбойке выжидательно смотрел на него. Глаза были прикрыты солнцезащитными очками с зеркальными стеклами.

– В Симферополь, – «Все-таки, есть Бог на свете!».

– А вас сколько? – спросил парень.

– Двое.

Его лицо разочарованно вытянулось.

– Я оплачу всю машину, – поспешно сказал Черноусов. – Четвертной устроит?

Он немного подумал.

– Ладно. Иди вон туда, за станцию, – он показал в сторону поворота на трассу. – Я сейчас подъеду.

Виктор почти бегом вернулся к Светлане, сидевшей с вещами под тентом. Они подошли к повороту.

Подкатили желтые «жигули». Парень в ковбойке вышел из-за руля.

– Вещи в багажник? – спросил он.

– Да, пожалуйста.

Черноусов поставил сумки в багажник. Парень открыл заднюю дверь.

– Пару минут подождем. Я тут попутчиков нашел, – сказал он, садясь за руль. – Сейчас поедем.

Действительно, через несколько минут появились двое. Один сел на заднее сидение справа, другой – на переднее, рядом с водителем. Выехав на трассу, повернули в сторону Симферополя.

– У вас в машине курить можно? – спросил Черноусов.

– Конечно, курите. Пепельница внизу.

Виктор похлопал по карманам в поисках спичек. Его сосед молча вытащил из нагрудного кармана зажигалку и протянул Черноусову. Прикурив, тот поднял глаза на него, чтобы поблагодарить. Сигарета выпала из рта.

Это был один из двух «леваков». Второй сидел рядом с водителем. Сам водитель, видимо, наблюдал за пассажирами в зеркальце.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Все будет в порядке.

Черноусов вспомнил насчет светлой машины, которая, по словам соседки подъезжала ночью к дому убитой Левиной, и понял, что – да, все будет в порядке. Смотря что под этим понимает водитель. Светлана удивленно взглянула на спутника и хотела было что-то спросить. Виктор нахмурился и отвернулся.

Машина неожиданно свернула с трассы на проселочную дорогу, в сторону заповедника.

– Куда это мы? – спросил Черноусов.

– Тут недалеко, – охотно объяснил водитель. – Нам нужно подъехать к избушке лесника. Дела, знаете ли. Но это ненадолго.

Кажется, Светлана тоже поняла, что они все-таки влипли, на этот раз – основательно. Она непроизвольно прижалась к Черноусову и вцепилась в его руку. Виктор попытался ободряюще ей улыбнуться. Не удалось, улыбка оказалась похожей на гримасу.

Машина остановились на небольшой поляне перед крепким одноэтажным домом. Поляну со всех сторон окружали высокие и густые заросли шиповника.

– Ну вот, – сказал водитель. – Приехали. Сейчас мы с вами переговорим и поедем дальше. В городе, знаете ли, неудобно.

Один из «леваков» молча ткнул Черноусову в бок пистолет. «Серьезные ребята, – подумал Виктор, – вот тебе и курортный романчик…» Они вышли и направились к охотничьему домику.

– Проходите, проходите, – нетерпеливо проговорил водитель. – Вот так, садитесь.

Светлана села на табурет, Черноусов замешкался, тут же получил хороший тычок в спину. «Леваки» (Виктор по-прежнему называл их так) внесли сумки своих вынужденных гостей, положили их на стол, встали у двери. Лица были непроницаемы. Светлана явно утратила способность соображать. Сам Черноусов тоже.

– Не надо волноваться, – заботливо сказал водитель в очередной раз. – Расслабьтесь, что вы, ей-Богу? Обычный разговор, буквально два-три слова. Если хотите курить – курите, пожалуйста, – он протянул журналисту пачку сигарет. Черноусов взял, прикурил от любезно протянутой зажигалки. Все это он делал механически, как автомат. – Ну вот, вот и прекрасно… Светлана Григорьевна, у нас очень мало времени, поэтому только один вопрос: что вы делали у Софьи Яковлевны Левиной прошлым вечером?

– У вас будут неприятности, – угрожающе заявила Светлана.

– Разве? – удивился водитель. – Вот не думаю… – словно спрашивая о чем-то, он посмотрел на своих молчаливых помощников. Один из них неторопливо шагнул вперед и не замахиваясь ударил девушку. Она упала. Черноусов вскочил и тут же получил свою порцию.

Пока оба приходили в себя, водитель задумчиво смотрел в окно. Потом повернулся к ним.

– Сядьте, пожалуйста. И давайте не будем больше о неприятностях, которые ожидают нас. Подумаем лучше о вас, – сказал он неожиданно усталым голосом. Черноусов подумал, что он гораздо старше, чем показалось сначала. Во всяком случае, парнем его не назовешь.

Их быстро и бесцеремонно подхватили с пола и усадили на место.

– Так что? – снова спросил водитель. – Что вы делали у Софьи Яковлевны вчера вечером?

– Ничего, – тихо ответила Светлана. – Навестила.

– Да-да, вы же дружили с Семеном, ее покойным сыном, – Черноусову показалось, что он сделал легкий нажим на слове «покойный». Он невольно поежился. – Она вам ничего не передавала?

– Что она могла мне передать? – вопросом на вопрос ответила Светлана. – Письмо от сына.

– Письмо… – задумчиво повторил водитель. – Очень хорошо. Оно у вас?

– У меня.

– Будьте так добры, покажите, – вежливо попросил водитель. Вежливость совсем не вязалась с действиями троицы. Черноусов подумал, что они просто издеваются.

Светлана достала из сумочки вчетверо сложенный листок бумаги и протянула водителю.

– Спасибо, – поблагодарил тот. – Вы не возражаете, если мы осмотрим ваши вещи?

– Вы ведь уже осматривали, – ляпнул вдруг Виктор. – Сегодня ночью. И мои, и ее. И ни о чем не спрашивали.

Человек в ковбойке посмотрел на журналиста. Черноусов ожидал очередного удара, но тот только усмехнулся.

– И ваши вещи, если не возражаете, мы тоже осмотрим, – сказал он. – Хорошо?

Один из парней остался у двери, второй шагнул к столу и принялся неторопливо рыться в сумках. Груда вещей росла. Когда сумки опустели, он вывернул их наизнанку и прощупал каждый шов. После этого посмотрел на старшего и молча покачал головой.

– Хорошо, – сказал разочарованно тот. Парень вернулся на свое место. Вообще, двое у дверей за все время не проронили ни слова, и Черноусов подумал вдруг, что они, возможно, не очень хорошо говорят по-русски. Он осторожно покосился на «леваков». Похожи на кавказцев. Смуглые с желтоватым отливом лица, одинаковые черные усы.

Водитель углубился в чтение письма. Черноусов осматривал внутренности помещения, стараясь сохранять на лице выражение полного безразличия.

Глянув в окно, он вдруг заметил, что желтые «жигули» похитителей медленно и беззвучно сдвинулись с места и покатили в сторону. Черноусов было подумал, что похитители забыли поставить машину на тормоз, но через мгновение увидел за рулем какого-то человека.

Как назло, в этот самый момент водитель оторвался от чтения и посмотрел на журналиста. Лицо Черноусова ему не понравилось. Он тоже бросил взгляд в окно и вскочил, едва не опрокинув табуретку:

– Машина! Быстро, ну! Какая-то сволочь угнала машину!..

Парни бросились из дома. Виктор непроизвольно поднялся. Похититель быстро подошел к двери, вытащил пистолет.

– Оставайтесь на месте, – процедил он. – Не люблю неожиданностей. Советую… – договорить ему не дали.

Интересно, всегда ли человек выглядит таким удивленным, если его бьют по затылку? Во всяком случае, у парня в ковбойке было очень удивленное лицо. А потом он мешком повалился на пол, и похищенные увидели своего спасителя.

– Леня?! Ты как сюда… – меньше всего Черноусов рассчитывал увидеть в этой роли то ли картежника, то ли наперсточника Леню. В руках у него была увесистая короткая дубинка, обтянутая кожей.

«Шулер» приложил палец к губам.

– Они сейчас вернутся, – прошептал он. – Машину я пустил под уклон, к трассе. Давайте быстро за мной. Вон туда.

Они бегом пересекли двор и спрятались в зарослях.

– Сидеть и не рыпаться, – шепотом скомандовал Леня. Теперь дубинку заменил пистолет, ранее принадлежавший человеку в ковбойке. Дубинку Леня протянул Черноусову, и тот взял ее. Наверное, он еще плохо соображал. Во всяком случае, ему казалось, что им следовало срочно спуститься на трассу и ловить попутку в город. Черноусов сообщил об этом «шулеру».

– Они тоже думают именно так, – прошептал он. – Ладно, заткнись. Возвращаются.

Желтые «жигули» вернулись на поляну. Парни вышли из машины и торопливо направились в дом. Вид у обоих был озадаченный. Через несколько мгновений они выскочили из домика еще более озадаченными. Видимо, их старший еще не пришел в сознание. Черноусов посмотрел на Леню. Тот держал наших друзей «леваков» под прицелом. Черноусов не мог понять, что он задумал.

Парни бестолково мотались по поляне, не решаясь отойти далеко от едва не потерянной машины. Смотрели они, почему-то, вверх. Наверное думали, что похищенных унесли то ли пришельцы, то ли ангелы.

– Возьми-ка, – прошептал Леня еле слышно. Черноусов не сразу сообразил, что он протягивает ему пистолет. – Дай мне дубинку. Держи их на прицеле.

Черноусов сделал так, как он сказал.

– Внимательнее, внимательнее, – Леня осторожно переместился в сторону и на шаг назад – чтобы Виктору было удобнее целиться.

– И что? – спросил Виктор, держа пистолет обеими руками. – Я что, должен стрелять?

Ответа он не услышал. Страшной силы удар обрушился на его голову. К сожалению, он не смог ответить на вопрос – выглядело ли удивленным его лицо.

15

Увесистая дубинка в руках опытного человека – не лучший вид наркоза. В том смысле, что действует она безотказно и быстро, а вот выход из состояния беспамятства куда труднее и болезненнее.

Примерно такие мысли медленно всплывали в бедной голове нашего героя, когда сознание – или его часть – наконец-то вернулось.

Он лежал на спине, вяло удивляясь тому, что никого не интересует, жив ли он еще. Жутко болела голова, особенно затылок. Не до конца очухавшись, Черноусов осторожно пощупал место удара. Никакой крови, только внушительных размеров шишка. Ухватившись руками за низко нависавшие ветки шиповника, Виктор приподнялся и сел. Руки немедленно начали саднить от обилия колючек, и это ощущение его немного протрезвило. Черноусов осмотрелся. Сидел он там же, где его настиг удар дубинкой. Ноги казались ватными, голова болела все сильнее. Воистину, прав был гениальный человек Игорь Родимцев: «Внутри головы у каждого пьющего человека есть еще одна голова, гораздо большего размера, чем наружная. Но ощущаешь ее наличие только с похмелья». Вернее, прав был Гашек, фразу коего эрудит Игорь как-то спьяну переиначил. Или не Гашек? «Господи, – подумал он, – мне сейчас не хватает только литературоведческих изысканий. Хорошенькое похмелье…»

Спустя несколько мгновений Черноусов понял, что остался в полном одиночестве. Вокруг не видно было ни единого человека. Он вдруг оказался никому не нужен. Даже опекаемой им московской красавице.

Черноусов кое-как поднялся на ноги и осмотрелся. Тишина могла оказаться кажущейся, одно неверное движение – и он отправится следом за злосчастным дипломатом Ильей и пенсионеркой Левиной.

Черноусов на полусогнутых притащился в избушку лесника, заглянул внутрь. Дом был пуст. Виктор доковылял до табуретки в углу и в изнеможении опустился на нее.

Уж не приснилось ли ему все? Похитители, явление Лени-картежника. И вообще: поездка в Лазурное, убийство соседа по домику, убийство старухи, приезд капитана Синицына… Может быть он просто надрался в канун отпуска, да так, что черт-те что примерещилось?

Он похлопал себя по карманам. Сигареты были на месте. Закурив, Виктор попытался сосредоточиться и начать соображать. Руки дрожали – как после действительно хорошего перепоя – и он уронил сигарету. Наклонившись за ней, Виктор заметил под табуреткой маленькую красную книжечку.

Это оказалось его корреспондентское удостоверение. Что ж, хоть что-то.

Бумажник тоже по-прежнему лежал в заднем кармане джинсов. Черноусов пересчитал оставшиеся деньги. Интуиция подсказывала ему, что на компенсацию от товарища Василенко рассчитывать не приходится. Еще неизвестно, как ему сообщить об исчезновении горячо любимой дочери. Доверил, называется…

«А не фиг потакать прихотям взбалмошных девчонок, – зло подумал вдруг Черноусов, – дикарем ей захотелось, видите ли… Дура долбаная…»

16

Попутка довезла его до совхоза «Пригородный». Несмотря на название, он находился километрах в сорока от Симферополя. Но ничего другого не оставалось – единственная машина, остановившаяся на призывный взмах черноусовской руки, был «МАЗ», направлявшийся именно сюда. Водитель всю дорогу косился на разбитую физиономию и вымазанную зеленью рубашку попутчика, но так ничего и не спросил. Черноусов был ему благодарен. Вряд ли удалось бы сочинить что-то правдоподобное по этому поводу. Вообще, он еще плохо соображал. Во всяком случае, только этим можно было объяснить его неожиданное решение зайти в совхозную столовую – она находилась напротив автобусной остановки. Потому что это было очень глупое решение – остановиться в шести километрах от места, где тебя несколько минут назад пытались убить – для того только, чтобы выпить пару бутылок пива – а именно этим Черноусов собирался заняться. Но самые глупые решения – сиречь, нелогичные – являются, видимо, наиболее безопасными. Просто потому, что сбивают с толку преследователей.

Впрочем, Черноусов совсем не был уверен в том, что его кто-нибудь собирается преследовать. Похоже, он как раз интересовал прочих участников увлекательного спектакля в минимальной степени. И это его никоим образом не расстраивало.

Толстая буфетчица посмотрела на него с большим подозрением. Черноусов улыбнулся ей с максимальной обаятельностью.

– С причала прыгнул неудачно, – зачем-то сказал он и осторожно потрогал ссадину. – Чуть шею себе не свернул.

Толстуха фыркнула и отвернулась.

– Пиво есть?

– Все есть, – сухо ответила она. – Не видите, что ли?

– Да, действительно.

Он взял две бутылки жигулевского.

– Без закуски не отпускаем, – строго сообщила буфетчица.

Виктор после долгих раздумий купил к пиву сомнительного вида бутерброд и сел за столик в углу пустого зала, спиной к стойке. Буфетчица буравила его спину уничтожающим взглядом. Черноусов досадливо передернул плечами. Ну и черт с ней, пусть пялится. У него хватает других проблем. Следовало найти хоть какое-то, мало-мальски логичное объяснение всему тому, что произошло за эти безумные полтора дня. Не разобравшись (насколько это вообще возможно), Черноусов рисковал последовать прямиком за несчастным Илюшей и за прочими. Он налил в стакан пива, вспыхнувшего белым букетом пены, отпил немного. Посмотрел на часы и удивился. Оказывается, все его приключения в избушке лесника заняли каких-то полчаса.

Пиво было теплым и каким-то особенно хмельным. Не исключено, впрочем, что такова была реакция его несчастного организма. Во всяком случае, опорожнив одну бутылку и принимаясь за другую, он бросил рассеянный взгляд в сторону соседнего столика и остолбенел.

На мгновение ему показалось, что он рехнулся. Потому что прямо напротив невозмутимо пил пиво плакат «Да здравствует дружба между народами». Такой весьма распространенный плакат: представители белой, черной и желтой расы радостно улыбаются друг другу и зрителям.

И здесь было то же самое. Негр, китаец (или вьетнамец) и белый – правда, смуглый и усатый – парни за соседним столиком синхронно поднимали бокалы с пивом, с любопытством поглядывая в его сторону.

«Вот, оказывается, как начинается паранойя, – обреченно подумал Черноусов, держа свой стакан на весу. – Сначала тебе подсовывают дочку большого начальника, потом убивают соседа по комнате, а потом бьют по голове. И пожалуйста – галлюцинации по полной программе». Он приветственно взмахнул стаканом в сторону ожившего плаката. Плакат ответил ему тем же и широкими улыбками.

К счастью для собственного рассудка, Виктор внезапно вспомнил, что в Пригородном располагается какая-то хитрая воинская часть – что-то вроде военного училища для представителей третьего мира. Он облегченно перевел дух. Ну конечно же, потому и одеты ребята одинаково – полувоенная униформа без знаков различия. Он еще раз приветственно поднял стакан, допил пиво и поднялся, оставив нетронутый бутерброд мухам. Дети разных народов что-то приветственно прокричали ему вслед.

17

За сорок минут Виктор добрался автобусом до Симферополя. Высадившись на окраине, он долго и безуспешно кружил в поисках телефона-автомата, а найдя его на конечной остановке троллейбуса, столь же долго и почти столь же безуспешно шарил по всем карманам в поисках двушки.

Стоявший на остановке пожилой мужчина сочувственно наблюдал за его действиями, потом сообщил:

– В милицию бесплатно, – видимо, с такой физиономией, по его мнению, можно было звонить только в милицию.

– Спасибо, – пробормотал Виктор и, наконец, нащупал искомую монетку, завалившуюся за подкладку бумажника. До последней минуты он думал о том, что надо позвонить Синицыну и все ему рассказать. И очень удивился, услышав в трубке голос Натальи:

– Алло, слушаю.

Видимо, подсознание лучше знало, куда следует звонить в первую очередь.

– Наташа, – сказал он. – Это я.

Черноусов был уверен, что она бросит трубку. Тогда он погиб окончательно, потому что монет у него больше не было.

Все-таки, любит Бог дураков и пьяниц. Поскольку Черноусов безусловно относился к обеим категориям избранных одновременно, ему, по-видимому, причиталась двойная порция небесной любви. И он уже ощутил ее. Во-первых, помехи исчезли. Во-вторых, Наталья не бросила трубку сразу.

– Слышу, что ты, – холодно ответила она. – Как отдыхается?

– На кладбище лучше, – ответил он. – Но тише. А я люблю шум.

– Красиво шутишь, – заметила она. – Что тебе нужно? Извини, мне некогда.

– Наташа, мне нужна помощь, – сказал он. – Если ты можешь на время забыть о вчерашних глупостях – ты не права, но лучше я объясню в другой раз – так вот, если можешь, считай, что я попал в дикий переплет… – наверное, она услышала в голосе непутевого приятеля что-то необычное. А может быть, сработало нечто вроде материнского инстинкта. Всякая женщина в конечном счете относится к любовнику как к ребенку. Правда, не всегда как к собственному. Словом, она смягчилась и согласилась выслушать.

– Понимаешь, такое дело… – Виктор оглянулся. Ожидавшие троллейбуса, за неимением других развлечений, прислушивались к разговору. – Можно мне приехать? Я не могу сейчас говорить.

Она молчала очень долго. Видимо, раздумывала – действительно ли у Черноусова что-то случилось или он придумал такой вот оригинальный способ примирения.

– Хорошо, – наконец, сказала она. – Приезжай.

18

Черноусов сидел на диване и рассеянно перебирал гитарные струны. Наталья возилась на кухне. Стоило немного расслабиться – и события последнего дня (даже последних часов) начинали расплываться в памяти, их четкость и жесткость словно размывались. Наверное это универсальное свойство психики. Во всяком случае, если смотреть в распахнутое окно, на ярко горящие фонари вокзальной площади и слушать разнобой голосов, то можно было забыть обо всем и даже убедить себя, будто ничего не произошло. Просто сидишь себе, отдыхаешь после тяжелого трудового дня. Принял душ, сейчас вот ужин…

– Бутерброды будешь? – крикнула из кухни Наталья.

Черноусов прервал музицирование и отвернулся от окна. Его взгляд скользнул по брошенной в угол измазанной грязью и травяным соком одежде. И тотчас все спасительные качества человеческой души оказались бессильны. А бренчал он на гитаре только потому, что впал вдруг в состояние частичной прострации. Так иногда бывает, когда слишком долго находишься в напряженном ожидании, а потом напряжение вдруг оставляет тебя.

Черноусов отложил гитару, поднялся и подошел к столу. Наталья вошла с подносом, на котором располагались две изящные крошечные чашечки с дымящимся кофе. Рядом, на прозрачной тарелочке лежали два бутерброда – столь же миниатюрных. Она поставила поднос на журнальный столик и улыбнулась Виктору.

– Прошу к столу! – ее улыбка выглядела бы достаточно искренней, если бы не тревожный взгляд, которым она время от времени скользила по его распухшей пожелтевшей скуле.

Черноусов забрался на диван с ногами и принялся за еду. Наталья что-то рассказывала – вполне отвлеченное, неважное: последние редакционные сплетни – но он никак не мог заставить себя слушать внимательно.

Она принесла хрустальную пепельницу, такую чистую, что казалось кощунством осквернить ее пеплом. Положила рядом пачку «Уинстона» и огорченно развела руками: – А вот зажигалку я забыла.

– Неважно, – Виктор поднялся с дивана и направился к своей одежде. – У меня есть.

Он вытащил из кармана джинсов зажигалку. Одновременно что-то упало на пол с глухим стуком. Наклонившись, он увидел свое удостоверение.

Черноусов раскрыл зачем-то его. В книжечке оказался еще какой-то листок. Черноусов развернул и прочитал: «Светочка, родная, здравствуй…»

– Что это? – спросила Наталья.

– Письмо, – пробормотал Черноусов. Ну да, он же вложил письмо в удостоверение и отложил в сторону… Потом они драпанули, все взяли, а удостоверение упало…

– Чье письмо?

– Одного покойника, – рассеянно ответил он. Наталья промолчала. Черноусов сел на диван, закурил и принялся читать. Вряд ли он ожидал обнаружить в нем разгадку безумной цепи недавних событий. Во всяком случае, насколько Виктор был в состоянии вспомнить, Светлана Василенко не придавала письму особого значения. Как она тогда сказала? «Личное письмо»? Похоже на то. Сплошные лирические отступления:

«…Помнишь, как мы втроем решили покататься на лыжах и полдня проторчали на вокзале…»

«… Вокзальные часы пробили…»

«… Я смотрю на жизнь, как на бесконечное ожидание на вокзале – сдаешь самое для тебя дорогое, воспоминания о последнем звонке, об этом пасмурно-радостном дне – собственном дне рождения – в автоматическую камеру хранения. И безуспешно пытаешься начать отсчет времени от конца к началу…»

– Модернист чертов, – разочарованно сказал Черноусов и отложил письмо в сторону.

Легкий ужин и состояние неожиданного покоя разморили его. Заметив это, Наталья принялась стелить постель, а он вышел на балкон выкурить сигарету.

Интересно, что же он теперь скажет Василенко? Дескать, извините, вашу дочку украли? А сопровождающий, получив по голове, не смог обеспечить надлежащий контроль? Ох-хо-хо, подумал Виктор, хорошенький мне предстоит разговор… Он оперся о балконные перила, глубоко затянулся. Сигарета пыхнула несколькими искрами. Тоже мне, «Уинстон…» Мэйд ин Кишинеу…

«А правда, – отстраненно удивился он, – почему это я совсем не беспокоюсь о судьбе очаровательной москвички? Ну, утащили и утащили»… Действительно странно: он почему-то был уверен, что ничего страшного с девушкой не случится. Во всяком случае, появление коварного Леонида Светлана восприняла с заметным облегчением.

«Они наверняка заодно, – решил Черноусов. – Значит, как-нибудь выкрутятся.»

Балкон выходил на вокзальную площадь. Виктор бездумно смотрел на башенные часы, слушал нескончаемый гул, напоминавший слабый рокот моря. Да, есть в вокзалах нечто такое…

У него участился пульс. Как же он сразу не обратил внимание обилие вокзальных воспоминаний, имеющееся в письме? Вокзал. Через каждые два абзаца – вокзал. Не может быть, чтобы случайно. Не может быть. Не…

Виктор медленно погасил сигарету. Спокойно, товарищ Черноусов, у вас фантазия богатая. Видите то, чего нет.

А почему нет? Если мисс Василенко приехала с конкретной целью – что-то получить от Софьи Яковлевны Левиной (а это подтверждается всей цепочкой событий), а получила лишь письмо, не логично ли предположить, что письмо содержит нечто важное – помимо лирических отступлений?

Черноусов вернулся в комнату и вновь взялся за потертый на сгибах листок. Теперь он читал, чувствуя, что где-то в вокзальных отступлениях должна быть подсказка.

И она нашлась. В предпоследнем абзаце письма:

«А теперь я смотрю на жизнь, как на бесконечное ожидание на вокзале – сдаешь самое для тебя дорогое, воспоминания о последнем звонке, об этом пасмурно-радостном дне – собственном дне рождения – в автоматическую камеру хранения. И безуспешно пытаешься начать отсчет времени от конца к началу…»

– Красиво завернул, – пробормотал Виктор, – ай да Израилевич, ай да искусствовед…

– Что с тобой? – встревожено спросила Наталья, стоявшая посреди комнаты в ночной рубашке.

– Ничего, ничего… Автоматические камеры хранения, железнодорожный вокзал. Что там дальше? «… последний звонок, пасмурно-радостный день… День рождения…»

Черноусов опустил письмо, задумался. А когда у него день рождения. Как он может это узнать? Звонить в ЗАГС, что ли? Он испытал чувство раздражающего разочарования. Казалось, еще чуть-чуть, и… Вот тебе и гениальная разгадка. Дешифратор-дефлоратор. День рождения. Регистрация рождения и смерти…

– Хо! – сказал он. – Хо-хо! Ай да я! – он замолчал.

«Мы же останавливались на кладбище, я смотрел на памятник, там были все эти даты. Вспоминай же, Виктор, вспоминай, от этого твоя жизнь зависит…»

Черноусов сжал голову руками и закрыл глаза. Что там было, на памятнике? Двенадцатое ноября… Нет, это дата смерти. А… Вспомнил.

Черноусов открыл глаза. Вспомнил. Он еще подумал тогда: не успел отметить день рождения, а ровно через неделю. Ровно через неделю. Значит, день рождения – пятое ноября. Год – сорок пятый.

Пять, одиннадцать… Тысяча девятьсот сорок пятый год.

– Хорошо, – пробормотал Черноусов, – очень хорошо…

Он взял ручку и записал цифры на салфетке. 5, 11, 1945… Что там еще?

«Начать отсчет времени от конца к началу.»

От конца к началу. Он записал числа наоборот: 5, 4, 9, 1, 1, 1, 5. Отделений там, кажется, восемь. Во всяком случае, не больше.

– Что мы имеем?… – пробормотал он. – Та-ак… Пятое отделение. Код в камерах хранения четырехзначный. Последние четыре цифры. Остаются еще две. Номер ячейки. Значит, пятое отделение, сорок девятая ячейка, код 1-1-1-5.

– Наташа, – сказал Виктор, опускаясь в кресло. – То, что они все ищут, находится в двух шагах от нас. Через дорогу.

Она промолчала. Черноусов наконец, сообразил, что ведет себя как последний идиот: стоя перед расстеленной постелью, рядом с красивой и желанной (что греха таить) женщиной и рассуждает о каких-то, в общем-то, никому из них ненужных вещах. Он бросил листок на стол, подошел к Наталье и обнял ее. Они поцеловались.

– Завтра, – прошептала она. – Завтра будешь думать об этом. Хорошо? Завтра.

19

Виктора разбудил телефонный звонок. Прежде, чем подойти к аппарату, он посмотрел на часы. Десять часов. Он осторожно, чтобы не разбудить Наташу, поднялся. Но телефон больше не подавал признаков жизни. Можно было лишь поворчать на того, кто не дал отоспаться усталому отпускнику.

Черноусов прошел в кухню и принялся готовить завтрак. Телефон прихватил с собой, чтобы не мешать Наталье. Почему-то он был уверен, что звонили ему, а не ей. Несмотря на то, что он никому не говорил, где собирался провести минувшую ночь.

Закипел чайник. Черноусов разыскал кофе, достал из холодильника сыр и масло.

Выглянула Наталья.

– Ты что так рано поднялся? – спросила она заспанным голосом. – Куда-нибудь собираешься?

«Зря все-таки Синицын отмахивался от некоторых моих замечаний, – подумал Черноусов, улыбаясь Наташе одними губами. – Какой-то иностранный акцент в этом деле есть. Убитый выпускник МГИМО, молодой дипломат. От несчастного случая погибает будущий эмигрант… Черта с два несчастный случай! Светлана, между прочим, не просто скучающая московская девица, а дочь работника ЦК. Загадочный „шулер“ Леня… Убийцы и похитители, непохожие на простых уголовников…»

Наталья пожала плечами, зевнула. Вернулась в спальню. Он словно и не заметил.

В его рассуждения не вписывалась смерть старого художника. Ну, это как раз возможное случайное совпадение.

Он допил кофе и поплелся в ванную. Наталья снова прошла в кухню, захлопала дверцами шкафчиков, загремела посудой.

Ему вовсе не хотелось есть, звуки кухонной симфонии действовали на нервы.

Душ немного взбодрил, но одновременно начали болеть ребра и левая нога. Видимо, от последствий вчерашнего падения. После душа Черноусов позвонил Синицыну – естественно, на службу.

– Капитан Синицын слушает, – голос был сух и официален.

– Это я, – сказал Черноусов. – Виктор. Ну что? Как там дела?

– А что это ты звонишь в такую рань? – подозрительно осведомился Синицын. – Что-нибудь новенькое?

– Просто узнать хотел. У меня, слава Богу, новостей нет, – «И надеюсь, не будет», – добавил он про себя. Вслух спросил: – Я тебе могу понадобиться сегодня?

– Может быть, может быть… – чувствовалось, что Синицын занят. – А ты можешь прийти?

– Когда?

– Скажем, через часик.

– Могу, если надо, – ответил Черноусов.

– Думаю, что надо. Хочу задать тебе пару вопросов. Кое-что надо уточнить, – Синицын подумал немного. – Значит, так. Сейчас у нас восемь-пятнадцать… (Черноусов тоже поглядел на часы, они показывали половину одиннадцатого – похоже, остановились еще вчера. Он расстегнул ремешок, положил часы на стол.)

– В девять-тридцать, – сказал Володя. – Договорились? На проходной будет для тебя пропуск, – от положил трубку не дожидаясь ответа.

– Ладно, договорились, – ответил Черноусов неизвестно, кому. Он подумал, что зря поторопился, что Синицын ему вряд ли поможет. После его сумасшедшей догадки насчет содержащихся в письме искусствоведа сведений, следовало торопиться. Нужно было проверить. И как можно скорее.

Черноусов быстро оделся.

– Ты куда? – удивленно спросила Наталья, выходя из кухни. – А как же завтрак? Все на столе.

– Спасибо, солнышко, – ласково сказал он. – Мне нужно срочно сбегать по одному делу. Кофе я уже пил, но по дороге выпью еще. В стекляшке.

Она молчала. Виктор сунул в карман злополучное письмо. Похоже было, что Наталья кое-что поняла.

– И запомни вот что, – сказал он с максимальной серьезностью. – Мы с тобой поссорились. Позавчера. Я уехал в Лазурное с какой-то девицей. Больше ты ничего не знаешь, меня не видела и не слышала.

Ему нужно было поторапливаться: в скором времени они должны были, наконец, понять – письмо покойного содержало какую-то информацию. Могло содержать, во всяком случае. А это, в свою очередь, должно было подвигнуть их на розыски некоего Виктора Черноусова, корреспондента молодежной газеты.

Короче говоря, как ни страшно было Виктору (а ему было страшно и очень), он должен отправляться на вокзал. Единственным шансом выпутаться из истории, в которую он попал не по своей воле, было первым обнаружить то, что они ищут.

Но теперь прибавилась необходимость посетить милицию. По причине никому не нужного утреннего звонка Синицыну. Выйдя на улицу, Черноусов тяжело вздохнул. Солнце уже взошло, по вокзальной площади сновали такси, через неравные промежутки времени громкоговоритель объявлял что-то невнятное. Он бросил взгляд на серое здание с колоннами, украшенное плакатом, сообщающим о том, что здоровье каждого – богатство всех. Где-то в глубине этого здания, в отделении автоматических камер хранения находилось нечто, уже убившее несколько человек. И по правде говоря, Черноусову не очень хотелось идти сейчас туда.

Охотники уже могли догадаться. И в этом случае, его уже ждут.

«Ерунда, – подумал он. – Как они могут догадаться? Я бы и сам ни за что не догадался». И потом – Виктор вовсе не был уверен в истинности догадки.

«К черту, – решил он. – А если бы я вообще не заглянул в письмо? И бояться особенно нечего – слава Богу, уголовный розыск ведет расследование. Значит, государство, в лице капитана Синицына, меня сейчас защищает и оберегает. А из этого следует… – он задрал голову, посмотрел на окна Натальиной квартиры. – А из этого следует, что я должен отправляться к Володе и рассказать ему о своей догадке. Скорее всего, он меня высмеет. Ну и ладно». Он решительно настроился на встречу с Синицыным и был несказанно удивлен, обнаружив себя стоящим перед ячейкой автоматической камеры хранения.

20

Виктор и сам толком не знал, чего ожидал. Пока он неторопливо пересекал привокзальную площадь, в голове его всплывали самые невероятные предположения: то чертежи атомной бомбы, украденные Бог знает где покойным Семеном Израилевичем. Или, например, двадцать килограммов наркотиков из Малайзии (черт его знает, почему именно оттуда). «Ага, – одернул он сам себя, – карта капитана Флинта. Серебро в слитках, свирепый попугай, йо-хо-хо и бутылка рому…» А больше всего заботило: хватит ли денег, чтобы оплатить хранение. Никакой уверенности в том, что покойник знал, когда именно востребуется его посылка, у Черноусова не было.

И уж конечно не могло ему прийти в голову, что в автоматической камере окажутся всего-навсего три безобидные странички, отпечатанные на плохой машинке и скрепленные обычной канцелярской скрепкой. Черноусов испытал жесточайшее разочарование – настолько сильное, что даже не порадовался верности своей расшифровки.

Теперь эти странички лежали на столе в его квартире, а он сидел, пытаясь понять, что же это может означать.

Нечто вроде каталога каких-то картин. Такой простенький список: художник, название, размеры картины, материал. Например, «Рембрандт ван Рейн. Возвращение Иеффая. 124 х 65, холст, масло.» Или: «Ван Хальс. Портрет молодого человека в черном. 140 х 72, холст, масло». И так далее. Всего тридцать два пункта. Черноусов не был искусствоведом или страстным любителем живописи. Единственным более или менее известным ему названием в списке оказалась картина Тициана «Гомер и его герои». И то потому, что копию ее видел в мастерской у Жени Маевского. Обо всем прочем он мог сказать лишь, что это сплошная классика и что таких знаменитых картин как, например «Джоконда» или «Сикстинская мадонна», известных даже неучам вроде советского корреспондента, в каталоге не было. Вверху значилось: «Государственный художественный музей им. К.Брюллова, с. Покровское, февраль 1980 года. Закрытое хранилище.» Лиловая печать с той же надписью по окружности. Чья-то официальная неразборчивая подпись-закорючка. Дата: «Составлено 19 февраля 1980 года». Шесть лет назад. Никак не верилось, чтобы из-за вот этих трех страничек убивали людей…

До самого последнего момента Черноусов смутно подозревал нечто невероятное. Скорее всего, во нем говорила чисто журналистская жажда сенсации.

Записи покойного Левина уже не казались ему единственным шансом уцелеть. Несолидно выглядели. Хотя… может быть, это шифровка? Алекс – Юстасу, здравствуйте, дружище Штирлиц…

И кем, в таком случае, является Светлана Василенко? Связником? А ее папаша – резидент? А картежник Леня – Джеймс Бонд, агент с правом на убийство? А водитель-похититель – герой-контрразведчик майор Пронин?

Впрочем, скорее наоборот. Герой-контрразведчик – это картежник Леня. А Джеймс Бонд – водитель желтых «жигулей». С правом на убийство… Виктор вспомнил обманчиво-равнодушный взгляд похитителя, бесстрастные смуглые физиономии его помощников и почувствовал, как предательский холодок пробежал между лопаток.

– Что же это они: в собственной стране – и такими методами?… – пробормотал он. Скорее для того, чтобы звуками собственного голоса немного самого себя успокоить. Не удалось. Виктор понял это и неожиданно разозлился. – Ладно, – громко сказал он. – Кто они все такие, в конце концов неважно. А вот кем оказался я во всей этой истории? – он в очередной раз просмотрел листочки Левина и тяжело вздохнул. Ответ на последний вопрос напрашивался сам собой и не устраивал Виктора никак – хотя бы по причине однозначной констатации сомнительного уровня его умственных способностей.

– С-суки… – сказал он. – Такое впечатление, что меня опять кто-то оставил в дураках. Может быть, покойник. Может быть, товарищ Василенко. Интересно, кто из них больше подходит на роль афериста?

За окном стемнело, еще один день подошел к концу. Черноусов протянул руку к телефону. По набранному номеру не отвечали довольно долго. Наконец, раздался щелчок, и женский голос произнес:

– Алло?

– Простите, – сказал Виктор, оправившись от секундного замешательства – ему почему-то казалось, что трубку возьмет хозяин, – мне нужно поговорить с Григорием Николаевичем.

– А кто спрашивает? – настороженно спросила женщина.

– Мне очень нужно поговорить с Григорием Николаевичем, – настойчиво повторил он, игнорируя ее вопрос.

– Его нет дома.

– А когда будет? – спросил Черноусов.

– Наверное, через недельку. Он уехал в командировку. Три дня назад. Может быть, что-нибудь передать? – спросила она.

– Простите… – снова промямлил он. Мучительно трудно было подбирать слова. – Я… – Виктор замолчал.

На другом конце провода чуть встревожено спросили:

– Алло, что вы хотели? Вы слушаете?

– Слушаю, слушаю… – он набрал полную грудь воздуха. – Скажите, его дочь еще не вернулась?

Пауза. Черноусов с тревогой ждал ответа.

– А откуда ей следовало вернуться? – спросила женщина.

«Почудилось или в голосе действительно прозвучала ирония?»

– Из Крыма… – Черноусов растерялся. – А с кем я говорю?

– С ней и говорите, – ответила женщина с уже откровенной язвительностью. – Вы, собственно, кто такой?

– Я… Я ошибся номером, – сказал Виктор и повесил трубку. – Вот так-так… – пробормотал он задумчиво. – Похоже, сегодня я буду получать сплошные доказательства собственного идиотизма… Как же я сразу не понял?… Человек отпускает единственную дочку одну, без сопровождающих в чужой город, за тридевять земель, дает опасное поручение – и это после трехмесячного пребывания в клинике… Как там Степаныч сказал? Нервный срыв? – он с досадой ударил кулаком по столу. – Хорошенький срыв. Нестыковочка получается, товарищ Василенко, дорогой Григорий Николаевич. Непохоже на любящего отца…

Он мог бы понять еще в аэропорту – московская гостья не та, за которую себя выдает. Очень уж неприязненно она держалась. Высокомерно…

Кто же она такая? Неважно, товарищ Василенко отправил сюда какую-то свою сучку-секретаршу с документами дочери. Только вот зачем? И кто пустил по ее следу трех волкодавов?

У него вдруг резко и сильно заболела голова. Будто обручем сдавило виски.

Сидеть и предаваться уничижительным беседам с самим собой никакого смысла не имело. Нужно было что-то решать. Действовать.

Он поднялся. Листочки из камеры хранения спрятал под обивку дивана.

21

Черноусову было известно, что жена дражайшего шефа Николая Степановича Лисицкого сейчас отдыхает в Трускавце, а он холостякует понемножку. Так что в доме никого кроме него не должно было быть.

Лисицкий очень удивился приходу.

– Что-нибудь случилось? Мог бы позвонить, предупредить.

– Не мог бы, – ответил Черноусов мрачным тоном.

Редактор внимательно присмотрелся к ссадинам и царапинам, украсившим лицо его подчиненного – полный ремонт фасада требовал больше времени, чем было у Черноусова.

– Где это тебя так? – с сердобольным интересом спросил Лисицкий.

– Курорт, – мрачно ответил Черноусов. – У девушек бывают несдержанные поклонники.

– Понятно, понятно, – Лисицкий чуть посторонился. – Заходи, рассказывай. Девушки, значит? Курортные романы? Ох-хо-хо… Ладно, в комнату проходи. Потом футбол посмотрим, сегодня киевское «Динамо» с московским «Спартаком» играют.

Черноусов вошел, тяжело плюхнулся в массивное кресло, подождал, пока редактор сел на диван напротив.

– Появились проблемы, – сказал он. – И очень серьезные.

– Вижу, – заметил Лисицкий. Черноусов коснулся рукой разбитой скулы:

– Это пустяки. Хуже другое… – Виктор немного помолчал, потом сказал: – Похоже, я не оправдал высокого доверия.

– В каком смысле? – спросил Лисицкий.

– В том, что… В общем, Николай Степаныч, дочку московскую у меня увели. Можно сказать, из-под носа, – сообщил Черноусов нарочито-беспечным голосом, дескать: «Ничего особенного, так… потерял кошелек.»

Лисицкий озадаченно хмыкнул.

– Не понимаете? – Черноусов уныло покачал головой, объяснил: – Ну, Светлана, дочь Василенко, нашего с вами высокого начальника. Я ее потерял. Она исчезла. При обстоятельствах… – он вспомнил о недавнем звонке в Москву и замолчал.

– Так она все-таки приезжала?! – удивление Лисицкого, похоже, было совершенно искренним. До Черноусова не сразу дошло, что означает такая реакция. Теперь он сам удивился.

– Что значит – все-таки? – он вытаращился на шефа. – Стоп-стоп-стоп. Вы хотите сказать…

– Ну как же, – с тем же удивлением ответил Лисицкий, – ведь вчера утром Василенко позвонил, извинился, сказал, что дочка передумала. Просил передать тебе спасибо за, так сказать, готовность помочь. Вот… Я тебе звонил, звонил. Но не дозвонился. А ты, выходит…

– А я, выходит, выпасал некую самозванку… – произнес Виктор. – И откуда она взялась на мою голову, вы, конечно, не знаете… – он прищурился. – А когда, говорите, позвонил Василенко?

– Я же говорю – вчера.

– Нет-нет, в котором часу? – нетерпеливо уточнил Черноусов.

– Часиков в девять – полдесятого. А что?

– Ничего, – пробормотал Виктор. – Я, значит, торчал в аэропорту, встречал. А он, выходит позвонил в полдесятого. Интересное получается кино. Почему бы ему не позвонить получасом раньше? И потом, Степаныч, вы ему номер моего телефона сообщали?

Лисицкий кивнул. Лицо его приобрело озадаченное выражение.

– Действительно, – сказал он. – Мог бы прямо тебе позвонить…

– По-моему, я попал в паршивую историю, – произнес после долгой паузы Черноусов. – Степаныч, вы должны меня выручить.

– Пожалуйста, – Лисицкий с готовностью кивнул. Правда, в готовности этой чувствовалась изрядная доля неискренности – так иной раз врач старается не раздражать больного. Особенно больного психически. «И черт с ним, – подумал Черноусов с ожесточением. – Я и есть псих. И вот-вот стану буйным.»

– А что я могу сделать? – спросил Лисицкий. – И, кстати говоря, что за история с тобой приключилась?

– Это потом, – Виктор махнул рукой. – Я расскажу. («Если успею», – подумал он). – А сейчас, пожалуйста, подойдите к телефону. Наберите номер квартиры товарища Василенко.

Лисицкий подозрительно посмотрел на него. Потом осведомился:

– С ума сошел? Завотделом ЦК, в такое время, домой… Не буду, – видимо, профессиональное послушание психиатра изменило редактору «Молодежи».

– Степаныч, – умоляюще сказал Черноусов, – если вы этого не сделаете, мне крышка.

– Да что случилось-то?! – раздраженно воскликнул Лисицкий. – Какой-то ты сегодня ненормальный, по-моему…

– Ненормальный, – согласился Виктор. – Галлюцинирующий, буйный и прочее. Думайте, что хотите. Потом можете просто вызвать «психовозку» и сдать меня на принудлечение. Только, пожалуйста, позвоните сначала. Не бойтесь. Его, насколько я знаю, нет в Москве.

Редактор исподлобья посмотрел на Черноусова.

– С чего ты взял? – недоверчиво спросил он.

– Агентура донесла, – буркнул Черноусов. Лисицкий недовольно пожал плечами и подошел к тумбочке, на которой стоял телефон. Остановился.

– И что сказать? – снова спросил он, не прикасаясь к аппарату.

– Просто попросите его. Поинтересуйтесь, когда будет. И где находится, – ответил Виктор и пересел в другое кресло – так, чтобы видеть лицо Николая Степановича.

Лисицкий хмыкнул, но подчинился. После короткого разговора, главным образом – междометиями, он положил трубку и сказал:

– Его нет дома.

– Он в Симферополе, – Черноусов не столько спрашивал, сколько подсказывал.

– Со вчерашнего дня.

– Знаете, где он остановился?

– Естественно, – он негодующе фыркнул. – Но учти, я не собираюсь отвечать на твои вопросы, пока ты не ответишь на мои!

– Господи, да я сам хотел бы, чтобы кто-нибудь ответил на вопросы! – Черноусов всплеснул руками. – И похоже, у нас с вами одни и те же вопросы… Так где он остановился, вы можете сказать?

Николай Степанович какое-то время недоверчиво смотрел на корреспондента.

– В обкомовской гостинице, – буркнул он. – Где они всегда останавливаются? А чего ты хочешь?

– Я умереть хочу, – буркнул Черноусов. – Это единственное, что мне доступно. По-видимому. Степаныч, поехали со мной, – в голосе его слышна была какая-то невероятная смесь почти мистического перепуга и отчаянной храбрости.

– Куда это поехали? – подозрительно спросил Степаныч.

– К Василенко. К Григорию Николаевичу.

– Нет, ты все-таки сошел с ума, – убежденно произнес Лисицкий. – Завотделом ЦК – это не редактор областной газеты. Ко мне ты можешь ввалиться хрен знает во сколько и нести всякую чушь об исчезнувших девушках и романтическом мордобое. Я тебя за это не уволю. Хотя иной раз думаю, что стоило бы. А он…

– Он меня тоже не уволит, – сказал Черноусов не менее убежденно. – Он меня убьет.

– Если ты не объяснишь мне, что именно произошло с тобой, почему ты в таком виде и откуда у тебя такие странные идеи, я сам тебя убью. Можешь не сомневаться. И никуда я не поеду, – строго сказал Лисицкий. У него был вид директора школы, заловившего десятиклассника за курением в сортире. Собственно говоря, Черноусов в данную минуту действительно походил на означенного десятиклассника.

– Хорошо, – покорно сказал он. – Только, Степаныч… у вас не найдется граммов пятьдесят? Чего-нибудь? В горле пересохло.

– Вода в кране, – буркнул Николай Степанович.

– Я не воды прошу, – обиделся Черноусов.

– А тебе не хватит на сегодня? – заботливо поинтересовался Лисицкий.

– Я сегодня всего-то и принял бокал выдохшегося шампанского и пару кружек пива, – сообщил Виктор. – Все нормально, мне необходим стимулятор.

– Как знаешь, – Лисицкий поджал губы и поставил на стол бутылку «Пшеничной», рюмку. Немного подумал, добавил еще одну рюмку. Потом на столе появилась баночка шпрот и тарелка с нарезанным лимоном. Лимон нарезали давно, дольки засохли и сморщились. Таким же засохшим и скрюченным выглядел нарезанный хлеб в плетенной корзинке.

– Извини, – сказал Лисицкий с некоторым смущением. – Супруга на курорте.

Черноусов махнул рукой. Они выпили по рюмке, и Виктор заговорил. Он начал рассказ с описания того, как в его доме появился некий Леня, забывший колоду карт. Лисицкий пожал плечами: дескать, в ваших компаниях кого угодно встретишь. Точно так же Николай Степанович отреагировал на слова Черноусова о двух смуглых парнях в аэропорту, следивших за ним и за гостьей из Москвы.

Черноусов решил не обращать внимания на недоверчиво-скептический взгляд шефа и рассказывать по возможности подробно, хотя и понимал, что некоторые моменты истории выглядят достаточно сомнительно.

Скепсис Лисицкого исчез после того, как он услышал об убийстве соседа по домику. Дальше он слушал, мрачнея на глазах.

Дойдя о эпизода в избушке лесника и до появления deus ex machina в лице Лени-картежника, Виктор остановился и налил себе еще рюмку. Николай Степанович был так поглощен дикими событиями, в которые оказался вовлечен его сотрудник, что даже не обратил внимание на то, что означенный сотрудник налил только себе. А может быть, просто не хотел пить.

Черноусов хлопнул рюмку, медленно прожевал микроскопический бутерброд со шпротами.

– Непонятно… – задумчиво протянул Лисицкий. – Ты-то хоть догадываешься, кем могли быть эти трое похитителей?

Виктор помотал головой.

– А зачем твоему шулеру понадобилась девушка?

Виктор пожал плечами. Лисицкий погрузился в размышления.

– Понятно, понятно… – протянул он и снова замолчал.

«Странно, – подумал Черноусов, – я, по-моему, перестал бояться». Он посмотрел на сидевшего с мрачным видом Лисицкого. Шеф по-прежнему молчал. Черноусов потянул из лежащей на столе пачки «Опала» сигарету. Прикурил. Сел, вытянув ноги и полуприкрыв глаза. Несмотря на относительное спокойствие, пальцы у него все-таки подрагивали.

– И что ты собираешься предпринять? – спросил, наконец, Лисицкий.

– Встретиться с Григорием Николаевичем, – с нарочитой веселостью ответил Черноусов. – Вот предложу Василенко кое-что и скажу: «Вы меня, пожалуйста, не трогайте, а я вам все отдам».

– Он, по-моему, и не трогал тебя, – заметил Лисицкий. Что собирается отдавать Черноусов товарищу Василенко, его, похоже, не интересовало.

– Не трогал, – повторил Черноусов. – Использовал как малолетнюю проститутку. А так – нет, не трогал.

– У нас малолетних проституток нет, – сообщил Лисицкий.

– Ага, – согласился Черноусов. – А на вокзале – это юные пионерки. У них там торжественный сбор памяти Володи Ульянова… Ладно, фигня все это. Поехали, Николай Степаныч.

– Послушай, – сказал Лисицкий терпеливо, словно больному, – допустим, все происходило именно так. («Допустим?!» – взвился было Черноусов.) Ладно, ладно, что ты придираешься к словам? Хорошо, я верю, что все было именно так. Тогда объясни: на кой черт тебе встречаться с Василенко? Ты же ни при чем… И я тоже, – добавил он после крохотной паузы. – Может, они уже и забыли о тебе. Зачем же напоминать?

– Ох-хо-хо… – с тоской вздохнул Виктор. – Хорошо, если забыли… – он с надеждой посмотрел на спокойное лицо редактора. – А может, и правда, забыли? У них, наверное, сейчас других дел хватает… – Черноусов снова вздохнул. – Что-то я совсем поглупел.

– Да ладно, – Лисицкий махнул рукой. – Любой бы поглупел на твоем месте. И вообще – ты уж прости меня за то, что втянул в такое. Кто ж мог знать? Все, вроде, честь честью: помочь девушке устроиться на курорте, – он покачал головой. – Помогли…

Черноусов не слушал шефа. Он сидел прислонившись затылком к шершавой стене. На губах блуждала рассеянная улыбка. Действительно, какого черта он так накрутил себе собственные нервы? Кому он нужен? Кто станет его разыскивать? Если только…

Звонок телефона прозвучал так резко, что он чуть не подскочил со стула. Лисицкий озабоченно посмотрел на часы:

– Половина десятого… Жена, наверное.

Черноусов думал иначе, но промолчал.

Лисицкий вышел в коридор – телефон стоял на полочке, прибитый справа от входной двери – снял трубку:

– Алло… Здравствуйте, конечно. Нет, не поздно. К сожалению, не знаю, дома, наверное. Конечно, конечно. Спокойной ночи, – он положил трубку и повернулся к Виктору.

Когда тот увидел лицо шефа, улыбка застыла на его губах и превратилась в гримасу. Виктор медленно поднялся со стула.

– Что? – спросил он почему-то шепотом. – Они?

Степаныч кивнул и развел руками:

– Василенко. Спрашивал тебя, – он озабоченно почесал переносицу. – Выходит, не забыли. В общем, велел тебя разыскать и доложить ему. В гостиницу. Так что? Я ведь могу тебя и не найти. Как скажешь, Витя.

22

В двухэтажном особняке, скромно именовавшемся гостиницей Крымского обкома партии, Черноусов не был ни разу, хотя проходил мимо почти каждый день: особняк находился в самом центре города. Все прилегавшие улицы были закрыты для движения автотранспорта, но Степаныч, не снижая скорости, свернул прямо под «кирпич» и остановился у металлической калитки в глухом бетонном заборе.

– Приехали, – хмуро сказал он. – Ты уверен, что хочешь войти?

Прежде чем ответить, Виктор сделал несколько задумчивых шагов – сначала в одну сторону, потом в другую. Особняк производил внушительное впечатление, своей обманчивой скромностью и добротностью постройки он резко контрастировал с окружавшими столетней давности трехэтажками, его темно-серая «шуба» являла собой род генеральского мундира среди ободранных партизанских гимнастерок.

В маленьком квадратном окне второго этажа горел свет. Нет, у Черноусова не было уверенности в том, что ему так уж хочется идти в атаку. Но отступать было поздно. И не имело никакого смысла – рано или поздно его должен был настигнуть кто-нибудь из тех, с кем свела судьба в последнее время. Он сказал:

– Идем.

– Как знаешь.

Они подошли к двери. Лисицкий нажал кнопку звонка. Дверь отворилась, на пороге появился сержант милиции. Шеф показал ему какую-то книжечку. Тот сверил фотографию с оригиналом. Вопросительно взглянул на Черноусова.

– Со мной, – буркнул Степаныч. – К Василенко, – и повернувшись ко Виктору, хмуро спросил: – Надеюсь, корреспондентские корочки у тебя с собой.

Никогда еще черноусовские документы не проверялись так часто, как в эти последние дни.

Вернув документы, сержант посторонился, пропуская посетителей, и закрыл входную дверь. Во внутреннем дворике им пришлось постоять еще какое-то время, пока он по телефону докладывал о визитерах.

Их впустили. Они поднялись по мраморной лестнице, устеленной красной ковровой дорожкой, на второй этаж и пошли по длинному и совершенно пустому коридору. Специальное покрытие гасило звук шагов.

Подойдя к дубовой двустворчатой двери в конце коридора, Николай Степанович коротко постучал. Из-за двери донеслось неразборчивое восклицание. Лисицкий толкнул дверь, и они оказались в просторной гостинной.

Помещение скорее походило на музей, чем на гостиничный номер, пусть даже и обкомовский. Завертев по-идиотски головой на окружавшее великолепие, Черноусов не сразу обратил внимание на присутствовавших.

А они были здесь – все заинтересованные лица (исключая, конечно, похитителей): Светлана, нервно потиравшая тонкие пальцы, лениво развалившийся в бархатном кресле картежник Леня и, наконец, сам товарищ Василенко Г.Н., стоявший посередине, под огромной хрустальной люстрой.

Он недовольно посмотрел на Черноусова, перевел взгляд на оставшегося у двери Николая Степановича. Снова посмотрел на корреспондента.

– В чем дело? – спросил он. – Что вам здесь нужно? Я вас не вызывал.

Прежде чем ответить, Виктор внимательно посмотрел на друга-картежника. Тот очень изменился. Сейчас его лицо казалось отвердевшим, а взгляд холодно-равнодушным. Наряд он тоже сменил – белая выглаженная рубашечка, темные брюки со стрелками. «Комсомольский мальчик, – подумал Черноусов. – Разве что чуть староват.»

Девушка тоже изменилась. Глубоко декольтированное вечернее платье, золотые украшения в уложенных волосах и на шее. Юная львица из приличной семьи. Виктор любезно улыбнулся ей. Она отвернулась. Это его нисколько не обескуражило. Он набрал полную грудь воздуха, как перед прыжком в воду, и сказал:

– Здравствуйте, Светлана Григорьевна.

Она не отреагировала. Виктор крепко сжал зубы и изо всех сил постарался изобразить заговорщически-ироническую улыбку. Напротив не было зеркала, и он не знал, получилось ли. Леонид сидел с безразличным выражением лица; что же до Василенко, то высокопоставленный папаша недавней подопечной Черноусова явно собирался оторвать голову (или еще что-нибудь) провинциальному нахалу. О чем не замедлил сообщить вслух кратко и выразительно.

Странно, но после этого у Черноусова вдруг прекратился внутренний мандраж. Он даже не стал анализировать это удивительное обстоятельства, снова повернулся к девушке:

– Ничего, что я называю вас Светланой? Я бы и рад обращаться к вам по-другому, но как вас зовут? Я имею в виду настоящее имя, – и обернувшись к Лисицкому, пояснил: – Я все думаю: как же так? Человек отпускает единственную дочку одну, без сопровождающих в чужой город, за тридевять земель, дает опасное поручение – и это после полугодового пребывания в клинике.

Василенко промолчал, но заливавшая его лица краска стала гуще.

– Мне кажется, – сказал Виктор, – мать Семена Левина раньше никогда не видела вашу дочь. И я думаю, что она от меня сбежала в первый же вечер вовсе не потому, что хотела сохранить свой визит втайне. И не потому, что он мог показаться мне подозрительным. Какие подозрения – нормальное посещение матери погибшего друга, получение последнего письма… Она просто боялась выдать себя в разговоре с Левиной. И боялась, что я замечу это.

Светлана сделала движение, словно хотела его прервать. Виктор усмехнулся.

– Кстати о письме вашего покойного приятеля, – сказал он. – Именно оно содержало ту информацию, за которой вы охотитесь.

После этих слов тишина в музейно обставленной гостиной превратилась в кладбищенскую, и Виктор тут же испугался по-настоящему.

Первым ее нарушил Леонид.

– Хочешь сказать, что в письме были какие-то намеки? – недоверчиво спросил он.

– Может быть, намеки, – ответил Виктор уклончиво – теперь ему большого труда стоило разыгрывать лихого разведчика во вражеском логове. – Может быть, намеки, – повторил он чуть громче, – а может – точные инструкции, – он обратился к Светлане. – Когда день рождения Семена?

– Не помню, – механически ответила она.

– Такие близкие друзья, – укоризненно заметил Черноусов, – даже могилу не забыли посетить. Цветы привезли. А день рождения не запомнили… – он немного помолчал. – Вы даже на памятник смотрели невнимательно. Там-то уж могли бы заметить. Я, например, заметил. И запомнил. Знаете, журналисту приходится тренировать память. Особенно на даты.

– Даты? Числовой код? – догадался Леонид. И посмотрел на девушку с плохо скрытым презрением.

– И означает он номер ячейки в автоматической камере хранения, а также ее код, – сообщил Черноусов.

Леня сорвался с места и бросился к двери. Но сообразив что к чему, он остановился и снова повернулся к непрошеному посетителю.

– Да, – сказал тот в ответ на немой вопрос «шулера-наперсточника». В его голосе зазвучал отчаянный вызов. – Естественно, я воспользовался указанием покойного, что мне оставалось делать? Я, в конце концов, хочу остаться в живых!

– Спокойнее, спокойнее, – буркнул Василенко, отводя взгляд. – Никто тебе, молокосос, ничем и не угрожает. Прятаться вот только не надо было. Сразу надо было рассказать – что и как.

Виктора не стал высказывать вслух своих сомнений, повернулся к Леониду.

– Как же это вы не захватили письмо – там, в избушке? Вещи прихватили, а письмо нет? – спросил он неестественно-напряженным голосом.

Василенко судорожно вздохнул. Черноусов повернулся к нему, но московский начальник не произнес ни слова. Его бывшая подопечная поднялась. Виктор полюбовался ее фигурой. Да уж, следовало бы ему раньше понять, что у Василенко не могло быть такой дочери. И выглядела она сейчас куда старше – наверное, из-за прически.

– Я устала, – сказала она. – Если я больше не нужна, пойду спать.

– Да-да, – рассеянно промолвил Василенко. – Конечно, Милена, иди, девочка. Отдыхай, совсем тебя загоняли.

Значит, ее зовут Милена. Красивое имя.

Девушка вышла, бросив на бывшего опекуна уничтожающий взгляд. Виктор с огорчением подумал, что чем-то все-таки заслужил ее немилость. Видимо, историей с письмом. «Жаль, конечно, – подумал он. – Плохо, когда красивая женщина тебя ненавидит. Ведь теоретически, мы могли бы с ней еще встретиться – совсем в другой обстановке…»

Виктор посмотрел на Леню, все еще стоявшего у входной двери. Шулер смотрел на него с определенным уважением, окрашенным легкой иронией. Это приободрило Черноусова. Все же он долго колебался, прежде чем сказать:

– Я… В общем, я согласен… – у него в самый неподходящий момент пересохло в горле. Он откашлялся и сказал громко и с максимальной уверенностью: – Я вам все принесу.

Лисицкий хмыкнул. Леня отвернулся. Василенко некоторое время смотрел на Виктора с неприязненным интересом, потом кивнул. И это казалось неожиданным.

– Только не стой там, – сказал Василенко. – Слава Богу, есть где сесть. Проходи. Расскажешь нам кое-что.

– Там посмотрим, – хорохористо ответил Черноусов и сел на маленький диванчик в некотором отдалении от письменного стола, за которым устроился хозяин номера.

Тому ответ не понравился.

– Что было в камере? – глухо спросил он после небольшой паузы.

– Проверяете? – Виктор понимающе улыбнулся (на самом деле было ему не до улыбок)… – Каталог. По-моему, это так называется. Список картин. Тридцать две картины. Автор, название, холст-масло, и прочее.

Василенко прищурившись смотрел на него долгих две минуты. Потом сказал:

– Да, возможно. Возможно, это он. Уверенности у меня нет. Кстати, где это письмо?

– Я его сжег, – ответил Черноусов. – После того, как разгадал указание.

Какое-то мгновение ему казалось, что Василенко прикажет Лене вышвырнуть его за дверь. Или отправить в кутузку. Виктор индифферентно перевел взгляд на Николая Степановича и прочел на его лице изумление. Лисицкий искусно разыгрывал полное неведение – несмотря на недавний подробный рассказ. Дескать, я тут ни при чем и не в курсе. «Наплевать," – подумал Черноусов. Как ни странно, игра редактора вновь придало Черноусову уверенности. Уверенность, впрочем, являлась весьма малой составляющей испытываемых им чувств. Что удивительно: общее нервное напряжение, казалось, притупило инстинкт самосохранения. Или же придало ему – инстинкту – несколько иное направление. А вот любопытство ко всему происходящему усилилось.

– Ну и работнички у тебя, Николай, – процедил Василенко. – Ладно, мы еще разберемся с твоей газетой. Когда у вас бюро обкома? В понедельник? Вот в понедельник и разберемся…

Вмешался Леонид:

– Будет вам, Григорий Николаевич. Давайте без выяснения служебных отношений. Пока что у нас на это времени нет.

Похоже, и такого Василенко не ожидал. Из уст его полился поток такой отборной брани, что Леонид, а заодно и остальные, должны были как минимум растечься по полу. Этого не произошло. Поток вдруг иссяк, а выражение лица завотделом ЦК изменилось. Теперь перед застывшими в ожидании гостями предстал не разгневанный сановник, а смертельно уставший человек. Метаморфоза поразила Черноусова. Сидевшего за столом человека можно было бы даже пожалеть. И Виктор наверное, пожалел бы, но именно в этот момент (очень некстати) вспомнилась ему нелепая смерть Ильи, и таинственная гибель друзей дочери печального сановника, да и собственные приключения последних дней, словом, все, к чему был причастен товарищ Василенко – прямо или косвенно.

Василенко поднялся из-за стола и подошел к стенному бару. Выпив рюмку, тут же налил следующую. Остальные молча ждали. Он повернулся к ним, окинул взглядом всех троих по очереди, невесело усмехнулся.

– Значит, хотите узнать правду? – он подошел к креслу, в котором до того сидела Милена-Светлана, сел и закинул ногу за ногу. – Что же, можно и правду. Какая, в конце концов разница… – голос его звучал глухо. – С чего прикажете начать?

Черноусов посмотрел на Лисицкого. Тот еле заметно пожал плечами.

– Светлана все еще лечится. Правда, не в клинике. Дома, – сказал Василенко, глядя прямо перед собой. Голос его был бесцветен. – Вот уже три месяца. Ты прав, Виктор, – он мельком взглянул на корреспондента, – я не мог отправить в Лазурное собственную дочь. Даже если бы она была здорова, я и тогда не отправил ее сюда, – он посмотрел на дверь. – Эта, – Василенко слабо махнул рукой, в которой держал пустую рюмку, – конечно, дура, но ведь от нее ничего и не требовалось. Так, получить кое-что. И то не смогла, – он выругался, но не так, как до того, без особой эмоциональной окраски. – Ну, неважно. Послушай… э-э… Виктор, – он немного оживился, – а когда ты ее раскусил?

– Должен был бы еще в аэропорту, – честно ответил корреспондент. – Очень уж неприязненно она держалась. Высокомерно… Потом, – он на минуту задумался, – потом в доме Левиной. Ну, когда приехали из угрозыска. Капитан Синицын предложил ей просмотреть альбом с семейными фотографиями. А она отказалась. Я так понимаю – испугалась, что выдаст себя. Она ведь наверняка не была знакома с друзьями покойного Семена. А должна была бы… Но если честно, первые подозрения закрались только в заповеднике. В связи с письмом.

– Я же говорю – дура, – проворчал Василенко.

– Зато экстерьер класс, – вставил Леонид ленивым тоном.

– Заткнись, – посоветовал Василенко. – Ты тоже хорош, герой нашелся. Обосрались вы оба как двухмесячные младенцы. И я теперь в говне по уши. Сосунок какой-то вас обставил, специалисты, мать вашу…

– Может быть, оценки своим подчиненным вы потом выставите? – предложил Черноусов. Он понимал, что ведет себя нахально, но грань уже была преодолена. А теперь – и это Виктор тоже чувствовал – остается лишь «переть буром», как любил выражаться Игорь Родимцев.

– А ты тоже помолчи, – сказал Василенко. – Такой же говнюк. Хорош бы я был, если бы и правда доверил тебе присматривать за дочерью. Герой нашелся, супермен, понимаешь… – он опять подошел к бару и опрокинул рюмку. «Интересно, у этих товарищей не принято предлагать окружающим выпивку?» – подумал Черноусов. Его так и подмывало тоже подойти к бару и хлопнуть сто грамм. Очень бы не помешало. Он с трудом подавил вздох.

– Так вот, – сухо сказал Василенко. От водки лицо его раскраснелось, но держался он на ногах твердо и голос был прежним, ровным. – Так вот, любым путем я должен был получить каталог, спрятанный этим мерзавцем. Ле-ви-ным, – выговорил он брезгливо.

– Это не вы, случайно, спровадили его на тот свет? – бесцеремонно спросил Виктор. – Вместе с женой?

Василенко посмотрел на него холодно, но без малейшей обиды.

– Если бы я это сделал, ты бы здесь сейчас не сидел, – ответил он. – Проблемы бы давно кончились.

Черноусов не был уверен в этом, но промолчал.

– К тому же, – сказал Василенко уже другим тоном, – если бы дочь когда-нибудь об этом узнала… – он покачал головой. – Я и так едва не потерял ее. Из-за этой истории. И не перебивай меня. Тебя учили уважению к старшим? Вот то-то. В 1980 году Левин работал в Покровском художественном музее в Москве, готовил какую-то статью о русской пейзажной живописи второй половины ХVШ столетия. В запасниках он обнаружил хранилище полотен, в которое сотрудники музея его не пустили. Что за картины там хранились, почему доступ к ним был категорически запрещен – никто из музейных работников вразумительно объяснить Левину не смог. Нельзя – и все. Он обращался в соответствующие инстанции – никакого результата. И тогда его жена Тамара обратилась к моей дочери. А дочь, естественно, ко мне.

– А с чего вдруг этому вашему Семену так припекло попасть в это хранилище? – спросил Виктор.

– Моему… – фыркнул Василенко. – Такому же моему, как твоему. Отвратительный человек был этот искусствовед. Упрямый, как ишак. И туда ему понадобилось лезть из чистого упрямства! – резко ответил Василенко. – Дескать, ах, нельзя? Так вот же вам! Не успокоюсь, пока не добьюсь. Я хорошо знаю таких людей – не выносят запертых дверей. Терпеть не могут предупреждающих и тем более, запрещающих знаков. Слово «запрещено» действовало на него как красная тряпка на быка. Склочник, одно слово.

– В таком случае он бы просто взломал дверь и учинил скандал! А он, видите, за разрешением обратился.

– Была еще жена. По словам Светланы, она всегда играла роль сдерживающего фактора. Я не придал особого значения этой просьбе, позвонил, сказали – нужна письменная виза, я написал, в общем, он получил разрешение и месяц проработал в этом самом хранилище… – он немного помолчал, потом добавил: – Это было в восьмидесятом году. А через полтора года они подали документы на выезд в Израиль. Их не выпустили.

– Из-за хранилища?

– Из-за жены. Жена работала в почтовом ящике, в номерном КБ, имела доступ к секретной документации. Пятилетний допуск… – Василенко покачал головой. – И евреи еще обижаются на то, что их не берут работать в серьезные учреждения. А сами всю жизнь одним глазом на Запад смотрят. На свой Израиль, на Америку. Так что же, страна должна кадры для Америки готовить, что ли?

– Насколько я понимаю, вы и тут попытались им помочь, – подсказал Черноусов. – И опять по просьбе дочери.

– Ошибаешься, дорогой, – проворчал Василенко. – Очень ошибаешься, – он устало потер лицо рукой. – Сначала я отказался вмешиваться. В конце концов, существуют какие-то границы, – он поднялся из кресла, взволнованно заходил по комнате. – Сам посуди: с какой стати я должен был вмешиваться в дела еврея-отказника? «Отказник»! Придумали слово, понимаешь… Мы живем в государстве, имеющем конкретные законы. И законы государства должны выполняться. Ничего с этими евреями бы не случилось. Подождали бы, все равно – никто их в этом Израиле, – он произнес слово «Израиль» с ударением на вторую «и», – не ждет с распростертыми объятиями. Еще бы успели хлебнуть эмигрантского лиха. Так я и сказал Светочке. И потом, – он остановился рядом со мной, – что могли бы подумать: идеологический работник, завотделом ЦК – и какой-то еврей!

– Действительно, – пробормотал Виктор.

Григорий Николаевич некоторое время смотрел на корреспондента, вернулся за письменный стол.

– Словом, – сказал он, – я отказался. И этот нахал явился к нам домой! Без предупреждения. Без предварительного звонка. Явился – и все. Вместе с женушкой. По-моему, даже моя дочь почувствовала некоторую неловкость. Хотя обычно для нее слова друзей имели куда большее значение, чем мои собственные.

– Да, – сказал Виктор. – Бывает.

Леонид сидел с непроницаемым лицом – видимо, он знал всю историю. А может быть, просто не интересовался.

– Я согласился с ним побеседовать, – сказал Василенко, немного успокоившись. – Мы ушли в кабинет, долго говорили наедине. Он убедил меня.

А вот в это Черноусов уже никак не мог поверить. Или же Семена Левина на самом деле звали Вольф Мессинг.

– Я действительно начал ходатайствовать. Кое-куда позвонил, кое с кем переговорил. И возможно, мне бы удалось им помочь. Но я не успел.

– Они погибли, – подсказал Виктор. – Утонули на рыбалке.

– Именно так.

– И произошло это после того, как вы начали свои хлопоты? – осторожно спросил он.

– Руководящий работник ЦК – и вдруг хлопочет о еврее-отказнике, – сказал Василенко. – Я же тебе объясняю. Начали искать причины. И выплыла история с разрешением на работу в запаснике Покровского музея.

– И ваша дочь… – Черноусов невольно понизил голос.

– И моя дочь обвинила во всем меня, – Василенко опустил голову. – Она пыталась покончить с собой. Потом я поместил ее в клинику. И вот уже полгода она… – он не договорил.

– Каталог был составлен Семеном Левиным в этом запаснике? – спросил Виктор. Василенко кивнул. Черноусов не стал спрашивать – что именно так строго хранилось в запаснике. Ясно было, что на этот вопрос здесь не ответят. Левин обнаружил в запаснике нечто, тщательно скрываемое от посторонних глаз. Настолько тщательно, что сам факт работы там постороннего мог стать причиной крупного скандала и закончиться для товарища Василенко полным крушением карьеры. Факт работы подтверждается составленным в запаснике каталогом. Если каталог оказывается, скажем, на столе очень высокого начальства в Кремле, а при каталоге – виза Г.Н.Василенко, разрешающая работу некоему Семену Израилевичу Левину, а при этом разрешении – ходатайство о выезде означенного Израилевича в страну имени его собственного отчества, то товарищ Василенко летит со своего ответственного и уважаемого поста со страшной силой. Это понятно. Понятно также, что вряд ли товарищ Василенко мог устроить несчастный случай своему протеже. Похоже, он действительно любит и побаивается свою дочь. Скорее он, действительно, помог бы им уехать. Но некто – будем считать, его конкуренты в верхних эшелонах (те самые, которые не прочь были бы положить на стол руководству компромат на Василенко) помогли товарищам-отказникам уехать по другому маршруту.

Что ж, это все в прошлом. Все более или менее понятно. О том, какая свирепая борьба за власть идет наверху, не слышал только глухой. Так что ничего удивительного.

– Хорошо, – сказал Черноусов. – Перейдем из дня вчерашнего в день сегодняшний, – он еще не знал, зачем ему нужна вся эта информация. Он просто надеялся выудить что-нибудь, что станет спасательным кругом. Должна же быть во всей этой истории какая-то спасительная соломинка. Специально для Черноусова Виктора Михайловича. – Вы надеялись получить каталог из рук дочери. Ваши противники – неважно, кто такие, но тоже с возможностями – пытались это дело перехватить. Пустили по следу дочурки тройку волкодавов. Вы это дело предвидели. И вместо дочери отправили сюда очаровательную замену, – он выразительно посмотрел на пустое кресло.

– Милена – моя сотрудница, – нехотя сообщил Василенко. – Я поручил ей поездку в Лазурное.

Хорошие сотрудники у работников ЦК. Черноусов перевел взгляд на Леню-картежника.

– Майор Яцкевич, – представился тот с усмешкой. – Комитет государственной безопасности.

– Леонид ее прикрывал, – сказал Василенко.

«Один?» – хотел было спросить Черноусов, но вовремя вспомнил Колю, бесследно исчезнувшего из Лазурного сегодня утром. Теперь все встало на свои места. И можно было даже ответить, на какую роль мог рассчитывать некто Виктор Черноусов. Его функции сводились к тому, чтобы отвлечь внимание преследователей от майора КГБ Леонида Яцкевича – моего новоявленного друга. Преследователи должны были принять именно его за доверенное лицо Григория Николаевича Василенко.

Черноусов немного подумал.

– Скажите пожалуйста, Григорий Николаевич, а как, все-таки, Семен Левин убедил вас начать ходатайствовать о его выезде? Ведь не под гипнозом же он вас держал во время разговора. Он что, угрожал вам? Шантажировал?

Василенко нахмурился.

– А вот это уже не твое дело! – прикрикнул он. – Не забывайся! Я сказал все, что тебе можно знать. Да тебе, – он махнул рукой, – тебе и этого знать нельзя.

– Да, наверное…

– Вот так, – сказал Василенко, мгновенно остывая. – Что, удовлетворил любопытство свое? Ну и слава Богу. А теперь давай каталог. И я забуду о твоем нахальстве, – он многозначительно посмотрел на редактора «Коммунистической молодежи», так и не проронившего ни слова за все время.

Черноусов оглянулся. Леонид сидел с непроницаемым лицом, словно разговор его не касался. Лисицкий слушал внимательно, но смотрел не на Виктора, а на заведующего отделом. Виктор решил, что нужно немного разговорить Василенко. Не важно, на какую тему. Он просто надеялся выудить что-нибудь, что станет спасательным кругом, вернее – соломинкой, за которую хватается утопающий. А он был уже не просто утопающим – что называется, по самую макушку. И воздуха в легких почти не оставалось.

– Думаю, ты уже удовлетворил свое любопытство. Ну и слава Богу, – сказал Василенко. В голосе его звучала неприкрытая угроза. – Давай каталог.

Черноусов покачал головой.

– Я не брал его с собой. И вы не сможете его получить до тех пор, пока я не узнаю, что будет со мной. Я же не идиот, хотя вы, наверное, считали меня таковым. Я прекрасно понимаю, что я сейчас не нужен никому – ни вам, товарищи дорогие, ни тем более, вашим соперникам – я верно оцениваю роль тех троих, в избушке лесника? И я хочу гарантий.

Яцкевич хохотнул. Василенко с ненавистью посмотрел на него.

– Если бы ты сделал все как надо, мне бы не пришлось выслушивать этого наглого мальчишку, – сказал он. А Черноусову бросил: – Гарантии ему нужны. Больше ничего не нужно? Ишь, расхрабрился…

– Что же, – сказал Черноусов безжизненным голосом. – Тогда мне не останется сделать ничего другого, кроме того, что угрожал сделать Семен Левин.

Василенко мрачно смотрел на него, не произнося ни слова.

– Я сделаю так, что каталог будет опубликован на Западе, – «Что я несу, – подумал Черноусов, – это ведь полная чушь…» После паузы он, тем не менее, веско добавил: – А если со мной что-нибудь случится, то это сделают другие люди.

– Почему ты решил, что я боюсь каких-то публикаций? – воинственно спросил Василенко.

– Простая логика, – Виктор улыбнулся Яцкевичу. – Спасибо, майор, за удар дубинкой. Он улучшил мои мыслительные способности.

– Пожалуйста, – буркнул тот. – Если еще когда-нибудь понадобится аналогичный стимул – только скажи.

– Непременно… Так вот, Григорий Николаевич, простая логика говорит о том, что больше всего и вы, и ваши конкуренты опасаетесь обнародования данного каталога. Причем именно за рубежом. Чем еще мог вас «убедить» – по вашему выражению – покойный искусствовед? А если я ошибаюсь – что ж, в таком случае я проиграл.

Конечно, Черноусов блефовал. Никаких связей с Западом у него отродясь не было. И если бы его сейчас прикончили, то никто и никогда не выполнил бы страшной угрозы. И вообще, опыта в этих делах у него было – несколько прочитанных детективных романов и просмотренных фильмов. Плюс ко всему он ведь понятия не имел, чем именно этот чертов каталог так пугал Больших Людей. Виктор смотрел на них и понимал, что они чувствуют его блеф. Во всяком случае, еле заметная усмешка на лице Яцкевича говорила именно об этом.

А вот озабоченное выражение лица Василенко его немного обнадежило. Товарищ начальник не мог рисковать. А вдруг этот подлец-корреспондент Черноусов не блефует?

– Переигрываешь, Витенька, – лениво сказал Яцкевич. – Предположим, ты говоришь правду и действительно можешь выполнить свою угрозу. Я не очень в это верю, но – предположим.

Изо всех сил Черноусову хотелось выглядеть бесстрастным. Видимо, ему это удалось, потому что Василенко буркнул, ни на кого не глядя:

– Конечно, он врет. Нет у него никого. Запад, скажите пожалуйста! Но, – он поднял взгляд на корреспондента и очень долго всматривался в его лицо. После долгой паузы он сказал: – Мы не можем рисковать, Леонид. Ты уверен в том, что он врет? На сто процентов уверен?

Яцкевич тоже внимательно посмотрел на Черноусова и неохотно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Не на сто процентов. Так, девяносто шесть-девяносто восемь.

– А велика ли была вероятность того, что я разгадаю письмо? – парировал Виктор и мысленно похвалил себя.

Василенко с ненавистью посмотрел на Яцкевича. Потом перевел взгляд на Черноусова.

– Ты ставишь безумные условия, – сказал он. – Где гарантии, что кто-то другой не считает тебя опасным свидетелем? Ты ведь уже видел этих… С тобой что-то случится – не по нашей вине, – а я буду расплачиваться? Так, что ли?

– Это ваше дело, – сказал тот, хотя чувствовал определенную долю истину в его словах. – Я о своих условиях сказал. Гарантии безопасности – и каталог ваш.

– Что ж к тебе, пожизненную охрану приставить, что ли? – взвился Леонид.

И вдруг заговорил Лисицкий. Это было так неожиданно, что удивились все: и Василенко, и Черноусов, и даже Яцкевич.

– Григорий Николаевич, можно вас на два слова? – спросил Лисицкий. – Выйдем на минуту. Поговорить надо, – он неторопливо прошел к двери, словно не сомневался в том, что завотделом ЦК следует за ним.

Самое интересное, что Василенко действительно послушно пошел за редактором областной молодежки. «Кто бы мне рассказал, ни за что не поверил бы, – чуть обалдело подумал Виктор. Он почувствовал себя неловко, оставшись один на один с Леонидом Яцкевичем. Но последний неожиданно оказался настроенным вполне лояльно, даже дружелюбно. Едва дверь за обоими шефами закрылась, как он направился к бару и жестом поманил Виктора.

– К чертовой матери, – пробормотал он, наливая две рюмки водки. – Трясется за свою жопу, а я должен бобиком бегать. Бобик – туда! Бобик – сюда! Сволочь… – он протянул корреспонденту рюмку, взял свою. – Давай, за знакомство.

Они выпили.

Помнится, новый генсек Ю. В. Андропов ознаменовал свое восшествие на всесоюзный престол полтора года назад выпуском водки по 4-70, чем немедленно завоевал горячую любовь сограждан (и Черноусова в том числе). Новый сивушный напиток народ ласково окрестил «Юркины рассветы». Так вот, то, чем угостил Черноусова майор Яцкевич ничего общего с этими рассветами не имел. Виктору тут же захотелось еще, и они немедленно повторили. Черноусов покосился на дверь, в которую ушли Степаныч и Василенко. Было неприятное чувство: там решают твою судьбу. Яцкевич проследил за его взглядом и сказал:

– Я тебе не завидую. Мне-то что – выполняю приказ. Милка, – он махнул рукой, – ну, эта сучка в койке прощение отработает. Прямо сегодня. А вот ты… – он покачал головой. – Влип, что называется. Давай еще по одной.

– Зачем нужно было меня оглушать? – задиристо спросил Черноусов (напиток уже действовал, тем более – на старые дрожжи).

– Извини, – равнодушно ответил Яцкевич. – Мне нужно было время выиграть. Я ведь думал, что искомая вещь в Лазурном – это во-первых. Во-вторых – насчет Милены имел строжайшее указание, – он кивнул на дверь, – беречь ее драгоценную задницу как зеницу ока. А о тебе – прости друг – такого указания не получал.

– Сволочи вы все, – убежденно сказал Черноусов.

– Это да, – он согласно кивнул. – Что есть, то есть. Ладно, не психуй. Дело прошлое.

– Леня, – спросил Черноусов, – а кто они такие? Ну, эти, в «жигулях». Разве не из твоей фирмы?

Он задумчиво посмотрел рюмку на просвет.

– Трудно сказать…

– Я сейчас вот подумал, вы коллеги… – язык у Виктора начал заплетаться – интересно, все-таки, действует хорошо очищенная водка на умственные способности. Все соображаешь, но говоришь с трудом. Словно умственный процесс и процесс произнесения слов протекают в двух разных потоках времени. – Это ты позвонил в милицию в Лазурном? О том, что убит Виктор Черноусов?

Яцкевич кивнул.

– Я правда думал, что они тебя пришили. Никак не могло прийти в голову, что эти козлы случайно твоего соседа шлепнули.

– А кто такой Коля?

– Коля? Коля уже в Москве.

– А… – начал было Черноусов, но тут дверь отворилась, и появились Василенко и Степаныч. Яцкевич сразу же отошел от недавнего собутыльника. Виктор оказался один рядом с баром. Увидев рюмку в его руке, Василенко недовольно нахмурился, но промолчал.

– Виктор, – спокойно сказал Николай Степанович, – у нас к тебе предложение. Ты сядь, сядь. Не стой так. И рюмку поставь, еще успеешь напиться.

Черноусов подчинился.

– Так вот, Виктор, – продолжил Степаныч с молчаливого позволения Василенко, – решили мы вспомнить кое-что из твоей биографии. Мы здесь все свои, так что будем говорить открыто. Хорошо?

Черноусов кивнул. Ему никак не казалось, что тут все свои.

– Ну вот и отлично. Почему бы тебе, Витенька, не вспомнить, что маму твою, Серафиму Михайловну, на самом деле зовут Эсфирь Моисеевна, и что девичья фамилия ее отнюдь не Черноусова, а Флейшман? Я очень ее уважаю, – добавил он, увидев, что я нахмурился, – как и тебя, впрочем.

Виктор протрезвел. Почти.

– К чему это вы ведете? – спросил он, мрачнея. – По-моему, я и не скрывал никогда, что моя мама еврейка. А отчество изменила – так не мне вам объяснять, она же на оккупированной территории оказалась, ее соседи прятали. И вообще, – он окончательно протрезвел. – Мама умерла два года назад.

– Тихо, тихо! – замахал руками Лисицкий. – Мы что, обвиняем тебя в чем-нибудь? Наоборот, это же очень хорошо! Очень кстати это получилось. Если бы твоя мама была, скажем, чувашкой, я прямо не знаю, что бы можно было придумать.

– К чему вы клоните? – повторил Виктор. – При чем тут моя мама?

– Объясним, все объясним… – Лисицкий оглянулся на Василенко. Григорий Николаевич молча пил водку. Виктор, в свою очередь, посмотрел на Яцкевича. Тот закурил и сидел в кресле, задумчиво пуская кольца дыма в потолок.

– Так вот, – сказал Николай Степанович, – мы вот тут и говорим с Григорием Николаевичем: что, если отправиться тебе на историческую родину? Тихо, без лишнего шума. Воссоединение семей, то, се…

– Каких семей? Какую родину? – если бы Лисицкий предложил Черноусову немедленно повеситься на люстре, он бы, наверное, удивился меньше. Несмотря на то, что за эти несколько дней разучился удивляться чему бы-то ни было.

– Можно еще раз? – жалобно попросил Виктор. – По-моему, у меня что-то со слухом…

– Пойми, – сказал Лисицкий, – товарищ Василенко прав. Как мы можем гарантировать твою безопасность, если за тобой, возможно, охотятся люди, которые и самого-то Григория Николаевича съесть не прочь? Нонсенс! Он даст тебе слово, а они в это время… – он не договорил.

– Погодите… – потрясенно выдавил Черноусов. – Степаныч, вы… вы это серьезно?!

Неожиданно вмешался Леонид.

– Твой начальник говорит дело, – сказал он, и Виктор с удивлением заметил на его лице облегчение. «Странно, вот уж не думал, что этот действительно мне симпатизирует», – подумал мельком Черноусов.

– Сваливай, дорогой друг Витя, – сказал майор. – Израиль лучше, чем кладбище.

– Пошел ты, – зло сказал корреспондент. – Друг нашелся.

Он умолк. Виктор поочередно переводил взгляд с одного на другого. Конечно, они не шутили. И обстановка не та, и люди не те. Он глубоко вздохнул, пятясь отошел к дивану, сел.

– Подумай, подумай, – сказал Василенко. – Ты еще молодой, понимаешь, вся жизнь впереди. Мало ли… Вдруг тебе там повезет. Леня прав, – он одним глотком опустошил рюмку коньяка и сдавленным голосом закончил: – Израиль лучше, чем могила. Теплее, понимаешь. Солнце, пальмы. Верблюды.

Молчание, воцарившееся в комнате после этого, действительно напоминало кладбищенское. И Черноусов знал, что – да, действительно, из этой красивой, богато обставленной гостинной до кладбища ему сейчас куда ближе, чем до моря и пальм. Не понимал он только, почему ему предлагают выбор, когда рядом – специалист Леня. Вывезли бы младое тело под покровом южной ночи.

– Допустим, я соглашусь, – сказал он наконец. – И как же вы обеспечите мне безопасность на все это время? Насколько я знаю, у людей это годами длится.

– Мои проблемы, – сказал Василенко. – В течение месяца визу получишь. Можешь не сомневаться. За месяц с тобой ничего не случится, – он взглянул на майора. Тот кивнул. – Ну что? По рукам?

Черноусов неторопливо поднялся. Теперь ему стало ясно, насколько он ненавидит их всех. Причем Яцкевича, едва не отправившего его на тот свет, в наименьшей степени. Они настороженно следили за ним. Виктор подошел к бару, налил себе водки. Выпил. Потом налил коньяка (коньяк был французский, «Мартель»). И тоже выпил. Странно: ему казалось, что он пьет просто дурно пахнущую воду. Видимо, в этом взвинченном состоянии он не мог ощутить действия алкоголя. Повернувшись к ним, Черноусов поклонился Василенко с максимальной издевкой. На скулах Б. Ч. заходили желваки, но он и теперь промолчал.

– Значит, через месяц? – спросил Виктор Лисицкого.

Тот кивнул.

– Что ж, – сказал Черноусов нарочито-безразличным тоном. – Вот через месяц вы и получите каталог.

Василенко, по-моему, собирался протестовать, но Лисицкий опередил его.

– Под мою ответственность, – твердо сказал он. – Я гарантирую, Григорий Николаевич.

Василенко махнул рукой.

– Мы согласны, – сказал он. – Через месяц – значит, через месяц. Как я его получу?

– По почте, – ответил Черноусов. – Заказной бандеролью! – и вышел, не дожидаясь реакции на свои слова.

* * *

Он шел по темной улице. Неяркий свет фонарей едва пробивался сквозь густую листву каштанов. Район был тихим и пустынным. Черноусов подумал, что если бы кто-нибудь из тех, с кем ему довелось иметь дело в последние дни, захотел командировать корреспондента на тот свет, лучшего времени и места, пожалуй не нашлось бы. Черноусов даже ясно представил, как именно это произойдет. Подъедет, тихо шурша по асфальту, малоприметная машина с заляпанными номерами. Распахнется дверца. Оттуда выйдет некто, и…

За спиной послышался шум подъезжающей машины. Черноусов машинально остановился, но не оглянулся. Открылась дверца. Знакомый голос произнес:

– Садись, ты же еле на ногах стоишь.

Черноусов шумно выдохнул воздух. Оказывается, ожидая гипотетических убийц, он сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в воду.

– Степаныч, – сказал Виктор, – какого черта вам надо? Все, что вы могли, вы уже сделали.

– Дурак, – беззлобно ответил он. – Я же тебя спас. Тебе приговор был подписан, как только ты там объявился.

Черноусов подошел к машине.

– Садись, садись.

Черноусов сел и сказал:

– Мне кажется, приговор был подписан еще до прилета этой дамочки. Знаете, как отработанный материал. Не нужен – в урну. Погребальную. Спи спокойно, дорогой товарищ, ты честно выполнил свой долг перед родиной и начальством.

Лисицкий промолчал.

– А куда мы едем? – спросил Виктор.

– Ко мне. Одному тебе сегодня ночевать не стоит. Мало ли… Хотя, думаю, они тебя оставят в покое. Пока, во всяком случае.

– Это обнадеживает… – пробормотал Черноусов. – И долго ли это «пока» продлится?

– Поживем – увидим, – ответствовал его начальник. Теперь уже почти бывший. – Ты зря так трагически воспринял предложение, – заметил он. – Кто знает, как жизнь обернется? Может быть, еще будешь благодарить: и меня, и его.

– Думаю, это была ваша идея? – спросил Виктор. – Насчет Израиля.

Он кивнул.

– И что? Он так легко согласился?

– По твоей милости.

– В каком смысле? – Черноусов не понял. – Почему по моей?

– Если бы ты приехал один… Впрочем, я уже говорил.

Они свернули на проспект Кирова, залитый светом и полный праздношатающихся, несмотря на позднее время.

– Я смотрю – он вас слушается. Чем же это вы на него так действуете? – поинтересовался Черноусов. – У вас что, гипнотические способности открылись, Степаныч?

– Мало ли… – туманно произнес Лисицкий. – У всякого божка, знаешь ли, есть тайные грешки.

– Все-таки, отвезите меня домой, – сказал Виктор. – Я хочу побыть один.

Лисицкий пожал плечами, и они поехали в сторону черноусовского дома, не обсуждая более проблемы сегодняшнего вечера. Только уже у подъезда, он сказал:

– К Селезневой постарайся не показываться. Неделю, по крайней мере. Можешь черкануть записку, я передам, – он усмехнулся. – Начальник обязан помнить адреса своих подчиненных, – и помрачнев, добавил: – Твое счастье, что они не знают о ваших отношениях с Наташей. И ее тоже.

Черноусов вышел из машины.

– Виктор!

Черноусов повернулся. И Николай Степанович Лисицкий повторил:

– Да, Витюша. Ты еще будешь благодарить меня. И, знаешь ли, каталог этот долбанный отдашь мне… Когда почувствуешь себя в безопасности, – добавил он.

Часть вторая

Возвращение долгов

1

Лучше быть богатым и бедным, чем больным и здоровым.

Сия сентенция, при всем ее внешнем идиотизме, с некоторых пор казалась Виктору Черноусову исполненной глубокого смысла. Афоризм выдал однажды, лет десять тому назад, его многопьющий друг Игорь Родимцев. Конечно, хотел он сказать – лучше быть бедным и здоровым, чем богатым и больным. Но в момент произнесения в одурманенной алкоголем голове видимо, перегорел какой-то предохранитель, и сказал он то, что сказал.

А глубинный смысл фразы, с точки зрения Черноусова, заключался в том, что «богатым и бедным» относится к экономическому состоянию человека, а «здоровым и больным» – к состоянию здоровья. Так вот: лучше думать о состоянии желудка, чем о состоянии бумажника.

Все это пришло ему в голову сегодня вечером. По CNN показывали престарелого миллиардера Реймонда Галлера. Бодрый журналист Билл Уитворд эффектно контрастировал с дряхлым Галлером, рассказывавшим о нелегком пути бизнесмена, всю жизнь имевшего дело с русскими коммунистами.

Черноусов смотрел программу новостей, вяло сочувствуя старику. У Реймонда было печальное лицо насильно обритого галицийского раввина, прозрачные, по-младенчески светлые глаза и высокий надтреснутый голос. Ему бы о вечном думать, внуков (или правнуков) нянчить. А он все об экономике, о доходах и перспективах… В эту самую минуту весельчак Билл, словно подслушав мысли Виктора, оптимистично сообщил о том, что мистер Галлер вчера отправился в Израиль, в Иерусалим, куда он давно уже стремился всем своим еврейским сердцем и откуда через два дня собирается нанести последний (по всей видимости) визит в Россию. После этого бодрая улыбка Уитворда на экране сменилась площадью перед Стеной Плача. Старый согнутый человек в молитвенном талесе и белой кипе приник к огромным камням, отполированным тысячелетними прикосновениями молящихся.

Камера крупно показала руку, оплетенную вздувшимися синими венами. Рука сжимала белую бумажку. На таких обычно пишут просьбу Всевышнему. Пишут и оставляют в узких щелях между блоками, из которых сложена Стена. Потом старик обернулся. Это опять был Реймонд Галлер. И выражение его лица вновь напомнило Черноусову пьяную сентенцию Игоря. Интересно, о чем просил старик?

Он сделал глоток из чашки. Кофе уже остыл, но ему не хотелось покидать кресло, чтобы приготовить новую порцию.

Журналисты на экране окружили миллиардера, и он вновь рассказывал о трудностях современного бизнеса, делал прогнозы. А насчет давления или аритмии – ни слова. Страшно думать о себе самом, куда безопаснее думать о своем банковском счете. Пусть даже о пустом. Впрочем, о пустом счете приличествует думать, например, Виктору Черноусову, но уж никак не американским миллиардерам, даже если они – ровесники века. Виктор вздохнул и начал переключать каналы. Глупое занятие, но ни на что другое его в конце дня не хватало. После работы час уходил на дорогу из Тель-Авива домой в Реховот, полтора часа чтобы прийти в себя.

Несмотря на то, что выпитый кофе был достаточно крепким, Виктор задремал – как раз во время новостей BBC. Проснувшись, он машинально нажал на кнопку пульта дистанционного управления. Репортаж откуда-то из Пакистана тотчас сменился эмблемой Российского телевидения.

На Черноусова вновь печально смотрели выцветшие глаза американского миллиардера. «Странно, – подумал он, еще не окончательно проснувшись, – и здесь Галлер. Сплошной мистер Галлер по всем каналам».

Комментатор что-то бормотал о двух годах, прошедших со дня распада СССР и повернувших экономику бывших союзных республик в принципиально новом направлении, а Черноусов смотрел на экран и думал о роли случайностей в жизни человека.

Комментатор упомянул о том, что Реймонд Галлер должен вот-вот прибыть в Симферополь для подписания контракта с местной компанией «Юг-Финансы 2000».

«Хороший повод, – отрешенно подумал Виктор. – Классный материал, есть о чем говорить с Коганом».

2

Самолет «Ту-154» частной компании «Krym Airlines International» (признак новых времен) приземлился в Симферополе рано утром – в пять часов. Черноусов не был уверен в том, что ему удастся найти в такую рань такси, хотя те, кто побывал в СНГ недавно, утверждали, что это не проблема.

Пограничник на контроле долго и внимательно изучал его паспорт, а он, в свою очередь, столь же внимательно изучал нашивку на его рукаве – желто-голубую, с трезубцем и буквы «ПВУ».

– Зеев Флейшман, – прочитал пограничник.

Черноусов кивнул с некоторым опозданием. За десять лет, прошедших с тех пор, как он взял фамилию матери и поменял имя в соответствии с необъяснимой традицией, сложившейся в Израиле более полувека назад, – он так и не привык к этому новому сочетанию. Зато, как-будто, догадался, что означают загадочные буквы «ПВУ» – видимо, «Прикордонна Варта Украiни».

– Говорите по-русски? – спросил пограничник.

– Как и вы, – ответил Черноусов. Удивления это не вызвало. Оно и понятно: при том количестве граждан СНГ, которые в последние годы стали гражданами Израиля, подобные вещи перестали восприниматься чем-то из ряда вон выходящим.

– У вас виза российская, – заметил пограничник.

– Верно, – согласился Виктор. – В Крыму я проездом. Вообще-то я еду в Москву.

– Когда? – спросил пограничник.

– А сколько времени я могу находиться здесь без визы? – в свою очередь, спросил Виктор.

Пограничник немного подумал.

– Я могу поставить вам транзитную визу, – сообщил он. – В этом случае вы сможете находиться на территории Украины три дня.

– Прекрасно, – сказал Черноусов. – Трех дней мне вполне хватит. Сколько это стоит?

– Пятьдесят долларов.

– А что будет, если я задержусь еще на три дня? – вежливо поинтересовался израильский гость.

– Придется заплатить штраф, – так же вежливо ответил пограничник.

– Какой именно?

– Пятьдесят долларов.

Черноусов выудил из бумажника две бледно-зеленые купюры с портретом не-важно-какого президента США и протянул пограничнику.

– Я же сказал – пятьдесят, – заметил тот безо всякого удивления в голосе. – А здесь – сто.

– Пятьдесят за визу и пятьдесят – штраф за задержку, – объяснил Черноусов. – Авансом. Чтобы лишний раз вам не надоедать.

Тому, видимо, понравился такой поворот дела. А может быть он просто очень хотел спать. Во всяком случае, больше он не рассматривал подозрительные документы, молча шлепнул какую-то печать, и Виктор направился на таможенный досмотр.

Тут пришлось ждать куда дольше. Во-первых, очередь собралась приличная, кроме того в азарте национального самоутверждения таможню не обеспечили ни одним бланком декларации на английском языке. На русском тоже отсутствовали. Пришлось Черноусову поднапрячь память и вспомнить школьные познания в украинском. Заполнив декларацию, он встал в очередь к усатому таможеннику, поглядывая со снисходительным высокомерием на сограждан, удосужившихся освоить кроме арабского и еврейского только английский язык.

У туриста, стоявшего перед Черноусовым, вислоусый таможенник долго выяснял: что за прозрачный напиток содержится в вычурной бутылке «Кеглевич»? Правда, против ожидания, выяснял по-русски и даже без мягкого южного акцента, характерного для крымчан. Видимо, запорожские усы таможенника и отсутствие текстов деклараций на английском и русском были достаточно весомыми подтверждениями национального возрождения. Во всяком случае, ничего другого Черноусов пока не заметил.

Напиток, вызвавший подозрение бдительного таможенника, был самой обычной водкой, что и объяснил растерянный израильский гость. Таможенник глубоко задумался, а потом сурово спросил:

– Сертификат Минздрава Украины имеется?

От неожиданного вопроса турист даже слегка присел.

– Имеется или не имеется? – суровость в голосе бдительного стража окрасилась металлом.

Провинившийся турист беспомощно развел руками.

– Нельзя, – заявил таможенник.

«Понятно, – подумал Черноусов, – отныне евреям разрешается спаивать великий украинский народ только при наличии сертификата украинского Министерства здравоохранения. Что ж, вполне логично».

Видимо, он произнес это вслух, потому что таможенник вдруг отставил злосчастную бутылку в сторону и окинул Черноусова грозным взглядом. К его разочарованию, нахальный гость не вез ни водки, ни закуски. Он вообще не вез ничего, кроме нескольких смен белья, репортерского диктофона и кое-каких мелочей; основной багаж прихватили коллеги, вылетавшие прямо в Россию. Промурыжив Виктора около получаса, выяснив, что Зеев Флейшман – израильский журналист, едет в Москву на встречу торгово-промышленных делегаций России и Израиля, а на территорию Украины забрел исключительно для того, чтобы оценить темпы строительства независимого государства, таможенник, наконец величественным жестом отпустил Черноусова.

3

Сокровенным желанием советского человека прошлых времен было желание приехать иностранцем в собственную страну. Диктовалось оно тремя весьма важными причинами: во-первых, тем тайным и явным обожанием, каковым окружались иностранцы, во-вторых, теми благами, которыми они пользовались и, наконец, в-третьих – нежелание учить какой бы-то ни было иностранный язык. Поэтому хотелось быть русским капиталистическим иностранцем в Советской Союзе. Можно не сомневаться в том, что именно такое желание двигало, в частности, пером Василия Павловича Аксенова, когда он писал свой «Остров Крым.» Да и другие писатели отдали дань подобному же настроению.

Предложение перед Москвой слетать в Симферополь и взять интервью у Раймонда Галлера – редактор тель-авивской «Ежедневной почты» Михаэль Коган приписал не столько профессиональной добросовестности (он сомневался в том, что таковая присуща беспутному фрилансеру Зееву Флейшману, охотно, впрочем, откликавшемуся и на имя «Виктор»), сколько именно этому вполне реликтовому желанию. Плюс внезапно прорезавшейся ностальгии. Черноусов не стал его разубеждать. Возможности опередить прочих коллег публикацией бизнес-прогнозов мистера Галлера Коган только обрадовался. Престарелый американец тоже направлялся в Москву, собирался принять участие в работе торговой делегации в качестве консультанта, так что имело смысл выяснить его предварительное мнение о возможностях делового сотрудничества между Израилем и Россией. Коротко говоря, Миша Коган с легким сердцем согласился подбросить Черноусову пару лишних сотен для краткосрочного визита в Крым.

– Заодно навестишь тамошний Сохнут, – сказал он. – Там же, по-моему, есть отделение?

– Не знаю, – ответил Черноусов. – Может быть.

– Есть, есть, я вспомнил, – сказал Коган. – Вот, заглянешь туда и поинтересуешься, почему темпы репатриации в этом году снизились.

– Евреи кончились, – предположил Черноусов.

Коган предположению очень удивился.

– Нет, – убежденно сказал он. – Такого быть не может. Сохнут есть, а евреев нет? Так не бывает.

– Ладно, – сказал Черноусов. – Я посмотрю.

– Ну и… – Коган задумался. – И чего-нибудь жареного привези.

– Картошки? – поинтересовался Виктор с серьезной физиономией.

– При чем тут картошка? – Коган нахмурился. – Что-нибудь о русской мафии.

– Миша, – проникновенным голосом сказал Черноусов, – не слишком ли многого ты хочешь за дополнительные пятьсот долларов?

– Не за пятьсот долларов, – величественно ответил Коган. – А за то, что газета оплачивает твой отпуск. Поездку на родину. Ты что, полным идиотом меня считаешь?

– Вовсе нет… – начал было оправдываться Черноусов, но Коган прервал его.

– Привезешь все, о чем я только что говорил, – сказал он. – Или же останешься в Израиле. А в Крым я пошлю кого-нибудь другого. И в Москву тоже.

Пришлось Черноусову подчиниться.

– Но тогда подкинь еще хотя бы двести, – сказал он, сдаваясь.

– Сто, – отрезал Коган. – Итого – шестьсот плюс к командировочным и проездным. И чтобы в Симферополе – не больше недели. Ты должен быть в Москве вовремя. Пресс-конференция назначена на второй день работы делегации.

– О'кей, – пробормотал Черноусов. – Что мне там делать больше недели? Мне и недели-то много…

По дороге из редакции домой у него случился очередной приступ меланхоличного философствования. «Интересно, – подумал он, – что изменится, если мы опубликуем интервью с Галлером раньше, чем, скажем „Вести“ или „Наша страна“? Ничего не изменится. А вот поди ж ты – Миша возликовал. Как будто „Ежедневная почта“ – это „Нью-Йорк Таймс“ или что-то в этом роде». Черноусов улыбнулся собственным мыслям. Еще один штрих к картине иллюзорности эмигрантского существования. Имитация бурной, а главное – нужной деятельности. Даешь сенсацию! Маргинальность – она и в Африке (то бишь, в Израиле) маргинальность. И обостренный интерес к политике – вернее сказать, к тому, что называют политикой – проявление все тех же маргинальных комплексов. Эмигрант фактически выброшен из нормальной жизни, неукоренен в ней. И болезненно переживает свою чужеродность. Вот и пытается компенсировать это неприятное ощущение, рождающее дискомфорт, постоянным участием в какой-то политике, чрезмерной заинтересованностью в том, кто будет членом парламента, а кто нет. Подпишем соглашение с палестинцами или не подпишем? Отступать или не отступать из Шомрона? Сколько украл заместитель министра в бытность свою директором детского сада (при том, что сам интересующийся находился в те времена отнюдь не в Израиле, а где-то в Урюпинске, работал слесарем на протезной фабрике)?

На самом-то деле полумиллионной русскоязычной общине глубоко наплевать на все эти эксклюзивные интервью, уникальные репортажи и прочее. Кто действительно интересуется израильскими новостями, читает «Едиот ахронот» или «Маарив», желающие прослыть интеллектуалами – «Гаарец». А наши родимые русскоязычные (ну и словечко придумали!) читатели просто привычно листают газету, чтобы отвлечься от ежедневной тягостной эмигрантской суеты, ищет экзотику и клубничку, в крайнем случае – новости из тех мест, где они родились и прожили долгую (или не очень) советскую жизнь. Какая им, в сущности, разница – кто входил в израильскую делегацию на тех или иных переговорах? Незнакомые имена, неизвестные люди. А если уж говорить о новостях из бывшего Союза – куда уж здешним русским газетам угнаться за российским телевидением! Но – иллюзии, иллюзии правят действительностью.

Словом, Виктор так и отправился в Симферополь, чувствуя себя аферистом, выдурившим из наивного Когана деньги под продажу воздуха. При этом угрызений совести он не испытывал, скорее – эйфорическое удовольствие от провернутой аферы.

Сейчас, выйдя из зала аэропорта на площадь, Черноусов, конечно, пытался составить примерный распорядок работы. Но если говорить откровенно, всю эту работу он считал некоторым дополнением к нормальному оплаченному хозяевами отпуску. Даже выбор даты приезда был связан с этим убеждением – по его сведениям, американский бизнесмен должен был появиться в Симферополе только завтра. За это время Виктор должен был, во-первых, узнать – где он остановится (секретарь старика вежливо, но решительно отказался сообщить об этом заранее), во-вторых – посетить местное отделение Сохнута. При желании, на все хватило бы трех дней по цене пятьдесят долларов. Нужно было только правильно спланировать действия. А для этого, в свою очередь, требовалась начальная информация.

Но прежде всего следовало устроиться в гостинице (Виктор предположил, что оптимальным вариантом будет «Москва»). Визит в местное отделение «Сохнута» Черноусов решил отложить на завтра.

Несмотря на раннее время, солнце уже припекало весьма чувствительно. Асфальт под ногами чуть поддавался, слабый ветерок, всегда ощущающийся на относительно открытом пространстве, почти не нес прохлады. Черноусов поставил сумку на землю, промокнул лоб бумажной салфеткой и огляделся по сторонам. У троллейбусной остановки уже собралась изрядная толпа приезжающих. Судя по их лицам, с которых успело сойти выражение радостной оживленности от предвкушения прелестей курортной жизни, троллейбусов не было достаточно давно. Впрочем, Виктор вовсе не собирался тряститсь добрых сорок минут в общественном транспорте, коль скоро в бумажнике его хранился щедрый дар редактора в виде дополнительных шести сотен. Он обратил свой взор в сторону, противоположную остановке, туда, где стояли несколько машин с надписью «Такси» на фонариках, украшавших крыши.

Таксисты выжидательно уставились на Черноусова, направившегося к стоянке. Один обратился к нему по-английски. Черноусов испытал секундный приступ мании величия и едва не ответил по-английски же. Потом все-таки заговорил по-русски:

– В отель, пожалуйста.

Таксист кивнул, они помчались по пустой трассе в направлении города.

Виктор ожидал, что таксист накинется на него с вопросами: мол, откуда, да как там дела, да что… Увы, его ждало жестокое разочарование. Водитель, средних лет мужчина в очках с металлической оправой, занят был только дорогой. Черноусов понял, что в последние годы количество иностранцев, посещающих Крым, превысило всякие разумные пределы. Собственно говоря, Союз развалился, иностранцами при желании можно было считать практически представителей всех полутораста (или сколько их там было?) национальностей, составлявших некогда братский советский народ. Он вздохнул, сел поглубже в кресле и закрыл глаза. Машина то и дело подпрыгивала на выбоинах ухабах, не давая возможности задремать. Черноусов выпрямился и в сердцах сказал:

– При коммунистах дороги лучше были.

– При коммунистах все было лучше, – тотчас откликнулся водитель. У него было строгое лицо бывшего ответственного человека. Виктор решил, что в прежней жизни таксист был парторгом.

4

Гостиница «Москва» сохранила, к удивлению Черноусова, прежнее название (он ожидал, что ее уже переименовали то ли в «Бахчисарайский фонтан», то ли в «Сечь Запорожскую»).

Сообщив, что условия здесь «как везде», таксист, скорее всего, имел в виду – как везде в пределах автономной республики. Вряд ли в тель-авивском «Хилтоне» или эйлатском «Шалом плаза» портье сразу же сообщил бы постояльцу, что «вода бывает после десяти вечера и до десяти утра». Впрочем, если «как везде» означало стоимость, то тут неразговорчивый поклонник в бозе почившей партии оказался прав: с израильского корреспондента немедленно содрали за неделю проживания пятьсот долларов. На его изумление было отвечено:

– А что? Зато у нас все работает. А вот в гостинице «Симферополь» уже две недели, как отключены еще и телефоны в номерах. За неуплату.

– Постояльцы не платят? – не поверил Виктор.

– Почему же? Постояльцы платят. Гостиница не платит. Телефонистам. И водоканалу.

Черноусов некоторое время пытался сообразить, что означает сей парадокс, потом махнул рукой и отправился обживать номер.

Номер оказался просторным и даже опрятным. Дверь на балкон скрывалась белоснежными тюлевыми шторами. Виктор бросил дорожную сумку на диван, сел в кресло и задумался.

Ему совсем не хотелось начинать свое пребывание в родном городе с беготни в поисках информации. А в местный «Сохнут» он, несмотря на распоряжение Когана, вообще не собирался идти. «В конце концов, я и сам знаю, что они ответят на мои вопросы, – вполне резонно подумал Черноусов. – Чего зря ходить? И так напишем».

Он неторопливо стянул с себя куртку, повесил ее в шкаф. Взглянул на часы. Половина десятого. Что же, можно успеть привести себя в порядок. Виктор прошел в ванную и долго принимал душ, потом брился аккуратно и медленно. Скрывалось в этих замедленных действиях некоторое лукавство. Он сознательно отодвигал момент возможных встреч. Возможных, неизбежных. Даже желательных. Но Виктор почему-то боялся этих встреч. Вот и старался делать все медленно и тщательно.

Наконец, он вышел из ванной комнаты, благоухая лосьоном и туалетной водой. Пора было приниматься за дело, в конце концов, не ностальгировать же он сюда приехал. Черноусов тряхнул головой, мгновенно нарушив тщательный порядок только что зализанных мокрых волос, вытащил из сумки записную книжку, полистал. Нашел нужную запись.

Итак, вопрос номер один: где и когда остановится мистер Галлер? О том, захочет ли старик вообще беседовать с пронырливым израильским корреспондентом, Виктор предпочитал не думать.

– Справочная тут не поможет… – задумчиво протянул он. – Обратимся к коллегам, что ли? – он тяжело вздохнул. Ему предстоял самый сложный визит – из тех, которые он намеревался нанести – посещение редакции родной некогда газеты «Коммунистическая молодежь».

– А что? – сказал он задиристым тоном, словно споря с кем-то невидимым. Дурацкая привычка – в состоянии внутреннего дискомфорта постоянно разговаривать вслух с воображаемым собеседником. Даже не дурацкая – болезненная. Но привычки просто так не меняются.

Один из новых черноусовских друзей-израильтян глубокомысленно заметил, что привычку сию он наверняка приобрел в Израиле в период недостаточного знания языка: пытался заполнить недостаток общения собственными силами.

– Не может быть, чтобы меня забыли все, наверняка кто-нибудь да вспомнит, что был, дескать, такой средней руки корреспондент в «Коммунистической молодежи», оказавшийся, правда, впоследствии сионистским гадом и чухнувший в свой Израиль… – Виктор хмыкнул, зачем-то вытащил свой паспорт, раскрыл его. Насколько он знал, в независимой Украине израильское гражданство отнюдь не считалось позорным пятном в биографии. Оставалось надеяться, что и в автономном Крыму – тоже. Вспомнил: год назад ему довелось сопровождать группу молодых парней из Львова, приехавших по какому-то обмену – то ли студенческому, то ли еще какому-то. Черноусов тогда подрабатывал в качестве экскурсовода – благо количество туристов из СНГ в Израиль увеличивалось год от года. Демонстрируя в музее танковых войск под Латруном образцы советских танков, захваченных израильской армией в ходе Шестидневной войны, он шутливо сказал: «А вот эти машины наши захватили у ваших», – как будто сам он был не из «ваших». Туристы добродушно рассмеялись, потом один сказал: «Не у наших захватили, а у москалей. Так им и надо».

Приехав в редакцию, он с удовлетворением констатировал, что и здесь изменилось почти все. Например, называлась бывшая «Коммунистическая молодежь» ныне «Молодежным коммерческим вестником». По коридорам сновали молодые люди с характерными короткими стрижками, в бесформенных пиджаках. Короткая стрижка и накладные плечи превращали голову в подобие небольшого кукиша. Количество сотовых телефонов на душу работающих примерно соответствовало аналогичному показателю Израиля последних лет. Вопрос, рожденный не так давно: «Кто это такие – обладают стриженными затылками, носят на шее цепочки, называют друг друга „братки“ и везде таскаются с мобильными телефонами?» Ответов два: 1) новые русские и 2) израильские солдаты…

На входе сидел плечистый парень в камуфляжной одежде с затейливой нашивкой на рукаве. По израильской привычке Черноусов тут же представил ему возможность заглянуть в сумку.

– Вы к кому? – спросил он, не обращая никакого внимания на сумку.

– К редактору, – ответил Виктор.

– По какому вопросу?

Черноусов молча протянул ему корреспондентскую карточку. Видимо, парню не привыкать было видеть иностранцев. Он равнодушно кивнул и отошел в сторону. Черноусов пошел по коридору, узнавая и не узнавая помещение. Таблички на дверях кабинетов, в основном, оставались прежними. Подойдя к кабинету редактора, он немного помедлил, потом постучал. И услышал: «Войдите!»

Голос был знакомым, но вовсе не тем, который он надеялся услышать. Еще не веря, Виктор толкнул дверь, вошел в кабинет и остановился.

Наталья поднялась ему навстречу.

– Здравствуй, Витенька. Вот не ожидала тебя увидеть, – сказала она.

Странно, что ожидаемое событие – когда оно, наконец, случается – всегда застает человека врасплох.

«Нет, – подумал Черноусов. – Такое, все-таки, происходит только со мною…»

В глубине души он ждал этой встречи. И когда летел в Симферополь, и позже, собираясь посетить редакцию. Единственное, чего он не мог сделать – это позвонить ей по домашнему телефону. Так или иначе, сейчас они стояли – она у письменного стола, он в дверях – и молча смотрели друг на друга.

– Прости, – пробормотал Виктор. – Я не мог предупредить тебя о приезде. Ты как – нормально?…

Ничего более глупого нельзя было сказать десять лет спустя. Тогда, перед внезапным выездом на историческую родину («как быстро, однако, переходишь в мыслях на полузабытую советскую лексику," – подумал он) Черноусов действительно не мог ей ничего сказать. Несмотря на предостережение Лисицкого, он, конечно же, продолжал видеться с Натальей, каждый раз пытаясь излишней веселостью и легкомыслием отвлечься от мыслей об отъезде (безобидное слово; на самом-то деле это было бегство). Она, похоже, чувствовала какой-то подтекст в его странном поведении, но вопросов не задавала. Им даже посчастливилось отдохнуть в Лазоревой бухте – вдвоем, безо всяких друзей-соседей-знакомых, без гитарного рева и пьяного флирта. Наталья расслабилась, словно превратилась в шестнадцатилетнюю беззаботную девчонку. Черноусов же то и дело поглядывал исподтишка по сторонам – не появились ли добры молодцы из желтых „жигулей“. Со стороны это могло бы походить на невроз или даже на манию преследования, не скрывай он тщательно своего настроения.

Впоследствии он анализировал свое поведение с той безжалостностью, на какую способны лишь весьма самовлюбленные люди после серьезного надлома. Черноусов четко определил тогда: он встречался с Натальей наперекор предупреждению шефа вовсе не из-за большой любви, а лишь потому, что женское общество хоть ненадолго – и довольно приятно – отвлекало его от страха. Доведись ему последние дни провести в одиночестве – до Израиля (или даже до Бреста) доехал бы обезумевший трясущийся полутруп.

В последний вечер он сидел в привычном кресле и все время прятал глаза, словно боялся, что его уличат в чем-то предосудительном. Он даже хотел ей рассказать обо всем – в какой-то момент. Но так и не решился этого сделать. И никто не провожал его на поезд «Симферополь – Варшава». Даже потом, в Вене, ожидая самолета на Израиль, Виктор чувствовал себя, пожалуй, самым одиноким – в толпе таких же, как он, испуганных и притихших советских евреев. Может быть, еще и потому, что они все – кроме детей, разумеется – сами приняли решение уехать и отправлялись действительно на родину, хотя и неизвестную, но желанную. Виктор же Черноусов ехал в ссылку, попросту говоря, спасал свою шкуру – подальше от непонятных ему секретов и разъедающего душу страха…

– Нормально, – ответила Наталья. И замолчала. Виктор тоже молчал.

Пауза затягивалась до неприличия, а он не знал, как ее прервать. И спросил:

– Значит, ты теперь редактор? – никаких других вопросов ему в голову не пришло. – А как же Лисицкий?

– В командировке, – ответила Наталья. – В Америке. Он уже три года как бросил газету. Ушел в бизнес, консультирует местных промышленников относительно связей с Западом. Ты его, кстати, успеешь еще увидит, он должен приехать через два дня… Баба Катя умерла, – добавила она, заметно погрустнев. – В прошлом году.

Баба Катя – так называли старейшую сотрудницу редакции Екатерину Захаровну, вспомнил Черноусов. Впервые ее увидев – с гладко зачесанными седыми волосами, в строгом коричневом костюме и с неизменным «Беломором» во рту – он немедленно преисполнился убеждения, что она стояла у истоков не то что «Коммунистической молодежи", но всей коммунистической печати. Во всяком случае, ее вполне можно было представить в подпольной редакции „Правды“ или даже „Искры“, рука об руку с В.И.Лениным. Виктор долго относился к ней с опаской. Но однажды, года три назад, в семьдесят девятом, в редакции произошел скандальный случай. В слове „обком“ наборщик вместо первого „О“ набрал „Е“. А традиционно пьяный отсек (сиречь, ответственный секретарь Валюша Григорьев) этого дела не заметил и подмахнул в печать к тихой радости всех местных диссидентов. Естественно, сверху последовало гневное указание разобраться с „ЧП“. Разбирались долго, скучно, идеологично. Пока не встала Баба Катя и не сказала:

– Ну да, ну грубо. Но ведь по существу верно!

Собрание онемело. Потом медленно сползло со стульев. Валюше влепили выговор и поперли из отсеков, но все-таки на работе оставили. А Черноусов, наконец, понял, за что его подруга нежно любила квазипартийную мадам.

– В общем, только кажется, что я работаю в той же газете, – сказала Наталья. – Многое изменилось. И мы, кстати, теперь не «Коммунистическая молодежь», а «Молодежный коммерческий вестник». Символично, правда?

– Да уж… А почему столько охраны в коридоре? – спросил Виктор.

– А мы сейчас занимаем только четыре комнаты на этаже. Остальное сдано в аренду. Разным фирмам.

– Понятно… Значит, «Коммерческий вестник». Хорошо звучит. Что ж, раньше молодежь призывали к строительству коммунизма, теперь – к строительству капитализма. Главное – призыв. Не вижу особой разницы… – он замолчал, не очень представляя себе, о чем же говорить дальше. Лучше всего было сразу же перейти к делу. Видимо, Наталья поняла его состояние и сама пришла на помощь.

– Хорошо выглядишь, – сказала она. – Ничуть не постарел. Борода тебе идет. А я вот…

– Ну что ты, Ната, – заторопился Виктор. – Я просто разучился разговаривать с женщинами. Ты прекрасно выглядишь. Даже помолодела.

– С женщинами ты и не умел разговаривать, – сказала Наталья. – И комплименты говорить не умел. И не умеешь.

– Да, наверное…

– А я ведь так и не знаю, почему ты вдруг исчез, – сказала Наталья после паузы. – Степаныч что-то такое рассказывал невнятное.

– Внятно и не расскажешь, – Виктор почувствовал себя неуютно. Что мог рассказать ей Лисицкий тогда, и что мог рассказать ей сейчас он? И писем он не писал ни разу.

– Даже сейчас внятно не расскажешь?

– Ну… – ему очень не хотелось говорить. Наталья поняла и переменила тему:

– Давно приехал?

– Сегодня утром, прямым рейсом.

– Отпуск? Или по делам?

– По делам. Работа, – ответил он. – Мы с тобой, по-прежнему, коллеги, Наташа. Я корреспондент израильской газеты «Ежедневная почта». И приехал в Крым, потому что сюда завтра должен прилететь некто Реймонд Галлер. Знаешь такого?

– Конечно, – ответила Наталья, глядя на нежданно объявившегося старого друга с новым интересом. – Я тоже его жду.

– Мне нужно проинтервьюировать его. Собственно, я летел в Москву. После визита нашего премьера там собираются подписать кучу разных соглашений. Мистер Галлер – консультант нашей торгово-промышленной делегации. А я вхожу в пресс-группу. Вот… хочу расспросить его до официальных пресс-конференций. Конкуренция, сама понимаешь. Мой шеф хочет завалить наповал прочих газетчиков: те только еще будут интервьюировать старика, а наша «Ежедневная почта» уже опубликует его суждения, – Черноусов улыбнулся. – Полезно, все-таки, вечерами смотреть телевидение. Я вот услышал в новостях, что он собирается заехать в Симферополь – и сразу же предложил изменение маршрута.

– И ты сделал такой крюк только для того, чтобы проинтервьюировать этого мастодонта? – недоверчиво спросила Наталья.

– Человек предполагает, а начальство располагает, – он развел руками. – Если газета платит, почему бы не побывать в местах молодости?

Недоверчивости в ее глазах не убавилось, но она промолчала.

– У меня к тебе просьба, – сказал Виктор. – Секретарь старика не пожелал мне ответить, где он здесь остановится. Ты случайно не знаешь?

– Случайно знаю, – ответила она. – Я сама собиралась с ним встретиться. С той же целью, что и ты. У Галлера есть интересы в местном бизнесе.

– Да, я слышал. Какая-то компания. «Юг-Финансы-2000», да?

– Ты слышал об этой компании? – спросила Наталья.

– Только по телевизору. Так что же? – напомнил Виктор. – Скажешь, где он остановится?

– Сделаем проще, – она секунду подумала. – Я просто могу взять тебя с собой.

– Правда? – Черноусов искренне обрадовался. – Когда?

– Послезавтра утром. Он останавливается в гостинице «Украина». Подходи к двенадцати часам прямо в вестибюль. Я тебя там встречу.

– Спасибо. Думаешь, он нас примет?

– Примет, не беспокойся.

– Ну, класс…

Очень легко говорить с человеком о делах. И очень трудно – о личном. Особенно, если ты не виделся с этим человеком около десяти лет.

– Ты замужем? – спросил Черноусов, заметив у нее обручальное кольцо.

Она кивнула и в свою очередь спросила:

– А ты женат?

– Нет, как-то не получилось… – он неловко засмеялся. – Все как-то…

Наталья хотела еще что-то спросить, но тут зазвонил телефон. Она взяла трубку, послушала, потом с сказала:

– Да, сейчас приеду.

– Что ж, пойду, не буду тебя задерживать, – он поднялся, чувствуя явное облегчение. – Еще увидимся. Погуляю пока, навещу старых друзей. Не слышала, как там Игорек Родимцев?

– Родимцев? – Наташа покачала головой. – Ой, не советую тебе с ним встречаться.

– Это почему же? – Черноусов удивился, потом вспомнил о Родимцевской слабости, понимающе кивнул. – Не просыхает? Белая горячка?

– Если бы! – Наталья тяжело вздохнула. – Он, видишь ли, как раз наоборот. Бросил пить. Лет пять назад, или около того.

– Ну и слава Богу, – сказал Виктор. – А то бы все мозги пропил.

– Боюсь, что он это успел сделать до того, как бросил. Ты там, в своем Израиле, об организациях вроде «Памяти» слышал?

– Конечно.

– Ну вот. Игорек теперь у таких. Он, понимаешь ли, теперь всех убеждает в том, что это жиды спаивали русский народ. И его в частности. И особенно опасны те из них, которые тайные. Скрывающие истинную свою национальность. Как например, бывший его друг Виктор Черноусов. Игорек у нас птица важная. Редактор газеты «Южнорусское возрождение», – она с любопытством посмотрела на Черноусова. – Видишь, я была права. Он мне никогда не нравился.

– Верно, а я вот его любил… – растерянно сказал Виктор. – Во всяком случае, считал если не другом, то близким приятелем… Да, дела. Чего только не случается на свете… Как интересно, – Черноусов оживился. Ему в голову пришла, как он полагал, превосходная мысль. – Слушай, это же то, что мне надо! – возбужденно заговорил он. – Материал, можно сказать, прямо в руки идет. Привезу домой интервью с редактором антисемитского издания. Сказка! Миша Коган мне руки лобызать будет… Миша Коган – мой редактор, – пояснил он зачем-то. Наталья кивнула. – Где находится его редакция? – спросил Черноусов.

– В клубе, недалеко от Детского парка, – ответила Наталья. – Бывший клуб завода Кирова. Помнишь?

– Конечно. Очень удачно, там рядом была мастерская Маевского. Можно будет заодно навестить и Верещагина. Он переехал, не знаешь?

– Мастерская там же, – ответила Наталья. – Между прочим, Маевский сейчас в моде. Заказы, зарубежные выставки.

– Ну-ну, – сказал Черноусов. – Может, и он со мной не станет разговаривать?

– Люди меняются, – сказала она. – Десять лет – срок немалый.

В этом можно было усмотреть скрытый намек. А можно было – констатацию факта. Черноусов предпочел последнее. Он неопределенно улыбнулся, поднял руку в прощальном жесте и вышел из кабинета. «Почему я не спросил, за кого она вышла замуж? – подумал он. И сам же ответил: – А какая мне, в сущности, разница?»

5

Трясясь в битком набитом автобусе по извилистой дороге от редакции в центр (его угораздило сесть не на прямой маршрут, а на новый, идущий вкруговую чуть ли не через все окраинные районы), Виктор переключился с мыслей об изменениях в жизни бывшей своей подруги на известие о метаморфозе, приключившейся с Игорем. Сказанное Натальей Черноусова огорошило и заставило еще раз почувствовать, что прошло десять лет. Наверное поэтому, отправляясь на поиски газеты «Южнорусское возрождение», он с большим вниманием смотрел по сторонам, подмечая признаки нового, появившиеся на улицах некогда родного города.

Если степень независимости государства определяется степенью бардака в нем, то Крымская автономия вполне могла претендовать на место в ООН. В этом Черноусов успел убедиться, пока добирался до редакции. Начать с того, что в течение очень короткого времени он видел целых три государственных флага (даже четыре, поскольку «молоткасто-серпастый» тоже присутствовал). Или же (кстати о времени) попробуй разобраться, чье именно декретное время действует на территории Крыма. На улицах с интервалом примерно двадцать метров стояли аккуратные белые домики на колесах. Он не сразу понял, что это, ему даже пришло в голову, что в домиках расселили вернувшихся крымских татар – вроде того, как в Израиле одно время расселяли репатриантов из Эфиопии в караванных поселках. Оказалось, белые домики – пункты обмена валют. В каждом сидела скучающая девица, рядом с крутошеим и низколобым телохранителем в псевдоадидасовском спортивном костюме. На картонных табличках, выставленых в окошках, от руки были написаны курсы валют – долларов, марок и российских рублей. С некоторым разочарованием Виктор отметил полное отсутствие интереса к родным израильским шекелям.

В газетных киосках «Южнорусского возрождения» не оказалось. Черноусову посоветовали подойти к Верховному Совету.

– Там бабки всей этой макулатурой торгуют, – неохотно объяснила одна из киоскерш.

Виктор последовал ее совету. Действительно, возле «пентагона», как с давних времен называли здание Крымского обкома партии, превратившегося в одночасье в приют Верховного Совета Республики Крым, несколько пенсионерок стояли с пачками газет, осененные красными советскими и красно-бело-синими крымскими флагами. Торговля у них шла вяло. Граждане предпочитали жвачку и сигареты из соседних киосков духовным исканиям местных и московских националистов. Старушки, стоя под плакатом «Крым был, есть и будет российским», скучали.

Появление Черноусова-Флейшмана и его желание купить одиозную газету вызвало оживление в их рядах. Старушки немедленно окружили чудака и принялись наперебой предлагать «Завтра», «Русский порядок» и тому подобные издания. Откровенно семитская внешность покупателя их ничуть не смутила.

Закупив полную сумку тошнотворной писанины и заслужив горячую благодарность (Черноусов думал, что только типично еврейский болезненный интерес к антисемитам поддерживает существование черносотенной печати в СНГ), Виктор зашел в ближайшее кафе, чтобы за столиком просмотреть родимцевское детище.

Набранные славянской вязью буквы заглавия занимали добрую половину первой полосы. Ниже значилось: «Издание национально-патриотического союза Республики Крым. Выходит 1 раз в месяц.»

Под заголовком была помещена статья редактора – И.А.Родимцева. Статья была посвящена проблеме алкоголизма в нынешнем постсоветском пространстве (видимо, тема вызывала у автора сладкую ностальгическую дрожь). В писанине чувствовался определенный профессионализм. Во всяком случае, появление еврейских фамилий в отрицательном контексте шло по нарастающей, к концу вызывая ощущение свершившейся катастрофы: потомки Авраама, Исаака и Иакова благополучно разжижили алкоголем мозги у потомков Добрыни Никитича и Алеши Поповича, и теперь брали последних, можно сказать, голыми руками.

– Охренел Игорек… – чуть обалдело пробормотал Черноусов. – Чемпион мира по фехтованию на шапирах…

На оставшихся трех полосах шла унылая и достаточно традиционная для изданий подобного рода мешанина из разоблачения происков еврейского капитала, зверств еврейских комиссаров времен гражданской войны и ностальгических воспоминаний о светлом нееврейском прошлом пращуров-славян. Все это густо заправлялось мистикой, астрологией и какими-то невнятными безадресными угрозами. Единственным, что Черноусова поразило по-настоящему, были карикатуры известного израильского художника О.Шварцбурга, перепечатанные из израильских газет (естественно, без подписи), – как острое и хлесткое разоблачение все тех же еврейских козней.

После выходных данных на последней странице значилось: «Редакция благодарит патриотически настроенных бизнесменов, оказавших финансовую поддержку нашей газете».

«Интересно, кто эти бизнесмены? – подумал Виктор. – И вообще: это благодарность или призыв? Как это было? „Мы голосуем за блок коммунистов и беспартийных“. В смысле: голосуйте!».

Свернув газету и допив одним глотком быстро остывший кофе, он направился на встречу со старым приятелем.

6

Клуб завода Кирова стал за время его отсутствия приютом доброй дюжины различных организаций. В табличках, вывешенных у входной двери, можно было запутаться. Черноусов отыскал нужную, на которой тяжеловесной славянской вязью значились «Южнорусское возрождение» и номер комнаты, и пошел в указанном направлении.

У обитой дерматином двери стоял юноша в камуфляжной форме с бдительным выражением лица. На заправленные в высокие армейские ботинки брюки были нашиты широкие красные полосы, долженствовавшие, как понял Черноусов, обозначать казачьи лампасы. Рукав украшала красно-черная траурная повязка.

Заметив, что Виктор собирается войти, юный казак быстро преградил ему путь и поинтересовался, кто он такой. Услышав, что охраняемую им газету посетил живой представитель жидо-масонских кругов из самого Израиля, охранник, похоже, на мгновение лишился дара речи. Веснушчатое его лицо пошло красными пятнами, он даже вспотел.

– По к-какому вопросу? – наконец, выдавил он из себя.

– Интервью, – безмятежно пояснил Черноусов. – Я представляю здесь тель-авивскую газету «Ежедневная почта». Хочу побеседовать с господином Родимцевым.

Казак зачем-то заглянул посетителю за спину, ожидая, видимо увидеть затаившуюся толпу сионистских агентов с кривыми носами и носообразными ножами за пазухой.

– Вам придется подождать, – сурово заявил он. – Игорь Анатольевич сейчас занят. Я доложу… – бдительный страж помедлил несколько секунд, решая, стоит ли покидать свой пост в присутствии столь опасного субъекта, каким, безусловно, являлся израильский корреспондент, потом исчез за дверью. Через мгновение он вернулся.

– Игорь Анатольевич вас примет, – сообщил он. Черноусов поблагодарил и поинтересовался, что символизирует красно-черная повязка на его рукаве.

– Трагедию России, – величественно ответил юноша. Виктор понимающе кивнул.

Дверь приоткрылась, чья-то голова высунулась в коридор и что-то невразумительно буркнула часовому. Тот сдержанным кивком позволил корреспонденту войти.

Помещение редакции «Южнорусское возрождение» напомнило Виктору инфернально-провинциальные музеи прошлого. «Музей „По следам боевой и трудовой славы Полупердищенского колхоза, – подумал он. – Имени товарища Вампира Николаевича Дракулы. Что-то в этом роде.“ Ободранные стены, бархатные знамена с двуглавыми орлами. Огромный портрет государя-императора, рядом – чуть поменьше – почему-то Владимира Жириновского. Так сказать, Маркс и Энгельс современных правых. Присмотревшись, Виктор заметил на портрете Жириновского автограф. На портрете Николая Александровича автограф, естественно, отсутствовал.

Под портретами стояли два стола с компьютерами, на которых работали столь привычные для любой редакции очкастые мальчики. Когда вошел Черноусов, они немедленно прекратили возню и как по команде вперились в него очками.

Черноусов огляделся по сторонам в поисках редактора. Того в комнате не оказалось. Виктор открыл было рот, чтобы спросить – где, собственно, обитает господин Родимцев, как открылась еще одна дверь (Виктор принял ее за дверцу стенного шкафа) и оттуда выплыл Игорек.

При виде гостя он остановился как вкопанный, щеки его надулись – набрав полные легкие воздуха, чтобы достойно приветствовать зарубежного гостя, он забыл сделать выдох.

Черноусову стало его жалко. Он негромко сказал:

– Вольно. Можно выдохнуть и оправиться.

Родимцев шумно выдохнул:

– Т-ты?!

– Почему бы и нет? – Виктор огляделся по сторонам, пододвинул стул, не дожидаясь разрешения сел. Родимцев осторожно, спиной отошел к письменному столу, опустился в кресло. Виктор извлек из сумки диктофон, блокнот и ручку и изобразил на лице обаятельную (как ему казалось) улыбку:

– Итак, господин Родимцев, не будете ли вы любезны ответить на вопросы, интересующие читателей нашей газеты?

Глядя на Черноусова все теми же изумленно округленными глазами, он растерянно спросил:

– К-какой газеты?

– Разве вам не передали? Я представляю тель-авивскую газету «Ежедневная почта». Поскольку «Южнорусское возрождение» уделяет большое внимание еврейскому вопросу, естественно, израильским читателям интересно послушать вас, – Виктор извлек из сумки купленный номер и аккуратно разложил его на свободном стуле рядом с собой.

Движения господина Родимцева, когда он огибал свой монументальный стол и погружался в глубокое кресло, напоминали движения лунатика. Тем не менее, взглянув на изумленных своих сотрудников, нечеловеческим усилием воли он сумел придать своему лицу выражение значительности и даже нашел в себе силы изобразить величественно-милостивую улыбку венценосца – по отношению к интервьюеру:

– Слушаю вас.

Интервью началось. Кроме интереса клинического (богатейший материал по теме «Последствия длительного воздействия алкоголя на психику человека в репродуктивном возрасте»), оно не могло породить ничего иного. Господин Родимцев довольно бегло пересказал учебник «История СССР» для 5–7 классов средней общеобразовательной школы, к изучению которого подошел вполне творчески, а именно: заменив слова «феодал», «крепостник», в дальнейшем – «капиталист» – словом «еврей».

Всю эту ахинею – включая скрупулезный разбор фамилий-имен-отчеств нынешних политиков СНГ – Игорек нес с абсолютно серьезным видом. Точь-в-точь так же он обычно нес ахинею при старых дружеских встречах, кои вспоминались Черноусовым с изрядной долей тоски. Виктору даже показалось, что сейчас он сам себя прервет, рассмеется и объяснит, зачем вдруг решил повалять дурака.

Но нет, интервью продолжалось, Родимцев вещал, Черноусов делал вид, что слушает. Иногда задавал вопросы.

Когда редактор «Южнорусского возрождения» обвинил евреев в поощрении торговли слоновьими бивнями и, соответственно, в фактическом уничтожении богатейшей фауны Африканского континента, у Виктора в голове начало мутиться. Он кротко спросил:

– Динозавров тоже мы истребили?

Родимцев запнулся на мгновение, потом взглянул на часы и сказал – несколько иным тоном:

– Извините, больше я не могу уделять вам внимания.

– Благодарю вас, – сказал Черноусов, сворачивая записывающую технику. – Мне все-таки интересно: что могут представлять собою взгляды бизнесмена – крупного, по вашим словам, – фактически финансирующего газету, подобную вашей, – пожалуй, это был единственный вопрос, который его действительно интересовал. – По старой дружбе, Игорь Анатольевич: организуйте мне рандеву с этим… как бишь его?

– Смирнов, – подсказал Родимцев. – Андрей Васильевич Смирнов, вице-президент компании «Юг-Финансы-2000». Должен сказать, одна из крупнейших компаний в Крыму.

Черноусову показалось, что он ослышался.

– Простите, я не успел записать, – сказал он, – как называется компания?

– «Юг-Финансы-2000», – повторил Родимцев.

Та самая компания, с руководством которой должен был встретиться интересующий Черноусова Реймонд Галлер. Исходя из еврейского происхождения господина Галлера, да плюс его прошлые прокоммунистические (в терминологии господина Родимцева, сионо-масонские) симпатии, ситуация становилась весьма пикантной. Грех было бы не воспользоваться ею.

– Так что, господин Родимцев? – Черноусов улыбнулся, постаравшись придать своему лицу откровенно просящее выражение. Родимцев надулся от гордости и сказал:

– Ладно, сейчас устроим.

Действительно, устроил. Выйдя из ДК имени Кирова, Виктор зашагал в центр, ободренный обещанием господина Смирнова уделить ему пятнадцать минут своего драгоценного времени. По дороге он ломал себе голову: показалось ему, что звезданувшийся на патриотической почве Родимцев ехидно ему подмигнул или не показалось? Вопрос так и остался нерешенным, когда впереди замаячил искомый объект журналистских исследований господина Флейшмана. Собственно говоря, Виктор собирался – коли такая возможность представилась – поговорить с местным бизнесменом отнюдь не только о финансировании фашистского листка. Просто расспросить его о тенденциях развития постсоветской экономики – если этот человек вообще способен будет ответить на такие вопросы…

Крепкие парни в темно-зеленых бесформенных пиджаках – охрана центрального офиса компании – не осматривали его вещей. Только спросили: «По какому вопросу?» – и, услышав, что посетитель договорился с вице-президентом о встрече, очень любезно объяснили ему, где именно находится его кабинет. Виктор поблагодарил и поднялся на второй этаж.

Офис «Юг-Финансы-2000» производил впечатление. Во всяком случае, немногие известные Черноусову израильские фирмы могли бы похвастаться такой роскошью отделки служебных помещений. Да и выбор самого здания – отреставрированного двухэтажного особняка конца ХIХ века – свидетельствовал о хорошем вкусе хозяев.

Виктор вошел в приемную, отделанную панелями красного дерева. Ему ослепительно улыбнулась секретарша, больше похожая на фотомодель. Черноусов назвал себя, она с той же улыбкой просмотрела какие-то списки, кивнула и жестом пригласила его войти.

Он вошел. Кабинет, так же, как и приемная, был отделан деревянными панелями и устлан коврами. Стены украшали картины – явно несовременных художников. Черноусов не был большим специалистом в живописи, но античные мотивы и темный колорит полотен говорили о хорошем вкусе и приличных деньгах владельца. Здесь не было, конечно, мастеров первого ряда, но почти наверняка – приличные художники XVIII–XIX веков, в основном – западноевропейских школ.

Письменный стол стоял не напротив двери, а несколько в углу, ближе к высокому стрельчатому окну. Стол также представлял собою подлинное произведение искусства из темного мореного дерева с литыми бронзовыми ручками и зеленым сукном. Вице-президент компании «Юг-Финансы-2000» господин Смирнов сидел в удобном кресле и что-то писал. Видимо, он не слышал, что дверь отворилась. Картина, висевшая над ним, показалась Черноусову смутно знакомой – то ли по какой-то выставке, то ли по какому-то альбому. Впрочем, он недолго рассматривал картины и старинную мебель – в конце концов, не в музей пришел. Виктор негромко кашлянул. Вице-президент «Юг-Финансы-2000» тут же поднял голову.

– Проходите, – сказал он с любезной улыбкой. – Прошу, садитесь, господин?… – сказано было с вопросительной интонацией.

– Зеев Флейшман, – представился Виктор. – Корреспондент газеты «Ежедневная почта». Тель-Авив.

Господин Смирнов покивал все с той же любезной улыбкой. Черноусов прошел к предложенному креслу и сел. Он тоже сел.

– Вы хотели задать мне несколько вопросов, – сказал вице-президент «Юг-Финансов», возвращаясь на место. – Весь внимание. Мне еще не приходилось беседовать с представителями израильской прессы.

Черноусов извлек из сумки диктофон, положил его перед собой, ближе к собеседнику. Смирнов посмотрел на черную коробку, на микрофон, перевел взгляд на корреспондента:

– Слушаю вас.

– Из России и других государств СНГ то и дело доходят вести о заказных убийствах, криминальных конфликтах, колоссальных размерах коррупции… – начал Виктор и запнулся. Тема преступности вдруг показалась ему не совсем тактичной, хотя именно солидный и богатый кабинет крымского бизнесмена навел на мысли о преступности. Тем не менее, журналист решил продолжить. «Коган же просил что-нибудь о мафии, – мысленно оправдывался он перед самим собой. – Вот пусть и получит мнение об этом местного предпринимателя».

Смирнов поощрительно улыбнулся, словно приглашая не стесняться. Эта улыбка вызвала у Черноусова странное чувство: словно он уже видел где-то эту улыбку и ее обладателя. «Дежа вю, – решил он. – Картину видел, мебель видел, хозяина видел…»

– Что-то не так? – спросил Смирнов.

– Нет-нет, все в порядке. Формулирую вопрос.

– А вы не формулируйте, – посоветовал вице-президент. – Говорите, как в голову приходит. Слова сами расставятся, поверьте.

– Ладно, – Черноусов засмеялся. – Давайте по вашему методу… Так вот – о криминальных новостях СНГ. Все это вызывает серьезное подозрение относительно того, что современный бизнес в постсоветском пространстве в значительной степени криминализован. Вы представитель деловых кругов. Что вы сами об этом думаете?

Улыбка Смирнова оставалась безмятежной.

– Болезни роста, – ответил он. – Болезни роста, через которые проходили все государства. «Этап первичного накопления». Вы, надеюсь, читали Диккенса? (Черноусов кивнул.) Вот, видите. Как там звали этого… Урия Хип? Так что, сомнительное разнообразие методов, как-то: разгул уголовщины, рост капиталов, нажитых путем неправедным, убийства конкурентов, подкуп чиновников имели места и в чопорной Англии, и в знойной Испании. То же, что и в России. Только там это прошли триста лет назад, двести. Кое-где – сто лет назад и даже меньше. А у нас – сейчас. Ничего нового. Советская власть вырвала Россию, Украину и прочие республики из цепи «нормальных» капиталистических государств. Теперь вот наверстываем упущенное.

– Интересно, – вежливо заметил Черноусов. – И что же – долго должно продлиться это первичное накопление? Мы доживем до цивилизованных норм? Или нет?

– Кто знает, – Смирнов откинулся в кресле и смотрел на корреспондента с нескрываемым удовольствием. Похоже, ему очень нравилось философствовать перед иностранцем. – Кто знает, господин Флейшман. Может быть, и доживем… Подрастает новое поколение. Как бы ни был отец беспринципен и даже преступен, своему сыну он постарается дать приличное образование. Отправит его учиться куда-нибудь в Гарвард, Кембридж. Или к вам, в Иерусалим, я слышал, тамошний университет котируется очень высоко.

– Культурный капитализм победит в сегодняшней России руками нынешних отпрысков «новорусских» семейств, – не спрашивая, а подсказывая, произнес Черноусов. И вновь будто ложная память колыхнулась эхом. Что-то знакомое почудилось ему – нет, не в рассуждениях сидевшего напротив человека с гладкой маловыразительной внешностью. Но вот некоторые интонации его мягкого негромкого голоса вызывали несколько неприятное ощущение – словно с ними был связано нечто зыбкое и опасное. Причем связано не в сегодняшнем дне, а где-то в прошлом. «Переезд плохо действует на нервную систему, – подумал Виктор. – Расколем Когана на поездку к Мертвому морю, подлечиться.» Вслух он спросил:

– Вы полагаете, надежда в подрастающем поколении?

– Почему бы и нет?

Черноусов покачал головой.

– На днях я получил письмо от своего старого друга, – сказал он. – Он живет в Москве, преподает в одном из тамошних вузов. Среди прочих, в числе его студентов имеются и дети «новых русских» – те самые, на которых вы возлагаете большие надежды… Так вот, друг мой в письме, будто веселую шутку, рассказывает, что не так давно ему сломали челюсть: не ту оценку поставил на сессии одному из студентов. Будущему юристу, кстати. И это не единичный случай. У меня как раз в то же самое время гостил еще один мой товарищ с женой. Жена – преподаватель. Я им пересказал письмо. «Это что, – заметила она. – Тут хоть из-за оценки. А мне пригрозили за то, что одному такому вот балбесу (кстати, совсем неплохо учившемуся) и порекомендовала вести себя на уроках приличнее. На следующий же день в школу заявились двое мордоворотов, присланных любящими родителями, и посоветовали сменить тон…» Вот вам и поколение, – ему доставило удовольствие заметить на лице собеседника мимолетное раздражение. Но Смирнов не дал этому чувству прорваться.

– Издержки, – повторил он. – Болезни роста.

– У вас есть дети? – зачем-то спросил Виктор.

– Увы, – вице-президент развел руками. – Но я и не отношу себя к тем, о ком шла наша беседа. Это ведь все теория, я просто объяснял вам некоторые стороны сегодняшней действительности. Что же до нас, господин Флейшман, до нашей фирмы, то смею вас заверить: в деятельности компании «Юг-Финансы-2000» нет ни малейшего привкуса уголовщины.

– Знаете, – сказал Черноусов несколько раздраженно, – не думаю, что вы правы… – он понимал, что ведет себя вопреки всем профессиональным правилам, вступая в диспут с интервьюируемым. Но удержаться не мог. – Вот я живу в гостинице. Посетителей не так много, но большинство из них – явные уголовники.

– Можно подумать, у вас во Израиле нет своей мафии, нет своих преступников, – добродушно заметил Смирнов.

– Есть, – ответил Черноусов. – Но, видите ли, в Израиле они никогда не останавливаются в отелях, где останавливаются люди из других кругов. Мы с ними как бы ходим по разным сторонам улицы.

– Что ж поделаешь, – Смирнов улыбнулся со смирением, граничащим с издевкой. – Мы пока не построили других улиц. Все ходим по одной… Есть еще вопросы?

– Есть, – сказал Виктор, наклоняясь к микрофону. Он чувствовал себя неловко. Главное – непонятно было, что именно послужило поводом его фактического срыва. Ведь не выставленное же напоказ богатство, в конце концов. «Тоже мне, классовая ненависть вдруг прорезалась," – обругал он себя. И решил в дальнейшем выдерживать академический тон. – Как вы полагаете, – почему так много частных предприятий в СНГ переживают банкротства? По количеству подобных событий на душу населения посткоммунистические страны удерживают прочное первенство…

– Верно, – Смирнов согласно кивнул. – Примерно так же, как лет пять назад число всевозможных бирж в Москве превышало все мыслимые пределы, а три года назад то же самое можно было сказать об инвестиционных фондах. Вас интересует, почему так происходит?

Черноусов кивнул и пододвинул микрофон вице-президенту «Юг-Финансы– 2000».

– Объяснений тому несколько, – сказал Смирнов. – Кстати, журналисты почему-то чаще всего предполагают злой умысел руководства компаний.

– А это не так? – спросил Черноусов. Поддерживая разговор, он помимо собственного желания по-прежнему пытался понять, кого же все-таки напоминает этот человек. Смутное воспоминание несло на себе отпечаток чего-то неприятного и даже опасного. Но он никак не мог ухватить за ниточку и извлечь нужный образ из захламленного чердака, в который превратилась его перегруженная событиями память.

Между тем, Смирнов увлеченно излагал свои мысли по поводу эпидемии банкротств.

– Подозревать всех и вся в злых умыслах – все равно, что видеть во всем происки жидо-масонов – уж извините, господин Флейшман, – говорил он. – Спору нет – и такое случается.

– Что случается? – спросил Черноусов. – Происки жидо-масонов?

Смирнов улыбнулся.

– Нет, я о злых умыслах бизнесменов СНГ, – объяснил он. – Например, создается финансовая компания в форме общества с ограниченной ответственностью. Несколько лет вполне успешно функционирует, затем заявляет о своем банкротстве. И владельцы-соучредители в один прекрасный день просто исчезают. Вместе с деньгами, естественно. Их разыскивают. Далеко не всегда успешно.

Черноусов поощряюще кивнул.

– Но есть гораздо большее количество случаев, когда все происходит против воли владельцев, – продолжил Смирнов. – Просто эти владельцы не очень себе представляют, что нужно делать. Интенсивно работать они не умеют. Для этого нужно действительно знать очень многое из того, о чем они и не слышали. Оставаться на месте нельзя – во-первых, экономические законы неумолимы: если предприятие не увеличивает обороты, оно неминуемо гибнет. А во-вторых, они и сами ни за что не откажутся от возможности личного обогащения. Остается экстенсивное развитие. То есть – простое увеличение количества торговых точек, например. А торговые точки стоят на территории, а территории уже поделены между преступными кланами, и вторжение в чужую сферу влияния приводит к войне между ними. С отстрелами конкурентов, поджогами, похищениями и прочими прелестями.

– Вы хотите сказать, что в большинстве случаев банкротства в последнее время в России и странах СНГ являются всего лишь результатом непрофессионализма руководителей и владельцев мощных компаний? – уточнил Виктор.

– Точно так, – Смирнов кивнул. – В самую точку.

«Собственно, откуда ему взяться-то, профессионализму? – подумал Черноусов. – Бытие определяет сознание. А прежнее бытие – как там в „Джентльменах удачи“ говорил Евгений Леонов? „Украл, выпил, в тюрьму. Украл, выпил, в тюрьму. Романтика!“

Черноусову начала казаться любопытной теория, которую развивал собеседник.

– Где же профессионалы? – спросил он вслух.

Смирнов развел руками.

– Где угодно, – он засмеялся широко и искренне. – В том числе, и в вашем Израиле. И в США. И в той же России. И на Украине. С одной, кстати говоря, общей чертой жизни. Все они сегодня не у дел.

– А себя вы к кому относите? – спросил Черноусов.

– Себя? – Смирнов с удовольствием огляделся. – А как вы думаете?

И как раз в этот момент Виктор, наконец, узнал хозяина кабинета. Это было подобно разряду электрического тока.

Потому что вице-президент компании «Юг-Финансы-2000», человек, финансировавший фашистский листок бывшего черноусовского друга, человек, ожидавший встречи с богатым американским евреем Реймондом Галлером, человек, у которого Виктор собирался взять интервью для тель-авивской газеты «Ежедневная почта», действительно был ему знаком.

К сожалению.

Виктор очень надеялся, что их первая и единственная встреча – в охотничьем домике между Лазурным и Ялтой – была последней. Увы, он ошибался.

Господин Смирнов посмотрел на него. И Виктор понял: он тоже узнал своего собеседника. Почти наверняка – раньше Черноусова.

В уголках чуть прищуренных глаз хозяина кабинета таилась нехорошая усмешка. Он теперь почти открыто наслаждался неожиданно повторившейся ситуацией: он хозяин положения, а посетитель – беспомощная игрушка. И пауза в разговоре затягивалась по его воле.

Губы Смирнова растянулись в улыбке.

– Кока-кола? – спросил он. В голосе тоже звучала насмешка. – Минеральная вода? Может быть, немного коньяку?

Черноусов механически подумал, что коньяк ему не повредит, и молча кивнул. Смирнов подошел к угловому бару, плеснул коньяку в два пузатых бокала. Любезно протянул один гостю.

– Что ж, за встречу, – сказал он. – За старых знакомых.

Виктор проглотил маслянистую жидкость с крепким запахом и даже не почуствовал. Только на мгновение обожгло пищевод. Он зажмурился.

– Я вижу, у вас больше нет вопросов, – сказал Смирнов.

Эта фраза встряхнула Черноусова. «Какого черта, я на работе– Продолжим интервью».

– Вы решили прервать наш разговор? – спросил он, не двигаясь с места.

– Вовсе нет, – ответил Смирнов, вновь усаживаясь в кресло. – Вовсе нет… – он посмотрел на часы. – Я нахожу в нашем разговоре много поучительного и интересного. Так что – прошу, можем продолжить.

Виктор щелкнул клавишей и снова повернул микрофон в его сторону:

– Господин вице-президент, у нас в Израиле озабочены ситуацией, при которой неконтролируемая украинскими и российскими властями продажа имущества Черноморского флота может привести к продаже оружия террористическим организациям, в том числе и на Ближнем Востоке.

– Наша компания не занимается подобными вещами, – ответил Смирнов с прежней улыбкой. – Мы стремимся привлечь средства зарубежных инвесторов для развития инфраструктуры курортной зоны Крыма. Что же до оружия – ничего не могу сообщить. Не владею информацией.

Черноусов вспомнил о поводе своего сегодняшнего визита – о газете некстати протрезвевшего Родимцева:

– Скажите, не кажется ли вам нелогичным просить кредиты у международных фондов, искать зарубежных инвесторов – в том числе, среди крупных бизнесменов еврейского происхождения – и одноременно поддерживать крайне националистические, откровенно антисемитские издания типа «Южнорусского возрождения»? – спросил он.

– Не кажется, – ответил Смирнов. – Деньги – деньгами, идеология – идеологией. Наши нынешние так называемые националисты – идеалисты, господин Флейшман. Люди, действительно болеющие за величие России. Вам, иностранцам, этого не понять. Имеются, безусловно, передержки, но в основе это здоровое движение.

Виктора раздражала его полуулыбка. «Хорошо бы заставить его перестать улыбаться», – подумал Виктор. Алкоголь приободрил его и добавил храбрости. Или нахальства. Он спросил, стараясь сохранить нейтральную интонацию:

– Что вы думаете об участии бывших спецслужб СССР в нынешних процессах? Например, офицеры КГБ становятся во главе коммерческих предприятий.

Улыбка не исчезла, но теперь казалась приклеенной.

– Нам следует избавляться от стереотипов. Они тянутся из прошлого, из времен холодной войны, – сказал господин Смирнов. – Вам следует знать, господин Флейшман, что офицеры КГБ, в известной степени, представляли элиту тогдашнего общества. Хотя бы в силу информированности. К слову, об этом писал еще академик Сахаров, а он к поклонникам данного учреждения не относился… Да, – произнес он задумчиво, – всех нас держит прошлое. Хорошо, когда хватает сил перечеркнуть его. Жить настоящим. Сегодняшним днем, его проблемами. Верно?

Сказано было с намеком.

«А ведь я был прав тогда, – подумал Черноусов. – Эти тоже работали на КГБ…»

– Ну, – Смирнов поднялся, – не смею больше задерживать. Рад был бы уделить больше внимания, но увы, – он огорченно развел руками, – дела, дела… Всего хорошего. Долго ли собираетесь пробыть в наших краях?

– Думаю, неделю, – ответил корреспондент.

– Понятно, – Смирнов протянул гостю руку. Черноусов немного помедлил, но пожал ее. Рука была холодной и твердой.

Виктор был уже в дверях, когда Смирнов окликнул его.

– Виктор Михайлович!

Он оглянулся.

– Вы ведь так и не сказали, что привело вас в Симферополь, – сказал вице-президент компании «Юг-Финансы». – Ужели только интерес к нашей фирме?

– Вообще-то говоря, нет, – ответил Черноусов. – Интерес, конечно, есть. Только не столько к вам, сколько к вашему инвестору. К мистеру Галлеру, – он с некоторым удивлением заметил, что раздражавшая его улыбка Смирнова исчезла мгновенно.

– Вот как? К мистеру Галлеру? – повторил Смирнов, словно в раздумьи. – Интересно, интересно… И что же вам нужно от мистера Галлера?

– Хочу спросить его, в чем истинная причина его сотрудничества с вами, – ответил Черноусов. – Проинтервьюирую старика. Может быть, услышу что-нибудь интересное. Какую-нибудь тайну. Скелет в шкафу. А? – «На кой черт я это сказал?»

– Действительно, – задумчиво сказал Смирнов. – Мистер Галлер может рассказать много интересного. Очень много интересного… Вот только захочет ли? Насколько я знаю, его рабочий график достаточно плотен.

Черноусов пожал плечами.

– Ну, уж тут как получится. Надеюсь, старик меня примет. А что? Хотите предложить протекцию?

– Увы, тут я бессилен, – ответил Смирнов. – Господин Галлер сам решает, с кем ему встречаться, а с кем – нет. Что ж, еще раз прошу прощения, но – дела. До свидания. И, пожалуйста, будьте осторожны, – добавил он озабоченно.

– А в чем дело? – Черноусов удивленно поднял брови. – Что, крымские водители перестали соблюдать правила уличного движения?

– И это тоже, и вообще, Крым сейчас – неспокойное место. Криминальная обстановка… ну, вы наверное читали, – Смирнов мягко улыбнулся. – Бывает, что даже живущие в гостиницах зарубежные гости испытывают некоторое неудобство. К большому моему сожалению. Вы, кстати, сами заметили, какой неприятный контингент иной раз населяет наши гостиницы.

Несмотря на улыбку, взгляд его был холоден и колюч. Черноусов промолчал и, с трудом сохраняя на лице выражение безразличия, вышел из роскошного особняка. Уже выходя, он вспомнил: картина над головой Смирнова называлась «Гомер и его герои» и принадлежала кисти Тициана. Ее копию Виктор частенько разглядывал в мастерской своего старого друга Жени Маевского по прозвищу Верещагин. Копия была написана учителем Маевского Ефимом Мардером и подарена ученику. Виктор был почти уверен, что кабинет вице-президента компании «Юг-Финансы-2000» украшала именно эта работа. Откуда пришла уверенность, он объяснить бы не смог.

Все это промелькнуло в его голове пока он медленно спускался по ступенькам высокого крыльца, охранявшегося двумя каменными львами. Разверстые львиные морды показались ему куда симпатичнее, чем улыбка господина Смирнова.

7

Только сейчас, оказавшись на улице, Виктор понял, насколько ненавидит этого улыбчивого убийцу. Странно, ведь он, в конце концов, был всего лишь добросовестным исполнителем. Скорее всего он – так же, как и сам Черноусов – не знал толком истинных пружин того чудовищного механизма, жертвами которого оказались и Левины, и почти незнакомый Виктору Илья, и сам Виктор. Возможно также, что и он не знал того, чьи распоряжения выполнял и зачем. Но все-таки он был весьма инициативным и энергичным исполнителем. Ему явно нравилось делать то, что он делал тогда, десять лет назад. Исполнение преступных приказов тоже говорит о многом.

Сегодня именно этот человек персонифицировал для Черноусова всю несправедливость тех безумных дней десятилетней давности.

Именно Смирнов напомнил о них.

Черноусов остановился и глубоко вдохнул горячий августовский воздух. В какой-то миг окружающее показалось ему нереальным. Липкая духота, мгновенно окутавшая его плотной пленкой, только усиливала это ощущение. Он чувствовал, что не сможет сейчас ехать в гостиницу. Ему нужно было прийти в себя после неожиданной встречи.

Черноусов медленно побрел по улице, натыкаясь на прохожих.

Все эти годы он старался забыть. Просто – забыть. Оказавшись в Израиле, он чувствовал себя растоптанным, растертым в порошок бесцеремонно вмешавшейся грубой силой. Вышвырнутым, уничтоженным. Словом – не существовавшим более.

Да, не было больше Виктора Черноусова. Он растаял каким-то грязновато-серым облачком в один из таких же чудесных августовских дней.

Виктор остановился, провел рукой по лицу. Рука стала влажной от пота. Он вынул из кармана бумажную салфетку, медленно обтер лоб, щеки. Поискал урну, не нашел. Бросил бумажный шарик в газон.

«Мне пришлось собирать себя по кусочкам. По крупицам. Создавать заново… – подумал он. – Из мусора. Эти сволочи превратили меня в мусор. Песок. Я едва не протек у самого себя между пальцами…»

Недавно еще ему казалось, он преуспел в этом – в создании нового человека взамен разрушенного. Лет через пять после репатриации Черноусов уже чувствовал себя таковым. Он вычеркнул из памяти все, что касалось прежней жизни, – и плохое, и хорошее. В конце концов, ему действительно удалось забыть обо всем. Или почти обо всем – так казалось. Даже увидевшись с Натальей сегодня утром, он испытывал только неловкость. Нечто вроде легких фантомных болей – и только.

Последняя встреча разом разрушила барьер, возводившийся им, обнажил казавшиеся зажившими раны. И Виктор вновь ощутил страх. Всепоглощающий холодный страх.

– Вам что-нибудь принести?

Он поднял голову. Оказывается, сам того не замечая, он уселся за столик уличного кафе, метрах в ста от компании «Юг-Финансы».

Виктор огляделся. В кафе никого, кроме него, не было. Видимо, поэтому скучающий официант счел своим долгом подойти к этому столику.

– Да, пожалуй… – пробормотал Черноусов. – Мне бы не помешало чего-нибудь выпить.

Официант принес бокал сухого вина. Черноусов рассеянно поблагодарил, сделал глоток. Что же это получается? Понятно, что Смирнов порекомендовал ему сваливать. Вот только почему? Виктор обреченно вздохнул. Глупый вопрос. Боится свидетеля. Свидетеля тех дел. И, похоже, считает себя по-рыцарски благородным. Великодушным на особый лад. Все-таки, предложил уехать и тем самым спасти свою жизнь. В том, что его вежливые парни в два счета могли прикончить израильского корреспондента, Виктор не испытывал ни малейшего сомнения. А вот поди ты – позволил себе господин Смирнов поистине царское великодушие. Почему?

И еще: неужели такие люди, как он – холодные и расчетливые убийцы – боятся свидетелей? Непохоже.

Он не допил вино, подошел к стойке, возле которой официант рассеянно перелистывал какой-то журнал. При виде Черноусова, он отложил журнал, выжидательно посмотрел на посетителя.

– Скажите, тут поблизости есть телефон-автомат? – спросил Виктор, еще не решив, куда нужно звонить. Официант показал.

– У вас не найдется жетона? – спросил Черноусов.

– Автоматы бесплатно, – официант улыбнулся. – Пока не введут новой валюты. А этого еще ждать и ждать.

Виктор подошел к телефону и лишь сняв трубку, понял, чей номер хочет набрать.

– Наташа? – Черноусов сделал над собой усилие, чтобы голос его не выдал. – Послушай, Наташа, забыл тебя спросить: не знаешь ли ты случайно номер телефона Володи Синицына?

– Случайно знаю, – ничуть не удивившись внезапности звонка, ответила Наталья. – Только вряд ли ты его найдешь дома.

– Почему? Он на работе?

– Нет, не на работе, – сказала она. – Он давным-давно уволился из милиции. Скорее всего, работает на даче. Могу дать адрес.

8

Дачный поселок располагался сразу за городским кладбищем. Таксист безостановочно матерился, пока машина подпрыгивала по грунтовке, то и дело обволакиваясь клубами желтой пыли. Дачи стояли, что называется, как Бог на душу положил хозяевам, так что несмотря на полученный от Натальи относительно точный адрес, место нынешнего обитания старого своего друга Володи Синицына Черноусов нашел с трудом.

Расплатившись с водителем комичными цветными бумажками, имеющими хождение в нынешней Украине, Виктор вышел из машины и направился к одиноко стоявшей даче.

Дом выглядел добротно, можно сказать – солидно. Не дача, а нормальный особняк для постоянной жизни. Каменный – в рост человека – забор, железная калитка, крашенная зеленой краской. Даже электрический звонок был под жестяным козырьком.

На крытой железом крыше дома закреплена была телевизионная антенна. Словом, все это говорило об отнюдь не периодическом пребывании здесь старого черноусовского приятеля. Не сказать, чтобы это разочаровало Виктора, скорее наоборот.

Он позвонил. Из двора отозвался басовитый лай сторожевой собаки, долго не успокаивающейся.

Только на второй звонок, доведший собаку почти до истерического состояния, из дома раздался строгий окрик. Лай мгновенно стих, послышался звук открываемой двери, затем неспешные шаги.

– Кто там? – неприветливо спросили из-за калитки. – Что нужно?

Черноусов узнал голос Синицына.

– Ты всегда говоришь с гостями через забор? – спросил он. – Или только старые друзья у тебя не в чести?

Послышалось невнятное восклицание, калитка тотчас распахнулась. Синицын, на первый взгляд, почти не изменился. Разве что волос поубавилось. А так – все тот же здоровый мужик. Он был в одних джинсах, вылинявших до белизны, под гладкой загорелой кожей играли мускулы. Синицын исподлобья смотрел на гостя. Неприветливый взгляд Виктора не обескуражил, Володя всегда выглядел мрачновато. Сторожевая собака, оказавшаяся несмотря на громкий голос непропорционально крохотной дворняжкой, силилась просунуться между его ногой и дверным косяком – то ли чтобы цапнуть пришельца, то ли чтобы познакомиться. Во всяком случае, лохматый хвост-крендель неистово колотил псину по бокам.

Черноусов уже открыл было рот, чтобы напомнить склеротичному другу свое имя, когда Синицын наконец произнес:

– Виктор… – лицо его прояснилось. – Вот черт… Я и не надеялся… Откуда ты взялся?

– Слава Богу, – сказал Виктор. – Я уж думал, так и не узнаешь… Ты как: впустишь меня? Или будем говорить через порог?

Синицын отодвинулся, впуская его внутрь и одновременно придерживая басовитую собаку, норовившую прыгнуть на гостя. – Ну, привет, фермер, – Виктор протянул руку. Володя немного помедлил, потом обнял пришедшего. Отстранившись, он внимательно осмотрел Черноусова, отмечая изменения, происшедшие за десять лет.

– Постарел, – неожиданно сказал Синицын. – И борода вот. Тебе сколько сейчас?

– Тридцать восемь.

– Совсем седой. А в общем, – он хлопнул приятеля по спине так, что тот невольно закашлялся, – типичный иностранец. Очки, курточка… Ладно, пошли в дом, что мы у ворот стоим?

Войдя в прихожую, Черноусов снова огляделся. Положительно, дача Синицына и внутри не походила на дачу. Приличная мебель, ковровая дорожка. Что Виктора по-настоящему удивило, так это охотничий карабин, стоявший в углу у входной двери. Синицын никогда не баловался ни охотой, ни рыбалкой.

– На всякий случай, – пояснил Синицын в ответ на удивленный взгляд. – Всяко бывает. Время неспокойное. Проходи. Выпьем за встречу. Ты как, принимаешь? Или там, в своих палестинах завязал?

– Не волнуйся, я в порядке… – Виктор улыбнулся. – Хорошо устроился, Володя. Свежий воздух, физический труд. Ты, по-моему, еще здоровее стал.

– Это точно… Кстати о свежем воздухе, – сказал он, – чего дома париться? Айда в сад. Я сейчас все туда принесу.

В саду стоял большой деревянный стол, окруженный плетеными стульями. Через минуту появился хозяин, держа в руках рюмки и бутылку.

– Тебе помочь?

– Сиди, сам справлюсь, – он снова исчез и появился с глубокой миской овощного салата. Еще через мгновение на столе появилась прочая закуска.

– Все домашнее, – с гордостью сообщил Синицын, быстро нарезая соленые огурчики. – Кроме горючего.

Они выпили ледяной водки, закусили салатом и колбаской, словом, проделали ритуал встречи старых друзей. Черноусов почувствовал себя несколько лучше. Он и сам не знал – то ли из-за встречи с другом, то ли просто подействовала водка.

– Ты что, все время живешь здесь? – спросил он, окинув взглядом вполне ухоженный садовый участок и свежепобеленый дом с островерхой черепичной крышей. – Или наездами?

– А что мне делать в городе? – в свою очередь спросил Синицын. – Лежать перед телевизором и накачиваться этим пойлом? – он кивнул на бутылку. – Нет уж, я так, на свежем воздухе. Нормальный образ ненормальной жизни. Как в город выберусь – тоска смертная. Отвык. Так что я все больше здесь.

– Понятно… – Виктор вытащил пачку «Мальборо», предложил ему и закурил сам.

– Надолго к нам? – спросил Володя.

– На неделю. Потом уезжаю в Москву. Работа.

– Хорошая работа. Загранкомандировки. Или у вас там этим особо не удивишь?

– У вас сейчас, по-моему, тоже… – разговор не клеился и обещал скоро увянуть вообще. Похоже было, что они все время ходим вокруг да около, описывают словесные пируэты вокруг того, что больше всего интересовало – и гостя, и (Черноусов был в этом уверен) хозяина. Синицыну надоело первому.

– Может, расскажешь – зачем приехал? – спросил он, глядя на кончик дымящейся сигареты.

– Расскажу, – Виктор отодвинул в сторону рюмку. – Ты же не поверишь, если скажу, что соскучился?

– Это через десять-то лет? Без единого письма, без весточки? Не рассказывай сказки. Конечно, не поверю, – ответил Синицын. – Даже по пьяни.

– А если скажу, что в командировку? От газеты, написать тут о вашей жизни?

– Да ладно тебе… То же, охотник за сенсациями. И в это не поверю.

– И правильно, – сказал Черноусов. – В это только мой начальник поверил. И, слава Богу, подбросил деньжат… – он помолчал, глядя в стол. – Наверное, ты прав. Я свинья. Мог бы, конечно, написать. Или даже позвонить. Особенно после девяностого года. А вот не сделал. Ни того, ни другого, ни третьего. И вдруг приехал – и сразу же к тебе. К старому другу, о котором десять лет не вспоминал. Так? То есть, думаешь ты так, правда?

Синицын настороженно смотрел на Виктора, ничего не отвечая. Черноусов помолчал немного, потом сказал:

– Посмотрел сегодня на Симферополь. По дороге, когда к тебе ехал… Трудно узнать. Что-то изменилось. С одной стороны – появились красивые витрины, киоски. Люди как будто прилично одеты.

– С турецкой барахолки, – вставил Синицын.

– Что? Неважно. Во всяком случае, не с фабрики имени Крупской… Вот, а с другой стороны – дома какие-то ободранные, обветшавшие, – Виктор засмеялся. – Помнишь, как к Олимпиаде красили фасады? И оказалось вдруг, что в городе полным-полно красивых зданий. Даже с лепниной. Помнишь дом Грибоедова, дом Воронцова?

– Помню, конечно. И красили, и даже кое-что реставрировали. Кстати говоря, с тех самых пор и не перекрашивали. А ты говоришь – ветшают. Обветшаешь тут…

– Да, верно… Так я к тому говорю, что вернулся в Симферополь – а впечатление, что просто приехал в чужой город. Что-то знакомое есть, но не настолько, чтобы, как говорится, сердце екнуло. Проступает что-то, будто сквозь туман. Неясное… – он прервал сам себя. – Извини, я наверное не очень понятно выражаюсь.

– Ну почему же, все понятно. Чужой город, – Синицын усмехнулся. – А чего ты, собственно говоря, хотел? Сам же и уехал. А теперь приехал в гости и хочешь ощутить близость и родство. Ты к брошенной женщине когда-нибудь возвращался?

– Случалось.

– И что? Сразу чувствовал близость и родство? И большое ее желание пасть в объятия вернувшегося любовника? Сердце у него не екнуло– Скажи пожалуйста, какая тонкая натура! Соскочил, вернулся. Ну и что? Тебе что, приветственный плакат вывешивать? Красную дорожку стелить?

Это Синицын попал почти в десятку. Но именно – почти.

– Володя, – сказал Черноусов. – Ты знаешь, почему я уехал?

Синицын покачал головой.

– Точных причин, конечно, не знаю. Почему уехал… – нехотя произнес он. – Почему люди уезжали? И сейчас уезжают. Иной раз в аэропорте оказываюсь в воскресенье – диву даюсь: бегут люди, бегут. Лучшей жизни ищут. Нормальной жизни ищут. Так и ты – хорошей жизни искал. Все правильно, тебе же еще тридцати не было, естественное желание.

– Да уж… – Виктор вспомнил десятилетней давности вечерок. – Естественное желание, – в его словах он слышал тщательно скрываемую обиду. Что бы он ни говорил сейчас, но тогда Володя почти наверняка счел своего друга предателем. Виктор спросил: – Тебя никакие странности в моем отъезде не смущали? Внезапность, таинственность. Никому ни слова. А?

Вопрос немного озадачил Синицына.

– Как сказать… – он задумался. – Конечно, было некоторое недоумение. Но, если честно, мне тогда не до глубоких размышлений было.

– А что так?

– Неважно, – Синицын слабо махнул рукой. – Было да прошло. Тебе что, так уж важно – как думали, почему думали… Комплекс вины? Или как?

– Комплекс вины, – Виктор подумал, что наверное напоминает раскаявшегося эмигранта из старых советских фильмов. Рыдающего на груди брошенной первой любви, размазывающей сопли под «Калинку». Ему стало смешно. – Какой, к черту, комплекс вины?

Синицын внимательно посмотрел на гостя.

– Так что, говоришь? – спросил он. – Странности с отъездом? Что за странности?

Виктор поднялся со своего места, прошелся по маленькой полянке, окруженной высокими пышными кустами черной и красной смородины, ограниченной по периметру могучими стволами абрикосов и яблонь. Сейчас, проехав по городу, он понимал стремление Синицына отсечь от себя всю разваливающуюся повседневность. Отсечь – хотя бы добротно сложенным из бутового камня забором в человеческий рост.

Он повернулся к Володе, облокотился о ствол яблони.

– А чем занимается Татьяна? – спросил он. – Все еще работает в школе?

Это был совсем не тот вопрос, который хотел задать. И Володя прекрасно понял это. Тем не менее ответил:

– Нет, не в школе… – он немного поколебался, потом сказал: – Она вообще уехала. К матери, в Красноярск. Вместе с дочерью.

– То есть, как? Вы разошлись? – изумление Черноусова не было поддельным – он прекрасно помнил синицынскую жену. Должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы они разошлись.

– Не разошлись, нет, – Синицын смотрел куда-то поверх забора. – Я к ним иногда наезжаю – раз в полгода. Бывает почаще… Ну не может, не может она здесь жить! – рявкнул вдруг Володя. – Не может в этом дерьме сидеть, понимаешь? А я там не могу.

– Почему?

– Нет работы. И потом… Ладно, неважно. Есть у меня причины не уезжать.

Виктор снова помолчал.

– Странно все-таки…

– Что странно? – спросил Синицын.

– Ты правда ушел из милиции?

– Ушел, дальше что? – Синицын помрачнел.

– Если спрошу: почему – ответишь?

– Захотелось, – ответил он коротко.

– Не хочешь рассказывать?

– Нет, не хочу.

– Хорошо, – Виктор пожал плечами. – Тогда расскажу я. Не о твоем уходе, естественно. О моем отъезде… – он помолчал, собираясь с мыслями. – Значит, никаких особенных предположений у тебя не возникло. По поводу моего отъезда…

– Помню, удивился, что тебе так быстро удалось все оформить, – нехотя заметил Синицын. – И без всякого шума. Обычно помнишь, как это бывало? Партсобрания, гневные статьи.

– Во-первых, я был беспартийным. А все остальное… Наверное, обиделся? – спросил Черноусов. – Я ведь не сказал тебе ни слова. Даже не попрощался.

Володя пожал плечами и ничего не ответил.

– Твое дело, – буркнул он. – Наверное, имел основания.

– Ты помнишь, когда мы с тобой виделись в последний раз? При каких обстоятельствах?

Взгляд Синицына изменился.

– Конечно, помню, – холодно сказал он. – В Лазурном мы с тобой виделись. В связи с убийством твоего соседа по пансионату. Только не надо рассказывать, что после этого ты и решил уехать. Испугался… Точно! – он хлопнул себя по колену и засмеялся. – Сейчас вспомнил, ты же мне пытался доказать, что за тобой какие-то типы следили. Враги-шпионы. Нет?

– Смейся, – сказал Черноусов нарочито-безразличным тоном. – Смейся сколько хочешь. Но я был прав. И уехал я действительно в связи с убийствами в Лазурном. Ты, кстати говоря, сказал почему-то только о парне. Там ведь была еще и женщина. И не только… Ну, об этом чуть позже. Так вот, вскоре после этого – и из-за этого – меня вышвырнули из страны. Понял? Сделка была.

И Черноусов рассказал своему приятелю подробности – начиная с отъезда из Лазурного и до той памятной ночи в обкомовской гостинице.

Синицын слушал не перебивая. Дважды на его лице появлялось выражение явного недоверия: первый – когда Виктор рассказал о приключении в охотничьем домике, второй – о расшифровке письма покойного искусствоведа. Но оба раза он воздержался от замечаний.

– А ты говоришь, мне быстро удалось… – закончил свой рассказ Черноусов. – Это не мне удалось. Это меня удалось. Удалось вышвырнуть отсюда с такой скоростью. Потому и не было ничего. Статей, выступлений, неприятностей по службе. Понимаешь, – он вернулся к столу, – меня тогда растоптали. Катком проехались. Растерли в порошок и сдули. Вот так, – он дунул на ладонь, где оказалось несколько табачных крошек. Я десять лет себя по кусочкам собирал. И до сих пор не уверен, что мне это удалось… – против воли Виктор скрипнул зубами, помолчал немного, потом заговорил спокойнее: – Ты пойми, не то обидно, что я теперь живу в другой стране. Хочешь – верь, хочешь нет, но я полюбил Израиль, я давно ощущаю его именно как мою страну. Конечно, временами эта страна напоминает сумасшедший дом, но, знаешь, это мой сумасшедший дом. Семейный. И Лисицкий был прав: я даже благодарен тому, что случилось. Обидно другое… – он замолчал. Две рюмки, выпитые под лучами августовского солнца и воспоминания, изложенные вслух (никому прежде Черноусов не рассказывал эту историю), вызвали нездоровое возбуждение. Он подошел к забору. Здесь кладка была немного ниже, чем со стороны фасада.

С улицы донесся звук подъехавшей машины, чьи-то голоса.

– Соседи строятся, – зачем-то пояснил Синицын. – Тут рядом татары купили несколько участков… Ты сядь, успокойся, – он провел рукой по лицу – Виктор помнил этот жест, означавший, что его что-то озадачило. – Вот, значит, как… Смотри-ка, – он покрутил головой, – а я все не мог взять в толк: ничего, вроде бы, не случилось, все путем, вдруг – раз! Звоню на работу, а мне отвечают: он в Израиле. Я как стоял, так и сел… – он поднялся, подошел к Черноусову. – Я же все эти десять лет считал, что ты просто скрывал свое решение. Понимаешь? Не то обидно, что ты уехал, у меня самого тогда настроение было послать к чертовой бабушке все это дерьмо…

– Почему?

– Неважно… Но по всему выходило, что ты меня за дерьмо держал. За стукача. Боялся сказать, а ведь другом считался… – Володя вернулся к столу, быстро налил рюмки. – За это надо выпить, Виктор. Надо.

Они выпили, и Черноусов подумал, что совсем не знал Володю. Во всяком случае, столь долгого переживания от него не ожидал.

– Все равно странно, – сказал Синицын после паузы. – Вообще-то не должны были они тебя выпускать. Заставили бы замолчать – и точка. Не думал, почему все-таки этот… как его? Василенко? Почему он согласился тебя выпустить?

Синицын задал вопрос, который мучил Виктора несколько лет. До тех пор, пока к власти не пришел Горбачев. Прочитав о нем в газетах, Черноусов кое-что понял и в своей собственной судьбе. Николай Степанович Лисицкий, дорогой его бывший шеф и спаситель, был земляком генсека, в свое время работавшим в Ставропольском комитете ВЛКСМ. Когда решалась судьба корреспондента – там, в обкомовской гостинице, – спасло его, главным образом то, что Василенко, по каким-то своим соображениям, не захотел портить отношения с протеже будущего хозяина – для них-то, в отличие от простых смертных, не было секретом критическое состояние Андропова. Оказавшись под защитой Лисицкого, Черноусов автоматически как бы переходил под защиту влиятельного члена Политбюро. Правда, не настолько, чтобы они могли позволить ему разгуливать по родным улицам и в пьяном виде о чем-нибудь проболтаться. Но, все-таки, настолько, чтобы он не оказался под колесами случайного автомобиля или под ножом случайного хулигана. Вот почему Степаныч сказал тогда: «Твое счастье, что ты меня с собой прихватил».

Во всяком случае, так Черноусов понимал ситуацию, так и объяснил Синицыну. Тот покачал головой.

– Предположим, – сказал он. – Но ведь этого мало… Тут что-то другое.

Над этим Черноусов тоже не раз думал. Связи связями, но спасло его еще и то, что здесь, скорее всего, переплелись чьи-то частные интересы. Конкретный человек Василенко – и его конкретный недоброжелатель. Иными словами, никаких государственных интересов не было. Следовательно, высшие чиновники не были посвящены в ситуацию. Мало того: и товарищ Василенко, и его противник не были заинтересованы в том, чтобы их руководство (любого ранга) узнало о ситуации.

– Так мне, во всяком случае, кажется. А что? Вполне логично. Не исключено, что поэтому и действовал ограниченный круг лиц – как руководителей, так и исполнителей, – закончил Виктор. – И не всегда профессионалы. Эту самую лжедоченьку к профессионалкам никак не отнесешь.

– Смотря в каком ремесле, – Синицын коротко рассмеялся. – Да, возможно, – он взял сигарету, принялся неторопливо ее разминать. Он занимался этим столь вдумчиво и основательно, что от сигареты в скорости осталась пустая бумажная трубочка и фильтр. Володя щелчком отбросил ее в сторону. – Это возможно. Выводы действительно вполне логичные. Но все-таки… – он подумал еще какое-то время, махнул рукой. – Ладно, будем пока считать, что все именно так и было… Значит, говоришь, сумел разгадать указания покойника? И охотились они все за каким-то каталогом? Ну-ну, – он вытащил из пачки новую сигарету, начал теперь разминать ее. – По-моему, версия с иностранными шпионами выглядит правдоподобнее. Ты не находишь? Каталог… – Синицын прикурил от зажигалки. – Каталог. Что за каталог? Почему за ним охотились?

– Три странички машинописи, – сказал Черноусов. – Список картин. И все…

– И все, – повторил Синицын. – Любопытно. Три странички – и вереница трупов. Оч-чень любопытно… – он повертел в руках пустую рюмку, поставил на стол. Солнечные лучи отражались в хрустальных гранях. – Если так, мне тоже кое-что становится понятным… Хотя нет, наоборот… – Синицын курил, рассеянно глядя в сторону. Докурив, он снова заговорил:

– Предположим, что ты прав. Я имею в виду обстоятельства твоего отъезда. А вот насчет охоты за каталогом… Черт его знает. Я бы не исключал и какой-то тайнописи, условного знака… – тут он себя оборвал и взглянул на гостя. – Ну а дальше? Чего ты сейчас хочешь? От меня?

– Я ведь до сих пор не знаю, чем закончилось следствие.

– А зачем тебе это? – спросил Синицын. – Десять лет прошло. Неужели до сих пор тебя интересуют подробности? Слава Богу, ты жив и в безопасности. Василенко живет где-то на свою пенсию, Милена наверняка нашла нового покровителя. Может быть, уехала за границу, в какую-нибудь Германию. А прочие – что ж, прочие, конечно, убийцы. Но ведь исполнители, не более того, – на его лице появилось выражение откровенного недоверия. – Или ты теперь страдаешь обостренным чувством справедливости?

Черноусов открыл было рот, чтобы рассказать о своем сегодняшнем визите в компанию «Юг-Финансы-2000» и о беседе с неким господином Смирновым. Особенно о намеках в конце встречи. Но вовремя тормознулся. Совсем не потому, что не доверял старому другу. Наоборот: именно потому, что он старый друг. В его понимании сие означало: другу грозит опасность – вперед и с песней. А Виктор не хотел этого. Ему нужна была помощь не друга, а профессионала, почувствовавшего запах жареного в этой истории. И действующего холодно и расчетливо. Он сказал:

– Ты прав, Володя, но понимаешь: во-первых, я профессиональный журналист…

Синицын поморщился.

– А во-вторых, – продолжал он, решив не обращать на это внимание, – сидит вот здесь у меня заноза, – Черноусов постучал себя в грудь. – Я понимаю, что многие диссиденты выше личной мести. Но я-то не диссидент. Я был вполне добросовестным, как сейчас говорят, слугой режима. И потерял все: дом, друзей, возможную семью… Я ведь так и не женился. И скажу тебе откровенно: да, это просто месть. Вот такой низменный мотив. Я считаю себя вправе… – он сам понимал, насколько искусственно звучат его слова.

– Витя Черноусов – Мститель из Сиона, – подтверждая впечатление, буркнул Синицын. – Тоже ковбой нашелся. Из еврейских степей. Могу тебя успокоить: мстить сейчас, скорее всего, некому. Василенко ты не найдешь. Я даже не уверен, что он жив. Что же до убийц, то у меня есть серьезные основания считать, что их вскорости убрали. Так что скорее всего их тоже нет в живых.

– Почему ты так думаешь? – спросил Виктор.

Синицын неопределенно пожал плечами и ничего не ответил.

– Ты ушел из милиции из-за этой истории? – спросил Черноусов после небольшой паузы. – Я прав?

– Не совсем, но толчок был именно тогда, – неохотно подтвердил Синицын.

– Расскажи, – снова попросил Виктор. – Может быть, я действительно опоздал со своим визитом.

– Что ж, если тебе интересно… Мои проблемы начались с того же самого дела. Двойное убийство в Лазурном… Забрали его у меня через неделю. Я только и успел, что запросить результаты вскрытия утопленников… – он пояснил: – Семена Левина и его жены.

– Ну и?… – спросил Черноусов.

– Я предложил, во-первых, объединить те два убийства – парня в пансионате и женщины-пенсионерки – в одно производство, – продолжил он, не отвечая на вопрос. – Дураку было понятно, что действовали одни и те же люди. Плюс баллистическая экспертиза: пули выпущены из одного и того же пистолета, предположительно иностранного производства. А во-вторых, провести доследование по тому несчастному случаю… – он поднялся, подошел к раскидистому кусту смородины, зачем-то провел рукой по листья. Вернулся. – Вместо этого у меня дело забрали, – сказал он. – Сказали, что передают в КГБ. Мол, убит будущий дипломат. А женщина, дескать, мать несостоявшихся эмигрантов, можно сказать, антисоветских элементов. Ну и… – он махнул рукой. – Плюс, как я уже говорил, иностранный пистолет как орудие убийства. Не доказано, но возможно… Словом, аргументы безукоризненные, сплошная иностранщина. Вроде бы придраться не к чему.

– Да, действительно, – сказал Виктор. – Веские основания. И тогда ты ушел? Сразу?

– Нет, тогда меня просто взяла тоска. Неделю пил. Ну, это как раз неважно. Были и еще кое-какие причины. А потом… Подал рапорт, перевелся во вневедомственную охрану. А лет пять назад бросил все это дело вообще. Вот… дачу купил, вожусь тут потихоньку, – он бодро улыбнулся, обвел руками участок.

– Значит, расследование не дало никаких результатов? – уточнил Черноусов.

– А не было, по-моему, никакого расследования. Дело передали в КГБ, я же говорю. Думаю, из-за той дамочки, которую ты сопровождал в Лазурное. Не знаю, почему в КГБ. По-моему, им просто хотелось прикрыть всю эту историю.

– И что дальше? – спросил Виктор. Синицын посмотрел вверх. Августовское солнце стояло в зените, деревья почти не давали тени.

– Жарко, – сказал он. – Может, зайдем в дом? Там у меня вентилятор есть…

– Ты не хочешь больше говорить на эту тему? – спросил Черноусов.

– Больше всего меня выбило из колеи то, что кое-что мне все-таки удалось установить, – Синицын заговорил нарочито-безразличным тоном. – Даже после того, как дело у меня забрали. Просто по причине тугого хода бюрократической машины. Дело забрали, а на мои запросы и баллистическая, и патологоанатомическая лаборатории продолжали отвечать. Эта парочка – искусствовед с женой – действительно не утонули просто так. Результаты вскрытия… В легких вода была пресная, – сказал он. – Пресная, а не морская. И алкоголь. А Левин не пил. Вообще не пил… Их утопили. Не знаю – в ванной, в бассейне, может быть, в речке – но в море выбросили уже мертвыми.

– Ты меня нисколько не удивил, – сказал Черноусов. – Я ведь тебе говорил об этом еще десять лет назад.

– Да, – сказал Синицын. – Это я давно понял… – он снова замолчал, потом спросил, словно между прочим: – Что ты теперь собираешься предпринимать, господин мститель?

Виктор посмотрел на часы.

– Я обещал редактору навестить здешнее отделение Сохнута, – сказал он. – Пора, а то не успею. Вечером буду в гостинице.

– Где ты остановился?

– В «Москве».

– Та-ак… – пробормотал он. – И пробудешь ты у нас еще неделю…

– Может быть, на денек задержусь. Если дело того потребует.

– Понятно. Понятно… – чувствовалось, что Володя уже думает о чем-то другом. Виктор подождал немного, потом поднялся.

– Как тут до трассы выйти?

Володя посмотрел на гостя так, словно его только что разбудили. Черноусов махнул рукой:

– Ладно, найду. Пока, Володя…

У поворота на трассу Черноусов остановился и оглянулся. Синицын стоял в калитке и смотрел вслед приятелю. Его горластая собака прыгала вокруг, пытаясь привлечь внимание хозяина.

9

Виктор сидел в продавленном гостиничном кресле и смотрел телевизор. Показывали сессию Верховной Рады Украины. «Бардак такой же, как в нашем Кнессете, – подумал Виктор. – Только народу чуть больше». Израильские парламентарии в массе своей норовили сбежать из зала заседаний, и большинство выступающих обращали свои пламенные речи к пустующим креслам. Выглядело достаточно идиотски. Киевские же депутаты заполняли зал почти полностью. Но от этого впечатление было нисколько не лучше. Даже хуже. В разгар скучной и невнятной речи какого-то председателя колхоза, ныне – радетеля национального возрождения, в задних рядах вспыхнула потасовка.

Было часов около десяти вечера, на улице совсем стемнело. Черноусов оставил балконную дверь открытой, снаружи приятно тянуло легким прохладным ветерком, появившимся с заходом солнца. На столике возле кресла стояли две банки датского пива, купленные в киоске в вестибюле, и пачка сигарет.

Виктор понимал, что ему оставили совсем немного времени для принятия решения об отъезде. Отвратительное ощущение от того, что его собираются вновь бесцеремонно вышвырнуть из страны, мгновенно развеяло возникшую было наивную иллюзию перемен. Какая разница: тогда это сделал партийный чиновник, сейчас собирался повторить современный бандит, то есть, бизнесмен.

Виктор выпил пива, переключил телевизор на российский канал и выругался. Здесь тоже было заседание и тоже – парламента. Мало того: здесь тоже обсуждали какую-то ахинею насчет Черноморского флота. И тоже имела место потасовка в проходах. Близнецы-братья, черт бы их побрал…

Он снова вспомнил Смирнова и встречу с Синицыным. Странно все-таки получалось. Судя по тому, что можно было понять о нынешней ситуации в СНГ, вряд ли Виктор действительно представлял какую-то угрозу – тому же Смирнову и иже с ним. Сначала Черноусов подумал: «Боятся свидетеля». Сейчас он и сам понял – чушь собачья. Свидетель? А куда он пойдет со своими показаниями? И что это за показания, выглядят как бред шизофреника. Иностранного к тому же. «Берем Кольский полуостров, наматываем на него колбасу и получается телевизор…» – Черноусов коротко засмеялся. Он вспомнил, как когда-то кто-то из его знакомых медиков поставил ему прослушать пластинку с записью шизофренического бреда. Запись начиналась как раз с этой фразы.

Нет, не боится Смирнов никаких показаний. Дело, скорее всего, исчезло в архивах КГБ, до него не добраться. Чего он так испугался? Неприятных воспоминаний? Корреспонденты кровавые в глазах… Смирнов мало похож на Бориса Годунова. Да и Черноусов на царевича Димитрия не тянет.

Зазвонил телефон. Виктор снял трубку.

– Виктор Михайлович? – спросил знакомый голос. – Я вот подумал: может быть, вы не поняли моего предложения?

– А что, было предложение? – спросил Виктор, стараясь по возможности говорить безразличным тоном. – В таком случае, похоже, я его действительно не понял.

– А предложение простое, – продолжил вице-президент «Юг-Финансы-2000». – Думаю, никакого резона вам нет встречаться с этим… как его… Ч-черт, отвратительная у меня память на имена.

– Странно, – заметил Черноусов. – Человек такие суммы инвестирует в деятельность вашей компании, а вы не помните его имени.

– Ну, дорогой мой, – засмеялся г-н Смирнов, – думаете, нас только один богатый иностранец инвестирует? Вовсе нет, мы ведь давным-давно перестали ходить с протянутой рукой, дескать – дайте, дайте.

– Да что вы говорите! – искусственно удивился Черноусов. – Очень интересная информация. К вам, похоже, в очередь записываются, да?

– Очередь, не очередь… Виктор Михайлович, не хотите ли улететь завтра? – спросил Смирнов деловым тоном. – Я все обеспечу. Билеты, транспорт до аэропорта. Компенсацию. Что скажете? Вообще-то у меня много дел, а сейчас я как раз мог бы заняться авиабилетами…

Виктор бросил трубку. Тут же раздался новый звонок.

– Пошел к черту!!. – заорал он в трубку. – Я…

– С ума сошел? – удивленно осведомился Синицын. – Жара подействовала?

– Извини… – пробормотал Черноусов, мгновенно остывая. – Тут до тебя кто-то… В общем, ошибся номером.

– Да? – с сомнением в голосе спросил Синицын. – Однако, нервы у тебя ни к черту…

– Все нормально, – бодро сказал Виктор. – Все в порядке.

– Ладно, – Володя секунду помедлил. – Ты как – спать не собираешься?

– Нет.

– Надо бы встретиться. Прямо сейчас.

– Где?

– Вообще-то я внизу. Спустишься?

– Через минуту.

– Отъедем немного, – сказал Синицын, когда Черноусов сел в машину. Они проехали в сторону Воронцовского парка и остановились рядом с турбазой «Таврия». Из-за ограды доносилась веселая музыка.

– Будем считать, что ты меня раздразнил, – сказал Синицын. – Я тебе не все сказал. Есть у меня еще кое-какая информация. Примерно через месяц после тех событий в Лазурном, на трассе Симферополь-Ялта нашли разбившуюся машину. Разбившуюся, что называется, вдребезги. Сорвалась на повороте в пропасть. Сразу после перевала. Отказали тормоза, ее занесло на повороте. Там высота метров полтораста. Так вот: машина – «жигули», тройка, желтого цвета. В машине сидели двое. Трупы обгорели до неузнаваемости. Ну это еще не все… В машине был обнаружен пистолет. «Беретта», калибр 9 мм. Обойма на пятнадцать патронов, один в стволе… – Смирнов усмехнулся. – Если честно, я уже и сам не помню, с чего мне вдруг пришло в голову сравнить данные экспертизы этой «беретты» с данными экспертизы двойного убийства в Лазурном.

– Интуиция, – подсказал Черноусов.

– Вот-вот. интуиция, она же интерференция и дифракция…

– Да, – вспомнил Черноусов, – ты же говорил: дело у тебя забрали, но материалы экспертов пришли с опозданием.

– Именно, – подтвердил Синицын. – А я, по причине раннего склероза, забыл передать все эти протоколы. Ну, бывает, знаешь ли. Никто и не спрашивал. Вот и лежали у меня в столе и данные о пресной воде, обнаруженной в легких супругов Левиных, и данные баллистической экспертизы. Толку от них поначалу не было. Ясно было лишь, что стреляли из оружия иностранного производства. Но это мы как раз поняли еще до экспертизы.

– Каким образом?

– По найденным на месте убийства гильзам. Так вот пистолет, обнаруженный в разбившейся машине, с большой долей вероятности был тем, из которого застрелили мужчину в пансионате и гражданку Левину… – он вдруг замолчал. Черноусов удивленно посмотрел на него. Синицын нахмурившись смотрел в зеркальце заднего обзора. – Ну-ка… – сказал он. – Осторожненько так оглянись. Ч-черт, из-за этих фонарей мы видны как в тире.

Виктору очень не понравилось это сравнение. Он послушно повернулся.

– Не обращал внимания на эту машину? Они следовали за нами от самой гостиницы. А теперь здесь стоят.

– Совпадение, – сказал Черноусов, будучи уверен в противоположном.

Синицын усмехнулся:

– Опять совпадение… Знаешь, давай-ка мы с тобой выйдем, заглянем в бар на турбазе. Там я договорю, – он открыл бардачок и вытащил оттуда пистолет. Виктор изумленно посмотрел на него. Синицын словно не замечал удивления. Пистолет исчез под свободного покроя курткой. – Пошли.

Бар был полон. Правда, публика, его заполнявшая, вызвала у Черноусова определенное беспокойство. Привычных в прошлом туристов он не заметил. В основном за столиками сидели ярко размалеванные девицы и молодые люди весьма уголовной внешности. Гремела ритмичная музыка, мигали разноцветные лампочки.

– Не волнуйся, тут обычно тихо. Разборки случаются в других местах… – сказал Володя рассеянно. Взгляд его скользил в поисках свободного столика. – Пойдем, – сказал он. – Вон туда, в угол.

Бармен кивнул Синицыну как старому знакомому.

– Посиди, я возьму выпить.

Особого желания пить Черноусов не чувствовал, но сидеть в баре просто так было бы нелепо. Володя вернулся с двумя рюмками коньяка.

– Слушай, – сказал Черноусов, разглядывая двух девиц за соседним столиком, – а вот этих красоток я знаю.

Синицын тоже посмотрел на девушек, пожал плечами.

– Откуда?

Виктор усмехнулся.

– По Тель-Авиву, – ответил он. – Есть у нас там злачное место – старая автостанция. Район красных фонарей.

– А-а, понятно. Да, сейчас отсюда целые группы девиц отправляют на промысел. В Израиль, в Египет, в Эмираты, – Синицын махнул рукой. – На чем мы остановились?

– На автокатастрофе. И что же ты сделал дальше? – спросил Виктор. – Сообщил в КГБ?

– Вот еще! – Синицын посмотрел на Черноусова так, словно тот сморозил явную глупость. – Повторяю, никакого расследования не было.

Виктор долго смотрел куда-то в сторону. Наконец, спросил – каким-то бесцветным голосом:

– Сколько говоришь, трупов обнаружили в машине?

– Два.

– Володя, – сказал Черноусов тем же голосом, – но похитителей было трое. И с третьим я встречался не далее как сегодня днем… – он приготовился рассказать другу о сегодняшней встрече, но тот вдруг сжал ему руку.

Черноусов удивленно поднял глаза на Синицына. Володя коротко кивнул в сторону входа.

– Вот они…

Виктор посмотрел в указанном направлении. Там стояли двое парней. На взгляд Черноусова, они ничем не отличались от остальных.

– Это они ошиблись номером? – спросил Синицын с усмешкой. Виктор вспомнил свой ответ по телефону и промычал что-то неопределенное.

– Понятно, – сказал Володя. – Ладно, посиди спокойно, я с Гришей парой слов переброшусь.

Он обманчиво-ленивой походкой подошел к стойке, что-то спросил у бармена. Бармен посмотрел на вошедших, что-то ему ответил. Синицын вернулся.

– Охранники, – мрачно сообщил он. – Из одной хитрой фирмы. Быки…

– Из хитрой фирмы? – переспросил Черноусов. – Случайно, не из «Юг-Финансы-2000»?

– Из нее. Ох, как мне не нравится эта фирма… А ты что? Имел удовольствие наступить на мозоль этим господам? – Синицын покачал головой. – Зря, ребята серьезные.

Увидев Синицына и Черноусова, «быки» подошли к соседнему столику и сели. На двух приятелей они демонстративно не смотрели. Настолько демонстративно, что Черноусову захотелось их окликнуть. Пощелкать пальцами. Помахать руками. Словом, проверить состояние органов чувств и быстроту реакции. Синицын повторил свой вопрос.

– А? – Черноусов отвернулся от зверообразных манекенов. – Знать бы, наступил на мозоль или нет. Наверное, наступил. Только непонятно, каким образом.

– Ты хотел рассказать о том, что сегодня кого-то встретил, – напомнил Синицын.

– Что? Ах, да верно…

Парни неподвижно сидели за столиком. Никаких напитков они не заказали, ни с одной девицей не перебросились даже словечком. Спустя какое-то время оба, словно по команде, развернулись и уставились на нас. Точнее, на Виктора, поскольку Синицын сидел к ним спиной. «Психологическое давление», – подумал Черноусов, и это его неожиданно развеселило. Он поднял рюмку и подмигнул одному из парней. У того в глазах мелькнуло удивление.

– Так что у тебя с компанией «Юг-Финансы»? – нетерпеливо спросил Синицын.

– Я сегодня там был. Брал интервью, – объяснил Виктор и рассказал ему обо всем.

– Так это он был третьим? – спросил Синицын.

– Он.

Синицын посмотрел на наших стражей.

– Да, похоже он просто решил тебя припугнуть, – сказал он. – Если бы хотел убрать – давно бы тебя не было. У этих ребят полторы извилины на двоих. Как, говоришь, его зовут?

– Смирнов, – ответил Черноусов. – Хотя я и не уверен в том, что это его настоящее имя… Ладно, – сказал он нарочито бодрым голосом. – Пусть ребята занимаются своим делом, а мы – своим. Так что там, говоришь, с автокатастрофой?

– Смирнов, – повторил Синицын. – Смирнов… И он, говоришь, вице-президент? А кто президент, не знаешь?

– Нет, не знаю.

Володя снова оглянулся по сторонам. При этом лицо его приобрело брюзгливо-надменное выражение: дескать, вот, пришли отдохнуть, но разве с такой публикой отдохнешь?

– Я тебе кое-что расскажу, – сказал он. При этом выражение лица его не изменилось. – Кое-какие нюансы.

Черноусов озадаченно посмотрел на друга:

– Что-то я не пойму. Так ты уволился из милиции или не уволился?

– Уволился, уволился, – хмуро ответил Синицын. – Это у меня просто рецидивы. Ментовские родимые пятна. Как родимые пятна капитализма на розовой кожице покойного социализма.

– Что-то не верится, – с сомнением произнес Черноусов. Он тоже огляделся, но не по-барски, скорее, опасливо. – Однако обстановочка тут…

– Если неуютно себя чувствуешь, можем поехать ко мне на дачу, – предложил Синицын.

Виктор представил себе темный, без единого фонаря дачный поселок (он всегда был таким, сейчас и подавно), отсутствие телефонной связи и наличие двух мордоворотов на хвосте. Он невольно поежился.

– Нет, давай уж здесь. На людях.

– Выпьем для успокоения нервов? – Синицын посмотрел на опустевшие рюмки.

– Лучше поболтаем, – сказал Черноусов. – Меня успокоит нормальный разговор.

– Нормального не обещаю, – хмуро сообщил Синицын. – Ладно, поехали. Значит, Смирнов тебя узнал. И что же – сразу посоветовал сваливать?

Черноусов немного подумал.

– Нет, не сразу, – ответил он. – Сначала довольно долго объяснял мне причины банкротств местных бизнесменов. И перспективы превращения местного капитализма в нормальный.

– Очень интересно. И что дальше?

– Дальше… Дальше спросил: за каким чертом меня сюда принесло?

– И ты сказал – за каким чертом?

– Сказал. Сказал, что собираюсь проинтервьюировать Реймонда Галлера, – Виктор пожал плечами. – В сущности, так оно и есть – официальное задание родной редакции, оформленное и оплаченное.

– А кто такой Реймонд Галлер? – спросил Синицын без особого интереса.

– Да-а… – протянул Черноусов. – Вот она, мирская слава. Стоило семьдесят пять лет из кожи вон лезть, чтобы какой-то отставной мент в какой-то провинциальной глуши спрашивал с невинным видом: «А кто такой Реймонд Галлер?»

– А если серьезно?

– А я и так серьезно. Реймонд Галлер – это американский миллиардер. Всю жизнь имел дело с Советской властью, чуть ли не со времен гражданской войны. Сразу после революции пацаном приехал в Москву и построил фабрику канцелярских товаров. С нее все и пошло.

Синицын присвистнул:

– Сколько ж ему сейчас лет?

– Много. Перевалило за девяносто, думаю. Вообще, впечатление, что он вечный. Как мумия Ленина. Только тот лежит себе в мавзолее, никому не мешает. А этот по свету носится.

– Теперь я что-то припоминаю… И он все еще ворочает деньгами?

– Еще какими! И сюда он приезжает, между прочим, перед поездкой в Москву, там наша делегация встречается с российской. А он консультант… – Черноусов вдруг замолчал. Синицын удивленно взглянул на него.

– Слушай, – сказал Виктор, глядя в потолок, – а ведь Смирнов начал на меня давить только после того, как я упомянул Галлера. Вот как я сказал, что дескать, собираюсь интервьюировать мистера Галлера, так он сразу же вспомнил, что Крым – опасное место. А я, дурак, еще и поддразнил его.

– Каким образом?

– Болтанул насчет каких-то тайн, скелетов в шкафу, дескать, попробую выяснить у мистера Галлера, с чего вдруг он такой щедрый по отношению к компании «Юг-Финансы-2000», коей вице-президентом является господин Смирнов… Может, президентом у них сам Реймонд Галлер?

Синицын фыркнул:

– Чушь… Ты уверен?

– В чем?

– Ну, насчет угроз Смирнова, которые последовали после упоминания тобой имени Галлера.

– Кажется, да, – ответил Черноусов растерянно.

– Кажется или уверен?

– Уверен.

– И что же это означает, по-твоему?

– Понятия не имею. Вроде бы он не хочет, чтобы я брал интервью у Галлера, – ответил Черноусов немного растерянно. – Ч-черт, может, я ошибаюсь… Но сейчас мне кажется, что все дело в этом. Странно, верно? Ему-то что до того?

– А какие у него дела с Галлером? – спросил Синицын.

– Ну, Галлер инвестирует его компанию. Может, он боится, что я наябедничаю американцу, каким нехорошим человеком был когда-то господин Смирнов?

– Чушь собачья, – фыркнул Синицын. – Плевать он на это хотел.

– Кто плевать хотел? – спросил Черноусов. – Галлер или Смирнов?

– Думаю, оба. Если этот Галлер имел дело с советскими деятелями, он явно не из брезгливых. А Смирнову в принципе на твои разоблачения наплевать.

– Кто его знает, – сказал Черноусов. – Может, он как тот ребе из анекдота. Знаешь, приходят к раввину два еврея, спрашивают: «Ребе, а если курица упала в выгребную яму, она кошерна?» – «Кошерна, – отвечает ребе. – Но она воняет.» Может, и тут так? На разоблачения, в принципе, наплевать. И Галлеру, и Смирнову. Но все-таки, не хочется лишний раз выглядеть преступниками.

– Ерунда, это мы уже проходили… – Синицын замолчал. – Сигареты кончились, – сказал он, похлопав себя по карманам. – У тебя есть?

Черноусов выложил на стол пачку. Глядя, как Синицын полез в карман – видимо, за зажигалкой, – вспомнил о пистолете в его кармане. Спросил:

– А зачем тебе пушка?

– Ворон отпугивать, – буркнул Синицын. – Дал бы огоньку, что ли…

Виктор протянул ему зажигалку.

– Ладно, – сказал вдруг Синицын. – Слушай самое интересное. Я знаю, за кем числился пистолет. Тот, из которого были совершены убийства в Лазурном. Вернее, за кем он должен был числиться, – говорил он тихо, Черноусову приходилось напрягаться, чтобы слышать его, а не громыхание «Металлики», несшееся из всех звуковых колонок. – Ну это в том случае, если эксперты не ошиблись. А вероятность существует и такая тоже.

– Ладно тебе, – сказал Черноусов. – Мы не в суде, как-нибудь обойдемся без прикидок вероятности.

– Пушка, как я уже сказал, иностранного производства. «Беретта», нештатное оружие. Очень солидное. Пятнадцать патронов в обойме, калибр девять миллиметров. Короче, оружие для серьезных людей…

Черноусов кивнул.

– Слышал, – сказал он. – Любимое оружие Джеймса Бонда.

– Помнишь, в Пригородном была хитрая такая воинская часть? – спросил Синицын. – На самом деле – училище. Для представителей народов, борющихся за независимость.

Странно, что он напомнил об этом, подумал Черноусов. Не далее, как несколько дней назад, услышав удивленные разглагольствования израильских русскоязычных журналистов о прекрасном владении русским языком некоторыми ребятами из палестинской службы безопасности полковника Джибриля Раджуба, Черноусов вспомнил об этом училище. Похоже, его существование не было тайной ни для кого, кроме, разумеется, ЦРУ. А может быть, и для них не было тайной.

– Я не только помню, – сказал Виктор и засмеялся. – Я ведь однажды там был. С агитбригадой горкома комсомола. А потом – кстати, после того самого приключения – сидел там в столовке, пил пиво. И чуть с ума не сошел: прямо напротив сидит плакат «Дружба народов»: белый, китаец (или вьетнамец) и негр. И тоже пьют пиво.

– Пьющий плакат – это да. Это сильно… – протянул Синицын. – И что: буквы тоже пили?

– Да нет, ты слушай, – Виктор снова засмеялся. – Я потом сообразил: курсанты. Из того самого училища. Одежда у ребят одинаковая, а цвет кожи – разный. Ну как?

– Да, – сказал Володя. – Смешно. Так вот, пистолет, найденный в разбившейся машине, должен был находиться на учебно-тренировочном складе этого училища. У детей разных народов. Сечешь?

– Не секу, – признался Черноусов. – Ну, должен был находиться. Но не находился. И что же?

Синицын вздохнул.

– А ты подумай, подумай, – посоветовал он. – Сообрази, что тела идентифицированы не были. И никто никого подобного не разыскивал. Какие-то фантомы. Откуда-то появились, вооруженные, прокатились в тачке, сверзились в пропасть. И ни одна собака не гавкнула. Будто никогда таких не существовало. И никого их гибель не волнует.

Черноусов нахмурился.

– Погоди-ка… – пробормотал он. – Погоди-ка… Я вот сейчас вспомнил тех двух ребят… Я тебе говорил, что за нами следили из самого аэропорта… Я их принял за каких-то кавказцев. А сейчас думаю: скорее латиноамериканцы. Или даже… Даже средиземноморский тип, знаешь. Алжирцы, египтяне, ливанцы. Сейчас вспоминаю: за все время они не произнесли ни слова. Только их старший разговаривал с нами.

– Который Смирнов, – уточнил Синицын.

– Точно, Смирнов… Все равно, не понимаю, – сказал Виктор растерянно. – Ничего не понимаю. Кто же он такой, черт побери? Если предположить, что он имел отношение к этому училищу, то…

– КГБ, – подсказал Синицын. – Во всяком случае, какие-то спецслужбы. В то же самое время он выступает как преследователь бывшего товарища Василенко. За команду которого, по твоим словам, выступал некий Леонид…

– Яцкевич, – сказал Черноусов. – И тоже офицер КГБ. Чехарда получается.

– Почему чехарда? – задумчиво протянул Синицын. – Может быть, и нет. Может быть, ты был прав.

– Я? – удивился Виктор. – А что я такого сказал?

– Насчет того, что в деле том старом не было государственных интересов. Зато были личные. А ведь личные дела – они живучие. Куда более живучие, чем государственные. Государства приходят и уходят. А люди продолжают жить.

10

Они возвращались к гостинице под тем же эскортом. На этот раз Черноусов разглядел, что стриженые парни ехали на «тойоте» с правым рулем. Синицынские «жигули» явно уступали «японке», тем не менее «тойота» держалась на почтительном расстоянии.

Синицын остановил машину возле входа в гостиницу. Виктор вышел. Володя тоже вышел.

– Зайдем вместе, – сказал он. – Не люблю неожиданностей.

– Не стоит, – сказал Черноусов и улыбнулся. – Сам же говоришь: психологическое давление. Решили попугать.

Он с сомнением посмотрел на «тойоту». Из машины никто не выходил.

– Пока, Володя.

– Может, переночуешь у меня? – предложил он.

Виктор покачал головой.

– Они подумают, что я действительно напуган, – сказал он. – А я не хочу, чтобы они думали именно так.

– Ну смотри, – сказал Синицын. – Поднимайся к себе, я постою здесь, покурю. Кстати, ты не хочешь завтра навестить Маевского? Я утром подъеду.

Они попрощались, и Черноусов неторопливо вошел в шумный вестибюль гостиницы «Москва». Подойдя к лифту, он оглянулся. Синицын стоял на ступеньках крыльца и задумчиво курил. Его могучая фигура практически перекрывала дорогу любому, кто захотел бы в этот момент войти в дверь. Это выглядело смешно, но смеяться Черноусову, почему-то, не захотелось. Махнув рукой на лифт, который застрял где-то между пятым и шестым этажами, он поднялся по лестнице к себе на третий этаж.

Коридорной не было, Виктор бесцеремонно вытащил из ящика ее стола ключ от номера и пошел к себе.

Когда он вставлял ключ в замочную скважину, дверь чуть поддалась.

Черноусову это не понравилось. Он немного постоял, раздумывая – не позвать ли дежурную. Странно, что ее не было в такое время на месте. Виктор распахнул дверь.

– Ну вот, – человек, сидевший в кресле напротив двери, зевнул и потянулся. – Я уж думал, ты до вечера не явишься. По девочкам загулял.

Черноусов вошел в номер и закрыл за собой дверь.

– Привет, гражданин Яцкевич, – сказал он. – Легки на помине. Что же это вы – без хозяина в номер вламываетесь?

– Не сидеть же в коридоре, тебя дожидаючись, – ответил тот.

– Послушайте, – в сердцах сказал Черноусов, – у вас что, криминальные склонности характера? Или вас обучают всем этим штучкам? Хотя, помнится, прежний ваш уголовный профиль связан был с картами.

– Значит, помнишь? – Леонид рассмеялся. – Кстати, что значит – «легки на помине»?

– Вспоминал, – хмуро пояснил Черноусов. – Вспоминал дела давно минувших дней с одним приятелем… Чему обязан вниманием? – у него не было никакого желания поддерживать веселое настроение незваного гостя. – Как вы теперь называетесь? Служба безопасности Украины, так? Сразу же заявляю: ни к «Мосаду», ни к прочим разведкам мира отношения не имею.

– Мы же с тобой были на «ты», – продолжая улыбаться, напомнил Яцкевич. – Забыл?

– Забыл.

– Ладно, успокойся, – Яцкевич согнал с лица улыбку и стал выглядеть естественнее. Теперь Черноусов видел, что время не пощадило его давнего знакомца. Моложавое лицо покрывала тонкая частая сетка морщин, виски стали совсем седыми. Сквозь поредевшие волосы просвечивала кожа.

– Я ушел из конторы, – хмуро сказал он. – В девяносто первом, после августа. Когда началась вся эта склока, дележка… Понятно было, что придется действовать против бывших друзей, однокашников.

– Вам не привыкать, – холодно заметил Черноусов.

– Верно, но тогда у меня не было выбора… – он вдруг помрачнел. – Ты прав, нам не привыкать. Это я для самоуспокоения говорю. Поперли меня тогда. Вслед за тобой. А в общем, это тебя, наверное, не интересует… – он вздохнул.

Черноусов не был расположен преисполняться жалости к безработному кэгэбэшнику.

– И кто же ты сейчас? – спросил Виктор, принимая навязанное обращение на «ты». В конце концов, если Яцкевич говорил ему «ты», было глупо продолжать «выкать»: выглядело, будто он автоматически в подчиненном состоянии.

– Как это у нас сейчас называется – работаю в охранной фирме.

Черноусов снова вспомнил бандитские физиономии охранников в пунктах обмена и невольно засмеялся, представив бывшего майора в такой роли. Яцкевич поднялся, потер руки.

– Вообще-то я хотел с тобой выпить, – сообщил он с искусственным оживлением. – По-дружески. За встречу. Вот… прихватил.

Из полиэтиленового пакета, который Виктор заметил только сейчас, Леонид извлек бутылку коньяка.

– Ну и ну, – сказал Черноусов. – Вот уж не думал, что у меня имеются такие друзья. Знал бы – и не уезжал никуда.

Яцкевич некоторое время смотрел на него. Остатки оживления улетучились с его физиономии.

– Ладно, – сказал он. – Поговорим на другие темы, раз уж тебя откровения старых знакомых действительно не интересуют. Да и я, говоря откровенно, не для вечера воспоминаний сюда явился.

– А для чего? – спросил Черноусов настороженно.

– Задать очень простой вопрос, – сказал Яцкевич. – И получить на него ответ. Только и всего. Договорились?

Черноусов неопределенно пожал плечами. Яцкевич снова заулыбался, словно уже получил ответ.

– Вот и отлично! – сказал он. – А вопрос такой: с какой целью ты вдруг появился в наших краях?

– Захотелось навестить друзей, – ответил Виктор. – Что тут странного?

– И все? – недоверчиво спросил Леонид.

– Все.

– Понятно… – протянул Яцкевич. – Десять лет не хотелось, и вдруг захотелось. И почему-то именно сейчас.

– А почему не сейчас? – спросил Черноусов.

– Да-да… – задумчиво произнес Леонид. – Да-да, почему бы и не сейчас?

Черноусов посмотрел на принесенную бутылку и вдруг сказал:

– Собственно, почему бы нам и правда не выпить?

Подозрительности во взгляде Яцкевича не уменьшилось. Но он поставил бутылку на стол, а Виктор поставил два стакана (рюмок в номере, естественно, не водилось).

– Обойдемся без закуски? – спросил он.

– Вполне.

– А кого ты охраняешь? – спросил Черноусов, глядя, как он разливает коньяк по стаканам. Он усмехнулся, промолчал. Они выпили. Виктор чуть не задохнулся.

– Это не коньяк… – сдавленным голосом сообщил Яцкевич. – Сволочи, аферюги чертовы… – отдышавшись, он сказал. – Надо было все-таки взять какую-нибудь закуску. Хотя бы лимон, что ли.

– Думаю, ты пришел, чтобы предложить мне уехать отсюда, – сухо сказал Черноусов. – Как можно скорее. Может быть, даже сегодня. Верно?

– Предположим.

– Что будет, если я останусь?

Яцкевич пожал плечами.

– Кто тебя прислал? – спросил корреспондент.

– Если я скажу, тебе легче от этого станет?

– Уеду, – сказал Виктор. – Через три дня. Или через четыре. Так и передай.

Яцкевич нахмурился.

– Ты что-то не договариваешь… – лицо его еще больше помрачнело. – Ах да, у тебя на завтра назначена встреча. С господином Галлером. Так?

– В самую точку.

Леонид покачал головой.

– Не стоит, – сказал он. – Обойдешься без интервью.

– С какой стати? – спросил Виктор с деланным удивлением. – Может быть, я именно за этим и приехал.

Яцкевич хотел было еще что-то сказать, но его прервали. Балконная штора отдернулась, в комнату вошел сам господин Смирнов. Леонид тут же замолчал, отошел к двери.

– Добрый вечер, – сказал Смирнов. – Извините, что мешаем отдыхать, Виктор Михайлович.

– Это ваши гориллы сопровождают меня сегодня? – поинтересовался Черноусов.

– Для вашей же пользы, – сказал Смирнов. – Я ведь вам уже говорил: обстановка в Крыму не очень. Вечерами по улицам ходить опасно. В одиночку, – он подошел к свободному креслу, сел. – Какие-нибудь хулиганы местные вас бы зацепили, а вы решили бы, что это по нашей вине.

– С чего это я должен был бы решить именно так? – спросил Черноусов. – У меня бы и в мыслях такого не было… Так что вам от меня нужно? Или вы приставляете эскорт ко всем приезжающим? Местный, так сказать сервис. Как говорили в старые времена – ненавязчивый.

Смирнов рассмеялся.

– Да где уж нам ко всем приставлять. Только к некоторым. И только к старым знакомым, – весело сказал он. – Чтоб не держали обиды.

– А они и не держат, – сообщил Черноусов. – Если вас только это заботит, можете отправлять своих стражей на отдых.

– Ой ли? – с легким сомнением произнес вице-президент «Юг-Финансы-2000».

– Вам что, расписка нужна? – спросил Черноусов. – Так и так, я, Черноусов Владимир, он же – Флейшман Зеев, ныне гражданин Израиля, не держу обиды на господина-товарища Смирнова, пристрелившего из служебного рвения энное количество людей и едва не прикончившего нижеподписавшегося, а также, – он перевел взгляд на индифферентно сидевшего в кресле Яцкевича, – на господина-товарища Яцкевича, треснувшего меня дубинкой по голове десять лет назад, а впоследствии способствовавшего вышвыриванию меня с доисторической на историческую родину…»

– Нет, – спокойно сказал Смирнов. – Расписка нам не нужна.

– А что же вам нужно?

– Ничего особенного, – Смирнов взял в руки чистый стакан, повертел его, посмотрел на просвет. Поставил. – Ничего особенного, Виктор Михайлович. Мне нужно, чтобы вы поняли: десять лет назад не произошло ровным счетом ничего. Понимаете? Ни-че-го. И уехали вы из Советского Союза в Израиль по собственной инициативе.

– Курица кошерна, – пробормотал Виктор. – Но она воняет.

– Что? – Смирнов недоуменно взглянул на него.

Виктор махнул рукой:

– Ничего, ничего, анекдот вспомнил.

– Вы уехали по собственной инициативе, – повторил Смирнов. – И сейчас решили уехать тоже самостоятельно. Неинтересно здесь. Скучно. Непонятно. С мистером Галлером вам будет вполне достаточно московской встречи. Только и всего. Разве я прошу невозможного? – он немного помолчал. – Собственно, о чем вы собираетесь беседовать со стариком?

– Еще не знаю, – ответил Черноусов. – Как разговор пойдет.

Смирнов поднялся, подошел к Яцкевичу. Когда они встали рядом, Виктор вдруг подумал, что эти двое похожи друг на друга как близнецы. Забавное зрелище.

– Мы не заинтересованы в вашей встрече с американцем, – холодно сказал Смирнов. – Вы тоже не заинтересованы в ней. По-моему, все предельно ясно, так что за сим позвольте откланяться. И позвоните мне, я помогу с билетами на Москву.

– Может быть, я ошибаюсь, – нерешительно произнес Черноусов, – но по-моему, вы не тот человек, который станет бояться свидетеля событий десятилетней давности. Тем более, такого ненадежного, как я.

При этих словах Яцкевич чуть шевельнулся. Виктору показалось, что он вот-вот рассмеется.

– Вы абсолютно правы, – сказал Смирнов. – Мне бояться нечего. Да я и не боюсь. Я просто не хочу, чтобы вы интервьюировали Галлера. Тому есть несколько причин, о сути которых вы, возможно, не догадываетесь, – в этих словах Черноусов почувствовал какую-то странную насмешку. Странную, потому что она, как будто, адресовалась не ему, а кому-то отсутствующему. – Так что – приятных сновидений. Я бы очень хотел, чтобы вы отнеслись к нашему разговору со всей серьезностью.

Сдержанно кивнув журналисту, он направился к двери номера. Яцкевич последовал за ним.

– Погодите, – сказал Черноусов. – Я так понимаю, что вы тоже должны встретиться с американцем?

– Да, – ответил Смирнов, останавливаясь. – Послезавтра вечером. Мы подписываем контракт. Можете вставить это в свое давешнее интервью. Вас интересует характер сделки или ее масштабы?

– Интересует, – ответил Черноусов. – И характер, и масштабы.

– Понимаю, – Смирнов кивнул. – Рад, что могу вам помочь. Поскольку сделка не является секретной. Завтра компания «Юг-Финансы-2000» подписывает контракт с американским фондом «Ист-Просперити». Господин Галлер выступает гарантом этой сделки. Что же до характера и объема – речь идет об инвестициях в развитие инфраструктуры Южного берега Крыма. Сумма контракта составляет на первом этапе пятнадцать миллионов долларов.

– Галлер настолько уверен в надежности вашей компании? – недоверчиво спросил Виктор. – Он готов выступить гарантом?

– Почему бы и нет? Он знает нас давно. Очень давно… – Смирнов улыбнулся. – Времена нынче своеобразные. Я уже вам излагал свои взгляды на некоторые особенности нынешнего бизнеса. Так вот, мы – надежны. И господин Галлер прекрасно осведомлен об этом.

Черноусов переводил взгляд с одного незваного гостя на другого.

– А можно еще вопрос? – спросил вдруг он. Смирнов великодушно кивнул. – Скажите, – начал Черноусов, стараясь выглядеть как можно более простодушным, – если у вас столь доверительные отношения с мистером Галлером, почему вы так настойчиво требуете, чтобы я отказался от интервью? Разве не проще обратиться к нему и попросить его отказать мне во встрече? Это ведь его право, как право любого. И я бы даже не настаивал – мало ли причин у человека не общаться с израильским корреспондентом. А? И потом: я ведь могу проинтервьюировать его в Москве. Просто хочется получить эксклюзивное интервью здесь, опередить коллег, – он широко улыбнулся. – Ну, вы же знаете, что такое конкуренция.

– Спокойной ночи, Виктор Михайлович, – ответил Смирнов. – Подумайте до завтра. Насчет отъезда.

Они вышли, первым – Смирнов, за ним Яцкевич. Леонид остановился в дверях, словно хотел что-то сказать, но передумал. Махнул рукой и пошел следом за своим коллегой – и бывшим, и настоящим.

Черноусов вышел на балкон. Автостоянка была хорошо освещена. Виктор к своему удивлению обнаружил, что синицынский жигуленок стоял на прежнем месте. Володя, похоже, решил добросовестно выполнять роль телохранителя при израильском журналисте. Что же до «тойоты», то она стояла метрах в двадцати от него.

Появились недавние незваные гости. Один подошел к «тойоте», наклонился к водителю. Видимо, тот что-то сообщил о Синицыне, потому что наклонившийся – Черноусову показалось, что это был Яцкевич, с балкона трудно было разглядеть – повернулся и окинул внимательным взглядом темно-вишневую «тройку» черноусовского друга. Потом оба сели в стоявший рядом «мерседес» и уехали. «Тойота» осталась.

Виктор вернулся в номер, взял недопитую бутылку и стаканы. Вылил коньяк в унитаз, а стаканы тщательно ополоснул. Настроение его резко изменилось. Не было больше азарта, внезапно охватившего его во время разговора с Синицыным, не было желания отомстить – не было ничего. Он сидел на старом изрядно потрепанном диване, подперев кулаком подбородок и думал, что никакого смысла нет ни в приезде, ни, тем более, в дальнейшем пребывании здесь. Подумаешь, интервью с Галлером. Старая перечница, что он может сказать такого, о чем Виктор не сможет узнать в Москве? Смирнов и Яцкевич уже не вызывали в нем такой сильной ненависти.

«Может, их наняли „Вести“? – подумал вдруг он. – Или „Новости недели“? В порядке конкуренции, чтобы щелкнуть по носу „Еженедельную почту“.

Сам идиотизм пришедшей в голову мысли, казалось, принес ему спасительное успокоение. В конце концов, может быть и правда – ничего не было десять лет назад? И то, что он уехал – разве плохо? Он должен был уехать, он живет сейчас в стране, которую любит и считает своей. Зачем же мешать людям, всего лишь выполнявшим поручения – пусть и неофициальные – вышестоящего руководства? Потом, еще вопрос – кто убивал, а кто нет.

– И вообще, – сказал он вслух. – Я не судья и не сыщик. Господин Смирнов не желает, чтобы я встречался с мистером Галлером? Ладно, господин Смирнов. Не буду с ним встречаться. Живите спокойно. Делайте деньги, покупайте дома. Чувствуйте себя хозяином жизни. Тем более, что она дается человеку один раз.

Черноусов погасил свет, постелил и лег. Собственно говоря, он уже был готов к завтрашнему отъезду. О потрепанном жигуленке внизу, он постарался забыть.

«Вот только заедем с утра к Маевскому," – подумал он, проваливаясь в черный без сновидений сон.

11

Внешне мастерская Маевского-Верещагина осталась прежней. То есть, находилась она в цокольном этаже того же старого пятиэтажного здания ядовито желтого цвета, недалеко от площади Куйбышева (почему-то сохранившей прежнее коммунистическое название). Дверь, похоже, не красилась все эти десять лет. Единственной новой деталью здесь был сверкающий никелем хитрый замок, врезанный в дверь, видимо, совсем недавно.

Черноусов позвонил. За дверью послышались быстрые шаги, потом знакомый голос спросил:

– Кто?

– Свои, Верещагин, свои, – Виктор посмотрел на Синицына, стоявшего рядом с задумчивым видом.

Пауза.

– Какие свои? Мне некогда.

– Да ладно тебе, Женька, ты что, друзей не узнаешь?

Дверь распахнулась, и перед Черноусовым и Синицыным предстала раздраженная физиономия Верещагина.

– В чем дело… – тут он узнал посетителей. По лицу его скользнуло изумление, потом губы раздвинула недоуменная улыбка.

– Ну и ну… – сказал он вместо «здравствуй». – Ты откуда взялся?

– Соскучился, приехал. Войти можно?

Внутри мастерская выглядела совершенно незнакомо. Не было больше привычного ощущения полного бардака, не было гор мусора, продавленного дивана и колченогих табуреток. Вообще, мастерская представляла собой огромное просторное помещение, залитое смесью искусственного и естественного освещения, и поражала какой-то неправдоподобной для обиталища художника чистотой, чуть ли не операционной стерильностью. На стенах висели большие картины, как успел заметить Черноусов, в основном – религиозного содержания. Виктор поискал глазами любимые им старые работы Верещагина и не нашел. А вообще, у него чуть заныло сердце, когда он не обнаружил в мастерской такого памятного и уютного беспорядка, который иногда даже снился ему. Нет, все-таки ностальгия существует. Только не по месту. И даже не по самому себе молодому, как считают некоторые теоретики эмигрантской психологии. Ностальгия существует как тоска по исчезнувшим ощущениям. По развеявшимся запахам. Растворившимся в легкой дымке теням, лежавшим по утрам на твоей постели, создавая причудливый, но всегда один и тот же, с детства знакомый узор. Он разочарованно вздохнул, фланирующей походкой прошелся по незнакомой и несколько пугающей своей неожиданной огромностью верещагинской мастерской.

Синицын выглядел таким же удивленным, как и Черноусов.

Словно не замечая их удивления, Женька сделал широкий жест радушного хозяина, приглашающий гостей пройти. Они прошли в дальний угол мастерской, где стоял столик и три кресла. Над столиком прибита была книжная полка. На столике стояла керамическая пепельница, стопкой лежали сигареты – на любой вкус.

– Присаживайтесь. Кофе, чай? – спросил он.

– Вообще-то я думал, за встречу – что-нибудь покрепче, – признался Черноусов.

– Это пожалуйста, – щедро сказал Верещагин. – Есть виски, водка, коньяк. Но, ребята, без меня. Я уже четвертый год в полной завязке.

– Что ж, – сказал Виктор чуть растерянно. – Тогда чай, – он вопросительно посмотрел на Синицына. Тут кивнул. Маевский пошел за чаем. Виктор продолжал осматриваться.

На большом мольберте, недалеко от него, стояла незаконченная картина. Холст изображал ангела с трубой. Как понял Черноусов, что-то связанное со Страшным Судом. У ангела было выписано только одно крыло. Второе чуть намечено крупными мазками, из под которых просвечивало что-то очень знакомое. Вот только Виктор никак не мог сразу сообразить, что именно.

Поставив перед гостями чашки с чаем, вазочку с сахаром и тарелочку с печеньем, Маевский сказал:

– Только, ребята, вы извините, будем разговаривать, и я буду заканчивать работу. О'кей? А то мне через два часа отдавать заказчику.

– О чем разговор, – сказал Черноусов, – работай на здоровье. Время – деньги…

Верещагин вернулся к мольберту и принялся старательно малевать перышки в ангельском крыле.

Черноусов испытывал чувство неловкости. И даже неуместности визита: в самом деле, пришли к занятому человеку… Вообще, как-то не воспринимался Маевский старым чуть шелапутным дружком. Уж больно деловой. Странное дело: ему казалось, что времени не хватит поговорить, поделиться. И вот уже в который раз дальше слов приветствия и каких-то ничего не значащих фраз дело не шло. Он вдруг подумал, что Женька сознательно усадил гостей так, чтобы по возможности не встречаться с ними взглядами.

В отличие от него Синицын чувствовал себя вполне комфортно. Взгромоздившись на кресло он с удовольствием пил чай, нимало не интересуясь переменами в обстановке, так поразившими Черноусова.

– Это у тебя что – вместо передовых работниц? – поинтересовался Виктор. – Которые к победе коммунистического труда?

– В самую точку, – весело откликнулся Верещагин. – Конъюнктура осталась, сменились только атрибуты.

Лицо ангела показалось Черноусову знакомым. Виктор присмотрелся.

– Верещагин, – сказал он озадаченно, – вот провалиться мне на этом месте, но этого ангела я знаю. Он же висел над проходной завода «Фиолент»! Только в спецовке.

Спецовка как раз и просвечивала из-под недописанного крыла.

– Ну да, – Маевский засмеялся. – Мне же платят за скорость. Я когда понял, что хотят эти новые заказчики, быстренько пошел по предприятиям симферопольским, собрал свои старые плакаты, лозунги. Работы меньше. Плюс экономия материала. А заказчикам нравится. Им оно привычнее, – отвечая, он быстро и уверенно лепил густыми мазками перья. – И вообще: я уже давно работаю на компьютере. А это так – особый заказ. Дай, думаю, тряхну стариной.

Виктор снова вздохнул.

– Ну-ну, – сказал он. – И будет ночь, как ночь покоя, как перья в ангельском крыле… Доброе, вечное. Шедевры, словом.

Синицын допил чай, с некоторым сожалением осмотрел опустевшую чашку, поставил ее на блюдце и только после этого повернулся, наконец, к хозяину.

– И кто твои заказчики? – спросил он без особого интереса. – Иностранцы?

– Да ну, ты что. Наши. Банкиры, торговцы. В общем, новые русские… или новые крымские.

– А почему им привычнее переделки старья? – спросил Синицын.

– А у них у всех аналогичные плакаты в прежней жизни на стенах кабинетов висели. И в вестибюлях. Особенно у тех, кто из комсомольских богов пришел. Таких половина, – он отошел, полюбовался работой. – А платят хорошо. Думаешь, я бы смог провести реконструкцию мастерской без них?

Черноусов снова осмотрелся.

– Да уж, – сказал он, – реконструкцию ты провел серьезную. Ничего похожего на прежний бардак не осталось. Жалко, ей-Богу.

– А чего жалеть? – Маевский скривился. – Я где-то читал, что бардак в помещении является отражением бардака в голове владельца.

– Наверное, ты прав… – так и не притронувшись к чаю, Черноусов поднялся прошелся по мастерской. Остановился у компьютера, стоявшего в дальнем углу. – Говоришь, в основном на компьютере пашешь?

– Придумал замечательную технологию, – оживленно объяснил Маевский. Правда, и в его оживлении Виктор уловил некоторую долю искусственности. – Делаешь композицию на компьютере – в любой программе компьютерной графики, знаешь – «Корел» или «Фотошопе»

– Да нет, куда уж нам… – пробормотал Черноусов, делая обиженное лицо. – Мы провинциалы, вашим премудростям необучены.

Маевский нетерпеливо махнул рукой:

– Ладно тебе, это я так… Вот, делаешь, стало быть все это на экране, обрабатываешь. А после печатаешь картинку на цветном принтере.

– Так это же не то, – разочарованно заметил Синицын. – Тебе же платят за ручную работу, за живопись, а не за отпечаток.

– Погоди, погоди, я же объясняю. Дальше берешь картон с натянутым холстом. Чуть смачиваешь отпечаток и наклеиваешь на холст, – Маевский увлекся объяснением, даже перестал выписывать ангельское крылышко. – Так вот. Структура ткани проступает сквозь бумагу. Потом сушишь и покрываешь лаком. И ни один профан не отличит эту картину от написанной кистью. Понятно? Хочешь, делай оригинальную композицию, хочешь – копию известной работы.

– Понятно. Халтуришь, значит, – укоризненно заметил Синицын. – Люди тебе платят за тяжелый каторжный труд и муки творчества. А ты – раз-два, посидел за компьютером. Мошенник ты, выходит.

– Думаешь, кто-нибудь из них в состоянии это заметить? – Маевский радостно захохотал. И смех его тоже был явно неискренним. Да и сама встреча менее всего напоминала встречу друзей. Чрезмерная громогласность и говорливость хозяина – с одной стороны, псевдолюбознательность гостей – с другой. Чтобы как-то прикрыть неловкость, испытываемую им самим, Виктор спросил:

– Для себя что-нибудь пишешь?

– Некогда. Старые работы продал.

Черноусов вспомнил «Гомера и его героев».

– Мардеровскую копию ты тоже продал? – спросил он.

– Тоже.

– Я ее вчера видел, – сказал Виктор, обращаясь не столько к Маевскому, сколько к Синицыну. – В кабинете вице-президента «Юг-Финансы-2000».

– Точно, – после крошечной паузы сказал Маевский. – Он и купил.

– Ты с ним знаком? – спросил Синицын.

Верещагин пожал плечами.

– В каком-то смысле… – он пояснил: – Эта компания у меня заказывала несколько картин, для офиса.

Странный получался разговор – для встречи старых друзей, десять лет не видевших друг друга. Обмен короткими фразами – пауза – новая тема.

– Женя, – спросил вдруг Черноусов задумчиво. – А что все-таки произошло с твоим учителем?

Маевский не обернулся, но спина его напряглась и рука, которой он выписывал раскрытое крыло ангела, дрогнула.

– Учителем? – переспросил он. – Ты о ком, Витя?

– Да все о нем же. О Мардере.

На этот раз Маевский обернулся. На лице его видна была странная смесь недовольства и легкого испуга.

– А что это тебя вдруг заинтересовало? – спросил он. – Мардер умер давно. Еще до твоего отъезда.

– Да, верно. До моего отъезда. По-моему, он умер через неделю после того, как его посетил Семен Левин. Помнишь такого искусствоведа?

Маевский пожал плечами.

– Тоже, увы, покойник, – сказал Черноусов. – Не помнишь? Они умерли один за другим. Старик в конце октября 1982 года у себя дома, от сердечного приступа. А Семен Левин с женой Тамарой – от несчастного случая. В Лазурном. Решили в шторм порыбачить. В ноябре, примерно через неделю после Мардера. Не слышал?

Маевский отложил кисть, медленно вытер руки тряпкой. Подошел к свободному креслу, сел. Внимательно посмотрел на Синицына, равнодушно разглядывавшего картины, потом на Виктора.

– На что ты намекаешь? – подозрительно спросил он.

– Разве я на что-то намекаю? – Черноусов посмотрел на него с искренним удивлением. – Я просто вспомнил. Это ведь произошло незадолго до моего отъезда. Вот, вспомнилось. Так ты не ответил: знал ты Семена Левина или нет?

– Немного знал, – ответил Маевский. Настороженность в его взгляде сохранилась. – Дальше что?

Виктор перевел взгляд на недописанную картину.

– Так, ничего. Скажи, Мардер никогда не говорил тебе что-нибудь вроде «Школы искусств»? – спросил он с деланным безразличием. При этих словах Синицын оторвался от созерцания абстрактной композиции, сохнувшей на втором мольберте и с интересом воззрился на старых друзей. Но ничего не сказал.

Маевский помолчал немного, словно решая – отвечать ему на этот вопрос или нет.

– Он так лагерь называл, – неохотно ответил он. – Я же тебе рассказывал – старик отсидел при Сталине почти тридцать лет.

Синицын оторвался от рассматривания верещагинских шедевров и подошел к ним.

– А почему? – спросил он. – Почему он именно так называл лагерь, не помнишь?

– Мардер был человеком с юмором, – хмуро ответил Маевский-Верещагин.

– А где он сидел, ты не помнишь? – спросил Черноусов.

– Большую часть срока на Колыме, – ответил Маевский. – А до того, несколько лет, по-моему, где-то под Москвой.

– Не в Покровском?

– Не знаю… – Женя раздраженно отбросил кисть. – Да что вы мне тут допрос устраиваете? В чем дело?

Синицын и Черноусов переглянулись.

– А что это ты так занервничал? – спросил Володя обманчиво-ласковым тоном.

– Занервничаешь тут… – Маевский сел в кресло, в котором до того сидел Виктор. Некоторое время он сидел молча, уставившись в в стол. – Тобой тут интересовались, – сообщил он, не поднимая головы. – Вчера.

– Ну-ну… – протянул Володя. – Интересовались, говоришь? И кто же?

Вместо ответа Маевский дернул плечом – дескать, отвяжись, не знаю.

Виктор помрачнел. Синицын неторопливо подошел к столику, сел напротив Маевского. Тот бросил на Володю короткий взгляд и отвернулся.

– Семена Левина десять лет назад зверски убили, – Володя произнес это негромко, вполне обыденным тоном. – Твоего учителя – Мардера, кажется? – видимо, тоже. И твоего друга Черноусова собирались отправить вслед за первыми двумя. Тогда не удалось – Пробуют сейчас. Так что – давай, выкладывай. Кто интересовался, чем именно. Не заставляй меня думать о тебе плохо.

Маевского эти слова словно вдавили в спинку кресла. Руки, лежавшие на подлокотниках, судорожно сжались.

– Т-ты это серьезно? – он перевел взгляд на Виктора, неподвижно стоявшего посреди мастерской. – Т-ты… насчет убийства… серьезно?

– Нет, – ласково ответил Синицын. – Это мы так шутим. И чтобы поддержать шутку, Женя, ты нам сейчас расскажешь, кто интересовался Виктором. Хорошо?

Маевский судорожно кивнул.

– Вот и ладно, – сказал Синицын, удовлетворенно откидываясь в кресле. – Так кто? Твои заказчики? Из фирмы «Юг-Финансы-2000»?

Художник снова кивнул.

– А что их интересовало?

– Виделся ли он когда-нибудь с Мардером… – Маевский немного помолчал. – Что знает о «Школе искусств». И еще о каком-то каталоге.

– И что ты ответил? – спросил Синицын.

– Ответил, как есть. Что, насколько помню, с Мардером он не встречался. И вообще: у меня еще не появлялся.

12

– Что-то твой старый друг скрывает, – сказал Синицын. – Темнит что-то. Жаль, не спросили его о тех знакомых.

– О каких?

– Ты же говорил, он тебя тогда ключ от их квартиры дал. В Лазурном. Как думаешь, совпадение?

Черноусов покачал головой.

– Вряд ли, – произнес он задумчиво. – Я уже давно перестал верить в совпадения. Их слишком много. А если совпадений слишком много, значит, это не совпадения.

– Вот-вот. Знакомых у него в Лазурном, скорее всего, не было.

– Чья же квартира?

– Тех, кому нужна была твоя поездка туда.

– Бессмысленно было спрашивать, – угрюмо произнес Виктор. – Десять лет прошло. Помнишь, как легко обзаводились тогда знакомыми? И сколько их было? Ну, ответил бы он: «Не помню». И что? Может, и правда, не помнит… На кой черт спрашивать, и так понятно.

– Другое непонятно, – задумчиво произнес Синицын, когда они отъехали уже на порядочное расстояние. – Непонятно, что связывает всю эту историю с мардеровской «Школой искусств» и твоим желанием проинтервьюировать престарелого американского дедушку? Допустим, они не хотят разговоров о делах десятилетней давности…

– Ты же сам говорил: такие свидетельства сегодня никого не пугают, – заметил Черноусов.

– Верно, – согласился Синицын. – Никого не пугают. Это я условное допущение сделал. Понимаешь? Даже если бы пугали – при чем здесь одно к другому? В огороде бузина, а в Киеве дядька…

– Не скажи, – медленно проговорил Черноусов. – Не скажи. Я вот сейчас вспомнил.

– Что вспомнил?

– Галлер тогда приезжал в Союз.

– Когда?

– Десять лет назад.

– В Крым?

Виктор покачал головой.

– В Москву.

– Ну и?…

– Ну и ничего. Не знаю. Но ты же сам только что согласился: в этом деле нет никаких случайных совпадений.

– Кроме смерти парня-москвича.

– Да, – Виктор кивнул. – Кроме убийства этими сволочами моего соседа в пансионате…

– Маевский сейчас звонить пойдет, – сказал вдруг Синицын. – Своим заказчикам, – последнее слово Володя произнес с особым нажимом. – Что, дескать, появился у него старый друг из Израиля. И что приходил он специально на предмет порасспросить о Мардере и о «Школе искусств».

– Да, возможно… – Виктору не хотелось об этом говорить. Синицын не стал продолжать тему, молча следил за дорогой, становившейся по мере продвижения к центру все оживленнее. – Так где тебя высаживать?

– Подбрось-ка в центр, – попросил Черноусов. – Если у тебя еще есть время. Хочу немного прогуляться.

– Пожалуйста.

С Киевской они свернули на проспект Кирова и поехали в сторону Дома Советов. Солнце уже стояло достаточно высоко, отражаясь в пестрых витринах, тянувшихся по обе стороны проспекта.

– Странное зрелище, – сказал Черноусов. – Разбитая дорога и обилие дорогих машин.

– Контрасты нового времени, – проворчал Володя. Его машина была прежней – темно-вишневая «тройка» с продавленными сидениями.

– А ты что же? – спросил Виктор с усмешкой. – Тоже вроде бы частный собственник. Можно сказать, фермер.

Синицын только хмыкнул. Они немного помолчали. Черноусов вспомнил «представителя заказчика», как его назвал Маевский, – молодого человека в широких спортивных штанах, кроссовках и белой футболке. Несмотря на короткую стрижку, лоб его показался шириною пальца в два, не больше. Правда, проверить это впечатление он не рискнул – посмотрев на внушительные кулаки ценителя, с мозолями на костяшках. «Представитель заказчика» пришел, когда они уже собрались прощаться. Женя показал ему картину, законченную, но еще блестевшую свежей краской, объяснил, почему ее нельзя забирать сразу. Молодой человек молча выслушал, кивнул. Небрежно бросил на стол пачку долларов и удалился.

– А как тебе его нынешние заказчики? – спросил Черноусов. – Я такие физиономии только в зверинце наблюдал. В обезьяннике. А ты?.

– На работе, – буркнул тот. – На прежней работе Там у меня много таких появлялось… ценителей изящных искусств.

– Как его Женька назвал? – задумчиво спросил Виктор. – Охранником? По-моему, от таких самих надо охраняться.

– Я уже привык, – нехотя заметил Синицын. – Половина моей бывшей клиентуры теперь называется охраной, – он выматерился – вполголоса, но с большим чувством. – Где тебя высадить?

– На углу Гоголя.

Через пару минут они остановились.

– Ну что? – спросил Черноусов. – Может, поставишь машину, прогуляемся вместе?

Он покачал головой.

– Виктор, – сказал он, помолчав немного, – ты не передумал? Мне показалось, что ты себя чувствуешь как-то… как-то не так. Не так, как вчера.

– Тебе показалось, – ответил Виктор. – Так что? Прогуляемся?

– Нет, я еще кое-что хочу сделать. Надо же тебя подстраховать. Позвоню кое-куда.

– Да? Что ж, тогда до встречи.

– Чем ты сейчас собираешься заняться? – спросил он, не трогаясь с места.

– Интервьюировать Реймонда Галлера, – ответил Черноусов. Он посмотрел на часы. – Самое время. Меня ждут к двенадцати. Уже без пяти.

Синицын удивленно посмотрел на него. Виктор засмеялся:

– Должен же я отработать командировочные.

– Где это будет?

– В гостинице «Украина». Интересно, там тоже отключены телефоны? За неуплату?

– Может, и отключили. У нас все время что-нибудь отключают, – ответил Синицын. – То газ, то воду. Чем гостиница лучше? В вестибюле должны быть автоматы.

– Ладно, как-нибудь свяжемся. Я пошел.

– Хорошо, – сказал Синицын. – Буду ждать тебя возле «Украины».

– Лучше жди моего звонка. Дома, – сказал Виктор. – Пока.

– Не дома, – поправил Синицын. – Не дома, я посижу в машине. Ты номер моего сотового телефона знаешь?

– Знаю, не волнуйся. Я пошел.

– Виктор! – окликнул Синицын. Черноусов остановился. Синицын поманил его и, когда тот подошел, сказал:

– Спроси его о «Школе искусств».

13

Подходя к «Украине», он увидел Наталью. Она стояла на крыльце, не входя в вестибюль, то и дело поглядывая на часы. Через плечо был переброшен ремень репортерского диктофона. Черноусов ускорил было шаги и тут же остановился как вкопанный. Рядом с ней – чуть сзади – Виктор заметил двух парней, знакомых по вчерашней вечерней поездке. В отличие от бывшей подруги, они не выражали никаких признаков нетерпения, просто стояли, лениво поглядывая по сторонам.

Заметив Виктора, Наталья призывно взмахнула рукой. Черноусов не двигался. Видимо, она заподозрила что-то неладное. Он попятился, но было уже поздно. Она быстрыми шагами направилась ко нему.

– Что случилось? – требовательно спросила она. – Если ты передумал, мог бы позвонить. Я бы не договаривалась. Еле удалось, мистер Галлер был совсем не в восторге от того, что его будет интервьюировать еще и израильский корреспондент.

– Не будет, – пробормотал Черноусов, глядя на парней. Она озадаченно замолчала, проследила направление его взгляда. – Похоже, мне пора, – он бодро улыбнулся. – Извини, что заставил тебя хлопотать, но мои планы изменились…

Непрошеные телохранители тоже заметили Виктора и неторопливо двинулись в их сторону.

– Ч-черт…

– В чем дело? – тихо спросила Наталья. – Что случилось.

– Иди, – прошептал Виктор. – Иди, потом объясню. Да не стой ты тут, черт!

Она отшатнулась. Он отошел в сторону, сел на садовую скамейку. Парни остановились. Тогда Виктор поднялся и вразвалочку пошел к ближайшему телефону-автомату. Черноусов молил Бога о том, чтобы мобильник Синицына оставался включенным. И чтобы батарейки в нем не сели в самый неподходящий момент.

Молитвы были услышаны.

– Есть что-нибудь новое? – спросил негромко Виктор – просто чтобы начать разговор.

– Пока что есть только идея, – ответил Синицын. – Хочешь обсудить?

– Прямо сейчас? – Черноусов переложил телефонную трубку в другую руку и выглянул в окно вестибюля. Его беспокоила большая черная машина – кажется, «мерседес» – неподвижно стоявшая метрах в двадцати от гостиничного крыльца. – Рад бы, но не смогу.

– Что-то случилось? – спросил Синицын с легкой тревогой в голосе.

– Боюсь, нам могут не дать встретиться, – сообщил Виктор. – Мне пора. Кстати, любимая поговорка Реймонда Галлера звучит так: «Тайна подобна яду, хранящемуся в стеклянном пузырьке. Стоит откупорить, и она убивает.» А взять у него интервью я не смог. Понимаешь, по чьей милости?

Володя что-то промычал.

– Тебе от угла черный «мерседес» не виден? – спросил Черноусов.

– Нет, не виден. Тут, как назло, с трех сторон джипы, – он вдруг замолчал, потом сказал:

– Я понял.

И отключился. А Черноусов отошел от телефона, и направился к знакомому ему черному «мерсу». Парни шли за ним.

14

Старая истина – «Преступника всегда тянет на место преступления» – получила в бывшем Союзе своеобразное воплощение. Преступник просто покупает означенное место. Строит там виллу, дворец. Случается даже, церковь или детский дом. Примерно так подумал Черноусов, когда машина выехала на поляну перед красивым двухэтажным сооружением. Потому что он со спутниками оказался на том самом месте, куда десять лет назад его и Милену-Светлану привезли загадочные тогда похитители. Сейчас главарь похитителей – вице-президент компании «Юг-Финансы-2000» господин Смирнов – вновь сидел за рулем. Правда, не «жигулей», а «мерседеса-600». Но так же, как тогда, Виктору под ребро давил ствол пистолета.

«Парни насмотрелись американских фильмов, – раздраженно подумал он, – как будто без этих пушек, направленных мне в печень и желудок, я могу куда-нибудь сбежать…»

Охотничий домик существенно преобразился. Точнее скажем, попросту исчез. На его месте выросла вилла, куда как эффектнее, нежели коттеджи израильских миллионеров в Кесарии или Герцлии-Питуах. Даже дом советницы Ясера Арафата Ханан Ашрауи, виденный Черноусовым во время прохождения военных сборов в Рамалле, прямо скажем, уступал в великолепии скромному жилищу крымского мафиозо.

Смирнов не дал Виктору возможности академически спокойно полюбоваться архитектурным шедевром постперестроечных времен. Его ребята выдернули журналиста из машины и потащили в дом.

Виктора втолкнули в просторное кресло напротив письменного стола, после чего вице-президент кивком отпустил своих подручных. Остался только один – громила в узких темных очках на каменной физиономии.

– Ну вот, – сказал господин Смирнов. – Все как тогда. И на том же месте… Виктор Николаевич, видите, как я ценю ваше внимание. Я сам приехал за вами. Так что мы вполне можем поговорить. У нас еще есть время, так что я готов ответить на все ваши вопросы, – он говорил издевательски спокойным тоном. – Вместо мистера Галлера. Так о чем вы хотели его спросить?

– Боже мой, ну о чем можно сегодня спрашивать бизнесмена, работающего с бывшими союзными республиками? – Черноусов разозлился – больше от беспомощности. – Да вы бы лучше сказали, что вам-то от него нужно. Или от меня, – он нервно огляделся по сторонам. – Послушайте, дайте мне закурить. Я не курю уже больше часа. Мои сигареты остались в гостинице.

Смирнов жестом приказал каменно-мордому охраннику выполнить просьбу, сам несколько раз взглянул в окно, потом на часы. Виктор тоже осторожно посмотрел на часы – неизвестно зачем. Ему вдруг пришло в голову, что Смирнов не очень понимает, о чем спрашивать у привезенного силой журналиста.

«А ни о чем он спрашивать и не собирается, – подумал Черноусов. – ему просто нужно было убрать меня подальше от Галлера. Подержать здесь, пока старик не уедет – это сутки. А потом-"

– Давайте договоримся, – предложил вдруг Смирнов, усаживаясь в кресло напротив Виктора.

– Давайте, – охотно кивнул Виктор. – Договориться всегда полезно.

– Именно так. Вы расскажете мне в подробностях об истинных причинах вашего визита. А я по возможности обеспечу вам спокойный и комфортабельный перелет в Москву. Знаете, не верю я в журналистский азарт– он помолчал немного. – Что и кому вы рассказывали здесь, после приезда?

– Вы служили в Перевальном? – спросил вдруг Черноусов – В секретной части? И тогдашние ваши подручные – курсанты? Поэтому вы их так легко использовали. И так легко от них избавились.

Смирнов продолжал улыбаться, но взгляд его стал очень нехорошим. Виктор тут же пожалел о сказанном. Смирнов пару раз посмотрел куда-то за спину Черноусову. Виктор невольно оглянулся.

Громила в черных очках невозмутимо подпирал спиной дверной косяк.

– Что вам еще известно? – спросил Смирнов. – Честное слово, я очень рад, что вас не нужно убеждать. Что вы сами обо всем рассказываете.

– А зачем скрывать? – деланно удивился Виктор. В действительности, он цеплялся за надежду, что пока говорит – живет. Что могло произойти в дальнейшем, какое чудо могло его спасти – об этом думать не хотелось.

– Действительно, что скрывать… Так что вам еще известно? И главное – с кем вы поделились своими знаниями? И с какой целью приехали сюда? Вот, к слову, мистер Галлер…

Возможно, он хотел спросить что-то еще, но тут прозвонил телефон, стоявший перед ним на столе. Он с досадой посмотрел на аппарат. Длинная трель повторилась. Черноусов невольно задержал дыхание. Он не ждал ничего хорошего от неожиданных звонков (хотя чего он мог еще опасаться?).

Смирнов снял трубку.

– Слушаю. Да… Вот как? Вы уверены? – он коротко посмотрел на не дышавшего Черноусова и, как тому показалось, чуть усмехнулся. В глазах Смирнова Виктор заметил нечто похожее на легкое удивление пополам с жалостью. «Похоже, приговор вынесен… "– обреченно подумал он. А вообще, он почувствовал себя так, как иногда чувствуют себя пассажиры авиалайнера, попадающего в воздушную яму. Что-то мягко подкатило к горлу и немного закружилась голова.

– Ладно, – сказал Смирнов. – Сделаем. Если вы действительно уверены, – он положил трубку и снова посмотрел на Черноусова. На этот раз в его взгляде не было ни намека на жалость или другие чувства – холодный оценивающий взгляд профессионала. Виктор медленно поднялся со своего места. Сигарета выпала из его предательски задрожавшей руки.

Снаружи послышался шум. Смирнов нахмурился, кивнул охраннику. Тот вышел и тотчас вернулся.

– Менты, – сообщил он растерянно.

Вице-президент «Юг-Финансы-2000» вскочил.

Виктору пришла в голову сумасшедшая мысль, но не высказывать же ее Смирнову… Тот быстро подошел ко журналисту, приставил пистолет к виску.

– Вставай, – сказал он. – Пойдешь со мной.

Черноусов подчинился. Хотя двигаться ему было очень трудно – вообще, очень трудно что-нибудь делать, когда тебе в лицо упирается ствол пистолета. Ноги плохо слушаются, все прочие части организма почти мгновенно начинают жить своей собственной некоординируемой жизнью. Даже голова, в которой в самый неподходящий момент мелькают мысли, подобные изложенной выше.

Они подошли к стене, противоположной входной двери. Часть стены – та самая ниша, на которую Виктор чуть раньше обратил внимание – отошла в сторону, открывая проход.

– Вперед, – сказал Смирнов, подталкивая Черноусова пистолетом, теперь уже в спину. – Тихо и быстро.

С этой стороны виллы никого не было. Метрах в двухстах вниз, под склоном, поросшим невысоким кустарником проходила междугородняя трасса. Смирнов, видимо, направлялся туда. Правда, Черноусов плохо понимал, каким образом вице-президент «Юг-Финансов» собирался вести человека, подталкивая его в спину пистолетом, под многочисленными взглядами проезжавших мимо машин. Впрочем, вряд ли эта мысль была определяющей. Скорее она была единственной мыслью в кружившейся голове журналиста, которую он в состоянии был формулировать. И то с трудом. Шел и повторял: «Как же это он… Как же он меня поведет…» – повторял беззвучно, шевеля похолодевшими губами.

Они успели пройти метров двадцать, когда давление пистолета на левую лопатку Черноусова внезапно прекратилось. И одновременно послышался звук падающего тела. Черноусов инстинктивно присел, нога немедленно подвернулась и он со всего маху полетел в траву, продрав физиономией колючки какого-то настырного куста, росшего прямо посреди тропы. Кое-как поднявшись на ноги, он выпрямился и теряя силы, повернулся к пытающемуся подняться и уже безоружному Смирнову и огромному Синицыну. Пистолет в Володиной лапе выглядел несерьезно и вполне безобидно.

– Володя… – прошептал Черноусов, чувствуя, что вот-вот упадет. Он опустился на корточки. Синицын быстро шагнул к нему, подхватил свободной рукой.

– Ну? – тревожно спросил он, заглядывая в глаза Виктору. – Ты как? В порядке?

– В порядке…

– Ну то-то, – он похлопал Черноусова по спине, сказал Смирнову, которого продолжал держать под прицелом: – Шагай к дому, поговорим, – и многозначительно повел пистолетом.

Вице-президент «Юг-Финансы» поплелся к преображенному охотничьему домику. Синицын шел следом, временами легонько подталкивая его. Черноусов, вновь утративший способность соображать, поплелся за ними.

15

Они вернулись в ту же самую комнату, в которой Черноусов имел сомнительное удовольствие недолго беседовать с господином Смирновым. Теперь здесь не было ни одного из молчаливых крутоплечих парней фирмы «Юг-Финансы», зато хватало не менее крутоплечих и молчаливых ребят в камуфляжной одежде, вломившихся следом за Синицыным. Правда, Синицына они слушались беспрекословно. Он приказал им всем выйти, после чего повернулся к Смирнову, лицо которого выражало полнейшее равнодушие к происходящему.

– Откройте сейф, – коротко бросил Синицын.

Смирнов исподлобья посмотрел на него.

– Откройте, откройте, – нетерпеливо повторил Володя. – Мне некогда с вами препираться. Знаете, вот этот парень, – он показал на Черноусова, – очень не любит, когда его похищают. У них в Израиле к этому вообще плохо относятся. К тому же он почему-то уверен, что вы собирались его отправить на тот свет. А к такому он еще хуже относится. Так что мы сейчас можем оставить вас тет-а-тет. Ему особо опасаться нечего, у него билет на ночной рейс в Тель-Авив. Так что, к тому времени, как ваше тело опознают, он будет очень далеко отсюда, – Володя протянул Виктору пистолет, который держал в руке. Черноусов судорожно вцепился в оружие обеими руками. Он все еще плохо соображал, но, видимо, вице-президенту «Юг-Финансы-2000» так не казалось. Впрочем, лицо корреспондента Черноусова выражало полную готовность если не всадить в своего недавнего собеседника десяток (или сколько там в обойме?) пуль, то уж во всяком случае, отлупить его рукояткой пистолета по голове. Смирнов тут же подошел к стоявшему в углу сейфу, немного повозился с замком.

– В угол! – тут же скомандовал Синицын. – Руки держать на затылке, без шуток. Виктор, присмотри за ним, – он быстро перелистал лежавшие в сейфе бумаги. Найдя то, что искал – так, во всяком случае, показалось Черноусову, – он присвистнул.

– Что там? – спросил Виктор.

– Узнаешь? – Синицын показал ему какие-то листочки. Черноусов помотал головой. – Ладно, потом посмотришь. Поехали!

– А с этим что делать? – поинтересовался Черноусов.

Синицын махнул рукой:

– Пусть сидит здесь. Мне он больше не нужен.

Черноусов на всякий случай врезал Смирнову в челюсть. Сделал он это с большим удовольствием и изо всех сил. Смирнов охнул, растянулся на полу и закрыл глаза.

– Живой? – равнодушно спросил Синицын.

– Живой… – с кровожадным сожалением в голосе произнес Черноусов.

– Ладно, пусть лежит, – Синицын махнул рукой. – Все равно, тут ребятам все дерьмо прибирать. Пусть лежит.

– Пусть. Лучше лежать, чем сидеть, – пробормотал Виктор. – Старая восточная мудрость.

16

– А куда мы едем? – слабым голосом спросил Черноусов. Синицын, сидевший за рулем, неопределенно хмыкнул. Впрочем, сейчас Черноусов все равно бы не понял толком ничего. Даже если бы Синицын принялся подробно объяснять ему маршрут движения и все последующие действия. После чересчур близкого знакомства с местным бизнесменом у Виктора по непонятной науке причине, никак не хотела восстанавливаться мыслительная способность. Голова по-прежнему вмещала не более одной мысли.

Синицын промолчал.

– А что за ребята были с тобой? – спросил он, когда машина въехала в город.

– Сослуживцы, – коротко ответил Синицын. – Бывшие сослуживцы. «Беркут». Спецназ. Я сообщил им, что в лесном домике склад незарегистрированного оружия. Со складов Пригородненского училища.

– Что, правда?

– Откуда я знаю? – Синицын пожал плечами. – Может, и правда. Пусть разбираются.

– А как ты догадался, что меня привезут сюда?» – спросил Виктор после очередной паузы. – Я и сам не знал… Проследил, да?

– Проследил, скажешь тоже! – Володя засмеялся с изрядной долей удивления. – Проследишь тут за шестисотым «мерсом», когда мой «барсик» – Черноусов вспомнил, что ласковым кошачьим именем Володя называл своего «жигуленка» с момента приобретения – полчаса разогревается и час раздумывает, прежде чем тронуться с места… Нет, конечно. Спасибо твоему бывшему дружку, Родимцеву. Я вовремя вспомнил, что он для своей газетенки у этих типов бабки клянчит. Приехал, поговорили. Тихо, спокойно. Он сразу же и вспомнил, что где-то в лесу у фирмы имеется неофициальный офис. А дальше, как говорится, вопрос техники.

– Понятно… – Черноусов облегченно засмеялся. Ему вдруг захотелось узнать, в каком сейчас состоянии редактор «Южнорусского возрождения», но он решил не поднимать этот вопрос. Спросил: – Так насчет оружия – это ты соврал? Как же объяснять будешь?

– Кому? – Синицын усмехнулся. – Кому я должен объяснять? Я же тебе уже сказал: я частное лицо. А ребята… Они, так сказать, в порядке одолжения. Размяться, то-се…

Черноусов снова рассмеялся. Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо. «Наверное, для полного счастья нужно время от времени получать по голове, – подумал он. – Или чтоб тебе тыкали в лицо пистолет и задавали идиотские вопросы. Потом начинаешь ценить возможность идти куда хочешь и делать, что хочешь».

– И потом, – продолжил Синицын. – Насчет оружия. Может я соврал, конечно. А может и нет. Родимцев мне сказал, там у них какие-то стволы хранятся. Вот пусть «Беркут» на них эти игрушки и навесит.

Он свернул с Ялтинской трассы и поехал по центральной городской магистрали в направлении рынка. Солнце, теперь светившее навстречу, заставило Черноусова непроизвольно зажмуриться. Он тут же почувствовал слабое головокружение – словно при легком сотрясении мозга.

Заметив, что его приятель все еще не пришел в себя, Синицын сбавил скорость и свернул к тротуару. Остановив машину, он извлек из бардачка бутылку коньяка с сомнительной этикеткой, ткнул бутылку Виктору в руки. Тот судорожно сжал прохладное стекло и лишь после этого открыл глаза.

– Выпей, – заботливо сказал Синицын. – Тебе сегодня досталось. И еще достанется, – обнадеживающе добавил он. – Только из горла и без закуски. У меня тут ни стакана, ни лимона.

Виктор послушно приложился к распечатанной бутылке. Коньяк больше походил на закрашенный то ли духами, то ли какими-то ядовитыми цветами плохо очищенный самогон. Тем не менее Черноусов заставил себя сделать несколько глотков.

– Ф-фу… – выдохнул он.

– Полегче? – спросил Синицын.

Черноусов прислушался к собственным ощущениям. Живительное тепло растекалось из области желудка по всему телу.

– Вроде, полегче, – сказал Виктор. – Спасибо… – в действительности, язык все еще плохо слушался его, а голова по-прежнему слабо кружилась. Но теперь симптомы можно было вполне списать на результат действия алкоголя, а не молодчиков из «Юг-Финансы-2000». Он спросил: – А все-таки, куда мы едем?

– В гости, – ответил Синицын, поворачивая ключ зажигания. – Думаю, пора, наконец, поставить все точки над i в этой истории. Ты разве не хочешь? – не дожидаясь ответа, он резко взял с места. Теперь они помчались по направлению к новым районам.

– Не хочу? – раздумчиво повторил Черноусов. – Поставить точки? Черт его знает. Может быть, хочу. Может быть, нет… – коньяк подействовал гораздо быстрее, чем он сам ожидал. – И вообще: пора бы мне улетать в Москву. Интервью с господином Галлером у меня сорвалось. С друзьями я, вроде бы, повидался. Что мне еще тут делать?

– Билет у тебя на утро, – заметил Синицын. – Успеешь.

Дальше ехали молча. Через десять минут машина остановилась у подъезда дома, хорошо знакомого Виктору. Он вопросительно посмотрел на товарища. Синицын выключил двигатель.

– Выходи, – скомандовал он. – Приехали, – и первым открыл дверцу, не удосужившись проверить, что будет делать Черноусов. Виктор послушно вылез из машины.

– А зачем мы сюда приехали? – спросил он.

– В гости, – коротко повторил Синицын. Было в его тоне что-то такое, что заставило Виктора молча последовать за другом в подъезд и больше вопросов не задавать.

Пока они поднимались по лестнице, Черноусов пытался понять: какие именно точки над i они с Володей могут поставить в этом доме? Он молча плелся за приятелем, шагавшим сразу через две ступени, чувствуя неудержимое желание повернуть назад.

Они поднялись на третий этаж, остановились у хорошо знакомой Виктору двери. Черноусов вопросительно взглянул на Синицына. Тот кивнул и решительно надавил на кнопку звонка. Раздалась переливчатая трель.

– Разве Лисицкий уже вернулся? – нерешительно спросил вдруг Черноусов. – Он же в Америке– И вообще… Мы ведь не предупреждали. Хотя бы позвонить с дороги надо было…

Вместо ответа Синицын хмыкнул и снова нажал звонок. Послышались торопливые шаги. Дверь отворилась. Черноусов открыл рот, чтобы поздороваться. Да так и застыл с нелепым видом.

– Т-ты?!. – он непроизвольно отступил от двери. – Наташа? А… – он почувствовал, как мгновенно пересохло во рту. Зато руки немедленно стали противно-влажными, он провел открытыми ладонями по куртке.

Появившаяся на пороге Наталья удивилась гостям никак не меньше.

– Что-нибудь случилось? – она нахмурилась. Черноусов сообразил, что со стороны его вид оставляет желать лучшего – лицо исцарапали ветки кустарников, когда Смирнов тащил его к дороге. К тому же – он только сейчас это заметил – правый рукав куртки был располосован почти до локтя

– Ну и ну, – сказала Наталья. – Вы всегда ходите по гостям незваными и в таком вот виде? Может быть, перенесете визит на вечер? Или на завтра?

– Не получится, – ответил Володя с извиняющейся улыбкой. – Вообще-то, нам необходимо переговорить с Николаем Степановичем немедленно. Извините, Наташа, ради Бога.

– Но он только что приехал. Даже не переоделся… – Наталья оглянулась на дверь, ведущую в комнату.

– Что там, Наташа? – дверь отворилась, на пороге появился Лисицкий. – Вы ко мне? – спросил он благодушно. И только после этого узнал вошедших. Лицо его на мгновение застыло. Но только на мгновение. Потому что бывший шеф Черноусова расплылся в широчайшей улыбке.

– Ба! – воскликнул он. – Ба-ба-ба! Вот это сюрприз! Витенька! Какими судьбами, дорогой? Надоело по заграницам жизнь прожигать?

Виктор отметил, что при этом Николай Степанович не сделал ни одного шага навстречу «дорогому Вите». Он остался стоять на пороге комнаты и улыбка его казалась приклеенной. После небольшой паузы он сказал:

– Я, конечно, рад встречи, но, честно говоря, устал. Все-таки, перелет через океан, путаница в часовых поясах, – он озабоченно потер лоб. Снова улыбнулся. – Знаете что, друзья мои? Предлагаю быстренько пропустить по рюмашке за встречу, а уж завтра встретиться и посидеть как следует, – он повернулся к Наталье. – Ну-ка, женушка, организуй нам на кухне!.. Вы как, ребята, не обидитесь – если на кухне? В комнате барахло, я только начал чемоданы распаковывать.

– Не обидимся, – спокойно ответил Синицын. – На кухне – так на кухне. Разговор у нас недолгий. Как вы сказали – по рюмашке за встречу, а там видно будет.

– Вот и отлично. Проходите, садитесь, – Лисицкий – гостеприимным жестом распахнул левую дверь, ведущую в просторную кухню и первым туда вошел. Синицын двинулся следом, бросив сочувственный взгляд на онемевшего Черноусова.

Виктор медлил. Он смотрел на Наталью, глуповато приоткрыв рот. Наконец, спросил:

– Ты– Ты вышла замуж за Лисицкого?

Вопрос был столь же глуп, как и выражение лица спросившего. Он и сам это понимал.

Наталья саркастически усмехнулась.

– Это что – единственная причина твоего внезапного появления? Страшно захотелось узнать, за кого вышла брошенная любовница?

Черноусов самому себе напоминал лунатика. Во всяком случае, он совершенно не чувствовал собственного тела. И в голове была полная пустота. Все-таки, жизненные события должны распределяться во времени равномерно. Того, что произошло с ним за сегодня, вполне хватило бы на год – при разумной дозировке. А так – нормальный человек может не выдержать и запросто рехнуться.

Если только господина Черноусова-Флейшмана можно отнести к категории нормальных людей.

– И долго ты будешь стоять в коридоре и таращиться на меня? – язвительно поинтересовалась Наталья. – Входи давай. Пейте и проваливайте. И скажу тебе честно, Черноусов, как на духу: за эти три дня ты надоел мне больше, чем когда-либо.

– Себе тоже… – пробормотал Виктор. Наталья отвернулась. Двигаясь автоматически, Черноусов проследовал в кухню. Больше всего ему хотелось сейчас оказаться либо в самолете на высоте десяти тысяч метров, либо на тель-авивской набережной в кафе. Но только не здесь. Не в этом городе и не в этой квартире. Он неловко подсел к столу. Лисицкий и Синицын расположились друг напротив друга. Со стороны казалось, что они собирались вести светскую беседу. Сейчас, разглядывая вблизи дорогого шефа, Виктор заметил, что тот почти не изменился. Даже не полысел. По обе стороны растянутого в гостеприимной улыбке рта пролегли жесткие складки. На Черноусова Лисицкий взглянул только раз, мельком.

Наталья молча поставила на стол тарелочки с нарезанными сыром и копченой рыбой, блюдце с лимоном. Следом появилась бутылка «Джонни Уокера», какие-то диковинные пузатые рюмки.

Они сидели молча, до тех пор, пока хозяйка не удалилась, всем своим видом показывая сдержанное возмущение. Когда она ушла, Лисицкий заговорщически подмигнул и быстро разлил виски по рюмкам.

– Разбавляете? – спросил он, указывая на сифон. Синицын отрицательно качнул головой. – И правильно, – вздохнул Степаныч. – А я разбавляю. Возраст, здоровье… – он долил в рюмку содовой. – Ну, за встречу.

Они выпили. Вернее, выпил только Лисицкий. Синицын равнодушно вертел в пальцах рюмку с красноватой жидкостью. Черноусов сидел неподвижно. Да и сам Николай Степанович, сделав глоток, неторопливо поставил свою рюмку на стол.

– Что, не ожидал? – негромко спросил он Виктора. – Так вот получилось. Я через три года после твоего отъезда овдовел. А потом… – он не договорил, повел глазами в сторону двери, за которой скрылась Наталья.

– Уж не затем ли вы меня отправили тогда? – Черноусов криво усмехнулся – главным образом глупости вопроса. – Боялись соперника, что ли?

– Я тебя спасал, дурака, – беззлобно ответил Лисицкий. – Или забыл?

– Нет, не забыл, – сказал Черноусов. – А и хотел бы забыть, так не дали. Напомнили сразу же, стоило только приехать.

– Да? – спросил Лисицкий безо всякого интереса. – Действительно, столько лет прошло… – он поднялся. – Извините, ребята, мне надо позвонить.

Черноусов тоже поднялся было, но увидев, что Володя остался на стуле, снова сел. Николай Степанович сделал вид, что ничего не заметил, быстро вышел, не забыв прикрыть дверь из кухни.

– И долго мы будем здесь сидеть? – мрачно спросил Виктор. – Честно говоря, никакого желания общаться с ним у меня нет. Чего мы ждем?

– Звонка, – коротко ответил Синицын. Он расстегнул свою широченную куртку и извлек из недр ее сотовый телефон. Черноусов недоуменно посмотрел на черную узкую коробочку и протянул было руку. Он делал это машинально. Синицын легонько хлопнул его по руке.

В ту же минуту телефон ожил.

– Кто это? Твои друзья? – спросил Черноусов.

Синицын не отвечая, подождал немного. Трель повторилась. Володя молча послушал и снова положил аппарат на стол перед собой.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Виктор. – Теперь идем?

– Нет, – ответил Синицын. – Теперь-то как раз самое интересное и начнется.

Вернулся Лисицкий. Он явно был чем-то озабочен и не пытался этого скрывать. Наблюдавший за ним без особой охоты Черноусов, увидел, что на лице его бывшего шефа вдруг четко обозначился страх. Виктор проследил за взглядом Лисицкого и удивленно отметил, что испугал его лежавший на столе мобильный.

А вот Синицына, похоже, такая реакция нисколько не удивила. Он явно ждал чего-то подобного.

Виктор снова посмотрел на телефон. Что-то показалось ему странным. Ах да, у Синицына была старая «Нокиа» в потрепанном коричневом футляре, стертом по краям до белизны. А тут на столе лежал узкий изящный «Эриксон», затянутый в черную кожу, с откинутой нижней панелькой. Черноусов нахмурился. «Эриксон» тоже был ему знаком. Причем именно такой, с серебряной клепкой на боковой грани, совсем недавно он видел его в руках какого-то человека. Этот человек разговаривал, прижимая аппарат к уху и глядя на него, Черноусова…

– Смирнов… – выдохнул Виктор внезапно севшим голосом.

Синицын и Лисицкий одновременно посмотрели в его сторону. Оба промолчали. Виктор откашлялся.

– Это же Смирнова телефон, да? – спросил он мнимо-задумчивым голосом. – И вы, Николай Степанович, только что по нему звонили. Вы что же – знакомы с ним?

– Слава Богу, – проворчал Синицын. – Дошло до тебя. Все-таки от спокойной жизни народ тупеет. Я уже два дня назад понял, что наш уважаемый хозяин – человек в компании отнюдь не из последних… Собственно говоря, – сказал он, обращаясь уже к Лисицкому, – у нас не так уж много вопросов. Вы бы ответили нам на них. И наш визит на том бы завершился.

Лисицкий пожал плечами с деланным равнодушием.

– Если вы настаиваете– Но вы, по-моему, и сами уже знаете. Верно? Так что– он послушно сел на свое место. – Что вас интересует?

– Кое-что мы уже знаем, – сказал Синицын. – Кое-что. Например, что некто Смирнов и его люди убили художника Ефима Мардера в октябре восемьдесят второго года. Они должны были помешать Мардеру встретиться с Семеном Левиным и рассказать тому о «школе искусств». Но убийцы опоздали. Им пришлось убрать уже и самого искусствоведа. Вместе с женой. Но тут возникло подозрение, что сведения, – Синицын сделал небольшую паузу, – сведения о Покровском музее были оставлены покойным кому-то из друзей. Подозрения подтверждались неожиданным известием о приезде Светланы Василенко… Ну, дальше рассказывать неинтересно. Могу лишь заметить, что я тогда был очень удивлен той бесцеремонностью, с которой были совершены убийства.

Лицо Лисицкого было неподвижно.

– Я не очень понимаю, какое отношение это имеет ко мне, – сказал он. – Для чего вы это рассказываете?

– Ну-ну, – сказал Синицын. – Бросьте, бросьте, господин Лисицкий, – он постучал указательным пальцем по телефону. – Как верно заметил наш общий друг и ваш бывший подчиненный, вы только что звонили этому самому Смирнову. Человеку, организовавшему упомянутые мною убийства. Если не ошибаюсь, вашему заместителю, – Синицын поднял телефон, нажал комбинацию кнопок, указывающую номер, с которого был сделан последний звонок. – О, видите? Ваш номер. А хотели вы у него спросить, каким образом он упустил Виктора. Интересно, а что вы собирались сделать со спасенным вами десять лет назад Виктором Михайловичем Черноусовым? А?

– Он хотел меня убить… – сказал вдруг Виктор растерянно. – Слушай, он же приказал этому подонку меня прикончить! – Черноусов резко поднялся, потянулся к Лисицкому. Николай Степанович испуганно отпрянул, едва не упав со стула.

Синицын силой усадил друга на место.

– Слушай, – возбужденно говорил Черноусов, – этот тип, Смирнов, он же звонил – ему звонил, точно, ей-Богу! А потом вытащил пистолет, если бы не твои… – он задохнулся от негодования и снова попытался вскочить.

– Помолчи, – сказал Синицын. – Успокойся. Все в порядке. Садись. Нам уже недолго осталось.

Черноусов в конце концов послушался, правда неохотно.

– Это чушь! – нервно заговорил бывший редактор «Коммунистической молодежи». Лицо его покраснело и покрылось мелкими шариками пота. – Господи… что он говорит? Я… Да я понятия не имею, что там у него произошло!

– Прекратите, – резко оборвал его Синицын. Голоса он не повышал, но в его словах Лисицкий, видимо, почувствовал скрытую угрозу и послушно замолчал. – Вы – президент компании «Юг-Финансы-2000». Согласно документам. Смирнов – ваш непосредственный подчиненный. Никакой инициативы он не стал бы проявлять. Он ждал ваших указаний.

Лисицкий молчал. Черноусов вытаращил глаза.

– Он – президент?!. С чего ты…

Володя извлек из кармана листок.

– Из сейфа, – коротко объяснил он.

Теперь Лисицкий побледнел. В другой ситуации Виктору бы показалась очень смешной эта смена колоритов на лице бывшего начальника. Сейчас – нет. Он развернул лист. Свидетельство о регистрации компании «Юг-Финансы-2000». Учредитель и президент Совета директоров Лисицкий Н.С.

– Что же до вашего заместителя, то о нем вы можете узнать у командира отряда «Беркут», – сообщил Синицын. – Гончаренко его фамилия. Леша. То есть, Алексей Григорьевич. Возможно, господин Смирнов уже в СИЗО. Возможно, еще нет… Так давайте расставим все точки над i…

– У вас нет никаких доказательств… – выдавил вдруг Лисицкий.

– Доказательств чего? Того, что вы руководите компанией? Или того, что хотели убить своего бывшего сотрудника – кстати, действительно, вами же спасенного десять лет назад? Так они мне не нужны, – благодушно заметил Синицын. – Я ведь не официальное лицо. И мы с вами не в суде и не в кабинете следователя. Мы на кухне, у вас в квартире. И главное – мы-то знаем – и мы, и вы, – что все, сказанное мною чистая правда. И никакие доказательства я представлять не собираюсь. Просто так – интересуюсь. По-настоящему меня заботит только одно: судьба моего друга Виктора… Могу рассказать, что произошло до этого, – предложил Володя. – Хотите?

– Почему бы и нет? – пробормотал бывший редактор «Коммунистической молодежи», а ныне президент компании «Юг-Финансы». Похоже, он смирился с происшедшим. Во всяком случае, лицо его приобрело, наконец-то, обычный цвет лица.

– В 1980 году Семен Левин работал в Покровском художественном музее в Москве, готовил какую-то статью о русской пейзажной живописи второй половины ХVШ столетия. С ним приключилась одна история, которой поначалу никто не придал особого значения, – начал рассказывать Синицын. – В запасниках музея, Левин обнаружил хранилище полотен, к которому не оказалось доступа. Что за картины там хранились, почему доступ к ним был категорически запрещен – никто из музейных работников вразумительно объяснить не смог. Нельзя – и все. Он обращался в соответствующие инстанции – никакого результата. И тогда Тамара – его жена – обратилась к своей подруге Светлане Василенко. Та попросила отца, товарищ Василенко куда-то позвонил, ему сказали – нужна письменная виза, в общем, Семен получил разрешение и месяц проработал в этом самом хранилище. А через полтора года они подали документы на выезд в Израиль. Их не выпустили. Товарищ Василенко, что вполне естественно, отказался ходатайствовать за еврейских друзей дочери. Сначала, во всяком случае. Не знаю, чем подействовала на него дочь, но он, все-таки, начал ходатайствовать. Снова кое-куда позвонил, кое с кем переговорил. И возможно, ему бы удалось им помочь – если бы они не утонули на рыбалке…

– А они утонули? – спросил Лисицкий без всякого удивления. – Ах да, припоминаю, что-то такое мне Василенко рассказывал. То есть, он рассказывал о несчастном случае, но я почему-то сразу подумал о автокатастрофе. Значит, утонули? Да, это печально… – он поднял чашку с кофе, отпил глоток. Поставил чашку на место, снова взглянул на Синицына. Присутствие Черноусова он игнорировал. – Все это я слышал – десять лет назад, – при этом он, все-таки, мельком взглянул на своего бывшего подчиненного. – Правда, без подробностей о судьбе этих… как вы сказали? Левиных? Утонули, – повторил он. – Надо же…

– И произошло это после того, как товарищ Василенко начал свои хлопоты… Видимо, об этом стало известно. Руководящий работник ЦК – и вдруг хлопочет о еврее-отказнике. Начали искать – в чем связь? И выплыла история с разрешением на работу в запаснике Покровского музея. Вся суть была не в содержании, о котором и сам-то Василенко ничего толком не знал, а в том, что он не имел права давать разрешение на работу в том запаснике постороннему. Он не должен был даже просить об этом.

– Все это очень интересно, – заметил Лисицкий. – Более того, я просто восхищаюсь вами, Владимир Алексеевич. И что же вас еще интересует? Коль скоро вы и так все уже знаете. Хорошо, допустим, я знал обо всем этом. Собственно говоря, – он посмотрел в сторону неподвижного Виктора, – собственно говоря мы узнали обо всем одновременно с вашим другом. Даже, как мне кажется, я узнал чуть позже, поскольку к тому времени для Виктора некоторые моменты были ясны, а для меня… – он развел руками. – Но только поймите: я ни-че-го не знал о роли Смирнова в той истории.

– Яцкевич тоже у вас работает… работал, – напомнил Черноусов, стараясь не смотреть на бывшего шефа.

– Работает, ну и что? У меня не было оснований спрашивать его о прошлом господина Смирнова. А сам он подобной инициативы не проявлял.

– Да, конечно. Все рассказанное находится в прошлом. Все более-менее понятно. О том, какая свирепая борьба за власть шла – да, наверное, и сейчас идет – наверху, не слышал только глухой. Так что ничего удивительного, – сказал Синицын. – Вы ведь не просто так отправили Черноусова из страны. Правда?

Лисицкий не ответил.

– Предположим, вы узнали обо всем действительно, только на последнем этапе, – сказал Синицын. – Вы спровадили Виктора, получили от него каталог– он вытащил из кармана несколько листочков. – Каталог вы не отдавали Василенко. И не собирались его отдавать. В конце концов – некий козырь, суть которого вам самому не была ясна.

Лисицкий не ответил. Он впился глазами в каталог, составленный давным-давно искусствоведом Левиным и в минуту озарения обнаруженный Виктором Черноусовым.

– Хорошо, – сказал он после долгой паузы. – Все ясно. Предположим, что вы правы. Да, я не стал отдавать каталога. Возвращать Василенко? Этому сытому борову? – Лисицкий криво усмехнулся. – Да с какой стати? Нет, пусть бы помучился страхом. И не думаю, что вы будете меня осуждать за такое желание.

Черноусов подумал, что, в общем, нет, не будет. О бывшем завсектором ЦК воспоминания у него остались отвратительные.

– Кстати говоря, в скором времени его сняли. Ну, не то чтобы сразу, но… если не ошибаюсь, в начале восемьдесят шестого Василенко ушел на пенсию. Даже не знаю, жив ли он сейчас. Знаете, все эти партийные бонзы быстро сходят на нет, оказываясь в непривычной обстановке… А однажды ко мне пришел Леонид Яцкевич. И привел Смирнова. Его тогда, между прочим, выгнали со службы – за то, что не справился с поручением… Словом, от него я и узнал, что первоначально указание на розыск каталога, составленного Левиным, исходило с самого верха. Поэтому он и не боялся применять… ну, не совсем мягкие формы работы… – Лисицкий замялся. – Ну, вы понимаете, о чем я…

– Понимаем, давайте дальше.

– Так вот, Смирнов и сказал, что начальство выполняет просьбу Галлера. Галлер почему-то очень боялся опубликования каталога.

– Почему?

Лисицкий покачал головой.

– Этого я не знаю.

– А откуда Галлер узнал обо всем?

– Все из той же истории со злосчастной визой. Видите ли, кто-то из руководства КГБ регулярно сообщал Галлеру обо всех нежелательных происшествиях, связанных с Покровским музеем… Что же касается шантажа… – Лисицкий хмыкнул. – Слово-то какое… Смирнов и Яцкевич пришли сообщить, что Галлер приехал в Крым. Они знали, что у меня каталог, оставленный Виктором. Ну и… Время уже было другое. Словом, я обратился к Галлеру за финансовой поддержкой – когда начал собственное дело.

– Значит, причину опасений Галлера ни Яцкевич, ни Смирнов вам называли?

Лисицкий отрицательно качнул головой.

– Не называли. А я и не очень интересовался… – Он наконец-то, посмотрел на Черноусова. Но обращался по-прежнему к Синицыну. – Когда Виктор приехал, Смирнов почему-то решил, что он что-то узнал о наших отношениях с Галлером. Я… – он коротко махнул рукой. – Впрочем, это неважно. Что вы намерены предпринять теперь?

Синицын пожал плечами.

– А мы ничего и не предпринимали, – сказал он. – Мы ведь частные лица. Это «Беркут» вашу фирму разгромил, к нему и претензии… – он поднялся из-за стола. – А знаете, ведь Витенька наш ничего такого не думал. И приехал он сюда совсем не для того, чтобы кого-то разоблачать.

Лисицкий бросил недоверчивый взгляд на Черноусова, сидевшего с неподвижно застывшим лицом.

– Не для того, не для того, – повторил Синицын. – Так что, если хотите кого-то винить в происшествии – вините свой собственный страх. С перепугу вы распорядились, чтобы Смирнов выдавил израильского корреспондента. И это вы помогли нам увязать Галлера с событиями в Крыму. Без вашей помощи нам и в голову бы не пришло… А когда Витя – из чистого упрямства – отказался уезжать до встречи с американским стариканом, окончательно спятили от страха… – он сделал паузу и закончил, глядя уже не на Лисицкого, а на своего друга: – И велели его убить.

На этот раз его слова не вызвали никакой реакции у Виктора. Только когда они оба подошли к двери, он пропустил вперед Синицына, а сам повернулся к молчащему Лисицкому.

– Знаете что, Николай Степанович? – сказал он. – Десять лет назад вы сказали мне, что я возможно еще скажу вам спасибо за то, что уехал. Это правда. Я готов сказать вам большое спасибо. За то что мне не пришлось сидеть в том дерьме, в котором сейчас сидите вы.

Он шагнул за порог. Уже выходя из квартиры Лисицких он заметил Наталью. Она стояла у двери в гостиную.

Только сейчас он вспомнил о ней. И подумал, что она вполне могла слышать.

Ее лицо походило на гипсовую маску.

«Интересно, – подумал Виктор, медленно спускаясь по лестнице, – кого теперь она ненавидит больше: меня или мужа?»

18

Синицын привез Виктора в аэропорт задолго до отлета и даже задолго до начала регистрации на рейс. Зал ожидания аэропорта был пуст. Володя сказал – потому что многие рейсы отменены. Не хватает горючего. Да и цены на билеты такие, что люди предпочитают поезд. Или вообще отказываются от поездок, сидят дома.

Они вышли на улицу, рядом с перронами. Сели на лавочку, закурили.

– Копию картины Тициана «Гомер и его герои», которая украшала офис Смирнова, Мардер нарисовал по памяти, – задумчиво сказал вдруг Черноусов. Синицын, казалось, нисколько не удивился такому повороту мысли. – Я вот вспомнил: Верещагин мне как-то рассказал, что старик чуть ли не десять раз писал ее с оригинала, так что запомнил до мельчайших подробностей… – он покачал головой. – Странно, странно…

– Ну и что? – спросил Синицын. – Что странно?

– Я вот только сейчас подумал, – медленно произнес Черноусов. – Где же, интересно, художник Ефим Мардер мог написать десять раз эту картину – тем более, с оригинала – если около тридцати лет провел в ГУЛАГе. Как ты полагаешь?

– Н-ну… – Синицын задумался. – Не исключено, что еще до ареста…

Виктор покачал головой.

– Нет, не все так просто. Что-то тут не так… – он помолчал немного, пытаясь свести воедино ту немногую информацию, которой владел. – Я ведь в свое время хотел писать о нем. Так что интересовался. До ареста он десять копий с оригинала снять не мог. По словам того же Верещагина, Мардер вообще не занимался копированием. Изучал – да, но не копировал. То есть, не выписал картину в полном соответствии с оригиналом. Мог написать какой-нибудь фрагмент – если его заинтересовала техника.

– После освобождения?

– Не писал ничего, кроме картин на религиозные темы – для себя – и икон – по заказу церковной общины.

– Да, ты прав. Еще одна странность.

– Если бы одна…

Они снова замолчали.

– А где хранится оригинал? – спросил вдруг Синицын. – Ты никогда этим не интересовался?

– Нет, не интересовался. Я и об этом-то вспомнил только сейчас. Знаешь, там у меня голова была другим занята… А вот пообщался с Маевским – даже странно стало. Много чего вспоминается. И как-то одно за другим цепляется, – Черноусов коротко хохотнул. – Вот, вспомнилась еще одна встреча. Рассказать?

Синицын кивнул.

И Виктор рассказал Синицыну о встрече, случившейся у него в 1987 году. В Советском Союзе начинались (правда, весьма робко) горбачевские реформы, первые отказники получили, наконец, право на выезд и приезжали. Число репатриантов постепенно росло (разумеется, не так, как это случилось в начале 90-х).

Черноусов готовил цикл статей о новых репатриантах-ученых. Очередным его собеседником оказался доктор химических наук Яаков Куперман. Задавая традиционные вопросы – о семье, о выборе профессии – Виктор услышал: «Профессия у меня наследственная. Отец был химиком. Причем не только на свободе, но даже в тюрьме».

Моисей Куперман, талантливый молодой ученый-химик, был арестован ОГПУ в начале 1929 года. Но сидел не в лагере. После знаменитых «Крестов», его отправили в спецтюрьму (или «шарагу», как называли такие учреждения сами заключенные). Это случилось, по словам Яакова, в 1930 году.

– Вы не ошибаетесь? – спросил тогда Виктор. – Насколько мне известно из литературы, так называемые «шарашки» появились только в середине или даже конце 30-х.

– Нисколько не ошибаюсь, – ответил мой собеседник. – Я сам удивился. Когда впервые услышал это. Но отец утверждал, что – да, это была фактически исследовательская лаборатория. Химико-технологическая.

– Оборонка? – спросил Черноусов.

– Ничего подобного. Они занимались разработкой технологий, связанных с созданием высококачественных красителей. Это во-первых. А во-вторых – изучение процессов искусственного старения органических веществ. В этой, с позволения сказать, лаборатории отец сидел до 1934 года. Потом его перевели в обычный лагерь, на Колыму.

Дальше они поговорили о судьбах бывших заключенных в хрущевские времена, об их приезде в Израиль в 1973, о смерти отца уже здесь.

В конце встречи Виктор спросил:

– А где находилась эта лаборатория?

– Недалеко от Москвы, – ответил Куперман. – В селе Покровском. Слышали о таком?

– А при чем тут Мардер? – спросил Синицын, внимательно все выслушав. – Он что, тоже сидел в шараге? Интересно, в качестве кого?

– Этого я пока не знаю. Обрати внимание: одновременно были арестованы питерские художники неоклассического направления во главе с Мардером и группа молодых химиков-органиков. Раз. Далее: репродукцию с картины Мардера, с дарственной надписью, мы с тобой видели у Семена Левина. И общую фотографию. Тоже совпадение? Люди, охотившиеся за мной и те, кто использовал меня как прикрытие, искали записи, сделанные покойным искусствоведом… где? Тоже в Покровском. В результате поисков Семен Израилевич Левин, вместо страны имени собственного отчества, отправился по другому маршруту.

Синицын молчал.

– Есть у нас в Израиле один миллионер, – сказал Черноусов задумчиво. – Шмуэль Флатто-Шарон. Весьма эксцентричная личность. Во Франции его до сих пор жаждут заполучить – он там провернул какую-то аферу на пару миллионов долларов. И быстренько смылся в Израиль. Успел даже побывать депутатом кнессета, хотя все считают – по нему тюрьма давно плачет.

– Удивил, – проворчал Синицын. – У нас знаешь, по скольким депутатам плачет то же самое учреждение?

– Ладно, я не об этом. Недавно открыл в Эйлате музей. В нем выставлены копии самых знаменитых картин прошлого. Он, понимаешь ли, набрал художников – в основном, из наших, из новых репатриантов. Прилично платит им, а они сидят и малюют – а-ля Тициан, а-ля Микеланджело. В соответствии с каталогом.

– Ты это к чему?

– Если бы НКВД занималось благотворительностью, – сказал Черноусов, – я бы решил, что в Покровском они сделали аналогичный музей. Понимаешь? Все сходится. Химики разрабатывают технологию изготовления красок, имитирующих старинные. Составы, старящие готовые холсты. А художники – вроде Мардера и его учеников – сидят в мастерских под присмотром вохровцев и прилежно копируют великих живописцев прошлого. И тщательно копируют. Десятки раз – судя по тому, что рассказывал Мардер Женьке.

– НКВД, – повторил Синицын. – Хорошенькие филантропы.

– Да уж… Поэтому для меня до сих пор загадка: что и зачем делали в Покровском?

– Не все ли равно?… – Синицын поморщился, потянулся устало. – Это что – весь твой багаж? – спросил он, показывая на черноусовскую дорожную сумку.

– А зачем больше? Мои вещи уже давно в Москве… Ну что? – спросил Виктор. – Что ты теперь будешь делать?

Синицын пожал плечами.

– А что? Слава Богу, есть дача, участок. Шесть соток. Я там столько всего собирался посадить, да так и не посадил. Вечно что-то отвлекало. Теперь вот…

– А что там с этими – из «Юг-Финансы»? – спросил Черноусов.

– Пока посидят, – ответил Синицын. – Оружейный склад – не шутка. Вот только по основному делу – никаких улик.

– Что ты будешь делать с Лисицкого?

Синицын помрачнел.

– А что я должен с ним делать? Ты что, забыл – я частное лицо. Отвезти его и сдать тем же ребятам из «Беркута» – что толку? Тут же и отпустят… Да! – вспомнил он. – Возьми-ка себе, – он протянул Виктору три сложенных вчетверо странички.

– Зачем? – спросил тот.

– Ну, Галлер же за этим охотился. Вот… отдашь. Ты в Москве собирался его интервьюировать? Заодно спросишь, зачем ему это.

– Знать бы еще – как спросить… – Черноусов спрятал листочки во внутренний карман куртки.

Объявили посадку на московский рейс.

– Ну вот, – сказал Виктор. – Мне пора.

Он встал, протянул Синицыну руку. Уже у трапа, еще раз оглянувшись, он помахал рукой Володе, одиноко стоявшему у ограды. Тот ответил. Черноусов прошел в салон, нашел свое место, сел.

19

Пресс-конференция в холле «Президент-отеля» шла вяло. Может быть, мало кого по-настоящему интересовал престарелый миллиардер. Может быть, его ответы – стандартные, скучные, как диетические таблетки вместо ужина, – не устраивали пишущую братию. И тогда поднялся Черноусов.

– Скажите, мистер Галлер, вы ведь занимались не только бизнесом? – спросил Виктор.

Старик посмотрел на него чуть удивленно.

– Я имею в виду вашу любовь к искусству, – пояснил израильский корреспондент. – Насколько мне известно, вы подарили Нью-Йоркскому «Метрополитен-музею» несколько редких картин, в том числе – знаменитую работу Тициана «Венера и зеркало».

Галлер кивнул, его бесцветные губы растянулись в подобии улыбки. Коллеги смотрели на Виктора с откровенным недоумением. Более идиотского вопроса, с их точки зрения, мало кто мог задать.

– Да, правда, – прошелестел американец. – Я передал несколько очень… мм… ценных полотен этому музею. Нью-Йорк – мой родной город, и я…

Виктор перебил его довольно бесцеремонно:

– Эти картины были вами приобретены, если не ошибаюсь, в двадцать втором году. Когда большевики распродавали культурные ценности. По-моему, именно ваш подарок и вызвал скандал: ведь эта картина была слишком хорошо знакома специалистам.

Галлер резко поднялся и пошел к выходу.

– Только один вопрос! – крикнул Черноусов вдогонку. – Меня интересует судьба картины Тициана «Гомер и его герои»!

Галлер замер в двери и медленно повернулся. Смерив журналиста ничего не выражающим взглядом прозрачных стариковских глаз, он помолчал некоторое время.

Корреспонденты других газет чувствовали, что происходит нечто незапланированное, в вестибюле отеля царила глубокая тишина.

Так и не проронив ни слова, Галлер вышел. Через какое-то время холл опустел.

У выхода Черноусова нагнал секретарь миллионера – молодой человек лет двадцати пяти-двадцати восьми, столь же бесцветный, что и глаза его хозяина.

– Одну минутку, – сказал он, взяв Виктора за локоть.

Черноусов остановился.

– Господин Галлер просит вас зайти в его номер. Он хочет поговорить с вами.

20.

Галлер долго всматривался в лицо гостя. Черноусов почувствовал себя нашкодившим мальчишкой перед суровым и строгим отцом. И это его разозлило.

– Что вы хотели? – резко спросил он. – Учтите, у меня мало времени. Я живу не в «Президент-отеле», долго добираться.

Галлер усмехнулся.

– Вас отвезет Майкл, – он ткнул пальцем в сторону секретаря. Тот с готовностью кивнул. – Странно, многие ваши коллеги умоляют меня дать интервью. А вы, как будто, недовольны. Почему?

– Потому что в данном случае вы собираетесь интервьюировать меня. А не наоборот. А я не хочу этого, – ответил Виктор.

– Хорошо, – сказал Галлер. – Понимаю вас. И готов ответить на ваши вопросы. Пожалуйста, задавайте.

– Вы давно и хорошо знаете господина Смирнова, – сказал Черноусов. – Вице-президента компании «Юг-Финансы-2000». Разве не так?

– Знаю, ну и что?

– Разве вы не знаете, что он – с помощниками, разумеется – убил и Левина с женой, и их мать? И разве вы не были заинтересованы в их смерти?

– Вы с ума сошли, – сказал Галлер, не повышая голоса. – Вы хотите сказать, что я заставил господина Смирнова совершить убийство?

– Убийства, – поправил Виктор. – Нет, конечно. Но, насколько я могу понять, вы попросили его… скажем так… чтобы некая информация не оказалась достоянием посторонних. Разумеется, вы не говорили об убийствах. Думаю, вас вообще не интересовали технические детали. Для вас главным было сохранение тайны, – он сделал паузу и добавил: – Тайны «Школы искусств». И ваша роль в очень давнем деле.

Он впервые посмотрел на Черноусова с настоящим интересом. Правда, слабым. Интерес этот, впрочем, быстро пропал. Лицо его вновь стало напоминать маску.

– Знаете, – сказал Черноусов, – я решил написать книгу. Когда вернусь домой – брошу к чертовой матери работу в газете, займусь литературой. И первый мой роман будет написан в авантюрном жанре. Хотите послушать, о чем? – и не дожидаясь ответа Галлера, начал: – О том, как в 1922 году в Советскую Россию приехал никому в ту пору неизвестный молодой американский бизнесмен. Не будем пока называть его имя. Так вот, он оказался чуть ли не первым представителем деловых кругов Запада, пошедшим на экономическое сотрудничество с большевиками. Заложившим, так сказать, первый камень в фундамент будущего грандиозного здания социалистической экономики… – Черноусов встал со своего места и принялся расхаживать перед сидевшим в кресле стариком. В глазах американца он заметил странную усмешку. «Похоже, ему нравится мое нахальство». – Продолжать? – спросил он. (Галлер кивнул). – Но вот загадка: что именно представляла собой деятельность предприимчивого американца в первые годы Советской власти – об этом говорилось как-то путано и невнятно. Дескать, что-то такое он сделал… какую-то фабрику построил… какие-то товары завез… в общем, неважно. Так что же спасло экономику нарождавшегося социализма от смерти не родившись? Какие невероятно ценные и нужные революции товары поставил молодой и мало кому известный тогда американский бизнесмен в Советскую Россию? – он остановился напротив Галлера. – Вы, случайно, не знаете?

– Это всем известно, – невозмутимо ответил Галлер. – Я построил фабрику канцелярских товаров.

– Действительно, как же построить экономику без карандашей? – сказал Черноусов. – Никак ее не построить. Самый что ни на есть необходимый товар. Так сказать, предмет первой необходимости. Ведь, чтобы сделать карандаш – тут и лесобумажная промышленность нужна, и добывающая… Опять же, занятость, рабочие места. Вперед, ребята, завалим мир дешевыми карандашами производства Галлер-РСФСР! Капитализм найдет под ними свою гибель. Коммунизм есть Советская власть плюс карандашизация всей страны…

– Не надо клоунады, – мягко сказал Галлер. – Я делал свой бизнес, ваши правители – свой. Все были довольны. У меня на родине многие посмеивались: ах как ловко этот молодой человек обвел вокруг пальца недотеп-большевиков! За какие-то карандаши получил от них невероятные ценности. Но большевики вовсе не были недотепами. Они знали, чего хотели.

– Стоп, – сказал Черноусов. – А нельзя ли уточнить: какие именно ценности Реймонд Галлер получил от советского правительства?

– Художественные ценности, – ответил Галлер. – Картины великих живописцев эпохи Возрождения. Античные скульптуры. Древние рукописи. Ювелирные изделия. То, что хранилось в запасниках Эрмитажа и других русских музеев.

– А ведь вы подставили своих партнеров, – сказал Черноусов после паузы. – Вы подарили Нью-Йоркскому музею тициановскую «Венеру с зеркалом», до того принадлежавшую Эрмитажу и приводившую в восхищение великого русского художника Сурикова… А ведь условия сделки должны были храниться в тайне, не могли же большевики перед всем миром признаться, что за карандаши отдали бесценные шедевры мировой живописи! Советское правительство именно тогда обвинили в кощунственной и позорной распродаже национальных ценностей. Обвинения исходили, главным образом, из кругов эмигрантских. Что и естественно, поскольку другим кругам судьба полотен Эрмитажа была мало интересна. Некоторые обвинители возмущались самим фактом распродажи, некоторые тем, что продавали по дешевке.

Галлер равнодушно смотрел на Виктора. Черноусов подошел ближе, наклонился к старику и сказал:

– У так называемых «фармазонов» существует практика: чтобы всучить «лоху» – наивному простаку – подделку, необходимо, для начала, дать ему ценность настоящую. Например, хотите продать поддельные алмазы – не пожалейте двух-трех настоящих. Пусть проверит, пусть убедится. А потом… Ну, дальше – ловкость рук. Хотите продать коллекцию подделок под картины великих художников? Не жадничайте, продайте (по дешевке) хотя бы один подлинный шедевр. Тициановская «Венера» была, разумеется, подлинником. И выставлена на широкое обозрение, в одном из крупнейших музеев мира. Так что ее подлинность могла быть подтверждена экспертными оценками крупнейших, всеми уважаемых специалистов с мировым именем. Было и еще несколько аналогичных работ. Что же до остального… Тоже, в своем роде, шедевры. Созданные в недрах ОГПУ-НКВД талантливыми безымянными художниками. И проданные западным коллекционерам, – он выпрямился. Спросил: – Скажите, когда впервые вы услышали это название – «Школа искусств»? И от кого?

Американец задумчиво смотрел поверх головы собеседника. Виктор ждали. Прошло много времени, прежде чем Галлер заговорил.

– В 1929 году, – сказал он равнодушным голосом. – От тогдашнего министра внутренних дел…

– Наркома, – поправил Черноусов.

– Что?

– Наркома внутренних дел.

– Да, конечно. Наркома внутренних дел Генриха Ягоды, – он отвечал механически. Глаза были полуприкрыты морщинистыми веками. – Он сделал мне весьма любопытное предложение.

– И в чем же оно заключалось?

Галлер усмехнулся.

– Я смотрю, вы неплохо осведомлены, – сказал он. – Что ж, слушайте. Собственно, почему бы и нет? Почему бы мне и не рассказать? Насколько я понимаю, вам удалось раскопать почти все – хотя, честно говоря, не знаю, каким образом. Боюсь только, что вы можете неверно оценивать мои мотивы.

– А вы объясните, – предложил Виктор. – А уж я постараюсь оценить правильно.

– Хорошо. Слушайте… – он помолчал немного. – Речь шла о продаже некоторой части произведений искусств, хранившихся в советских музеях, коллекционерам в США. Мне было предложено выступить в качестве посредника. Вкратце – вот и все.

– Но был еще один нюанс, – напомнил Черноусов. – Самый главный. «Школа искусств».

– Верно, – сказал Галлер. Он не испытывал никакого смущения. А может быть, просто хорошо держался. – Я принял предложение большевиков. Это была грандиозная идея! – щеки его порозовели, он даже помолодел.

– Грандиозная афера, – поправил Виктор.

– Какая разница! Мне доставляло удовольствие дурачить всех этих самодовольных снобов. Они строили из себя знатоков и ценителей искусства, говорили правильные слова – а сами только что не потирали руки от жадности и от глупости большевиков, как им казалось. Ох, как я их тогда ненавидел…

– Интересно, за что? – спросил корреспондент.

– За что? – он криво улыбнулся. – За их отношение ко мне. И к таким, как я. Кем был я в глазах всех этих снобов? Выскочкой с Бронкса, нескладным еврейским юношей, который не умел одеваться, говорил с чудовищным идишским акцентом, едва мог читать и писать. О, мы прекрасно понимали друг друга – с вашими тогдашними властями. Их чувства были похожи на мои. Поймите, это была не просто афера, это была виртуозная игра. И – конечно, вы правы: скандал, связанный с продажей большевиками национальных культурных ценностей, как раз работал в нашу пользу. Более того: мы действительно спровоцировали его. Кривцов – один из кураторов от НКВД – предложил мне подарить подлинный шедевр известному музею. Причем я должен был случайно обмолвиться, что картина куплена мной в Москве, практически за бесценок. Мне было предложено самому выбрать. Я выбрал картину Тициана «Венера с зеркалом».

– Что ж, – сказал Черноусов. – Игра… Да, пожалуй, игра. Жаль только, что фишками в этой игре были десятки людей, отнюдь не испытывавших наслаждения. Собственно, они даже не знали, в какой «игре» им приходится участвовать.

Галлер мгновенно помрачнел.

– Я ничего не знал об этих людях, – сказал он.

– Не знали? Вы не знали, что несколько десятков человек арестованы ОГПУ просто для того, чтобы обеспечить эту грандиозную, как вы говорите, идею исполнителями?

– Нет, не знал. Я узнал об этом гораздо позже… – он замолчал, потом сказал другим тоном: – Вы правы. Конечно, я знал об этом. Когда я спросил у Трегубова и Кривцова – они непосредственно курировали проект. – кто и как будет осуществлять…

– Были арестованы тридцать восемь человек, – тихо сказал Виктор. – Художники так называемой неоклассической школы. Через двадцать семь лет вышел один. Ефим Мардер, их глава. Он умер десять лет назад. Смерть его оказалась связанной все с тем же делом. Ему не удалось бежать из «Школы искусств».

Галлер отвел взгляд.

– Вместе с ними были арестованы химики-технологи, – продолжал корреспондент. – Они должны были разработать специальную технологию старения холста, верно?

Реймонд Галлер кивнул.

– Из этих в живых остались двое. С сыном одного из них, Моисея Купермана, судьба свела меня в Израиле. Старый Куперман скончался в прошлом году, так и не узнав до самой смерти, для чего нужны были опыты, которые он ставил в «шарашке» с тысяча девятьсот двадцать девятого по тысяча девятьсот тридцать четвертый годы… Много позже были убиты люди, от которых специалисты-искусствоведы во всем мире, с немалым для себя удивлением могли бы узнать, что, оказывается, существуют не 400 прижизненных оттисков «Капричиос» Франсиско Гойя, а на добрый десяток больше. Да и других работ тоже. Что в отечественных запасниках хранятся подлинники, якобы проданные в 20-е – 30-е годы. Покойный Семен Левин по чистой случайности обнаружил такой запасник…

Черноусов не мог бы сказать, как долго длилась пауза на этот раз.

– Вы не знаете, – сказал вдруг Галлер другим тоном. – Вы слишком молоды, вам не понять старика. Все рухнуло. Всему конец. Какая разница – опубликуете вы что-нибудь или нет… Это же конец истории. Конец жизни. Во всяком случае, моей. Вы думаете: «Слава Богу, коммунизм закончился». А для меня это было молодостью. Можете мне не верить, но я получал удовольствие от работы с вашей прежней властью. И я действительно хотел, чтобы они победили – в этом гигантском соревновании… – Галлер помолчал. – Впрочем, зачем я вам это говорю…

21

Он появился на работе через три дня после возвращения из Москвы. Материал тянул даже не на статью, а на серию статей. Так Виктор и сказал Когану.

– А интервью? – спросил Коган. – Ты же с ним беседовал после пресс-конференции. Долго.

– Нет, – ответил Черноусов. – Одним интервью тут не обойдешься.

– Жаль, – сказал Миша. – Ты новости слышал?

Виктор покачал головой.

– Галлер умер, – сообщил редактор. – Вчера ночью. Прямо в самолете. Самолет летел из Швейцарии в Штаты. Знаешь, у него ведь был роскошный «Боинг», личный.

Черноусову показалось, что он ослышался.

– Каким образом он мог умереть? – спросил он. – Он что, один был в самолете?

– Нет, с семьей. И экипаж, естественно. И целый штат врачей. Говорят, старик возил с собой персонал, которого хватило бы на целую клинику.

– Как же это произошло? – глухо спросил Виктор.

– Ходят странные слухи, – сказал Коган. – Говорят, во время полета старик пожаловался на то, что всю ночь накануне не мог уснуть. Попросил снотворного у медсестры. Уснул. А когда прилетели, оказалось – он уже мертв. То ли перебрал снотворного – не знаю, как сестра не углядела. То ли просто сердце не выдержало.

– А что, все-таки, говорят врачи?

– Склоняются к тому, что был сердечный приступ во сне. Правда… – он заколебался на мгновение. – Сын сказал, что старик вернулся из Москвы в состоянии подавленном. Он даже намекнул, что не исключает возможности самоубийства. Но каков мотив? Ты как – ничего такого не замечал?

– Нет, – медленно ответил Черноусов. – Ничего такого не замечал… Знаешь, я пойду. Устал.

– Конечно, отдыхай. Завтра материал принесешь?

Виктор не ответил. Выйдя из помещения редакции, он пошел по улице в сторону моря. Был на удивление свежий и прохладный день, слишком мягкий для августа. Может быть, поэтому набережная показалась Черноусову, рассеянно шагавшему по влажным плитам, излишне многолюдной. Он переступил через парапет. Ноги сразу же увязли в мягком сыпучем песке. Добравшись почти до самой кромки прибоя, Виктор сел на влажный камень.

Здесь неожиданно оказалось жарче, чем на самой набережной. Несмотря на будний день, отдыхавших оказалось немало. Несколько подростков гоняли с азартными криками полуспущеный мяч. В огороженном для купаний участке плескались мамаши с детьми. Вся картина поразила вдруг Виктора полным несоответствием его собственной внутренней пустоте, странной и болезненной. Давешние слова Миши Когана только усилили само ощущение, но пустота – пустота появилась до возвращения.

До известия о смерти Реймонда Галлера.

«А ведь это я его убил," – подумал Виктор. Ветер с моря казался густым и вязким, было тяжело вдыхать эту теплую сырость. Черноусов вытащил из кармана сигарету, попытался закурить. Сигарета почти мгновенно размокла. Он обхватил руками колени и замер.

«Вы не знаете, – вспомнилось ему, – вы слишком молоды, вам не понять старика. Все рухнуло. Всему конец. Какая разница – опубликуете вы что-нибудь или нет… Это же конец истории. Конец жизни. Во всяком случае, моей».

Content

Даниэль Клугер
Побег из «Школы искусств»

Часть первая Курортный роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть вторая Возвращение долгов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

18

19

21