Татьяна Веденская

Штамп Гименея

С пожеланием побед на фронтах семейного счастья

Часть первая

Клад, который уже нашли

Глава 1

Мышкины слезки

Все на свете когда-то бывает в первый раз. Первый шаг, первая двойка, первая любовь. Первый запущенный в небо змей. Правда, когда я впервые отворила сие картонно-ниточное чудовище, следуя инструкции из «Мурзилки», он у меня так и не взлетел. Но был красив и велик, ведь, шутка ли, я извела на него все мамины коробки из-под обуви и целую гору канцелярского клея. Помните, был такой, в прозрачном мнущемся тюбике? Еще цветную бумагу. И все нитки оранжевого цвета, потому что мне показалось, что в небе оранжевое будет смотреться как солнышко. В общем, получилось красиво, но громоздко. Взлететь оно не смогло.

– Вечно у тебя получается какая-то хрень. И что нам теперь с этим делать? – спросил меня братик, отдирая от рук (и лица) застывший клей.

Я задумалась. Признаться в том, что получилась ерунда, которая только и способна, что волочиться по земле, было ниже моего достоинства.

– Сделаем из него украшение, – заявила я.

– Н-да? – Брат с сомнением посмотрел на змея, который, честно сказать, мог собой украсить разве что пещеру Циклопа. – И что оно будет украшать?

– Мой балкон. Это будет символ свободы и полета, – пояснила я и впоследствии усиленно делала вид, что конструкция, перегородившая половину балкона, наполняет меня силой и энергией. Выкинуть змея мне удалось, только когда братца отправили в армию. Я потом ему сказала, что мое творение украли. В общем, пришлось признать, что великого клейщика змеев из меня не получилось.

Да и вообще, великое мне не по плечу. Только шуму от меня много. Но кое-кто говорит, что именно это и есть самое большое мое достоинство. Впрочем, кое-кто может и врать.

Жизнь, как известно, полосатая штука, но я люблю носить вещи в полоску. Мне кажется, что в любом событии можно найти свои положительные стороны. Хотя иногда это сложно даже и мне самой. Когда со всей возможной очевидностью приходится признавать, что ты в полной… как бы это поприличнее выразиться… пятой точке, надо сильно постараться, чтобы отыскать этот самый глубинный смысл. Вот, например, пару недель назад мне срочно понадобилось понять, для чего и почему я вляпалась в полное и безоговорочное дерьмо. Хотя началось все гораздо раньше. Я познакомилась с Ним, когда мне еще не было двадцати. Тогда мне показалось, что это Судьба. Только она могла так бесконечно красиво притормозить перед одиноко мокнущей под дождем девушкой большой серебристый автомобиль неопределенно-крутой марки.

– Вас подвезти? – спросил Он, перегибаясь через пассажирское сиденье. Я нависала над его приоткрытой дверцей и капала на обивку.

– У меня нет денег, – огорченно ответила я. Всей своей юной поэтической натурой мне захотелось туда – в тепло и уют иномарки.

– А кто говорит про деньги? – улыбнулся Он широкой белозубой улыбкой кинозвезды в отставке.

Я, конечно, помнила, что говорила мне мама насчет маньяков с голливудской улыбкой. Но, признаться честно, перспектива свалиться с воспалением легких показалась мне в тот момент более страшной, чем потеря девичьей чести. Тем более ее потеря в таких условиях и с таким симпатичным маньяком… Однако на всякий случай я спросила:

– А вы меня никуда не завезете?

– А куда бы вы хотели, чтобы я вас завез? – весело подстроился водитель под мой липовый испуганный тон.

Мне захотелось, чтобы он завез меня куда-нибудь прямо сейчас, немедленно.

– Домой, – вздохнула я и нырнула внутрь машины.

– Как прикажете, – хмыкнул прекрасный незнакомец и покатил меня по мокрой, жутко противной улице.

– А если я вам что-то нехорошее прикажу? – спросила я, потому что мне стало интересно, насколько далеко распространяются мои полномочия.

– Не прикажете, – без тени сомнения заявил мой спаситель. Он был сказочно красив, голубые глаза, серьезный взгляд, обаятельная улыбка. Сильный, уверенный в себе. И правда, как можно такому что-то приказать? – А если я спрошу, как имя моей прекрасной пассажирки, это не будет считаться преступлением?

– Не будет. Наташа, – представилась я, радуясь, что у этой стихийно случившейся поездки, кажется, будет продолжение.

– А я – Андрей.

– А отчество? – зачем-то брякнула я. Мой новый знакомый с изумлением посмотрел на меня и спросил:

– А что, уже пора? Или, может, я ошибся, и вы, девушка, еще посещаете младшие классы средней школы?

– Ну что вы, – обиделась я. – Мне уже двадцать! Почти. А в душе гораздо больше.

– Это многое меняет, – улыбнулся Андрей и притормозил у моего подъезда. От метро до моего дома было совсем не так далеко, как хотелось бы. Впрочем, только в этот день, потому что во все остальные дни Строгино располагалось невыносимо далеко от подземки.

– Ну, я пойду? – нерешительно взялась я за дверь. Уходить не хотелось категорически.

Андрей смотрел на меня каким-то необъяснимым пронзительным взглядом с некоторой толикой грусти и сожаления. Наверное, так кошка смотрит на милую и очень симпатичную мышку. Я чувствовала его заинтересованный взгляд. И мне это, честно признаться, нравилось, как, я думаю, понравилось бы любой девчонке внимание красивого и солидного мужика.

– А что, тебе так сильно хочется домой? Еще же совсем не поздно. Или тебя будет мама ругать? – он перешел на интимное «ты».

У меня, что называется, сердце ухнуло куда-то в пятки. Вот оно – прямое приглашение продолжить наше стихийное знакомство. Ух ты!

– Мама не будет, – заверила я, закрывая дверцу машины и с ожиданием глядя на Андрея. Что он мне предложит? Теперь, в этой несколько двусмысленной ситуации, я растерялась и не знала, что говорить и что делать. Грехопадение – дело хорошее, но я в нем не понимала ровным счетом ничего. И никак не могла его начать совершать сама. Андрей же не делал ничего предосудительного и противозаконного, а просто смотрел на меня и молчал. К моему великому сожалению, потому что с каждой минутой нашего с ним знакомства я все больше и больше убеждалась, что мне пора, ой как давно пора более внимательно относиться к своей личной жизни. А не только шляться по институтам и курсам английского.

– Ну, тогда, может, немного поболтаем? – с некоторым облегчением предложил он. – Где тут у вас можно поболтать?

– В парке, – с готовностью предложила я.

– Ты знаешь, что очень красива? – спросил меня Андрей, отъезжая от моего дома и направляя машину в сторону парка. У нас в Строгино парков как грязи, всегда есть куда притулиться автомобилю.

– Нет, не знаю, – стрельнула я глазами. Тема нашего разговора меня более чем устраивала. Неужели я наконец-то встретила кого-то, кого можно с чистой совестью полюбить? Потому что любить сопливых однокурсников у меня не получалось.

– Тогда знай. Ты очень красива.

– Буду знать, – потупилась я, не очень представляя, как себя вести. Когда кто-то, кто тебе категорически не нравится, лезет целоваться или – еще хуже – пытается тебя облапать, дать ему по руке или даже заехать по щеке и послать его подальше. А что делать со взрослым и к тому же красивым мужчиной, который задумчиво рассуждает о вашей красоте, смотрит на вас нежным, загадочным взглядом, но рук не распускает и неприличных предложений не делает. То есть совершенно никаких. Даже обидно!

– Расскажи мне о себе. Ты хорошо учишься? Хотя ты говорила, что уже закончила школу. Это правда?

– Правда, – кивнула я.

В последующие два часа мы с ним говорили обо всем на свете. Андрей оказался весьма умным и много чего повидавшим в жизни человеком. Он посмеивался над моей детской непосредственностью, кормил меня мороженым и советовал никогда больше не садиться в машину ко взрослым дядькам.

– А то это может кончиться плохо, – пугал он меня.

– Плохо – это как? – уточнила я, потому что, собственно, именно на это я и рассчитывала.

Однако в тот вечер Андрей доставил меня домой в целости и сохранности, обеспечив мне таким образом бессонную ночь, полную надежд, волнений и мечтаний. К утру я уже слепила из него прекрасного принца и идеального мужчину. Благородного, умного, терпеливого. У меня вообще все хорошее получается достаточно быстро.

Следующую неделю я не ходила, а летала. Любовь, изменившая не только мою жизнь, но и гормональный фон, была прекрасна. Естественно, когда Андрей позвонил, я была готова на все и даже больше. А он сделал это только через неделю, за которую я успела всему курсу сообщить, что я наконец встретила мужчину своей мечты.

– Я был в командировке, – извиняющимся тоном пояснил он свою неторопливость.

– А я нет, – кивнула я, еле сдерживая переполняющий меня восторг. Поразительно, как быстро мы, женщины, способны втюриться, особенно когда нам еще не стукнуло двадцати лет.

– Ты по мне скучала? – серьезным тоном спросил он.

– Совсем нет, – попыталась было я отвертеться, но Андрей со свойственной опытным мужчинам сноровкой вытряс из меня все мои мысли и ожидания.

– Я тоже очень хочу с тобой повидаться, – сказал он напоследок.

Он вел себя так, словно бы для него это просто невинный треп приятных друг другу людей. Друзей. Впрочем, может, это так и было? Для него. Я же к нашему следующему свиданию (если это можно так назвать) уже была уверена, что он просто создан для меня. И если он этого еще не понял, так надо бежать и скорее все объяснить. Хотя сказать, конечно, легче, чем сделать. Все-таки я девушка, а девушки не должны признаваться в любви. А он только и знал, что рассказывал мне, как ему хорошо, когда я сижу в его машине.

– А может, тебе станет лучше, если я буду сидеть где-нибудь еще? – спросила я его, заглядывая ему в глаза. Думаю, он все понял. Возможно, он именно этого и ждал.

– А где бы ты хотела сидеть? – аккуратно вернул он мне мяч.

– Ну… где ты захочешь, – смело отбила я пас. А что мне оставалось? Ведь он не делал никаких шагов навстречу.

– Я подумаю, – ответил Андрей и пристально посмотрел на меня, будто обдумывая следующий ход или решая, достаточно ли я созрела.

Однажды, примерно после месяца разговоров и томления, когда я уже не знала, куда девать энергию, и даже предприняла попытку неумелыми руками нарисовать его портрет, Андрей решил, что время пришло. Наш роман вспыхнул практически с пол-оборота, с половины касания, с одного невинного объятия.

– Ты самый лучший, – шептала я, глядя в его красивое лицо.

– Нет, ты, – уверенно отвечал Андрей, прикасаясь пальцем к моим губам.

Вот этим, наверное, и отличается безусый пацан от настоящего мужчины. Первый так и норовит схватить тебя за грудь, а второй нежно, еле заметно прикасается подушечками пальцев к губам.

– Нет, ты! – возражала я, а сердце трепетало от мысли, что вот оно, настоящее чувство. Потому что с таким мужчиной я пойду хоть куда. Хоть на край света, хоть за край.

– Поедешь со мной на дачу? – спросил Андрей. Видимо, отправиться на край света он еще не был готов.

– Куда угодно! – согласилась я, и его элегантная модная машина в один момент домчала нас до какой-то невероятно красивой бревенчатой дачи, где русский колорит изящно сочетался с еврокомфортом в виде душевой кабины и туалета.

– Не боишься? – игриво посматривал на меня Андрей.

Я краснела, потому что центральным моментом интерьера дачи была огромная кровать, поэтому в целях и задачах нашего променада не могло быть разночтений.

– А если и боюсь?

– Но ведь я же рядом! – «утешил» меня он.

В общем, там, около декоративного камина и в домике, окруженном сосновым бором, и состоялось мое посвящение во взрослую жизнь. Я так боялась сделать что-нибудь не то и разочаровать своего рыцаря, что практически ничего не помню. Помню только, что бешено колотилось сердце, а от каминного жара раскраснелись щеки. Еще помню его глаза. Прекрасные голубые глаза, полные любви и нежности.

Потом он кормил меня зажаренным над огнем шашлыком и угощал красным вином, от которого у меня кружилась голова и хотелось петь.

– Дай мне еще! – бравурно тянулась я к бутылке.

– А таким маленьким девочкам не вредно много вина?

– Разве я и теперь для тебя маленькая девочка? – удивилась я. И на всякий случай, для убедительности выставила вперед голую ногу.

– Ну что ты. Теперь, конечно же, нет.

– А кто я тебе теперь? – ляпнула я. Если честно, это был самый мой главный вопрос, который меня интересовал.

Андрей несколько минут молчал, смачивая губы в вине. Потом внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Ты женщина, которую я люблю. А ты? Ты меня любишь?

– Да. О да! – кричала я от радости, и вся дальнейшая жизнь вдруг предстала передо мной. Вот мы с ним идем к алтарю, а от меня глаз нельзя отвести. Вот у нас рождается первенец, и Андрей не может сдержать слезы счастья. Вот мы с ним путешествуем по миру. Вот мы… На этом мое воображение устало замолкало, потому что и так было достаточно.

– И ты хочешь быть со мной?

– Конечно! – хлопала я в ладоши.

– А если это окажется не так просто? – продолжил он допрос.

– Я вынесу все, – заверила я его, тем более что совершенно не представляла, к чему он ведет разговор.

Собственно, он ни к чему такому его и не вел. В тот день. Потом был и другой день, и третий. И снова была дача, и был камин, были прогулки по Москве, пара выставок, где он рассказывал мне о любимых художниках. В основном мы виделись только в будние дни. Мы встречались в парках Строгино, гуляли по берегу Москвы-реки, целовались-обнимались, он дарил мне красивые букеты и говорил красивые слова.

– Когда я долго не вижу тебя, мне становится плохо, – говорил Андрей. И в этот момент я понимала, что нужна ему. На душе делалось легко и приятно. Казалось, что еще чуть-чуть, и все начнется. Начнется моя сказка наяву.

– Так в чем же дело? – сказала я ему как-то. – Если бы ты захотел, ты мог бы видеть меня хоть каждый день.

– Это невозможно, – грустно ответил Андрей.

– Что-то случилось? – заволновалась я, потому что он так ни разу не говорил со мной.

Но Андрей только покачал головой и уронил, что называется, лицо в ладони. Такая патетика растрогала меня до слез. Я уже приготовилась исполнить какой-нибудь акробатический номер, который более пристал для жены декабриста, но Андрей оторвал свои ручки от лица и посмотрел на меня красными глазами.

– Я такой подлец! – сообщил он мне.

Я принялась его утешать, заверяя, что подлецом может быть кто угодно, но только не он.

– В любом случае, я уверена, что ты не мог совершить ничего без крайних причин! – уверенно заявила я.

– А что, если я тебя обманул? Ты была бы способна меня понять и простить? – Он сделал ставку на мое патетическое состояние, и надо сказать, что не просчитался.

– Ну конечно же! – лихо махнула я рукой.

– Дело в том, что я больше не хочу тебе врать. Ты слишком много для меня значишь. Я по-настоящему тебя люблю, – издалека начал Андрей, и после такого начала я готова была кушать любое продолжение.

– Я тебя тоже. Очень!

– Тогда просто постарайся понять. Когда я увидел тебя там, тогда, такую юную, совершенно замерзшую и промокшую, я просто не мог не остановиться…

– И слава богу! – вставила я свое слово.

– Как сказать. Хоть я и одинок в душе, и люблю тебя, но…

– Но?.. – тут я замерла, предчувствуя, что хорошего мне не скажут.

– Но я официально женат. Меня с женой связывает только ребенок, она давно уже живет своей жизнью, а чувства умерли…

– Женат? – тихо переспросила я.

– Да, – опустил он голову.

– ЖЕНАТ?! – громко спросила я и почувствовала, как кровь внутри меня делает что-то, что можно обозвать термином «закипает».

– Но я люблю только тебя.

– Как ты мог? Почему ты меня обманул? – Я выдавила из себя правильные в таком случае слова и сделала попытку уйти. Но ноги словно приросли к земле. Мысль, что я снова окажусь совсем одна со своей учебой и мечтами, просто лишила меня возможности двигаться. Я делала свои шаги такими маленькими, такими медленными, что любой дурак догадался бы, что я мечтаю о другом финале. Хочу, чтобы меня остановили.

– Не уходи! – твердо взял меня за локоть Андрей. – Я люблю тебя.

– Не любишь, – еле слышно ответила я, хотя именно этих слов от него и ждала. Боже, как он был убедителен! Как красноречиво рассказывал о том, что именно и почему разделило их с женой. Как он клялся, что сделает все возможное, чтобы только мы были вместе.

– Ты разведешься?

– Обязательно, – сказал он, а я поверила.

Тогда наука психология еще была не слишком популярна в массах, и никто не мог объяснить мне, что сказать – не значит сделать.

– Ты меня простила? – спросил Андрей, чтобы окончательно расставить все точки над «i». Я ответила «да».

Вот тут, наверное, и началась наша подлинная история любви. Моей первой, настоящей и его второй, дополнительной. Хотя, конечно, я так не считала. Могу в свое оправдание сказать, что была уверена в искренности его чувств и что в его обществе чувствовала себя королевой. Он восхищался любым моим начинанием, любой придурью, которые с завидной регулярностью стучались в мою бедовую голову. Сколько всего мы переделали вместе с ним! Он даже учил вместе со мной этот пресловутый английский. Бывали дни, за которые мы не обменивались ни одним русским словом.

– When are we married? – иногда спрашивала я.

Он на двух языках объяснял мне, что сначала хочет, чтобы жена встала на ноги и смогла прожить сама, что она никак не придет в себя от перспективы развода, что еще не готовы документы, закрыт суд, а рак на горе никак не свистнет. Как-то Андрей в шутку сказал, что мы поженимся, когда российская сборная по хоккею возьмет золото на Олимпиаде. Шло время, я умудрилась в полной гармонии с собой закончить институт. И мне выдали диплом, по которому моя специальность называлась изысканно и романтично – историк-искусствовед. Я выбрала Историко-архивный институт, потому что всю жизнь мечтала копаться в каких-нибудь чудесных загадках прошлого, прикасаться руками к живой истории, к живому искусству. Правда, потом оказалось, что вся эта романтика плохо оплачивается.

– Поздравляем с окончанием института! – зазвенели надо мной бокалы выпускного вечера. – Теперь вы выходите на большую дорогу жизни. Желаем вам успехов на этом пути.

– Ура! – кричали мы, а однокурсник Петя Бабкин пытался под видом дружеского объятия прижать меня к стене. В который раз.

– Перестань. Отвали, – упиралась я.

– Да чего ты? – удивлялся Петя. – Неужели тебе еще не надоел твой женатик? Неужели ты не понимаешь, что он никогда не уйдет от своей жены? Что-то он как-то долго терпит жену, с которой у него нет ничего общего.

– Заткнись и проваливай, – огрызнулась я, хотя в чем-то Бабкин был прав.

Через пару лет тесного знакомства Андрей стал реже говорить, как мало у него общего с его супругой. Он всячески увиливал от разговоров, старался не допускать открытых столкновений и стабильно проводил все праздники и выходные в семье.

– Ты просто выбрасываешь на помойку лучшие годы! – добил меня «добрый» Петя.

– Что ты понимаешь, – зло отмахнулась я от него.

Однако перспектива вскоре выйти на большую дорогу жизни так потрясла меня, что я впервые решила задуматься, а что же действительно мешает моему прекрасному принцу уйти от жены к самой любимой женщине на свете? То бишь ко мне. В моей голове вдруг зазвонил колокольчик. Неужели это то, о чем ты мечтала? Надо срочно как-то катализировать процесс, а то, не ровен час, придется выходить за него замуж в старости.

Очнувшись после шумных и алкоголенасыщенных выпускных, я позвонила Андрею на мобильный. Тот был рад меня слышать, как и всегда. Он не разрешал звонить ему на домашний телефон по вечерам и приучил меня, как хороший дрессировщик, звонить только на мобильный. Зачем нам всем пустые скандалы? Я, как хорошая девочка, эти инструкции не нарушала и набирала только многозначный мобильный номер. Ответы, которые я слышала с той стороны проводов (хотя нет, у мобильных же не провода, а какие-то невидимые волны), сильно разнились. Их смысловая нагрузка зависела от внешних обстоятельств:

– Хорошо, что ты позвонила. Я как раз думал о тебе. Давай съездим куда-нибудь в пятницу вечером, – это если я ловила его в машине или на улице.

– Вы не туда попали, – это если рядом с ним сидела она (жена).

– Я сейчас немного занят и у меня под рукой нет нужных документов. Я сам вам перезвоню, когда освобожусь, – это если он планировал связаться со мной по пути в булочную или в «Рамстор». Около его дома очень удачно не было ни одного нормального супермаркета, поэтому он мог улепетывать из дома и ходить по «Рамсторам» часами. Эти его походы по магазинам и были основным временем наших разговоров.

Вот именно в такой момент я его и подловила.

– Зайчик! – это я его так называла. А что? Ведь несколько лет любой, даже самый невероятный Антонио Бандерас одомашнивается до Зайчика. – Зайчик, ты можешь говорить?

– Могу, – промурлыкал Андрей в трубку. Я подумала, что так мурлычет скорее не Зайчик, а Котик. Надо будет его переименовать. После свадьбы.

– Мне надо с тобой поговорить, – твердо сообщила я.

– О чем? – тем же тоном спросил Андрей. Наивный. Он не знал, что, пока он там бродит по городу товаров, рассматривая ценники, я уже готовлю ему ультиматум.

– О нас! – Выдала я, и он замолчал.

– А что с нами такое?

– Я не понимаю, что за отношения нас связывают. Я тут подсчитала. Мы вместе довольно продолжительное время. Я даже успела окончить институт. Почему мы до сих пор еще не поженились?

– Какая муха тебя укусила? – спокойно переспросил Андрей.

Вопросы о наших брачных узах так или иначе уже поднимались, а поскольку я всегда сдавала назад в последний момент, Андрей уже не боялся этих тем.

– Муха по имени здравый смысл, – парировала я. На этот раз я решила идти до конца. Честно. Очень честно.

– А-а, и чего ты предлагаешь? Прямо сейчас в ЗАГС? Ты же знаешь, в данный момент я занят очень важным контрактом, я даже физически не успею этим заняться.

– Ты ждешь, когда вашим разводом займется сама жена? Или, может быть, мне этим вопросом озаботиться? – разозлилась я. Доколе, в конце концов? Да, я признаю, что где-то в глубине души мне с ним так хорошо, что просто не хочется рассуждать о чем-то низменном, приземленном. О браке и бывшей жене. Но ведь надо!

– Я жду, чтобы кончился контракт. Тогда я смогу оплатить для нас с тобой нормальную квартиру. Ведь надо же нам где-то жить. Кстати, можешь пока ее начать выбирать. Рассчитывай примерно на трехкомнатную. Или ты предпочитаешь жить с моей бывшей? – усмехнулся Андрей.

– Нет. Она не стерпит всей кучи моих артефактов. Что? Ты купишь для нас квартиру? – Я моментально покрылась искорками улыбки. Вот так всегда, он найдет способ отложить неприятные действия, чтобы и волки целы, и овцы.

– Ты где хочешь жить? У себя в Строгино или поближе к центру? – как ни в чем не бывало спросил Андрей.

– В центре, конечно, – возмутилась я, потому что удаленность от метро давно меня достала. Гораздо проще вынести плохую экологию центра Москвы. Когда тебе еще нет двадцати пяти, ты думаешь, что будешь жить вечно. А если впереди вечность, то какое значение могут иметь выхлопные газы?

– Тогда там и смотри.

– А как быстро ты закончишь контракт? – радостно уточнила я.

– Думаю, три-четыре месяца! – ответил Андрей. Я ликовала. Это уже что-то. В первый раз он назвал точные сроки и не сможет так просто потом от всего отказаться. Ведь нет? Или сможет? Придется признаться себе честно, что планов о совместной покупке квартиры у нас не было ни разу, так что есть смысл подождать. Я решила держать ухо востро и действительно осматривала квартиры, получая массу разнонаправленных эмоций и впечатлений. Оказывается, не так-то это просто, выбрать квартиру своей мечты. У меня этот процесс отнимал почти все свободное время. И даже несвободное. Андрей вел себя идеально. Интересовался процессом, уделял мне много внимания.

– Понравилась? Ну что ж, давай на такую примерно и рассчитывать. Сколько она стоит? Ну, ничего. Думаю, потянем.

– Ты – лапочка! – радовалась я его сговорчивости, а он в ответ на это вытворял такие чудеса в постели, что мне оставалось только удивляться его изобретательности. Наши свидания участились так, словно бы это был второй медовый месяц.

– Как твой контракт? – спросила я Андрея после того, как миновало три месяца. Я, может быть, и не вспомнила о сроках наших переговоров, но мне очень хотелось квартиру, замуж и личного счастья на всю жизнь. И потом, зная свою рассеянность и патентованную бестолковость, я поставила себе в мобильник напоминалку. Там у меня на дате 20 октября было записано «пора жениться!». Техника на службе человека мелодично и пунктуально пропикала в обозначенное время, а у Андрея из-за этого снова начались со мной проблемы.

– Контракт? Пока все непонятно, – вяло отмахнулся он.

Я удивилась. Вроде бы все было на мази. И тут я впервые предположила, что видимость, которую Андрей создал, может быть обманчива. Предположение ввергло меня в грусть-тоску.

– Ты что, совсем не понимаешь, что так больше продолжаться не может? – серьезно и от этого грустно спросила я. Терпеть не могу быть серьезной.

– Чего ты хочешь? – устало спросил Андрей.

– Правды, – вдруг вырвалось у меня. Правда – лучшее лекарство, это мне известно с самого детства. Чем таскать на себе груз какого-то вранья, загромождая душу наподобие старого, набитого отвратным гнильем серванта, лучше одним махом вывалить все наружу, да и снести на помойку то, что нет никакого шанса отреставрировать. Иногда ведь бывает и так, и мне, как историку-искусствоведу, это отлично известно. Но правда – самый страшный для мужчины зверь.

– Перестань придумывать проблемы. Вот закончу контракт, и тогда… – привычно успокоил меня Андрей.

Я успокоилась, но где-то внутри поняла, что это безумие может тянуться вечно.

– И пусть! – сказала я самой себе. Ведь как только я всерьез, на одну секунду представила себе жизнь без Андрея, без того праздника, который вместе с ним приходит ко мне каждый раз, то мне захотелось разбить что-нибудь тяжелое и очень дорогое.

Где-то через месяц, когда за окном начал падать снег и мне стало холодно и одиноко, я не удержалась и позвонила ему домой. Хоть и был вечер. Трубку взял, видимо, ребенок. Кажется, Саша. Его бодрый детский голос сообщил, что папы нет.

– А где он? – зачем-то спросила я.

– Он у мамы в роддоме, – невинным тоном ответило дитя и сделало паузу. Ждало восторгов и поздравлений.

– И кто родился? – слегка ошалев, спросила я.

– Сестричка! – радостно сообщил мальчик.

Вот тут-то я и поняла, что это ВСЕ.

Глава 2

Следственные действия

Каждый человек имеет свои, сугубо индивидуальные особенности характера. Возможно, это следы плохого воспитания, а может, все дело в генетике. В последнее время медицина все больше склоняется к тому, что все в нашей жизни вплоть до плохих оценок в четверти определяется хромосомными хитросплетениями. И плохая дисциплина тут совершенно ни при чем. Не знаю, насколько версия генетиков верна, но она как минимум очень удобна.

– Почему не выучили стихотворение?

– Генетика мешает!

– А, ну тогда до новых встреч.

Красота! Только вот непонятно, кто будет оплачивать сей банкет. И будут вертеться винтики и шестеренки нашей жизнедеятельности, если каждый в силу природной склонности заляжет на диван. Кстати, у меня был один такой знакомый. Вернее, однокурсник. И ему такое отношение к своим генам не принесло ничего хорошего. По природной склонности Захаров стремился сохранять горизонтальную позу любой ценой. А в институт он пошел, чтобы не пойти еще дальше, в стройные и мужественные ряды нищающей Российской армии. Однако процесс познания глубин музейного дела шел у Витечки крайне вяло, главным образом потому, что он старался покидать диван только в особых случаях. Например, во время сессии. Или когда звонят из деканата с угрозой отчисления. Такого рода звонки Витя называл бесчеловечной прессовкой. Бандитские разборки уже косили то тут то там крепких парней с недобрыми улыбками и кастетами. Так что неформальный сленг долетал до всех вместе с брызгами их незаконной крови. До нас, соответственно, тоже. Так вот, после упомянутой прессовки Витек с выражением христианской муки на лице поднимал себя с дивана и, натянув трясущимися от возмущения руками свитерок, отправлялся во дворец знаний.

– А вы кто? – смотрели на него преподаватели, понимая, что это бледное патлатое существо, больше похожее на вампира, видят впервые.

– Студент Захаров. Явился для сдачи экзамена по истории искусства Средних веков. – Тоном героя, явившегося совершать подвиг, рапортовал студент.

– Да? А почему вы лекции не посещали? – всматривались в его фамилию на зачетке преподы.

– Болел, – скорбно заверял их Витя. И его внешний вид вполне подтверждал это заявление.

– А чем, позвольте вас спросить? – упирались особо въедливые, коих было немного.

– Это наследственное, – пространно пояснял Захаров и умоляюще смотрел на зачетку.

Такие методы обучения канали достаточно долго, целых три курса. Это объяснялось общей жалостью российского народа, который не находит в себе сил требовать еще и каких-то знаний от человека, выглядящего столь плохо, а также и тем фактом, что мы, его однокурсники, периодически отмечали его в ведомостях как присутствующего. Зачем? А затем, что Витин пресловутый диван, на котором он возлежал не хуже Обломова, располагался в отдельной однокомнатной квартире неподалеку от метро «Новослободская». И как вы думаете, где мы вели ту самую студенческую жизнь, которая, как известно, самое прекрасное время в жизни? Где мы духовно сближались друг с другом, где при свечах читали Толстого? Стоп. Этого мы как раз не делали никогда. Вино пили, да. Бывало. И друг с другом сильно сближались, это тоже. Хотя лично я сильно сближаться не торопилась, опасаясь разрушить нежные и трепетные отношения с Андреем. Приходилось обходиться только философскими беседами. Но в любом случае присутствие Витька в качестве студента нашей группы было наиважнейшей задачей для каждого из нас. Его «зачет» был делом чуть ли не более нужным, чем свой собственный. Однако к концу третьего курса мы коснулись предмета археология, который преподавал довольно пожилой, но еще крепкий археолог, повидавший, что называется, виды.

– А что же это господин Захаров не подарит нас своим вниманием? – едко спрашивал он у нас.

– Он болеет, – нетвердыми голосами отвечали мы, потому что археолог (в отличие от всех предыдущих преподавателей) предмет свой любил страстно, рассказывал его невероятно интересно, но и драл с нас, соответственно, три шкуры. На семинарах он каждого присутствующего называл по имени и заставлял не просто выдавать в эфир списанный текст, но и думать. Что, как известно, студенты умеют делать прекрасно, но почему-то только за стенами аудитории.

– Таких не берут в космонавты, – весело заявил препод на зачете и поставил Захарову жирный нестираемый недопуск.

– Я могу справку принести! – возмутился студент.

Со справками в ту пору уже не было проблем. Все было возможно для человека с интеллектом. И с какими-никакими деньгами. Но препод внимательно осмотрел болезненную бледность студента и сказал:

– В то, что вы тяжело больны, я верю и без справки. Можете ее не приносить. А вот знания по моему предмету вам принести придется.

– Как же это! – растерянно огляделся Захаров. В его глазах читался вопрос «и что это за предмет?».

В общем, испытания знаниями оказались ему не по плечу. Он трижды пытался пробиться к совести археолога, а тот трижды отсылал его к учебникам.

– Может, правда, выучить? – робко предложил кто-то, когда Витек с горя отказался пить кагор. Но бедолага с такой тоской посмотрел на выскочку, что стало ясно: это невозможно. Кроме того, переволновавшись из-за незачета по археологии, Захаров не пошел еще на два экзамена. И это при его-то и без того неслабых хвостах!

Той же осенью мы провожали Захарова на приемный пункт военкомата. Его наследственная болезнь не была признана черствыми членами медицинской комиссии.

– Годен, – шарахнули штамп в его дело.

Поезд дал три свистка, и Витя последний раз помахал нам из окошка набитого пьяными новобранцами плацкарта. Больше мы его никогда не видели. Поговаривали, что Захаров не вынес прозы жизни и подался косить под психа. Это вполне могло бы у него получиться. Но было это или не было в действительности, никто сказать не мог. Знаю только, что приехавшие с Севера Витькины родители, потрясенные отчислением сыночки из, скажем прямо, не самого сложного и мозгодробительного вуза, квартиру заперли на новый замок, а потом вообще продали. Вот такая сказочка на ночь. Не спешите чуть что следовать зову крови. Иногда все же лучше напрячься и что-то сделать вопреки желанию лежать на диване.

Впрочем, я никогда не отличалась стремлением прикорнуть. У меня другой пунктик. Когда я нервничаю, то меня охватывает лихорадочная жажда деятельности. Сначала, когда я услышала Новость в исполнении Андреева дитяти, мне страстно захотелось нагрянуть к нему в квартиру и все там разнести. Я даже начала собираться, судорожно примеряя висящие в шкафу тряпки. Но когда я взглянула на себя в зеркало перед выходом, то вдруг обнаружила, что одета как на свидание.

– Интересно, почему я надела самое свое сексуальное платье и накрасилась под вапм, если я планирую заниматься рукоприкладством и членовредительством? Почему я не нацепила джинсы и футболку? И зачем на мне бабушкины серьги с аметистами в пол-лица, которые мне очень идут? И очень нравятся Андрею.

– Очевидно, чтобы его вернуть! – честно ответила я самой себе и села на пуфике в прихожей.

Вернуть. Но как можно вернуть то, что никогда не было твоим? Мне что, выкрасть из роддома его новенького ребенка? Или, может, пойти и наконец раскрыть глаза на блудливого муженька его только что родившей женушке? Да, собственно, она-то здесь при чем. Она о тебе может и вообще не знать! – подумала я.

А что? Я ей на глаза ни разу не попадалась, она мне тоже. Мы даже на телефонах никогда не пересекались. А дачи-квартиры, куда мы с Андреем регулярно навостряли лыжи для производства нашей неземной любви, были чужими или вообще съемными.

Главное, непонятно, зачем он мне врал! Он же постоянно клянется, что жена ему совершенно безразлична. Что у них абсолютно формальные отношения.

В задумчивости покусывала я густо накрашенную губу.

А вдруг это не его ребенок, мелодраматично предположила я. В голове тут же заработал генератор счастливых сценариев. Жена Андрея изменяет ему, так же как и он ей. Но из-за ребенка он терпит этот никчемный союз. Однако теперь, когда ему светит перспектива тратить силы, время и деньги на чужого отпрыска, он не задержится у нее ни на минуту. И мы купим ту чудную квартирку у метро «Аэропорт». Хеппи-энд!

«Стоп! Прекрати! Так ты вляпаешься еще на пять лет!» – затрещал внутренний голос.

И что же делать? – растерялась я. Сценарий мне очень понравился. Я уже готова была жить по нему наяву.

«Надо все проверить», – велел голос.

Я задумалась. Что может служить для меня истинным доказательством чувств Андрея? Спросить его самого напрямую? Хм, а где гарантия, что он не скажет мне именно то, что я сама себе нафантазировала. Это очень вкусная и слабо проверяемая версия. А Андрей соврет – недорого возьмет. Это я за годы нашего знакомства уяснила твердо. Стало быть, надо изобрести какой-то нейтральный, объективный способ доказывания.

«Поезжай в роддом и посмотри, как он будет встречать жену и ребенка», – снова влез в мои мысли невидимый суфлер.

– Как я это сделаю? – возмутилась я вслух. – Ведь я даже не знаю, в каком роддоме она лежит.

«Узнай», – отрезал голос.

Я задумалась. А что? Это идея. Действительно, лицо Андрея могло бы сказать мне больше, чем любые слова. Вдруг за ней в роддом вообще приедет не он. Это было бы самым невероятным, самым стопроцентным доказательством его любви ко мне. Осталось только узнать, где же и когда выпишут эту неизвестную мне женщину. Последнее, кстати, оказалось не так и сложно, потому что тот же самый ребеночек, который за пару часов до этого меня огорошил, ответил на все мои вопросы.

– Ты Саша? – плохо контролируя голос, спросила я вражеское дитятко. Оказывается, я совершенно не умею врать! Надо поработать над собой, а то так недолго и остаться без будущего. Все уважающие себя взрослые люди просто обязаны уметь врать.

– Да.

– А ты не знаешь, как можно навестить твою маму? Я ее старая подруга. Зовут тетя Наташа, – отвратительно сюсюкала я.

– Сейчас посмотрю, – бодро ответил киндер. – Она лежит в семнадцатом роддоме. Тридцать вторая палата.

– Что бы ей привести? Что она сейчас любит? – для вида спросила я.

– Сгущенку. Папа ей уже две банки отвез. Говорит, что сейчас маме без сгущенки никуда, – принялся разглагольствовать сынок Андрея.

Мне стало плохо от его слов, зачем нелюбимой жене возить сгущенку?!

– А когда ее выписывают? – спросила я о главном.

– Должны послезавтра, – сообщил Саша.

Я больше не выдержала, буркнула смазанное «спасибо» и бросила трубку. Все-таки это какая-то извращенная пытка общаться с детьми мужчины, которого ты любишь. С чужими детьми. Сутки я провела дома, бросаясь на стены, как тигра в клетке. Бездействие – не мой конек. С чем с чем, а вот с терпением у меня очень плохо и безжизненно. Поэтому я неуправляемо носилась по квартире, не зная, за что хвататься, а родители с испугом наблюдали мои метания и хлопанья дверьми.

– Что с тобой? – беспокоился папа. С самого детства они усвоили, что если Наташенька не может найти себе применения, жди беды.

– Все хорошо, – процедила я сквозь зубы.

Как сказать папе, что меня трясет от желания посмотреть в глаза мужчине, которого я подозреваю в том, что ему родили ребенка? Жена родила. Как я могла бы осветить такое отцу? Особенно моему отцу, который большую часть жизни провел, отдавая приказы. Думаю, за такой рассказ я получила бы два наряда вне очереди. Я молчала, а в положенный день с самого утра вызвонила справочную роддома номер семнадцать и узнала, что выписка у них происходит после двух часов. Ждать мамочку с деточкой надо со стороны главного входа.

– Спасибо, – вежливо ответила я.

Буквально насильно я заставила себя обойтись без косметики. Конечно, мне очень хотелось произвести впечатление на Андрея, но, во-первых, он не должен был меня видеть, а во-вторых, если даже и увидит, нужно, чтобы он понял – я приехала не глазки ему строить! Я, мысленно натаскивая себя, как бульдога на бой, отправилась на пост около семнадцатого роддома. Добиралась я туда долго и мучительно, поскольку он располагался на улице 800-летия Москвы, практически у черта на куличках. Я уже было испугалась, что мальчик Саша назвал мне совсем не тот номер роддома и фактически не послал меня в нужный роддом, а просто «послал», но тут увидела автомобиль Андрея. Он стоял около пресловутого главного входа, одиноко поджидая владельца.

– Кого-то ждете? – спросил меня бдительный охранник, когда я, крадучись, просочилась внутрь здания.

– Ага, – пространно ответила я, нацепила на ноги бахилы и забилась на лавочку в дальнем углу. Сердце у меня бешено колотилось, потому что именно тогда, когда я надевала бахилы, мимо меня прошел мой любимый, помахивая большим букетом красных роз. Точно таким же, какой обычно он приносил для меня. А вдруг он просто покупал два одинаковых букета? Кошмар. Ладно, спокойствие, только спокойствие. Сейчас все разъяснится. Вот выходит какая-то дама в спортивном костюме. Лицо изможденное, морщинистое. На руках младенец. Она?

– Валечка! – бросился к даме какой-то седой мужик в ондатровой шапке.

Не она. Слава богу. Хотя почему слава богу? Если бы у Андрея была такая страшная и старая жена, мои шансы на замужество сильно бы увеличились. А вот если бы его женой оказалась вон та стройная брюнетка с роскошной грудью, то тогда:

– Мама! Мама! – бросился к вынырнувшей из недр роддома красивой женщине лет тридцати пяти мальчик.

– Саша, не мешайся! – строго и деловито крикнул Андрей. И подошел к брюнетке с выражением восторга и щенячьей преданности на лице.

До меня не сразу дошло. Но потом все же дошло. Эта эффектная мадам и есть пресловутая официальная, на которую Андрюшечка смотреть больше не может? Это она валяется в ногах у него, чтобы он не уплыл от нее в свободное плавание? М-да, что-то, глядя на них, мне кажется, что если кто и валяется у кого-то в ногах, то не она. Хотя… Бывает всякое. Вот у меня был один преподаватель в институте, вбивал в наши головы основы исторической методологии. Был он красив так, что посещаемость его предмета (особенно со стороны женского пола) превышала сто процентов за счет уже прослушавших курс старшегруппниц. Препод в полном восторге вещал о классификациях, созданных в разные периоды разными деятелями, а мы пожирали его глазами. Он был уверен, что наполняет наши головы нужной информацией, однако на экзаменах мы демонстрировали такую стерильность, что он просто не знал, что делать. То ли раздать всем милостыню за посещаемость и порасставить трояки в зачетки, то ли бежать увольняться и попытать силы в средней школе, где учащиеся еще не достигли возраста половой зрелости и могут смотреть на красивого мужика, не выпадая в осадок. Так что в жизни многое обманчиво, в чем я теперь убедилась еще раз, глядя, как мой (как я считала) Андрей заваливает супругу цветами (действительно, совсем как меня). И хватает на руки, чтобы по-дурацки кружить вокруг мраморной колонны. «Люди, поздравьте меня! У меня дочь родилась!» – орал он на весь роддом.

– Прекрати, ты ее разбудишь! – Жена довольно улыбалась, глядя на то, как Андрей (мой Андрей!!!) нежно тормошит кулечек с этой самой новорожденной дочерью.

– И пусть проснется! И пусть! Пусть покричит, я послушаю ее голос, – смеялся Андрей и целовал, не переставая, то кулек, то свою «ужасную» жену.

Меня словно бы парализовало. И как это мне не пришло в голову, что все эти пять лет мой принц живет вполне нормальной семейной жизнью, добавляя в нее немного перца с моей помощью. Ярость, которая, вполне может статься, заложена во мне генетически, так как до сего дня она ни разу не проявилась, залила мне рассудок до самых краев. Я схватила первое, что попалось мне под руку, и с диким криком шарахнула это что-то об пол. Оказалось, это была ваза, в которую торговцы цветами ставят товар. Видимо, товар временно был раскуплен, а вазу за ненадобностью оставили стоять на подставке в углу.

– Что вы делаете?! – налетел на меня охранник после минутной паузы, в процессе которой он таращил на меня глаза и хватал ртом воздух.

– Идите вы в задницу! – заорала я, неадекватно вращая глазами. – Видеть вас всех не могу.

– Тут сумасшедшая, – крикнул охранник и принялся за руку вытягивать меня из моего укрытия. Я достойно упиралась и пыхтела.

– Отстань от меня, кретин. Подумаешь, ваза. У меня жизнь рушится.

– Дура. Сейчас милицию вызову! – грозил охранник, пытаясь отцепить мою руку от поручня.

– Валяй, – кивнула я, потому что тоже душевно желала чего-то громкого, торжественного и исчерпывающего. Например, бригаду ОМОНа. И тут я увидела, что Андрей смотрит на меня изумленными глазами, в которых на поверхности изумления еще плещется и испуг.

– Может, сама уйдешь? – уже слабее и даже жалобнее спросил охранник, поняв, что меня можно выкурить из Храма нового человека либо подобру-поздорову, либо с применением подотчетных спецсредств типа дубинки. Применять ко мне дубинку старичку совершенно не хотелось.

– Да. Я обязательно уйду. И обязательно сама! – громко и демонстративно сказала я. Потом решительно выдернула свою руку из клешни охранника и гордо проследовала к дверям.

Битое стекло скрипело у меня под ногами. Стояла испуганная тишина. Я приблизилась к Андрею, который побледнел и как-то мелко и противно затрясся в ожидании неизбежного. Господи, да ведь он до дрожи боится скандала. Только и всего! Его жена даже не подозревала о моем существовании. Она так смотрела на меня… Взглядом молодой матери, которая случайно столкнулась с психом. В ее глазах не читалось ничего, кроме страха за ребенка.

Может быть, из-за ее нежного и какого-то восторженного отношения к только что народившемуся дитяти, а может, из-за нежелания разбивать семью, я прошла мимо Андрея, ни на секунду не замедлив шага, даже не кивнув. Он напряженно застыл, склонившись над своим сыном, делая вид, что мальчишке что-то попало на куртку. Когда я уже закрыла стеклянную дверь, Андрей обернулся и встретился со мной взглядом. В его глазах застыл немой вопрос. «Зачем? Зачем тебе все это надо?» Хороший, кстати, вопрос. Неплохо было бы и самой попытаться ответить на него. Если не найти какой-то достойной и неоспоримой причины, то получится, что я – дура набитая и доверчивая тупица. Разве этот вариант меня может устроить? Никак. И Андрею, прежде чем я его брошу, следует со мной объясниться, разве нет?

Честно говоря, после такого нелепого нашего свидания я весь вечер ждала его звонка.

– Зачем ты туда приперлась? Что ты творишь? Неужели не могла просто позвонить мне, я бы все тебе объяснил, – сказал бы Андрей.

Я бы фыркнула и притворилась, что смертельно его ненавижу и не могу слышать его голос.

– Объяснил бы? Что? – спросила бы я.

И дальше я в тысячах вариантов проигрывала наши возможные вопросы и ответы. Я придумала бравурные диалоги, трагические монологи, равнодушные междометия, оскорбительные бросания трубок. Беседу по душам, наконец. Беседу, в которой мы расставим все точки над «i» и расстанемся друзьями. Я ждала этого разговора, я боялась его. Я нуждалась в нем.

– Это меня? – кричала я из комнаты каждый раз, когда звонил телефон.

– Это из собеса, – отвечал отец. – Они требуют еще каких-то бумаг для получения льгот.

– А-а, – тянула я и снова уходила к себе.

Так прошел весь вечер, вся ночь. И весь следующий день, как, впрочем, и все последующие дни. Андрей снова поступил как настоящий мужчина. Он струсил и не позвонил мне больше вообще. Видимо, осознав, что легкого и ни к чему серьезному не обязывающего романа больше не будет, он просто стер меня из памяти своего мобильника. А может, и из своей личной, человеческой памяти тоже. Оп-ля!

Вот это был вариант, которого я никак не ожидала. Несколько дней я злилась и металась. Потом жалела, что вообще пошла в роддом. Потом жалела, что вообще познакомилась с Андреем под этим некстати полившим дождем. И, наконец, к концу недели я пожалела о том, что родилась на свет. После этого наступила апатия. Я не хотела есть, не хотела спать, не хотела читать…

– Может, ты заболела? – заволновалась мама, помешанная на здоровье своих птенчиков.

– Нет. Я здорова, – отвечала я, думая о том, как бы уснуть и проспать одним махом год.

– Если ты хандришь, тебе надо обливаться холодной водой! – сообщил папаша.

Идея вылить на себя посреди зимы ведро холодной воды окончательно вогнала меня в депрессию. Я стала смотреть все сериалы по телевизору. Мексиканские я любила особенно, потому что от них мозг густел и превращался в карамель.

«Антонио, ты думал, что Мария родила сына от тебя, но и Рикардо думал тоже, что он от него. А на самом деле Мария родила не от тебя и не от Рикардо, а вообще никого не рожала!»

– Как ты можешь смотреть такую муть? – вопрошал мой брат Илларион, названный так сложно в память о героическом дедушке по папиной линии.

Старший Илларион бороздил просторы Мирового океана в звании капитана первого ранга. Наш папа, Михаил Илларионович, мечтая во всем повторить судьбу горячо любимого отца, всю жизнь отдавал честь и носил армейские сапоги. Но таких высот не достиг и отбыл в отставку скромным майором. Вообще, в жизни папки было немало разочарований. В моряки он не прошел по здоровью. В отличие от своего легендарного отца он категорически не выносил качку и мог пребывать на судне исключительно в бессознательном, вывернутом наизнанку состоянии. Сухопутная служба оказалась тяжелой, безденежной и бесперспективной. Взятки он давать не умел, кумовству был чужд. Отставка дала папе массу свободного времени, которое он тратил на попытки выжить на пенсию. Единственной его отрадой были мы – дети и здоровый образ жизни, которым он всех достал.

– Если уж у тебя депрессия, сдай за меня анализы. По твоим анализам мне точно больничный дадут, – оживился брат, глядя на мое тупое бессмысленное лицо.

– Пошел вон, – вяло отмахивалась я от него. Ларикова нелюбовь к труду была притчей во языцех. Участковый терапевт специально ради визитов моего бурателлы держала в кабинете поганую метлу. Ларика она принимала только в крайних случаях и с анализами крови и прочего на руках. Еще в школе брату не было равных в искусстве симуляции. Он не только умел усилием воли повышать температуру и кашлять в нужных местах так, что переворачивал сердца, однажды он путем умелого сочетания ананасового сока, льда и перца сумел добиться полной иллюзии ангины. Две недели постельного режима, и он тогда остался в чистом выигрыше. – Жирно тебе будет пользоваться моими несчастными анализами.

– Злая ты. Если ты не подобреешь, тебя бог накажет! – заметил Ларик, старательно вращая глазами.

– Не мешай мне смотреть кино, – строго посмотрела я на него.

– Если бы я был главврачом какой-нибудь экспериментальной больницы, – ответил брат, – я стал бы применять эти бредни в качестве общего наркоза. Потому что в тот момент, когда твоя Мария причитает, что не может разобраться в том, кто кого родил, можно смело успеть вырезать аппендицит. Пациент бы этого даже не заметил.

Глава 3

Арт-терапия

Многие умные (в меру) женские журналы пишут: «Ты – то, что ты ешь». Интересно, как понимать это утверждение? Если я ем селедку, я что – селедка? Возможно, что и так. Во всяком случае, тех людей, которые сидят на низкокалорийных вегетарианских диетах, запросто можно вычислить в любой толпе. Лица у них – постные. Но если следовать такой логике, то я, просидевшая всю зиму на конфетно-шоколадной диете, предаваясь тоске по своей так неожиданно и прозаически погибшей любви, могла по праву называться чем-то типа «sweet heart». Количество шоколада, которым я пыталась подсластить пилюлю одинокой старости и отверженности, превосходило самые смелые ожидания. Однако долгое время я этого не замечала.

– Куда подевались конфетки? – спросила я маму в одно прекрасное утро, когда зима за окном неожиданно сделала шаг в направлении еще холодной, но уже довольно достоверной весны. У марта еще не получалось по-настоящему поднять температуру и растопить снег, но он весело светил ярким греющим солнышком.

– Как куда? Ты их все слопала! – возмущенно отреагировала мама, которая очень болезненно относилась ко всему, что касалось продуктов питания.

– Я? Да их там было море, – удивилась я.

– А ты как кит, пропускала их внутрь, словно это планктон! – выпалила мама, озираясь по сторонам.

Ларик в это время тоскливо пил чай. Он понимал, что выход на работу неизбежно надвигается. Что вот еще чуть-чуть, и он накроет его, Ларика, с головой.

– Красиво сказала! – восхитился он маминым выступлением.

Видимо, эта сцена наполнила его сложную непредсказуемую душу силой. Он отодвинул от себя чашку и встал. На лице брата неожиданно отразилась готовность следовать к месту исполнения трудового долга, кое располагалось в недрах одной Интернет-компании. Фирма, которая до сих пор зачем-то выплачивала Ларику зарплату, обеспечивала народонаселение одного из центральных районов столицы высокоскоростным доступом во Всемирную паутину. Что, кроме халявного посещения порносайтов, там делал мой братик, я не знаю. Хотя в теории он был обязан отслеживать трафики посетителей их сервера и отлавливать мошенников, пользующихся прорехами в программах Билла Гейтса. Прорех было столько, что мой дорогой родственник давно перестал напрягаться ловлей умников-хакеров и регулярно докладывал руководству, что в Багдаде все спокойно. Начальство искренне радовалось, уважало Ларика за мастерство и ум, а поскольку проверить его утешительные слова они возможности не имели, эта идиллия продолжалась уже пару лет. Если бы, к примеру, Ларик оказался честным человеком и отражал реальную ситуацию с несанкционированными подключениями, начальство испортило бы себе нервы и, возможно, даже заработало бы язву. А так всем было хорошо. Ларик бил баклуши и получал зарплату. Без зарплаты ему было бы тяжело. Он обладал сложной, как швейцарские часы, и хрупкой, как богемское стекло, душевной структурой. Желание интересно проводить время и достойно выглядеть в глазах друзей боролось в нем с нежеланием что-либо делать и от чего бы то ни было напрягаться. Только нашей маме удавалось каким-то неведомым образом, шуткой ли, угрозой ли или вообще силой отправлять его раз за разом на работу. Она ювелирно высчитывала момент, когда сыночка надо выставить за дверь, чтобы для визита к друзьям было еще рано, а вернуться домой стыдно. В таком случае Илларион ожидаемо ехал в офис, чтобы не торчать на улице, потому что, несмотря на мартовское солнышко, на улице еще слишком холодно.

– Я не кит! – возмутилась я. – И что такого, если я съела пару жалких карамелек?

– Пару? – раздался голос Ларика около двери в прихожей. – А ты знаешь, что заедать стресс сладким – это прямой путь к диабету. Превратишься в бомбу!

– Убью, – предупредила я, но этот проходимец успел выскользнуть из прихожей и через несколько секунд выпорхнул из подъезда.

Я молча проводила его тощую вредную фигуру взглядом и подумала про себя: скорее бы он женился, что ли. Но слова брата о том, что я заедаю стресс, засели у меня в мозгу занозой. Неужели я так много ем? А почему это никак не сказывается?

– Потому что все вы – Тапкины – тощие сволочи! – сказала однажды про нашу семью моя школьная подружка Алла Трофимова, девушка БОЛЬШИХ моральных и внешних достоинств.

И действительно, нас с братом кормить – проще сразу убить. Перевод продуктов, и все тут.

– Деточка, тебе надо чем-то занять себя. А то вся пенсия уйдет на шоколадки, – подкатила ко мне мама, решив, что в моей системе обороны есть некоторый пробой, и доводы, высказанные именно сейчас, могут и возыметь успех.

– Я не знала, что все так запущено, – пристыженно отреагировала я.

Действительно позор. Позор взрослой двадцатишестилетней нигде не работающей дочери пожилых родителей проедать их пенсию, переводя все деньги на конфеты «Му-му». Вот когда я пойду на работу, то с чистой совестью буду тратить все деньги на любые изыски. Буду вообще питаться одной черной икрой, как Верещагин из «Белого солнца пустыни». Интересно только, когда это славное время уже настанет? Ну да с этим все пока не ясно, особенно если учесть, что я историк с дипломом, но без опыта работы и с некими романтическими представлениями о мире, свойственными всем молодым особам, живущим за счет родителей или мужчин. А пока надо перестать лопать конфеты, разоряя предков, и хорошо бы начать заниматься чем-нибудь более пристойным.

– Пойдем, – предложил как-то бывший однокурсник Петечка, – в кино. На поцелуйный ряд.

Я представила себя с этим полумужчиной-полуподростком на последнем ряду одного из этих модерновых кинотеатров, где тебе по голове постоянно долбит сурраунд, и меня передернуло.

– Нет уж, спасибо. Я лучше дома посижу.

– А хочешь, я с тобой побуду? Дома? Могу каких-нибудь кассет принести, – тут же сменил он ориентиры.

Я задумалась. Сериал про Марию кончился, а страдать по Андрею, который так и не позвонил, хотя уже миновала зима, мне надоело. Может, и правда пригласить Петюню? Он хоть мне и не нравился как мужчина, но все же мог развеять скуку.

– Да? И ремонт в моей комнате поможешь делать? – спросил я.

Мне давно опротивело смотреть на обои, которые висели в комнате во все время моего романа с Андреем. Каждый раз, когда я видела противные розовые цветочки на стене, мне вспоминались многочисленные букеты, которые я заботливо отмачивала в ванной и лелеяла в вазах.

– А ты умеешь? – с недоверием переспросил Петечка.

– Я-то? Конечно! – уверенно заявила я. А что? Я же помогала школьной подружке Алле клеить обои. Один раз. А еще в институте я мыла окна. Много раз. Это разве не опыт?

– А я – нет, – с сомнением заколебался Петька.

Вот так у них – у мужиков – всегда. Как в кино поцелуйничать – это всегда, а как шпателем помахать – в кусты. Слово «шпатель» я знала от маляров, делавших ремонт в подъезде. Они частенько орали на весь подъезд: «Манька, шпатель подбрось, а то мой Ванька пропил»! Из этих прений я усвоила, что шпатель – штука ценная и нужная.

– Ну и хрен с тобой, – решила применить я удар ниже пояса. – Я куплю себе открытую форму-комбинезон и буду надевать его на голое тело.

– Ах, ты так?! – обиделся Петька. – Это бесчеловечно.

– Такова жизнь! – ответила я.

Через два дня Петечка с некоторым набором подручных средств (среди которых, по его заверению, был и шпатель) заявился к нам.

– Петечка, как хорошо, что ты приехал! Наташенька ремонт затеяла. Ты уж не дай ей покрасить комнату в черный цвет, – умоляюще посмотрела на Петьку мама, встречая его в прихожей.

– Не очень-то и хотелось, – фыркнула я.

Самым обидным в этом было то, что я действительно хотела декорировать стену пятном баклажанного цвета, которое символизировало бы темную сторону мужской души. И вот так быстро и так жестоко наступили на горло моей песне.

– Сначала будем проводить подготовительные работы, – успокоил маму Петька.

– Какие такие работы? – спросила я. Мне пора было начинать разрушать и крушить свой старый мир, разводить сантименты я не собиралась.

– Обычный. Сначала вынесем мебель, потом накроем пол, чтобы не испортить паркет, – пояснил Петька.

Я загрустила. Действовать по инструкции, тщательно исполняя рекомендации книги «Ремонт своими руками», – что может быть скучнее.

– И даже не думай! Не позволю! – зачем-то запаниковала мама.

Я пожала плечами, заверила ее в моей адекватности, и мы приступили.

Мама была права. Проблемы начались еще на подготовительном периоде. Несчастный диван, например, не желал вылезать через дверь в неразобранном состоянии. Усилием воли и с применением грубой силы я продавила-таки полдивана в дверной проем, потому что разбирать его целиком мне было лень. Вторая половина оказалась толще, чем первая.

– Почему ты не предупредил меня? – шипела я на Петьку, пытаясь втиснуть диван, как ребеночка в родовые пути.

Петька беспомощно метался вокруг и причитал:

– Это же твой диван! Я-то тут при чем? Как бы мне выйти?

– Выйдешь только вместе с диваном! – злорадно отрезала я, поскольку была с внешней стороны дивана (и, соответственно, имела свободный доступ в туалет), а он сидел в разоренной комнате и мучился.

В результате почти двухчасовых мучений мы потеряли и диван (подрали всю обивку), и дверной косяк, и Петьку (который сказал, что все ЭТО совсем не напоминает ему любовь и секс), и я осталась одна в комнате мебели, штор, но с обоями, частично оборванными около бра.

– Твою бы энергию, да в мирных целях! – ахнул брат, когда увидел разруху, унесшую столько дорогих нашей семье вещей. – Что будешь делать?

– Все! – ответила я. Время страдать прошло. Пора было менять старую жизнь на новую. Да и просто пора было что-то менять. Примерно через три недели я, заляпанная шпаклевкой, вымазанная белой водоэмульсионной краской и с исколотыми занозами от столярных работ пальцами, лицезрела новый дизайн своей комнаты. От Андрея не осталось и следа. Причем, что немало удивило меня, не осталось даже в голове. Ярко-оранжевые стены вдыхали в меня бодрость, а над головой, под потолком тепло грело желтенькое солнышко. Я нарисовала его в углу над кроватью. Получилось м-м-м интересно, как минимум. Солнце смотрелось как живое. Стены, правда, не представляли собой идеально ровную поверхность, поскольку освоить искусство разляпывания шпателем шпаклевки я так и не сумела.

– И что это за Альпы? – с удивлением осмотрел мою многотрудную работу мерзавец Ларик, с которым мне приходилось во время ремонта ночевать на его территории.

– В каком смысле? – спросила я.

– В смысле гористости твоих стен. Ты что, не прочитала в книжке этого придурка Пети, что материалы, прежде чем они засохнут, надо выровнять? Ты забыла размазывать алебастр по стене, – смеялся брат.

– Примитивный дурак! – огрызнулась я. – Не понимаешь всей красоты замысла. Я специально так сделала. (Неправда, я врала.)

– Ну-ну, – хмыкнул братик и через некоторое время с удивлением осматривал мой оранжевый колор. Действительно, замысел удался. Помимо солнышка пришлось нарисовать где домик, где травку, а где и неопределенные абстракции. Благо краска замечательно ложилась на обои.

– Ты и вправду будешь тут жить? – с тоской посмотрела на меня мама.

– А почему нет? Тут так позитивно, что у меня сразу поднимается настроение! – бодренько заявила я. Но про себя подумала, что, честно говоря, кроме солнышка, мне ничего не нравится. Лучше бы я наняла профессионала, который отшкрябал бы от стен все то, что я на них налепила, и аккуратно заклеил бы все какими-нибудь веселенькими обоями с горным пейзажем. Но марка есть марка, придется ее держать. Когда это Наталья Тапкина делала что-то не так?

Но вопрос о мастерах по ремонту на повестке дня все же оставался, ибо я понимала: долго я в этом солярии на дому не выдержу.

Так я пришла к выводу, что мне нужна работа. Только где ее взять? Вернее, сначала надо было понять, какая работа подойдет молодой особе с простецким дипломом. Если бы я разбиралась в компьютерах и прочей железной шелухе, я бы напросилась к Ларику в помощники. Я даже пересилила бы отвращение к порносайтам, но моих посредственных знаний продвинутого пользователя (продвинутого вниз) хватало только на то, чтобы включить компьютер, найти ярлычок с телефончиком, ткнуть в него, а потом напряженно гадать, почему же это у меня не коннектится.

– Ты не подключила локальную сеть, дурында! – скажет Ларик.

– На черта мне эта локальная сеть, если мне только надо отправить е-mail?

Ларик посмотрит на меня жалостливо, словно бы я – жертва землетрясения, случайно выжившая, но оставшаяся без мозга. Потом ткнет куда-то в глубинах таинственного окошка под названием «панель управления», и я в секунду влечу во Всемирную сеть.

– Как ты это сделал? – ошалев, поинтересуюсь я.

– Говорю же, включил локальную сеть.

– А раньше почему это было не надо?

– Раньше она уже работала. Отстань и отсылай свой е-mail, пока еще чего-нибудь не натворила.

В конце концов, а кто сказал, что женщина обязана понимать, что такое локальная сеть. Я догадываюсь, что это какая-то маленькая сеть, которая подпитывает большую. Но, конечно, этого недостаточно для того, чтобы заделаться сотрудником компании, где Ларик ежедневно по телефону, электронной почте и «аське» отвечает таким же дурам, как я, что надо нажать, чтобы подключить локальную сеть. И не надо думать, что на этом наши проблемы заканчиваются. Если даже локальная сеть коннектит без проблем, я могу сама, не знаю как, изменить Ай-Пи адрес (знать бы еще, что это за зверь), или нечаянно стереть пароль входа, или попытаться сконнектиться с гостевого пароля, а потом долго удивляться, почему это сеть у меня работает, а сайты не грузятся. В общем, полный перечень моих типичных ошибок можно публиковать книжкой под модным названием «То, что нельзя делать даже чайникам».

Получается, любая работа, где требуются глубокие технические познания, для меня отпадает. Что же остается? Водить трамваи? Кажется, там берут и женщин. А в троллейбусах им, кажется, дают раньше выйти на пенсию.

– А зачем же ты шесть лет корячилась в институте? – спросила я сама себя, оскорбленная перспективой всю жизнь водить троллейбус по маршруту Митино – Куркино, например. Вот если бы я могла водить самолет! Это был бы номер. А так, с работой была полнейшая неразбериха.

Но жить в оранжевой, воняющей краской комнате становилось все труднее и труднее, и я решилась. Если в ближайшее время никто и ничто не укажет мне путь к материальному благополучию, я устроюсь на первую же попавшуюся работу в архив или картотеку. И пусть я рождена для другого, но бездельничать в ожидании чудес я больше не буду.

– Детка, ты хочешь работать? – аккуратненько поинтересовалась мама, когда я делилась с ней своими фаталистическими идеями.

– Ну, да. Я же хочу быть полезным членом общества, – кивнула я.

– А вот Марье Петровне нужен социальный работник в собесе, – настороженно бросила она.

– И что делать? – помрачнела я. Неужели это знак? Неужели вот так и канут все мои смутные мечты, от которых так сладко и неповторимо замирает сердце?

– Ничего сложного. Ходить по магазинам, продукты бабушкам носить. И немного им по хозяйству помогать. Зато будет зарплата и премия. И социальные путевки.

– В социальные санатории, где один общий туалет для лиц обоих полов расположен на улице в дальнем углу пансионата?

– Зачем ты так? Зато Марья Петровна тебя очень любит. И проезд бесплатный, – жарко аргументировала мамуля.

Я верю, что она и вправду желала мне только добра, но… В двадцать пять лет как-то надеешься, что судьба сулит тебе жизнь более яркую и интересную, чем жизнь соцработника. Уж лучше водить трамвай. Пожалуй, лучше подождать еще одного знака судьбы. Мама не может считаться за полноправного оратора божьего, и к тому же она предвзято относится ко мне. Она всегда, всю жизнь старалась меня куда-то пристроить, чтобы я не была без присмотра и чтобы чего не вышло. Однако, раз уж я до сих пор жива и моя способность находить проблемы не привела к крушению мира (развал Советского Союза не в счет, я ведь тогда была совсем ребенком), значит, я не так опасна, как может показаться на первый взгляд. И потом, Андрей всегда говорил, что я – неисчерпаемый кладезь гениальных идей, веселья и удовольствия. Впрочем, об этом я не хочу вспоминать.

Глава 4

Курс молодого бойца

Интересно, кто-нибудь когда-нибудь пытался вывести зависимость длительности страдания от пережитого горя? Ну, есть же законы, по которым сила одного пропорционально равна квадрату чего-то там другого. Возможно, что и со страданиями человеческими так же. Согласитесь, неправильно убиваться годами из-за того, что разбилась какая-то там красивая тарелка или чашка. Стало быть, если сумма вынесенной неприятности – величина незначительная (можно ввести прогрессирующую шкалу, как у юристов: до ста рублей, до тысячи рублей, свыше пяти тысяч рублей), то и горевать по потере надо недолго (до одного дня, до одной недели, до месяца). Но не более года, чтобы не было соблазна предаваться печали всю оставшуюся жизнь. Если, например, у тебя сгорела дача и потеря явно тянет на что-то гораздо большее, чем пять тысяч рублей, все равно страдать больше года не имеешь ты права.

К тому моменту, как март и апрель сменились на май, мое настроение улучшилось окончательно, а призрак Андрея перестал тревожить мое сердце. Подумаешь, первая любовь! Будет и вторая. Мама всегда говорила:

– Личные трагедии и драмы – не повод рушить всю свою жизнь.

– А что – повод? – интересовалась я.

– А ничего! – надувалась мама. – Есть же такой термин – срок траура. Даже над покойником не плачут вечно, а ты, прости господи, над какими-то тройками убиваешься.

– А почему ты не ругаешься? – удивлялась я, потому что моя мама атипично спокойно переживала мои учебные неудачи в школе.

– Я хочу, чтобы ты улыбалась и шла дальше, – говорила она.

Вот и теперь я вполне была готова идти дальше. Только непонятно, куда идти. Если ты несколько лет жил одной жизнью, то сложно сразу же все перечеркнуть. Я любила Андрея пять лет, он в одном флаконе был и моей первой большой любовью, и первым мужчиной. Что, кстати, было единственным случаем в известной мне институтской практике. Все мои сокурсницы к моменту первой большой любви уже имели солидный сексуальный опыт. Иногда даже чересчур. Правда, мне ведь мое пуританское мечтательное отношение к жизни ничем не помогло. Сижу и пытаюсь найти способ не устраиваться на работу. Потому что впереди лето, солнце, море. Я вполне готова совершить неожиданные прорывы в карьере, но почему же я должна именно к лету начинать трудовую карьеру? Мне стало так обидно, что я вырвала из розетки телевизионный шнур. Сколько можно смотреть всякую муть, спародированную с Америки.

– Вот молодец! – порадовалась за меня мама. – Но в другой раз нажимай кнопку.

– Пойду-ка я погуляю, – сообщила я и натянула первые попавшиеся штаны.

Прогулка мне всегда помогала собраться с силами и решить, что делать дальше. А ведь это самое сложное – придумать, куда плыть дальше. Лично я готова годами помогать маме мыть посуду и быть хорошей девочкой, лишь бы не принимать глобальные ответственные решения.

На улице было тепло, грязно и мокро. Светило солнышко. Московская природа – это удовольствие для искушенных, потому что коктейль из пыли, смога и квадратных домов не сможет доставить удовольствия кому-то с банальными представлениями о красоте. Это примерно как водка. Вы пробовали водку в детстве? И вообще, как быстро вам удалось полюбить сей напиток? Лично мне огненная вода не понравилась сразу. Я и до сих пор с опаской отношусь к вертолетам, которые у меня начинаются после третьей рюмки. А третья, как известно, случается довольно быстро, потому что между первой и второй перерывчик небольшой. Так что примерно через час после начала вечеринки я начинаю выделывать кренделя и задавать окружающим вопросы «Как пройти в библиотеку?». Это если я пью водку. Поэтому я стараюсь ограничиваться вином, от которого может стать очень плохо наутро, но в процессе будет хорошо, очень хорошо либо ослепительно хорошо. Но ведь сколько есть на свете любителей именно водки. Они ее выбирают за простоту, незатейливость и эффект. Одна стопка водки по силе воздействия равняется трем бокалам вина. А если прикинуть КПД с учетом финансовых затрат, то переплюнуть водку не сможет ничто. Вот так и Москва, крепкая и горькая, любима многими. Теми, кому уже мало терпкости парижского вина, сладости испанского компота «Сангрия» и замысловатости всяких там текил.

«Дешево и сердито!» – говорят про водку, даже про самую хорошую. И Москва такая же. Дешева и сердита.

Парк, в котором я бродила, предаваясь раздумьям о родных чумазых пенатах, сиял уже зазеленевшими листьями на веточках деревьев и желто-коричневыми кучками, оставленными на память друзьями нашими меньшими на влажном асфальте.

– И почему только у нас не заставляют убирать за собаками? Как в Европе. Было бы здорово, – высказалась я, еле успев обойти справа по флангу очередную кучу. Кажется, я даже прибавила к высказыванию что-то такое матерное. Для убедительности.

– Действительно. Я так и вижу, как дорогие россияне с пакетиками бегают по дворам. Прямо после того как похмелились. И для пущей строгости моют тротуары шампунем, – раздался чей-то голос сбоку, прямо из веселых молоденьких кустов. Вот те на, а я-то думала, что я одна.

– По всему периметру одной шестой части суши! – докончила я мысль и улыбнулась.

– Точно, – согласился голос из кустов. И замолчал.

Я принялась стесняться, потому что разговаривать вслух с самой собой было не очень нормально, на мой взгляд. И я решила пояснить:

– Вообще-то я не разговариваю сама с собой (вру!). Это со мной только сегодня, – виновато залепетала я, вглядываясь в гущи кустарника. Сквозь них смутно просвечивал чей-то силуэт.

– Понятно, – усмехнулся голос. – А что, есть повод?

– Да нет, просто в такой день приятно поговорить с интересным человеком, – довольная, что нужный анекдот столь вовремя всплыл в моей памяти, отшутилась я.

– Это правильно. Значит, вы ратуете за чистоту улиц? А в детстве приходилось вам участвовать в мероприятиях общественного идиотизма под названием «субботник»? – спросил обладатель голоса, выбравшись из кустов. Им оказал молодой человек лет тридцати пяти с псиной неопределенной породы.

– А что, вы бы сами собирали… это все за собачкой? – ехидно поинтересовалась я. Собачка посмотрела на меня без одобрения и тявкнула.

– Я – нет, – с деланой серьезностью рассудил молодой человек. – Но я – вне списка.

– Это еще почему? – спросила я.

– Потому что я – законченный эгоист и проходимец, – ответил он и засмеялся.

Я засмеялась тоже, хотя после Андрея мне нужно было бросаться врукопашную на всех проходимцев и эгоистов. Но незнакомец так обаятельно улыбался, что хотелось немедленно и самой заделаться такой же проходимкой.

– Так что? Пусть убирают другие? – строго спросила я. Даже брови сдвинула.

– Именно! – кивнул он. – Правда, так удобнее? Но, в крайнем случае, я заплачу какому-нибудь уборщику за собаками. Я всегда предпочитаю заплатить.

– О, да у вас барские замашки! – попыталась я поддеть его, но он, кажется, пропустил мой укол мимо ушей, и я подумала, что такого товарища, наверное, вообще сложно вывести из себя.

Мы шли рядом по дорожке и молчали.

– Что? Вы что-то сказали? – посмотрел на меня незнакомец.

Я, конечно, по-прежнему презирала весь мужской род, но поскольку мой случайный спутник не вызывал во мне явной антипатии, то я была не против поболтать. Просто поболтать. И потом, я так долго молила господа о знаке, о помощи в выборе пути, что вдруг небо именно с помощью этого пижона решило навести меня на мысль о том, что делать дальше.

– Нет. Ничего, – усмехнулась я. – Что тут скажешь?

– Мне показалось или вы действительно грустите? – вдруг зачем-то спросил он.

– Есть немного, – призналась я. Действительно, грустно думать о работе в такой прекрасный майский день.

– И наверняка из-за мужика? Такая вроде нормальная девушка, а туда же. Все мужики сволочи, верно? – Молодой человек по-прежнему улыбался, правда, теперь уже только глазами.

– Ага, – выпалила я, хотя, признаться, про мужика я не очень-то думала. Но отчего бы не перемыть им косточки, если есть подходящий повод? – Они врут, используют женщин, а потом просто забывают о нас.

– Скажите, разве у вас ни разу не было возможности вывести этого клятвопреступника на чистую воду? – тоном специалиста по подобным вопросам спросил он.

– Ну… не знаю, – попыталась отвертеться я, а про себя уже понимала, что он прав. Сто раз была такая возможность. И только моя природная лень, которую я предпочитала называть доверчивостью, остановила меня. Пять лет позволила ваньку валять! Хотя какого, на фиг, ваньку? Себя, себя, милую!

– Вот именно, – довольно поднял палец вверх этот странный улыбчивый господин. – И вы все понимаете, и мы все знаем. Мы пользуемся вашими слабостями, вы позволяете нам это. Закон жизни!

– Это какой-то неправильный закон. И потом, зачем тогда все это? Любовь, семья, белая фата и торжественные клятвы. Зачем рожать детей, ездить на шашлыки?

– А я, кажется, не говорил, что вижу во всем этом смысл, – довольно резко осадил меня незнакомец. Я даже растерялась от такого его заявления. Я как-то больше была готова к тому, что он будет уговаривать меня, что не все такие и не всегда так. – Кроме разве что шашлыков.

– А, вот как, – запнулась я, лихорадочно соображая, что на это ответить и как его получше отбрить.

Ничего дельного, как всегда, в голову не пришло. Интересно, что практически все достойные остроумные ответы приходят в мою голову с опозданием, когда поезд давно ушел. Я могла бы ответить, что такие глобальные выводы о жизни можно делать, только прожив ее. Или что такая позиция очень удобна, лишь пока ты молод, а вот посмотрим, что он будет петь, когда перед смертью ему не дадут пресловутый стакан воды. А он ответил бы, что не уверен, что в такой момент ему захочется пить. Но я ничего такого не сказала, а спросила, как его зовут.

– Разве я своим циничным заявлением не отбил у вас охоту разговаривать со мной? Я думал, что вы мне после такого не подадите руки, – ерничал он.

– Руки я вам и не подам. А поболтать? Отчего же, с удовольствием, – ехидно ответила я. – Наше вам с кисточкой.

– Ну, тогда я Борис. А вы? Или это страшная тайна? Я надеюсь, что мой невинный интерес не будет расценен как внезапно разгоревшаяся искра любви? Я – не ваша судьба? – на всякий случай спросил он.

Я рассмеялась.

– Ну у вас и самомнение. Неужели вы допускаете мысль, что я брошусь соблазнять вас после пяти минут болтовни?

– А что? Между прочим, такие случаи уже бывали, – примирительно посмотрел на меня молодой человек.

– Да что вы? Ну так я вам скажу, что к любви я совершенно равнодушна. Хватит. Накушалась. У меня теперь только одна проблема – чем бы заняться. Да так, чтобы за это еще и прилично платили!

– Правда? – взвился от удовольствия Борис. – Надо же. А у нас с вами много общего. Так как же вас зовут?

– Наташа. Так что, вы и правда категорически не верите в любовь? – недоверчиво уточнила я. Все-таки те мужчины, с которыми мне до этого приходилось общаться, хором кричали, что любовь – самая реальная для них сторона жизни. А тут на тебе. Приятный улыбчивый господин с приятной улыбчивой собачкой – а в любовь не верит.

– А вы? Вы до сих пор верите? – развел руками он.

Мы прошли почти весь парк вдоль и поперек. Борис пинал ногой пакет из-под молока. Его пушистая собака ластилась и прыгала, приглашая поиграться. Такая прогулка мне нравилась все больше.

– Я теперь ни во что не верю, – гордо ответила я, показав ему, что и в моей жизни были разочарования. Я взрослый, видавший виды член общества, а не какая-нибудь вам безработная маменькина дочка.

– И правильно! – засмеялся Борис, одобряя мой подход. – Ведь, в конце концов, есть в жизни не только эти трепыхания на тему вечной любви.

– А что еще? – спросила я, подумав, что не против, в принципе, смотреть на жизнь так же, как и этот спокойный и не напрягающийся ни над чем товарищ. – Разве не скучно жить, сидя в одиночестве?

– О, я не скучаю. Уверяю вас, Наташа, что насыщенность моей жизни наверняка превышает вашу. Деньги, карьера. Интересное дело. И секс. Вот те киты, на которых можно строить стабильное и приятное существование.

– Секс? – поперхнулась я.

– Конечно, – увесисто кивнул он. – В любовь я не верю. А вот в секс даже очень. И вам рекомендую. Чудесная штука, особенно когда на нее не нацепляют ореол судьбы, провидения или там цепей, связывающих навек.

– А как же чувства? Ведь так тоже жутко противно, – возмутилась я, представив конвейер сексуальных утех по принципу «неплохо бы перепихнуться».

– А я не против чувств, – ответил Борис. – Думается мне, что любовь – не единственное, что может испытывать человек. Просто вам, в вашем юном возрасте, кажется, что такие штуки, как восторг горнолыжника, съезжающего по невероятно живописному склону альпийских гор, не существуют, и на земле есть только эта пресловутая любовь, что ведет к размножению.

– Но секс – это не горнолыжный курорт. Вы считаете, что им можно заниматься без чувств? Я бы, наверное, не смогла. Это смахивало бы на проституцию, – разглагольствовала я, а у самой уши горели от стыда, что я треплюсь на подобные темы с незнакомцем. Докатилась!

– Я не говорю – без чувств. Я говорю – без цепей вечности и взаимных клятв. Если мне кто-то нравится, а я нравлюсь ей, то что мешает нам на минутку заглянуть друг другу в приватную обыденность? А потом, вдоволь насладившись обществом друг друга, спокойно выйти обратно, не хлопая при этом дверьми и не устраивая безобразных сцен. Разве вам самой не было бы легче жить на свете?

– Даже не знаю, – задумалась я. – Может быть, вы и правы. Просто меня мама учила совершенно другому.

– Ох, Наташа. Мамы всегда и всех учат совершенно другому. Но потом мы выходим в большую жизнь и начинаем сами думать, чему верить, а чему нет.

– Но должно же быть в жизни что-то искреннее, что-то настоящее? – попыталась найти я точку опоры.

– Ну, конечно, – заверил меня Борис и заодно запулил пакет из-под молока куда-то далеко. Пытался попасть в помойку, но промазал. – Вот мы с вами случайно встретились в парке и не без удовольствия прогуливаемся, рассуждая о жизни. Разве это не настоящее? Не подлинное?

– Это точно, – согласилась я.

– Но это же не повод нам с вами все бросать и сковываться друг с другом на всю жизнь.

– Конечно, нет. Но вот если бы мы теоретически поняли, что не можем друг без друга…

– Так не бывает. В вас еще до сих пор говорит юношеский максимализм и мечтательность. Вы, наверное, романтик. А я давно понял, что пока люди не могут друг без друга, они и так вместе. А потом… потом не стоит обрывать все скандалом или, что еще хуже, судебным процессом и дележом детей. Если вам так уж не хватает в жизни настоящих чувств, я рекомендую вам завести собаку.

– Собаку? – помотала я головой от неожиданности. – И что мне с ней делать?

– Ну как, вы же хотите любить и быть любимой, если я вас правильно понял. Вот и пожалуйте, – радушно развел руки в стороны Борис.

Я расхохоталась.

– Вот уж не думаю, что хочу быть любима собакой.

– Тоже хорошо, – перешел на более фривольный тон он. – Вы, как мне кажется, милая девушка. Вот только понятия не имеете, чем бы вам заняться. А когда девушка не знает, куда приложить свою энергию, она начинает искать большую любовь. Уверяю вас, для ваших сил есть куда более достойное применение.

– Какое? – с интересом спросила я.

– Ну, я не знаю. Подумайте, чем бы вы хотели заниматься каждый день? Кроме семейных трудов. Неужели нет ничего, что было бы вам интересно? Вдруг в вас дремлет великая актриса? Или у вас талант к бизнесу?

– Бизнес? – задумчиво повторила я. Мне представилось, как я проезжаю мимо Андреева «Рамстора» на большом черном джипе, выхожу из него в дорогом пальто и шляпке на манер английской королевы, а Андрей стоит с распахнутым ртом. И из его пакетов к моим ногам высыпаются апельсины. Борис с интересом наблюдал за моим лицом и, не сдержавшись, расхохотался.

– Ну нет. Это невозможно. Я не говорю о том, как вы можете кому-то отомстить. Я говорю о том, чтобы сделать жизнь на самом деле интереснее, проще и комфортнее. Как вам такая идея?

– Идея замечательная, но как? – усомнилась я.

Пока он говорил о перспективах, все казалось радужным и легким, как суфле. Но стоило задуматься, как становилось ясно, что я ни слова не понимаю.

– Вот этого я не знаю, а то бы обязательно поделился. К сожалению, для каждого свой рецепт. Но уж точно он не в окольцовывании какой-то особи мужского пола. И не в глажке и приготовлении борща.

– Вы не любите борщ? – попыталась перевести я разговор. Мне вдруг захотелось просто поговорить о чем-то незначительном, невеликом.

– Люблю. И даже очень, – не стал спорить Борис. При мысли о борще его лицо просветлело окончательно.

– И кто же вам его приготовит? – скорчила я рожицу.

– О, вы даже не представляете, как много ресторанов в Москве. Деньги – тоже крайне приятная штука.

– С этим не поспоришь, – согласилась я. В конце концов, именно деньги волновали меня сейчас в первую очередь.

Меж тем мы уже пришли ко мне домой. Я опустила глаза, а Борис легко и как-то просто сказал, что ему было приятно погулять в моем обществе.

– Я пойду? – с некоторой надеждой уточнила я.

Борис внимательно посмотрел на меня. Просто с ног до головы прошелся по мне рентгеном. Потом что-то там прикинул и спросил:

– А если я предложу вам употребить совместно по тарелочке этого самого борща, вы не расцените это как посягательство на вашу девичью честь?

– Ни в коем случае, – с облегчением выдохнула я. – Все, чего я хочу, это просто потрепаться с интересным человеком.

– А я – интересный? – искоса посмотрел на меня Борис.

– Безусловно, – искренне кивнула я. – Никто еще не говорил мне таких чудесных вещей. Я жду не дождусь получить более подробные инструкции.

– На какой предмет? – деловито потер ладони он.

– На предмет обучения искусству легкой и приятной жизни без любви. И, что главное, денежной.

– Это – не главное, это – следствие. Если активно и увлеченно заниматься тем, что интересно и что востребовано обществом, то деньги придут сами собой, – уточнил Борис.

– Без проблем, – согласилась я, ибо кто в здравом уме отказался бы от таких перспектив.

Кажется, я все-таки уговорила небеса выдать мне личного и очень приятного консультанта по «дольче вите». Весь вечер мы проторчали в красиво утыканных елками и палками «Елках-палках» болтая о том, как глупо верить мужчинам и женщинам и вообще кому бы то ни было.

– Не верь, не бойся, не проси! – с умным и циничным видом заявляла я.

– Живи спокойно и в свое удовольствие. Не жди чуда! – добавлял Борис.

– А тем, кто попытается дурить нас, – мы покажем кузькину мать!

– Покажем! – кивал он, подливая мне вина. Еще через пару часов я почувствовала, что у нас с Борисом на почве цинизма открылась удивительная близость и понимание.

– Мы с тобой так похожи, что это просто уму непостижимо! – изображая прожженного материалиста, сказала я. И тут стало ясно, кто из нас на самом деле знает, о чем говорит, а кто только делает вид.

– Ты еще пару бокалов выпьешь и скажешь, что это неповторимая игра судьбы и что ты вполне готова составить мое счастье.

– Это не так, – покраснела я. – Я хочу работать. Может, об этом поговорим?

– Не-ет, – немного фривольно от выпитого вина он поманил меня мизинцем. – Об этом мы сегодня говорить не будем. Сначала ты должна разорвать цепи, сковывающие тебя.

– Да? – пьяно огорчилась я. Разрывать цепи – не самое приятное дело в жизни. Хотя перспектива того, что будет еще одна встреча, на которой мы будем говорить о работе, меня согрела.

– Да, – кивнул Борис и принялся горячо доказывать мне свою теорию. По ней выходило, что каждый имеет право делать все, к чему его тянет. Работать там, где ему нравится, и уходить, как только разонравилось. Жить там, где хочется, а в противном случае без сомнения менять и квартиру, и город, и страну. Хоть планету, если уж без этого никак. Ну, и спать с кем захочешь, невзирая на законы морали и моногамии. Выходило забавно.

– А тебе морду никогда не били? – поинтересовалась я.

Борис засмеялся.

– Безопасность зависит от того, насколько ты будешь уважать своих партнеров. Честность и уважение – вот залог счастливых отношений без проблем. И ты всегда сможешь уйти из их жизни сама. Никто не станет цепляться за твою штанину и кричать «не пущу».

– А когда ты планируешь из моей жизни уйти? Прямо сейчас? – с интересом уточнила я.

– Тебе не кажется, что ты привязываешься ко мне? – задумался Борис. Огорченно. Или мне это только показалось?

Ладно, стоп. А действительно, неужели я пытаюсь прямо сейчас, вынырнув из одного затяжного и бессмысленного романа, рухнуть в пучину другого?

– Решено! Я ничего ни от кого не хочу. Только денег и советов.

– Эй, эй, ребенок! Я не думаю, что надо бросаться в другую крайность. Пусть происходит то, что происходит. Не надо ни к чему прирастать сердцем. Не надо ни о чем страдать. И ни о ком.

– Договорились. – Я подняла нетвердую руку и ударила ею о его сухую, чуть шершавую ладонь. Отчего мне срочно захотелось перейти от слов к делу и начать цинично заниматься просто «сексом». Однако, памятуя о том, что я – только начинающий стервец и прагматик, эдакий прагматик-ученик, я решила тренировать волю и расстаться по-дружески. Без перехода на личности. Я даже не стала спрашивать его номер телефона. Или предлагать свой.

Мы покинули ресторан, продолжая разглагольствовать на вечные темы, поминать мою большую дорогу жизни, на которой меня поджидают тысячи удовольствий. И о том, как мало, в сущности, значат отдельные люди. Так Борис говорил о себе. Мол, не будет Бориса – будет кто-то другой. Я соглашалась, что он совершенно прав. Прежде всего, мне пора понять, что я сама хочу делать в этой жизни. Делать каждый день. А вот тут мне без него никак не обойтись.

Глава 5

Найти меня

В жизни я стараюсь все делать обстоятельно. Семь раз отмерь, один отрежь – это мой принцип. Не подумавши, я не влезу ни в одно дело, каким бы привлекательным оно мне ни казалось. Вот, например, экспедиции. Уж сколько их предлагали студентам историко-архивного – уму непостижимо. Доска объявлений постоянно пестрела предложениями то искать могилу Тамерлана, то откапывать древний город в Аравийской пустыне. Завлекали перспективами денег, потому что в процессе экспедиции денег хватало только на саму экспедицию. Мои знакомые, соблазнившиеся приманкой, возвращались загорелые, похудевшие и измотанные. Без особенной прибыли, но с кучей воспоминаний, как их чуть паук не укусил, как их чуть араб на верблюде не переехал или что-то еще в этом же духе. Чтобы я по доброй воле влезла в подобную авантюру? Да ни за что! Я же разумная, рассудительная девушка, которая умеет все просчитать на два шага вперед. И к тому же рядом со мной всегда был Андрей, который подрезал крылья любому моему идиотскому порыву уехать на каникулы на Тибет.

– Ты будешь восторженно чирикать до первого комара, – смеялся он, когда я взахлеб рассказывала ему о перспективе медитировать вместе с настоящим далай-ламой.

– Там нет комаров, – пыталась открыть дверь в путешествие я.

– Кто-нибудь кусачий на твою нежную натуру все равно найдется, – отвечал он, и тема считалась закрытой. Впрочем, и на старуху бывает проруха. Однажды, когда Андрей был в длительной командировке (читай, уехал с женой и сыном отдыхать в Турцию по путевке All Inclusive), я все же успела принять свое взвешенно-мотивированное решение.

– Хочешь кучу аметистов? – спросил меня Петечка, видя, что я грущу в одиночестве.

– Давай, – согласилась я.

– Возьми, – ответил он.

Я решила, что это очередная разводка, но оказалось, что он имел в виду буквально взятие их у природы. Нашей, северной природы. Оказывается, его знакомые археологи едут куда-то на Кольский полуостров, чтобы отколупывать из горной породы эти кристаллы кварца.

– Это бред и авантюра, – ответила я, потому что, как я уже упоминала, была я девушкой трезвой (почти всегда) и обстоятельной.

– А мне кажется, что нет, – заверил меня Петечка, и через неделю я, навьюченная тяжеленным рюкзаком, садилась в поезд Москва – Мурманск, в плацкартный вагон.

Видимо, предложение, сделанное мне, было обоснованным и реалистическим, раз уж даже я поверила в его перспективность. Или дело в том, что рядом не оказалось Андрея, а родители не имели на меня сдерживающего влияния? Мне больше нравится первая версия про взвешенное решение. Как бы там ни было, я целый месяц носилась по тайге, намазанная густым слоем специального гадкого масла от комаров, и гребла веслами не хуже заправского рыбака, ловко уклоняясь от камней в порогах.

– Где ты? – кричало мне небо голосом Андрея, мамы и папы.

– Я жива! – отвечала я небу, потому что телепатия была единственным средством связи с окружающим миром. А про себя молилась, чтобы мне каким-то чудом удалось выбраться из этой передряги.

Особенно сильно и истово я стала молиться, когда на моих глазах одну из байдарок нашего изыскательского состава поломало о каменистую гряду на одном длинном и дико бурлящем потоке. Нет, все выжили и даже ничего не сломали. Что, кстати, всех удивило. Но средство транспорта – весло было утеряно безвозвратно, да к тому же железные палки, крепившие байдарку, стрингера, переломались пополам. Так что троим пришлось дебильненько бежать по берегу, перескакивая овраги и поваленные деревья. А когда спустя месяц мы случайно наткнулись на невесть откуда взявшегося рыбака, радость наша была сравнима только с явлением чуда господня.

– О, туристы! – радостно отозвался рыбак и предложил нам выпить. В результате этого приглашения все мы, оборванные, усталые и загорелые (что типично для людей, влезших в экспедицию), оказались в крошечном таежном поселке. Самогона там оказалось море, и вообще, северный народ был на удивление гостеприимен. За вечер мы успели перезнакомиться по меньшей мере с пятнадцатью представителями местной фауны. Как правило, это были пропитые краснолицые мужики, которые один за другим рассказывали нам, как они с ножом ходили на медведя (это было такое местное развлечение). Мы расслабленно выпивали, слушали эти байки и сонно клевали носом. Пока вдруг не поняли, что все эти визиты вежливости носят характер смотрин. Аборигены, единственной усладой которых была телеграфистка, загнанная жизнью баба лет пятидесяти, с таким же красным от холода лицом, оказывается, просто сошли с ума от вида молодой и стройной москвички малых лет.

– Мужики, может, договоримся? – обратился к Петечке один из них, по-видимому, делегат.

Петечка, который к тому времени и сам не смог со мной договориться о примерно том же, отрицательно замотал головой.

– Мы на медведя ходили! С ножами! – угрожающе пояснили мужики, чтобы Петечка стал сговорчивее.

– А у нас ружье, – исчерпывающе ответил он, после чего прием народонаселения мы прекратили и заперлись на все замки в сторожке, где просидели еще два дня, ожидая автобус.

Мимо окон то тут то там проходили с выражением тоски и несправедливой обиды вчерашние собутыльники. Они и в самом деле не понимали, что тут такого? Когда еще к ним в таежный поселок бог занесет натуральную живую бабу? В итоге, когда плацкартный вагон мчал меня, похудевшую, загоревшую и без аметистов, обратно, к столице нашей родины, я с большим трудом могла убедить себя в том, что я все еще девушка рассудительная, взвешенная и обстоятельная.

– И как это все понимать? – в изумлении оглядывая меня, спросил Андрей.

– Я прекрасно отдохнула, – ответила я. – Видишь, как я возмужала?

– И что, ты думаешь, меня может сильно порадовать, что ты возмужала? – уточнил он.

Я растерянно замолчала, потому что не знала, что и сказать. Одно то, что я опять сижу на мягком сиденье теплого автомобиля, а в качестве туалета отныне снова будет туалет, а не ближайшая от палатки ель – все это грело меня так, словно бы мне на халяву обломились все те самые пресловутые аметисты, с которых все и начиналось. В общем, моя обстоятельность и рассудительность – неоспоримое качество, с которым пришлось согласиться всем. А то бы меня понесло еще куда-нибудь.

К чему это я? Да к тому, что к выбору работы я тоже решила подойти со всей обстоятельностью. Я полезла в мировую сеть. Энергию тоже надо экономить. Зачем куда-то ходить, если можно законнектиться и искать себе рабочее место на каком-нибудь сайте типа Job.ru или Rabota.ru. Через час стало ясно, что без работы я не останусь. Количество вакансий, размещенных в Интернете, потрясало. Любые должности и практически любая зарплата. Чудеса!

– Уже взяли, – так отвечали в половине случаев из десяти.

– У вас есть диплом западных бизнес-школ? – спрашивали еще в трех.

Поскольку я даже не представляла, о чем они, то вариант отпадал. В оставшихся двух интересовались опытом работы. И на этом я заканчивала разговор. Тогда я решила поискать работу по направлению, связанному с моим историческим и архивным образованием.

– Да. Архивариус требуется. Триста долларов зарплата вас устроит? – спросили меня в нескольких местах.

– Нет. Не устроит, – обиженно ответила я. Разве я об этом мечтала, когда поступала в институт? Раскладывать бумажки? За такие деньги? Уверена, это не то, что имел в виду Борис. Мне вдруг стало жаль, что он пропал. И я подумала, что я все-таки дура, что не взяла его телефон.

Говорят, чтобы что-то начало происходить, надо перестать этого хотеть. У меня, во всяком случае, происходит именно так. Когда я, изнывая от нетерпения, облизываю полку с новенькими «Нокиями» в Евросети, мне не перепадает ничего, а когда я уже перегораю и начинаю потихонечку мечтать о десятикратном военном бинокле, Андрей дарит мне именно ту модель, о которой я мечтала. Или, например, экзамены. Если я к ним готовлюсь, нервничаю и переживаю, то гарантированно получаю трояк. В лучшем случае четверку. А вот если я вообще не думаю об этом и мысленно уже готовлюсь к тому, что объявлю папе о том, что мне необходима пересдача, мне внезапно ставят пятерку.

– Привет! – услышала я голос Бориса, именно в тот момент, когда пыталась уговорить себя, что труд оператора пейджинговой компании (единственное место, на котором не требовался опыт работы, а платить собирались шестьсот долларов) – это именно то, о чем я всю жизнь мечтала.

– Привет! – немного более радостно, чем того требовал случай, воскликнула я.

Честно говоря, хоть я уже и не убивалась по собственной дури и недальновидности, а смирилась с его потерей, рада я была так, что захотелось скакать вокруг Бориса на одной ножке. А он стоял и смотрел на меня с таким видом, словно совершенно случайно проходил мимо моего подъезда в ту самую минуту, в которую я из него вышла. Что ж, если надо, я готова считать, что это так и есть.

– Что поделываешь? – как бы между прочим спросил Борис. Весь его вид говорил о том, что я для него значу не больше, чем неожиданная распродажа горнолыжных товаров с семидесятипроцентной скидкой. Приятно, черт возьми. И все.

– Думаю, как жить дальше, – улыбнулась я, лихорадочно соображая, что бы такое придумать, чтобы он не исчез за горизонтом еще на месяц.

– До сих пор? – удивился Борис, словно бы был уверен, что я уже давным-давно возглавляю какой-нибудь коммерческий банк.

Я поделилась с ним вариантами, посетовала на жестокость этого мира к молодым специалистам по истории и на всякий случай пригласила на день рождения.

– А когда он у тебя? – спросил Борис, и я поняла, что попала впросак, потому что день моего рождения миновал как раз неделю назад. И я очень лихо отплясывала на столе в своей огнедышащей комнате под улюлюканье Петечки, моей школьной подруги Аллы и еще пары однокурсниц.

– Завтра, – ляпнула я. – Я могла бы по этому поводу угостить тебя чашечкой кофе. Я не хочу его праздновать, все-таки двадцать шесть лет – это не повод для застолий.

– И где мы будем пить эту самую чашечку? У тебя дома? – опасливо спросил Борис, видимо, распознав в моем предложении подвох и попытку познакомить его с родителями.

– В кофе-хауз, – тут же отбила я его удар. – У меня как раз есть куча флаерсов, так что кофе можно пить практически бесконечно.

– Да, – засмеялся Борис. – Я уж и забыл то чудесное время, когда флаерсы имели для меня такое же значение.

– Значит, пойдешь? – замерла я.

– Попить флаерсное кофе? – переспросил он. – Конечно.

– Ура! – не сдержалась я.

Прошло несколько часов, большая часть которых составила ночь, в процессе которой я практически не сомкнула глаз от мыслей, что бы мне такое надеть, чтобы потрясти Бориса до глубины его мужской души. Но при этом остаться независимой и циничной, плюющей на эту бездарную игру полов. Задачка была практически с одними неизвестными. Если накрашусь – решит, что я пытаюсь его соблазнить. Если не накрашусь, то не будет никакого эффекта, потому что я знаю, что я особенно хороша именно с огненной помадой на губах и с черными ресницами. Получается эдакая Кармен. Пришлось выбрать нечто среднее – накрашенные губы и некоторая небрежность в прическе и одежде так, чтобы было незаметно, что я изо всех сил хочу сразить его своей красотой.

– Прекрасно выглядишь, – выдохнул Борис, оценив мои креативные потуги. Мой наряд состоял из туники, мешковатой просвечивающей юбки, а на ногах были невесомые босоножки. Лето – чудесная пора, позволяющая ходить практически голой и не нарушать при этом приличий.

– Спасибо, – уверенно ответила я.

– Поздравляю с днем рождения. Сколько тебе стукнуло-то? – спросил Борис, а меня всю передернуло. Я почувствовала себя врушкой, а мне, как, думаю, и всем, не нравится чувствовать себя непроходимой врушкой.

– Ой, ну зачем ты. Давай будем считать, что я просто угостила тебя чашечкой кофе.

– И что, подарок мне выбросить? – лукаво посмотрел на меня Борис.

Я задумалась. Конечно, врать нехорошо, но, с другой стороны, если он унесет подарок обратно, разве это будет лучше?

– Уговорил, речистый, – улыбнулась я. – Двадцать шесть.

– Тогда тебе подарок, как совсем большой девочке, – заявил он и протянул мне нечто, завернутое в подарочную бумагу.

Как же я люблю получать подарки! Особенно вот такие, завернутые в шуршащую яркую бумагу. Может, еще кому-нибудь сказать, что у меня день рождения завтра?

– Спасибо, – прошептала я, осматривая сверток со всех сторон.

– Разворачивать будешь? – с ленцой спросил Борис.

Но я, уже привыкшая к его циничному тону по любым вопросам, поняла, что ему интересно посмотреть мою реакцию. Пришлось раздирать красивенькую бумагу, причем зубами, потому что злые упаковщики не пожалели скотча.

– Черт, что ж такое, – сосредоточенно сопела я, но вдруг неподатливая обертка хрумкнула и раскрыла недра подарка.

Я застыла, не имея даже слов, чтобы описать восторг. Передо мной лежал новенький карманный компьютер «Сименс», красивый, функциональный, дорогущий, со стиллосом и возможностью закачивать звуковые файлы, игры, тексты книжек и всего, чего только моя душа пожелает. О возможностях чудо-игрушки мне рассказывал Борис, пока я визжала от восторга на весь кофе-хауз.

– И можно соединяться с Интернетом по инфракрасному порту, – своим неподражаемым голосом с ленцой объяснял Борис. Я от растрепанности чувств хлебала бокалами «Алазанскую долину» и думала о том, какие такие неведомые причины могли заставить его подарить мне такой роскошный подарок.

– Круто! Я прямо не знаю, могу я его взять или мне пристало отказаться, – зачарованно глядя на сияющий экран, бормотала я.

– Только не вздумай решить, что мне это было сложно или дорого. Просто мне на работе его отдали в качестве бонуса к одному контракту. А поскольку у меня уже есть свой, я и решил, что это прекрасный повод от него избавиться.

– Действительно, прекрасный повод, – засмеялась я и выкинула из головы все лишние мысли. В конце концов, у богатых свои причуды. А у меня зато теперь есть карманный компьютер. Вау!

– Ты же скоро станешь самой настоящей бизнес-леди, так что тебе потребуется органайзер. Чем маяться и писать в тяжелых бумажных блокнотах, гораздо лучше так.

– Да, лучше, – загрустила я, вспомнив, что мои перспективы стать в ближайшее время деловой женщиной не слишком-то впечатляли. О чем я и поведала Борису. Он удивился.

– А ты уверена, что все сделала для этого? Ты молода, но не юна. У тебя высшее образование, и ты, кажется, знаешь английский язык. Знаешь?

– Ну… Немного, – согласилась я, хотя реально меня этим английским долбали чуть ли не со второго класса. Однако практики я не имела, если не считать эротических диалогов с Андреем.

– Пиши, что владеешь в совершенстве, – серьезно посоветовал Борис.

– Ты что! А если мне предложат и вправду говорить на этом языке в совершенстве? – испугалась я.

– Если чего-то не понимаешь – улыбайся, – заявил он. – Все равно по статистике на работу принимают не из-за исходных данных, а по некоторому общему впечатлению, которое составляется в первые десять секунд знакомства. А с общим впечатлением у тебя полный порядок.

– Правда? – кокетливо улыбнулась я.

– Нет, – нахмурился он. – И вообще, расскажи-ка мне, где именно ты ищешь работу?

– На сайте Job.ru, – ответила я гордо.

Борис сморщился и закряхтел:

– Где-где? Я-то думал, что ты уже прошлась по всем рекрутинговым агентствам Москвы. Постой, а какую вакансию ты ищешь и на каких предприятиях?

– Ну… – растерялась я. – Какую-нибудь. Где-нибудь. Чтоб с зарплатой.

– Понятно. То есть ты даже не знаешь, какая работа тебе подойдет? – огорчился Борис.

Еще час мы занимались разбором моих полетов, в результате чего я поняла, что абсолютно не представляю, кем хочу быть и как строить карьеру.

– Я бы с удовольствием чем-нибудь поруководила! – мечтала я, представляя, как в деловом костюме буду раздавать цэу таким, как Борис.

– Для этого нужно иметь природные способности, – осадил меня он.

– А с чего ты взял, что у меня их нет? – обиделась я.

В итоге было решено провести со мной профессиональное тестирование. Я не очень представляла, что это за штука, вообразив, что это что-то типа детектора лжи. На следующей неделе Борис позвонил (потому что под предлогом этого самого тестирования я все же всучила ему свой номер) и повез меня в какое-то сложное место типа Центр тестирования МГУ, где строгая тетечка взяла с Бориса какие-то потрясшие меня размерами (сто долларов) деньги и препроводила нас к мерцающему экрану. Я мобилизовалась. Сейчас меня будут «колоть». Ни слова врагу, буду как радистка Кэт.

– Не волнуйся и старайся отвечать максимально честно.

– И что будет? – спросила я, все равно волнуясь. Если откровенно, то мне было совершенно наплевать на это тестирование, в которое я не верила, потому что вообще давно перестала верить в тестирования. По всяким психологическим тестам женских журналов я все время оказывалась в золотой середине. Какое-то время я радовалась этому счастливому обстоятельству, но потом, путем простого опроса сокурсниц, выяснила, что подобный результат наблюдается в девяти случаях из десяти. Тогда я решила забросить это дурацкое занятие (тестирование) и перестала покупать «Космополитен».

– Тебе покажут срез твоей личности и основные профессии, которыми тебе стоит заниматься. Надо же нам понять, выйдет из тебя деловая женщина или нет.

– А что, у тебя есть какие-то сомнения?! – возмутилась я.

Что, если эта дурацкая ЭВМ покажет, что я легкомысленная авантюристка, которой не потянуть и должности заместителя дворника? Так, мобилизуем интеллект. Надо только вообразить и поверить, что я – решительная, ответственная, самостоятельная и рисковая дама, готовая идти по трупам ради достижения цели. Какой там первый вопрос?

«Как давно вы закончили школу?» – спросила машинка.

Я оскорбилась.

– Как не стыдно! Разве это важно для теста?

– Да погоди ты! Тест еще не начался. Ему просто надо выяснить, в какую возрастную группу ты входишь, чтобы направить тестирование с учетом твоего жизненного опыта.

– Гадость какая. А в «Космополитене» это никогда не было важно, – заявила я.

Борис странно на меня посмотрел (примерно как на психа) и продолжил тест. Он нажал на кнопку «Более чем пять лет назад». Эх, надо же, какая я уже старая.

«Ваши друзья считают вас человеком апатичным?» – спросил робот.

Я обалдела. Ну и вопрос. Апатичным?

– Да никогда!

– Так и пиши, – вскользь пояснил Боря и отвернулся, делая вид, что не смотрит. А сам смотрел!

Я выбрала свой вариант из трех (да, нет, затрудняюсь ответить) и испытала странное желание ответить на все остальные вопросы «затрудняюсь». Но тут последовал вопрос «Считаете ли вы принцип «Каждый за себя» справедливым?». Я покосилась на Бориса, который как раз в этот момент посмотрел на меня.

– Конечно, считаю справедливым, – немедленно отреагировала я.

Борис хмыкнул и уткнулся в какой-то журнал для умников. Про высокие технологии и какие-то ультрасовременные сетевые базы данных. Я же принялась обдумывать вопрос «Можно ли доверять тому, кто однажды вас подвел?».

– Я думаю, это просто глупо! – вдруг подал голос Борис.

– А если он не специально? – попыталась внести я ясность. Мне самой сто раз приходилось подводить других по собственной глупости. Что бы я делала, если бы меня не прощали?

– Не специально не бывает. Даже если человек имел в виду что-то другое, я-то уже получил негативные эмоции. Зачем же мне дважды наступать на одни грабли? – уперся Борис.

Я подумала, что была все-таки в его жизни какая-то ИСТОРИЯ. Вот бы понять, какая. Я бы враз ему доказала, что я не такая.

– Значит, вариант «Доверять нельзя», – ответила я и нажала на клавишу. Далее я в течение получаса заявила умной машине, что:

«я абсолютно самостоятельна и никогда никуда не опаздываю»,

«большинству людей доверять нельзя»,

«я четко планирую расписание на неделю вперед»,

«взяв книгу, я всегда ставлю ее на место»,

«не совершаю необдуманных поступков»,

«я не откладываю мытье посуды на утро»,

«я целиком из железа, а местами из платины». Господи, прости все мои прегрешения, как ты выносишь, что люди так беззастенчиво, нагло, беспринципно лгут?!

– Ну как, закончила? – с интересом посмотрел на мое вспотевшее лицо Борис, а я сидела ни жива ни мертва, прикидывая, какие профессии могут соответствовать такому дикому характеру.

– Вроде да, – я постаралась унять дрожь в голосе и руках. Получалось не очень для человека, который «сохраняет спокойствие, даже когда рожает». Я, правда, не рожала. Может, поэтому я такой кремень?

– Н-да. Какие интересные тебе подойдут специальности! – заинтриговал меня Борис.

Я глянула через его плечо на распечатку. Борис был совсем чуть-чуть выше меня, а всем обликом напоминал сладострастно-мужественного Рассела Кроу. Было так приятно смотреть на мир из-за его плеча.

Так что там ждет меня в карьере?

– Налоговый инспектор… таможенник, кинолог… Это что? – растерянно прочитала я. Еще мне подошли должности следователя и инспектора ГИБДД. Конечно, куда еще ставить такую стервозную, помешанную на пунктуальности бабу, которую я обрисовала в тесте.

– Роскошно! – расхохотался Борис. – Будешь работать в таможне, я через тебя буду контрабанду проводить.

– Да я тебя арестую. Я злая, – против воли заулыбалась я.

– Вот уж не думал, что провожу время с такой бронебойной особой. Так и вижу тебя выклянчивающей штрафы у водителей без техосмотра.

– С полосатой палкой! – подхватила я, и мы вышли из тестировочного центра страшно довольные друг другом, уверенные, что все-таки все эти тесты пишут шарлатаны.

О том, что я слегка исказила действительность, я, естественно, умолчала.

Глава 6

Блат – лучшее, что только можно себе представить

Циник цинику друг, товарищ и брат, потому что в этом романтичном мире так трудно найти родственную душу, которой, так же как и тебе, не хочется ни за что отвечать. Борис, несмотря на свои постоянные напоминания о том, что я для него не более чем случайный прохожий, стал с завидной регулярностью позванивать мне домой. И даже на мобильный, на который он положил каких-никаких денег.

– Мне так неудобно, – врала я, потому что неудобно мне было как раз без мобильника. А с ним было очень даже удобно. Мой тариф позволял мне часами трепаться о любой ерунде, не платя за это ни цента, но для этого надо было регулярно, раз в месяц вносить на счет абонентскую плату.

– Зато мне гораздо удобнее, – возражал Борис и голосом старичка передразнивал моих предков. – А то когда ты треплешься дома под пристальными взорами родни, мне так и кажется, что скоро тебя спросят: «Ну когда же ты нас с ним познакомишь?»

– А что, ведь у нас чисто дружеские отношения? – не задумываясь, ответила я.

Борис замолчал. Потом откашлялся и спросил:

– С чего ты взяла?

– А разве нет? – удивилась я. Потому что я знала, что такое любовь. Я – стреляный воробей. Любовь – это когда тебя хватают за коленки. Или хотя бы на них пялятся и делают недвусмысленные намеки. Борис же, по ощущениям, меня как женщину игнорировал. Обидно, черт возьми. Иногда мне казалось, что с помощью меня он борется со сплином.

– Уверяю, у меня исключительно потребительские планы относительно тебя. Я тебя приручу, а потом буду пользоваться, – сказал он.

Однако сказал это так, что я сразу захотела ответить, что я уже вполне приручена, а за его глаза, плечи и фигуру, как у Рассела Кроу, готова заранее простить любые негодяйства. Тем более что он и правда никогда ничего мне не обещал. Правда, ничего этого я не сказала, а даже, наоборот, сочла необходимым оскорбиться.

– Всегда знала, что ты подонок, однозначно, – сказала я.

Мне показалось, или в его голосе действительно мелькнуло удовольствие? Неужели же ему так сильно хочется выглядеть в глазах других негодяем. Интересно, почему?

– Я, собственно, зачем звоню. Мне тут надоело, что ты вечно без денег и вечно в поиске работы. Я подумал, что связи для того и нужны, чтобы ими пользоваться.

– И что? – заинтересовалась я.

– Решил поговорить о тебе с некоторыми из своих коллег. Уж ты точно будешь не хуже, чем многие наши бездарные клуши в пресс-центре, – сразил меня своим банальным представлением о моей сложной творческой личности Борис. Я бы не хотела, чтобы он сравнивал меня с какими-то клушами из пресс-центра.

– Я одаренная клуша! – заявила я.

Он поперхнулся и ощутимо с трудом подавил смешок.

– Тогда будь добра приезжай завтра на улицу Академика Королева, в телекомпанию НТВП. Я выпишу на тебя пропуск, – сказал Борис.

Я замерла. Дело в том, что до сих пор я не знала о нем практически ничего, кроме того, что ему тридцать пять лет, что не был женат и что у него дорогая обувь и одежда. Ах да, и еще пес неопределенно-лохматой породы.

– А это что, ты там работаешь? – спросила я, втайне трепеща от мысли, что мой герой (а я уже, чего там греха таить, видела его как кладезь разнообразных достоинств) – телевизионная звезда, которая до сих пор каким-то образом осталась вне зоны моего внимания. А что, я же очень мало смотрю телевизор. И НТВП у меня нет.

– Работаю. Но не спеши подключать фантазию. Я всего лишь начальник отдела по закупке оборудования. Чистый тупой бизнес и никакой романтики. И тебя хочу туда пристроить, чтобы было удобнее с тобой болтать, когда мне станет скучно, – выдал Борис, постаравшись вложить в голос максимум строгости и отчужденности.

Но мне было все равно. Во-первых, для меня главное не ингредиенты, а эффект. То есть – получить работу с приличной для такой девушки, как я, зарплатой. Во-вторых, важно, что я теперь по-любому буду ближе к нему. А в-третьих, если бы к вам пришли и сказали самым трагическим тоном, который вы только можете себе вообразить: «Вы выиграли миллион долларов. Соболезнуем», – вы бы огорчились?

– Куда и когда мне идти? К тебе?

– Нет. Ко мне не надо. Иди в пресс-службу, это на третьем этаже. Скажешь, что ты от Бориса по поводу работы архивариуса. Все поняла? Улицы не перепутаешь? – строго спросил он.

– А тебя? Тебя там увидеть нельзя? – на всякий случай спросила я, хотя, зная Бориса, могла предположить, что он мне скажет: я на работе слишком занят, мне на работе не до глупостей, не доставай меня, а то я убегу.

– Позвони мне после собеседования. Может, я схожу с тобой в столовую, – неожиданно проломился он. Совсем как лед на реке весной.

Я положила трубку и затанцевала по комнате. Нет-нет, я не влюблена в Бориса! Нисколько! Я абсолютно спокойна и холодна и тоже хочу всего-навсего использовать его. На полную катушку. Желательно, до конца наших дней. Ой, вот это было лишним.

Если бог желает нас наказать, то исполняет наши мечты. Это всем известный принцип, потому что в большинстве своем люди ни о чем хорошем для себя не мечтают. Основной перечень мечтаний состоит из длинных списков тех, кого необходимо покарать. Тех, кто нас обидел, тех, кто нас не оценил, не понял, не принял и просто прошел мимо. Тех, кто поцарапал наши машины ключом за то, что мы поставили их слишком близко к подъезду.

– Господи, покарай! Пусть у них корова сдохнет!

– Ты уверен? – спрашивает господь, когда мы, вдохновленные перспективой отмщения, вызываем слесаря из ЖЭКа, чтобы удостоверить протечку сверху. – Это именно то, о чем ты мечтаешь?

– Да-да, господи. Не мешай, а то он проснется и выключит воду. У меня не будет права требовать с него деньги.

– Ну, как скажешь, – пожимает плечами всевышний.

Сосед чинит вам потолок, проклиная все на свете, но и у вас все жизненные шансы позади. Свою мечту вы уже исполнили. Так что я старалась очень аккуратно обходиться со своими фантазиями. То есть, я тоже, конечно, мечтала. Стоило моей голове коснуться подушки, как тут же начинался сериал про Андрея, который в тоске протягивает ко мне руки. Андрея, который развелся со своей брюнеточкой и на коленях умоляет меня простить его. Андрея, вываливающего к моим ногам золотые горы. А я, гордая и счастливая, отворачиваюсь от него и живу своей лучезарной интересной жизнью. Последнее время все чаще я это делаю под руку с Борисом. Но если сказать честно, я не прошу у господа исполнения этих фантазий. Я считала, что как-нибудь они там наверху сами разберутся, что для меня лучше. И раз мне сказали устраиваться на работу к Борису, то я так и сделала, не мудрствуя лукаво. Я собралась, скромненько оделась (хотя это, на мой взгляд, скромненько – красные штаны, черная фирменная водолазка с красиво торчащим из-под нее белым воротничком и манжетами, красный галстучек и боевая раскрасочка под вамп, а на их взгляд…

– Если ты хочешь получить эту работу, то в таком виде тебе лучше туда не ходить! – категорически заявил брат.

– Это еще почему? – удивилась я. По-моему, я выгляжу очень эффектно.

– Именно поэтому. Тебя захотят не на работу взять, а на ковер повалить, – скабрезно улыбнулся он.

Но я совсем не расстроилась. Дадут мне работу или не дадут – на все воля божья. А вот пообедать с Борисом в таком виде – это дорогого стоит. Только бы не растрепать всю мою искусно сотворенную красоту по дороге. Эта улица Королева находилась черт-те где, куда никакой транспорт не ходит. То есть, может, он и ходит, но я его поймать не смогла, поэтому пришлось дотопать до белого, утыканного антеннами здания неподалеку от Останкинской башни пешком.

– Вы к кому? – спросил явно скучающий в одиночестве охранник.

– В пресс-службу НТВП, – бодро отрапортовала я.

– Зачем? – уточнил охранник, хотя это явно не входило в его полномочия. Но я улыбнулась (надо же завязывать хорошие отношения по месту службы) и ответила:

– Может, буду тут у вас работать.

– А вы знаете, что у нас тут как ни осень или весна народ начинает самоубийствами кончать? – зачем-то спросил охранник.

Я остолбенела, не зная, как реагировать на такое заявление. Мужичок не без удовольствия проследил за моей реакцией и пояснил:

– Башня излучает.

– И что? Мне не работать тут? А вы сами чего тогда здесь стоите? – принялась я его заклевывать. А нечего пугать молодых девушек.

Охранник отпрянул и пропустил меня внутрь. Я несколько секунд подумала, как мне трактовать такое поведение – то ли это плохой знак, то ли хороший. Но потом решила, что это была своеобразная проверка на прочность. И, судя по всему, я проверку прошла.

Дальше мне надо было найти этот отдел прессы компании НТВП. Я поднялась на лифте на третий этаж, но там оказалась какая-то посторонняя бухгалтерия, которая в лице низкорослой полноватой дамы в блузке с рюшами заявила, что никакой компании тут отродясь не было и чтобы я валила в другой корпус. Ну, я и повалила. Я валила, валила, валила, пока не почувствовала себя героем фильма «Чародеи». Мне хотелось кричать: «Ну кто так строит, кто так строит!» Иногда, слава богу, мне все-таки попадались шагающие навстречу люди. Через полчаса шатания по коридорам, где я пару раз чуть было не проникла на съемки каких-то ток-шоу, я схватила за рукав какого-то седого курящего мужика.

– Где тут компания НТВП? – умоляюще посмотрела я на него.

Мужик с интересом оглядел меня со всех сторон, но решил военную тайну с первого раза не открывать.

– А вам зачем? – полюбопытствовал он. Если бы рядом кто-то был, я бы ушла и не стала бы вступать в этот диалог-допрос. Но никого поблизости не было.

– Я от Бориса. Историк из историко-архивного. Он сказал, что для меня есть работа, – принялась заливать я баки, чтобы показаться умнее, чем я есть на самом деле.

– А! – кивнул мужчина и затянулся, обдумывая что-то. – От Бориса?

– Ага, – кивнула я. – Где тут пресс-служба?

– Я покажу, – внезапно отреагировал мужик и повел меня вперед по коридору.

Я послушно засеменила следом, боясь, что он меня бросит где-нибудь по дороге. Но вскоре мы подошли к какой-то двери, за которой оказалось еще много чего. Там была и обитая бархатом звукооператорская, и дверь, за которой виднелись целые кучи какого-то реквизита и костюмов, и банальное бело-серое офисное помещение, которое могло бы быть совершенно неотличимо от зала клерков в какой-нибудь банковской структуре, если бы не еще один курящий и стряхивающий на пол пепел мужик помоложе, который возлежал на кресле администратора, забросив ноги на стол. Рядом с ним на столе же сидела худющая до патологии девица в изрисованных и художественно изорванных джинсах. Майка-топ, странно смотревшаяся в конце осени, когда нормальные люди уже сдавали в химчистку дубленки, еле прикрывала то место, где у всех остальных должна быть грудь. Но у девицы ее не наблюдалось.

– Здрасте, – робко сказала я, не очень понимая, что делать. Все посмотрели на меня с изумлением. – А я от Бориса.

– И? – переложив сигарету из одной руки в другую, спросил возлежавший.

– Вот! – вдруг довольно громко пророкотал мой провожатый, одновременно показывая на меня рукой. – Прямо в параллельном коридоре стояла.

– И? – снова без интереса переспросил тот, что был в кресле.

– Баранки гну, – зачем-то не в рифму ответил мой провожатый. – Стоит в параллельном коридоре историк и ищет себе работу. Да еще с такими формами.

– При чем тут формы? – возмутилась я. – И вообще я ничего не ищу!

– Помолчите, дорогуша, – отбрил меня возлежавший. – Придет время, и вы выскажетесь. С чего ты решил, что она – историк?

– А с того, что она историк, – довольно глупо ответил провожатый. Но возлежавший почему-то удовольствовался таким простецким аргументом.

– А она сможет грамотно отсортировать весь бред? – продолжил беседовать он.

Меня несколько напугало, что мою шкуру делят, хотя я совершенно очевидно еще не убита. И, по-моему, это как-то не похоже на пресс-службу.

– А вай нот? – ответил тот.

– Где пресс-служба? – попробовала я еще раз.

На меня удивленно посмотрели, потом пригласили присесть и заверили, что я уже пришла и больше мне никуда не надо.

– А зарплата? – обреченно спросила я. Видимо, у них на телевидении дела делались каким-то иным, гипнотическим способом. Я смотрела на возлежавшего как кролик на удава, а тот прицельно исследовал меня на предмет того, сколько мне дать. Видимо, мои формы вкупе с красными штанами, галстуком и белым воротничком сделали свое дело.

– Штука, – подвел он итог своих исследований. – По контракту. Справитесь – повысим. Диплом есть?

– Есть, – кивнула я и стала проникаться к нему практически щенячьей преданностью.

Мы еще потусовались немного там же. Он курил, сопровождавший меня мужик курил, а девушка без груди сидела, застыв, как анаконда перед прыжком. Почему-то у меня редко получаются хорошие отношения с лицами моего пола. Как правило, женщины меня игнорируют. Возможно, из-за того, что понимают – со мной им не тягаться. Я и красавица, и умница, и комсомолка. Впрочем, нет. Не комсомолка. И, думается мне, не из-за моей неземной красоты на меня сразу же смотрят волком. Как говорит мама (а она так говорит с самого детства), от меня исходит остро ощутимый аромат неприятностей, проблем и идиотизма. Мужикам он нравится, потому что они от природы тянутся ко всему необычному, а вот женщины предпочитают держаться подальше, чтобы не оказаться в эпицентре, когда начнется. А начаться может в любую минуту.

– Будешь готовить викторину. На всякие исторические темы, – сообщил мне тот, кто меня сюда привел, Гоша.

– А что делать? – спросила я.

– А черт его знает, – пояснил второй, Слава. – Но викторина должна получиться интересной. Ясно?

– Ясно, – растерялась я.

Девица вздохнула, всем своим видом показывая, что она предупреждала и в случае чего они сами виноваты. А Гоша попытался превозмочь свою инертность и ввести меня в курс дела. Оказалось, что они (одна из студий телекомпании НТВП) выпускают всякие интересные авторские проекты. И их руководство, посовещавшись с продюсерами, решило именно им поручить съемку пятидесяти блоков новой исторической викторины, в которой бы все вопросы были с подковырками, а участники испытывали бы своего рода погружение в исторический момент. Викторина предполагалась костюмная, богато обставленная.

– Это Славка придумал. Он гений, – вставила свое доброе слова девица. Лера. Валерия. Господи, и почему тут нет людей с обычными человеческими именами! Что тут делать мне, Наташе Тапкиной?

– И в чем проблема? – дернула я Гошу, который все норовил впасть в спячку после отлова меня в курилке. Наверное, он решил, что на этом его долг перед человечеством выполнен.

– А проблема в том, что мы под Славикову идею выбили финансирование и даже уже часть пропили…

– Потратили на изыскания и проведение серии мозговых штурмов, – спокойно поправил Гошу Славик.

– Понятное дело, – согласился Гоша. – Но вот саму викторину мы придумать не можем. Какое, к черту, погружение, если мы даже историю собора Василия Блаженного плохо помним.

– Вот мы и решили, что если нам бог пошлет историка, то авось и выкарабкаемся, – закончил мысль Славик.

– Что и произошло! – развел руками Гоша.

– Дураки. Вы ей скажите, когда надо сдавать пробный материал, – подала голос из-за двери Лера.

Господа курильщики сразу сдулись, как мыльные пузыри.

– Ну… Это, конечно, можно перенести…

– Дважды! Дважды переносили, – тоном дементора ответила Лера.

– И когда? – поинтересовалась я. Состояние мое внезапно изменилось. Я вдруг почувствовала, что у меня вырастают крылья. Примерно так я чувствовала себя, когда начинала ремонт комнаты. Вижу цель, верю в себя, не вижу препятствий.

– Через три дня, – грустно ответил Гоша.

– Через три? Да за три дня можно пять викторин сбацать. – Я стряхнула с рук невидимую воду и закатала рукава. – Какой есть материал? Или мне вообще надо все придумать на ровном месте?

– Ну… – задумчиво отозвался Славик.

Гоша отвел глаза, неожиданно заинтересовавшись пятном на стене. Я поняла, что надо выдумывать на ровном месте. Тогда нечего прохлаждаться. Это вам не работа архивариуса.

– Есть Интернет? – спросила я.

– Есть, – с надеждой посмотрела на меня Лера. Видимо, она тоже участвовала в пропивании выделенных средств, и теперь ей тоже хотелось чуда, несмотря ни на что.

Прошло несколько часов. Картина почти не изменилась. Славик все так же курил, забросив ноги на стол, Гоша впадал в анабиоз на диване, а Лера тоскливо разносила очередной кофе. И только изредка из-за компьютера раздавался мой голос.

– А принципиально, какой век?

– Мне нет, – отвечал Слава.

– Мне тоже, – отвечал Гоша.

– Тогда первую викторину посвятим временам Петра Первого. Его в народе любят и считают, что знают, – выдала я идею после нескольких часов копания в Интернете. И тут впервые за несколько часов все присутствующие разом оживились.

– Можно рубить бороды в прямом эфире, – выдал на-гора Слава.

– Лера, дай срочно объявление, что нам нужны мужики с бородой, согласные остаться без нее.

– Могу не успеть, – снова подлила пессимизма та.

– Тогда купи три-четыре бороды.

– Где я их возьму? – возмутилась Лера.

– Да хоть у Деда Мороза, но чтоб к завтрашнему обеду бороды были, – велел Славик.

– А вопрос? Какой вопрос будет про бороду? – спросила Лера.

Я задумалась. Про бороды я вроде ничего не думала. А, ладно. Берем первый попавшийся бред.

– Что именно, по мнению историка Ключевского, вызвало среди бояр наибольшее ожесточение из Петровских реформ? – предложила я. В целом это было полной абстракцией, и потом надо еще проверить, как именно Ключевский отзывался о Петре, но всем понравилось.

– А после того, как участники ответят, профессиональные актеры разыграют сценку лишения бороды, – задумчиво протянул Славик. Было заметно, что он в уме уже прогоняет разные ракурсы и подбирает актеров.

– Ага. И в ведущие надо Якубовича, – заявила Лера.

– Зачем нам этот старый развратник? – удивился Гоша.

– Он мне нравится, – пояснила Лера.

В таком режиме мы вырабатывали стратегию викторины еще несколько часов, по прошествии которых у меня закружилась голова от неохватного количества кофе и пассивного курения в непроветриваемом помещении. Но когда я вышла из здания Останкино, зная, что на мое имя заказан постоянный пропуск, а мой паспорт сдан в отдел кадров ТЕЛЕВИДЕНИЯ, я чувствовала себя абсолютно счастливой.

– Быстро, быстро! – орал на следующий день Слава, глядя, как я неторопливо вкатываюсь в помещение на десятисантиметровых каблуках. – Красиво, конечно, но надо быстрее. Не можешь на каблуках, ходи в кедах.

– Это же уродство, – уперлась я. Все-таки где-то в этом здании ходит вожделенный Борис. Что станется с его чувством (которое еще не факт, что вообще имеет место быть), если он увидит меня в кедах.

– Кеды – они брутальные. Так что не выё… Давай работай, а то мы тут уже все как мама Карла! – воззвал к моей совести Слава.

– А что делать? – тут же усовестилась я.

– Кастинг. Нам после обеда сценки викторины снимать. И все надо сегодня.

– Ну и снимайте! При чем тут я?

– А костюмы? Вдруг на них нацепят что-то, о чем наш Петр Великий и знать не знал. Следите, вы же историк. Там Лерка похватала что-то в костюмерной, но никто ничего не знает и непонятно, что из этого всего получится.

– Следить? Я?! – задумчиво процедила я. А я-то откуда знаю, что носили во времена Петра? Ладно, попробуем. Наверное, если делать страшные глаза и орать, как все, то сойду за умную.

– А ЭТО ЧТО ТАКОЕ? КТО ЭТО НАЦЕПИЛ? СНЯТЬ НЕМЕДЛЕННО! – проорала я на бальное платье, больше похожее на платье Наташи Ростовой.

Все посмотрели на меня с уважением, и дальше я какое-то время просто пила кофе, делала страшные глаза на очередное чудо в костюме непонятно каких времен и слушала, как Лера пророчила гибель всего нашего проекта и наше общее увольнение с позором и лишением права заниматься телевизионной деятельностью.

– Я же только поступила! – возмутилась я.

Но тут неожиданно раздался звонок от Бориса, который все еще думал, что я ищу работу в пресс-службе. Оп-ля, война на пороге, а я не готова. Как нехорошо, ай-яй-яй.

– Ты где шлялась? – начал он без приветствия.

– Я? Я на работе! – выстрелила я.

– Где? – подавился Борис. И принялся долго и громко откашливаться.

– На работе, – гордо повторила я.

– А почему я тебя не вижу?

– Не знаю, – пожала я плечами, одновременно поправляя декорацию, которая должна была у нас изображать палаты царя. Хилая конструкция. – А почему ты должен меня видеть?

– Потому что я здесь нахожусь! – заорал он так, что мне пришлось резко отдернуть трубку от уха.

– А я – нет, – ответила я. – Мне не удалось дойти до этой твоей пресс-службы. Тут у вас историков, особенно хороших, таких, то есть, как я (не могла упустить момент, выпендрилась), ловят еще в коридорах.

– Что за бред? – возмутился Борис.

– А ты приходи во второе крыло, в четыреста седьмую студию. Сам убедишься, – весело закончила я и поковыляла замазывать краской дыру в палатах царя, которую залепили листиком из тетради. Охра и краска с позолотой ложились на лист плохо, все норовя его прорвать, тем более что кисточек не нашлось и пришлось красить ватным тампоном. Так что я была очень-очень занята.

Через час, когда явился Борис, я уже сбросила эти действительно совершенно не брутальные шпильки и стояла босиком на парапете стальной конструкции для крепления декораций. Докрашенные ватным тампоном палаты перед самым началом съемок все-таки чуть не грохнулись. Так что пришлось держать палаты вручную. С трудом разобрав, где именно меня искать, Борис обошел картонный Кремль и с удивлением посмотрел на меня. Его глаза метали громы и молнии, но мне было некогда разбирать, чем я его задела.

– Значит, вот тут ты теперь работаешь? – удивленно смотрел он на меня, согнутую в три погибели. Я с трудом косила глазом в его сторону и кивала подбородком. Затылок при этом поддерживал купол Кремля.

– Посторонним надо удалиться. Сейчас начнутся съемки, – ревниво посмотрела на Бориса Лера. Все-таки до чего негативная девушка. Недаром ей бог не дал грудь.

– Он не посторонний, – отослала я ее. – Как дела?

– Неплохо. И почему ты не дошла до пресс-службы?

– Меня натурально перехватили, – гордо ответила я, но чуть не поскользнулась. Если бы Борис меня не поддержал, я бы точно грохнулась.

– То есть у тебя все хорошо? – лениво уточнил Борис. Он уже собрался с мыслями и принял свой стандартный облик Рассела Кроу, пресыщенного жизнью и все на свете видавшего и знавшего.

– Давай вместе пообедаем? – пискнула я из-под палат. Уж очень мне не хотелось, чтобы он ушел на такой ноте.

– Я сегодня занят, – буркнул Борис.

Раз мне не надо больше помогать, значит, нечего и напрягаться. Вот так он всегда. Я расстроилась, но, как потом выяснилось, сегодня оказалась занята и я. Как, впрочем, и завтра. За неимением времени для поиска нормальных кандидатов в викториновские участники мне пришлось самой разгадывать собственные дурацкие загадки. Вторым игроком был Ларик, которому стало так интересно посмотреть, а не врет ли его непутевая сестрица в очередной раз, что он оторвал свою хрустальную задницу от дивана и приехал (причем бесплатно) к нам на съемки. Я ожидаемо выиграла, что неудивительно, если учесть, что все вопросы я придумала сама. А Ларик (ха-ха) на вопрос о том, что больше всего оскорбило бояр, ответил, что – введение в их круг всяких там холопов типа Меншикова. Все-таки я куда умнее собственного брата! Как приятно. Как хорошо. И как славно, что небесная канцелярия решила оставить без удовлетворения мои мечты о ничтожном положении и раскаянии Андрея, а постановила выдать мне совершенно на ровном месте дело, которое за пару часов и навовсе пришлось мне по душе.

Глава 7

О пользе чаепитий

Случалось ли вам чем-то увлечься так, чтобы все остальное в мире вдруг переставало иметь какое-то значение? Мне лично не приходилось, потому что я человек (как уже упоминалось) спокойный и рассудительный. Не подумав, ни на что не бросаюсь. Правда, иногда случается, что бросаются на меня, как это вышло с Гошкой. Кстати говоря, Гоше всего сорок лет, а то, что он седой и похож на старика-боровика, – так это последствие пребывания в темных затхлых студиях и злоупотребления кофе. И, конечно, отсутствие всякого намека на режим дня и здоровый образ жизни. Даже наоборот. Гоша предпочитал работать в студии по ночам.

– И ты оставайся, – радушно приглашал он, видимо, одобрительно отнесся к моей красоте. – Тут только ночью можно работать. Не ходят всякие придурки.

– По-моему, тут все время кто-то ходит, – ответила я, хотя по ночам тоже оставалась. Идея с Петром Первым вполне устроила продюсеров, которые после тестовой демонстрации заглянули в студию, осмотрели меня с ног до головы и задумчиво почесали подбородки. Славик начал суетливо объяснять, почему я и только я подойду для этой работы.

– Уникальный случай. По доброй воле держала кремль! Очень наш человек, – заверил продюсеров Славик.

– Поживем – увидим, – пространно заявили продюсеры тоном милиционера. – На такое место можно консультантов из профессоров выбирать.

– И что мне делать с профессором? Он же только жрать будет и моделей тискать, – возмутился Гошка.

– И это тоже, – согласился кто-то маленький, с наполеоновским комплексом. Скорее всего, главный из продюсеров. Еще до этого он очень внимательно осмотрел меня со всех сторон. И хотя я была в творческом виде (кеды и строительный комбинезон), он посмотрел на Гошу понимающими глазами. Мол, тут теперь нам самим есть что тискать.

– Я – девушка приличная, – на всякий случай шепотом заявила я. На меня обернулись так, словно я была инопланетянка.

– Приличных девушек почти нет в природе. Это как негры-альбиносы, – уверенно заявил Славик и повел группу продюсеров куда-то в офис поить «Смирновкой».

Я сочла за лучшее скрыться, чтобы не пришлось отбиваться от работодателей под пьяную руку. Но угрозы взять на мое место профессора восприняла и стала работать за двоих, а то и за пятерых. Я практически дневала и ночевала в студии, выискивая исторические вопросы с приколом и так называемым вторым дном. Чтобы нельзя было отгадать с помощью простой логики. Конечно, это была не совсем моя работа, потому что, как выяснилось, существует целая рабочая группа, которая должна разрабатывать варианты, а я – только консультировать их на предмет полного или неполного бреда с научно-исторической точки зрения.

– А почему они тогда ничего не делают? – настороженно спрашивала я у Гоши, который с меланхоличным видом разделывал на столе селедку.

– Почему ничего? Они еще пару недель назад скачали исторические тесты с какого-то сайта.

– И где они? – удивилась я. Раз есть куча уже созданных вопросов, то зачем я мучаюсь.

– Где-то у Славика. Кажется, во втором ящике, – как ни в чем не бывало ответил Гоша и аккуратно щипчиками принялся выдергивать из селедки кости. При этом он смотрел на нее так нежно, будто это не селедка, а грудной младенец.

– Я взгляну? – для проформы спросила я и нырнула в недра Славикова захламленного стола.

Гоша какое-то время наблюдал за моими мытарствами, а потом изрек:

– Ты, конечно, посмотри… Только мы-то уже смотрели. Барахло. Я бы такую передачу ни за что не стал снимать. Нам надо что-то, чтоб бороды рубили.

– Ну, так верните им и пусть делают новый вопросник! А я подкорректирую! – возмущалась я.

– Славик им спьяну подписал акт выполненных работ. Так что придется нам, – скорбно развел руками Гоша и принялся, щурясь от блаженства, употреблять селедку внутрь. – Будешь?

– Нет, спасибо, – раздраженно отмахнулась я от его ароматной рыбешки.

Надо же, какой бардак. Им акт подписали, а мне профессором угрожают и заставляют неделями не видеть белого света. Хотя, если честно, интереснее, чем сейчас, я никогда не жила. И я чувствовала, что готова всю жизнь заниматься всем, чем придется, только бы остаться в этом странном, нелогичном мире телевидения. Здесь я леплю, режу, клею, придумываю всякую ерунду и крашу стены в черный цвет. А еще режу майку на груди, как у Леры… И никто не ругает, а даже наоборот. Наливают и дают премии.

– Что это за жизнь, если тебя вечно нет дома? – ворчал на меня папа, когда ему удавалось выловить меня в коридоре.

– Что это за жизнь, когда я вечно дома? – логично вопрошала я, пытаясь уговорить свой организм, что спать с девяти утра до обеда – это нормально и даже полезно. Вообще-то он у меня довольно сговорчивый, но постоянные смены часовых ритмов измотали и его.

– Смотри, загонишь себя, потом всю жизнь на лекарства работать будешь, – парировал папа, который в отличие от меня очень хорошо знал, что жизнь есть даже после сорока или пятидесяти лет. В мои скромные годы мне казалось, что к тому времени я вся быльем порасту и исчезну в трясине сериалов. Хотя теперь получается, что я, очень может быть, сама буду лепить эти многосерийные мозгодробилки. Эх, надо успевать жить! Тем более что именно здесь, в этой цитадели вранья и условностей, где реальность создается буквально из грязи под ногами, я вдруг нежданно-негаданно обрела подругу. Для меня это большая редкость, потому что, как я уже сказала ранее, дружеские отношения у меня почему-то складываются больше с мужчинами. Когда-то, в детстве, я очень даже печалилась об этой досадной несправедливости.

– Давайте поиграем? – умоляюще смотрела я в глаза своих сверстниц-одноклассниц, которые обсуждали сериал Джейн Эйр и разыгрывали сцену невыносимого гнета Джейн в пансионе. Я тоже хотела, до слез хотела быть этой упертой суперморальной девочкой Джейн, которая мужественно выносит все тяготы жизни – типа необходимости ложиться спать в десять часов и умываться каждый день. О, как бы я была живописна, как трогательна. Я бы дрожала губками и изрекала: «Как же я хочу быть по-настоящему хорошей девочкой! Ведь тогда мне обломится мистер Рочистер!»

– Мы уже всех набрали. Поиграй с кем-нибудь другим, – заявляли мои гадкие одноклассницы.

– Может, я хоть за воспитательницу сойду? – жалобно просила я. А что? Ведь это даст мне право колотить самую красивую белокурую девочку Дашу линейкой по рукам. Это тоже достойное удовлетворение. Она (Даша) страшно нарушала мои внутренние нравственные устои тем, что умудрялась учиться на пятерки и не размазывать чернила по тетради и парте. И носить всегда чистую, идеально отглаженную одежду. По-моему, таких вообще не должно быть в мире, чтобы не дискредитировать всех остальных, нормальных детей с подранными на коленках колготками.

– Нет, не сойдешь! – вмешивалась сама Даша.

Вот так и получалось, что я была одиноким изгоем, парией, которую никто не понимает и не желает знать. Ну, кроме разве что случаев, когда надо списать математику. Почему-то, как ни странно, у меня отлично шла математика. В общем, с самого детства никто из лиц женского пола не был в состоянии оценить моей личности. А тут, в четыреста седьмой студии, неожиданно меня оценили на такие пять с плюсом, что я решила, это бог посылает мне подругу во искупление за все те годы гонений со стороны однополчан (в смысле, лиц одного со мной пола).

– Ничего себе! Неужели это вы сделали? – раздался у меня за спиной женский голос, когда я только-только закончила навешивать шторы в опочивальне арабского шейха. У нас намечалась тематическая восточная передачка, и я там набацала несколько вопросов про наложниц и жизнь гарема. Интимные и сексуально-разнообразные сценки, разработанные Гошкой, должны были сильно подогреть интерес аудитории к историческим викторинам.

– Да, я! – гордо ответила я, потому что это действительно я нарыла эти шелка и парчу в запасниках дружественного нам Театра Моссовета, куда к одному старому знакомому меня послал Славик. Он сказал:

– Там кучи дерьма. Может, и нам что сгодится.

– Дерьмо? На что нам дерьмо? – передразнила я.

– Ну, снимем передачу про историю дерьма, – парировал Славка.

Когда же я, копаясь в пыльных затхлых руинах склада реквизита, наткнулась на парчовые подушки и несколько рулонов яркого, расшитого позолотой шелка, то немедленно начала продумывать концепцию программы, где вся эта красота сгодится.

– Господи, да это же эксклюзив! – глядя на плоды моих трудов, воскликнула особа примерно моих лет, ну, может, чуть дальше под тридцать, чем я.

Не могу сказать, что она была привлекательна. Скорее, наоборот. У нее было полное вытянутое лицо немного бульдожьего очертания и маленькие глазки. Была она невысокая и одета во что-то достаточно мешковатое. Она улыбалась и совершенно искренне восторгалась творением моих рук, что и сделало ее на треть прекраснее в моих глазах.

– Спасибо, – просияла я и подколола последнюю булавку. – Уж не знаю, что будут делать наложницы, если наткнутся на эти иголки, но сшивать все вручную, чтобы через несколько часов увезти обратно пылиться на театральный склад, я не собираюсь. Будем считать это производственной травмой.

– Вы, наверное, профессиональный дизайнер? – спросила незнакомка. Я окончательно решила, что внешность для человека не главное.

– Нет. Просто готовлю викторину, – скромно потупилась я.

– Но это же просто чудо! Хотела бы я, чтобы все программы так обставлялись! Я – Света, – представилась она. – Секретарь из соседней студии. Я часто вижу, как вы носитесь туда-сюда. И давно хотела вам сказать, что у меня сложилось впечатление, что вы здесь вообще единственная, кто работает.

– Ну, это не совсем так, – зарделась я от удовольствия. – На самом деле здесь главный Славик.

– Знаю я вашего Славика! – воскликнула Света. – Всегда норовит на кого-нибудь перевалить свою работу.

– Точно, – рассмеялась я. – Это он.

– А может, пойдем покурим? – предложила Света.

Я, вообще-то, не курю, потому что после сигареты во рту остается какой-то противный привкус и хочется немедленно чистить зубы. Но тут для поддержания только что народившегося знакомства я решила кивнуть. Мы пошли до той самой курилки, где меня подобрал Гоша, и высмолили по сигаретке. А потом еще по одной. Внезапно оказалось, что Света знает практически все и практически обо всех, кто со мной работает, и что нам не только есть о чем поговорить, но и приятно это делать.

– Ну, ладно. Пойду докончу декорацию, – робко отпросилась я где-то через полчаса.

– Заходи ко мне, чайку попьем. В четыреста одиннадцатый, – дружелюбно пригласила она.

– Обязательно! – улыбнулась я. Оказывается, и с женщинами можно общаться не только на тему того, как много глупостей я совершила и как скоро нас уволят.

– Ты где шлялась? – накинулся на меня Славик, как только я переступила порог родной студии.

– Я? Так, покурить ходила, – ответила я.

– Курить? Да у нас аврал, какой тут курить? – сделал он страшные глаза.

– Ага! Тебе можно, а мне нельзя? – возмутилась я. Права Света, ездит он на мне как хочет.

– Ты же не куришь? – удивленно припомнил Гоша.

Я потупилась.

– Да я тут с девчонкой познакомилась. Вот и решила поддержать компанию, – пояснила я. А то еще подумают, что я набралась у них плохого.

– Что за девчонка? Я ее знаю? – заинтересовался Славик. Он вообще приветствовал все, что было связано с женским полом. А я, как мне кажется, оставалась целой и невредимой только потому, что работала не переставая. Славик же по каким-то неведомым причинам между женщиной голой и женщиной работающей выбирал последнее.

– Тебе не понравится. Она толстенькая, – утешила я его.

– Светка, что ли? – вдруг презрительно посмотрела на меня Лера.

– А что? – насторожилась я. Но никто не снизошел до того, чтобы дать пояснение.

– Нашла с кем курить, – бросила злоязычная Лера.

– А почему нет? Она что, прокаженная? – разозлилась я. Им, как я понимаю, хочется видеть меня только работающей или, как вариант, работающей до одурения.

– Нет, почему, – примирительно произнес Гоша. – Просто она…

– Ну, что она? – уперлась я.

– Ну… не наша, – с трудом подобрав слова, сказал Гоша. Я подумала, что для Гоши любой, кто не с нами, тот против нас.

– Я просто не даю собой пользоваться, – пояснила мне Света, когда я пошла к ней пить чай.

Я спросила, не было ли у нее каких-то конфликтов с нашей студией. Оказалось, что нет, если не считать того, что наши мэтры хотят, чтобы все стремились к ним в постель, а Света этого не делала. Я немного удивилась, почему не слишком-то привлекательная Света так категорически относится к сексу, но оказалось, что она замужем и ей все эти кувыркания давно надоели.

М-да. А я нет. Не замужем. И мне не надоели. Но почему-то Славик не тащит меня в постель. И Борис тоже, хотя столько рассказывал о собственной бессовестности и эгоизме. Мог бы и использовать девушку. Хотя бы попытаться.

– Обычный мужской шовинизм, – подвели мы итог и пошли курить.

Света была неисчерпаемым кладезем ценной информации. Она работала в киноцентре уже больше пяти лет и знала такое, что я только могла мечтать узнать. Оказывается, Славик уже неоднократно проваливал разные проекты, а когда-то даже пытался перевалить часть работы на ту студию, где трудится Света.

– С тех пор и пошли наши некоторые разногласия, – смеялась Света. – Смотри, чтобы и тебя не сделали вьючным животным.

– В смысле? – не поняла я юмора.

– В смысле, ишаком! – Она щелкнула пальцем. – То, что ты делаешь, – это супервещи. Так у нас почти никто не может. Знаешь, сколько стоит такой креатив?

– Сколько? – спросила я.

– О, ну уж точно не штуку в месяц, – уверенно сказала Света.

Я подумала, что всегда знала, что талантлива. И вот теперь я наверняка найду применение своим способностям. Вот только кто бы мне объяснил, что и как мне лучше сделать. А то и вправду, просижу много лет, распахивая Славиково поле. Вот бы Борис мне подсказал, уж он-то все точно знает про то, как и что делать в карьере. Борис… Борис! Но где его взять? Единственное, что меня на самом деле расстраивало, так это то, что он мне больше не звонил. То ли времени не было, то ли он счел свой прагматический долг выполненным и выбросил меня из головы, как и обещал?..

– Надо что-то менять! – решила я, когда, вынырнув однажды из здания Останкинского телецентра, обнаружила, что на дворе зима и с неба прямо мне на голову сыплется снег.

Этот факт меня расстроил, потому что я, как дитя лета, крайне плохо переносила ледяную пургу и необходимость скрывать свою козырную фигуру под теплыми штанами-рейтузами. К тому же прическа постоянно убивалась наповал шапкой с помпоном и на завязочках от ушей. Вместо кудрей я доставала из-под нее прилизанные, висящие тоскливыми сосульками патлы. Катастрофа. И Бориса нет, а я даже не знаю, где его искать. Хотя почему не знаю? Я же работаю с ним в одном здании!

Усилием воли я заставила себя вспомнить, куда еще в первый раз посылал меня Борис и куда я не дошла. Пресс-служба на третьем этаже. Компания НТВП. Я попробовала снова ее найти, и оказалось, что это на удивление просто. Странно, как же я могла заблудиться? Всего-навсего надо было подняться на лифте и пройти три двери налево. Вот уж, поистине, от судьбы не уйдешь!

– Здравствуйте, а в каком кабинете я могу найти Бориса? – спросила я у дам из пресс-службы максимально простецким тоном. Чтобы никому не пришло в голову поинтересоваться, кто я, зачем мне Борис и назначено ли мне.

– Какого Бориса? – внимательно посмотрела на меня одна из дам – исполненная чувства собственного достоинства солидная женщина.

И это был тот самый вопрос. Какого такого Бориса? Да что я, в самом деле, знаю про Бориса? Я не знаю даже его фамилии. Сейчас меня погонят метлами.

– Ну… который по закупкам, – выдала я последнюю крупицу информации. А про себя подумала, что если бы мне и вправду пришлось работать архивариусом в этом помещении, насквозь пропитанном дорогими приторно-сладкими духами и чаем, который пьется через каждые полчаса, я бы по весне оказалась в рядах тех самых самоубийц, о которых говорил охранник.

– А-а. Это дверь напротив, – лениво подсказала сидящая за столом девушка с сонными бессмысленными глазами.

– Напротив? – переспросила я, облизнув губы. Неужели же он все это время был так близко, а я этого не замечала. Мой равнодушно-циничный Рассел Кроу! Я иду к тебе!

– Здравствуйте, а как бы мне найти Бориса? – спросила я у секретарши за этой самой дверью напротив. А вдруг у него не приемный день? А вдруг он обо мне уже забыл?

– Как вас представить? – холодно-официальным тоном спросила меня какая-то малюсенькая секретарша с лицом гестаповца на посту.

Я загрустила. Вдруг это не тот Борис? Сколько всяких неприятных «вдруг»! «Представьте меня на коне и в папахе», – захотелось ляпнуть мне, но я мужественно сдержалась и попросила сказать, что я Наталья Тапкина из четыреста седьмой студии.

– Ждите, – приказала мне эта дюймовочка-телохранитель и скрылась в недрах кабинета.

– Наташа? – удивленно высунулся через несколько минут из двери Борис.

– Привет, Борис. Вот, шла мимо и решила заскочить, – изображая непринужденность, зачирикала я.

– А… Но ты не знала, где я работаю, – без осечки вычислил он меня. И просветил меня своим встроенным в глаза рентгеном.

– И что? Я гуляла и заглядывала во все кабинеты, спрашивая о тебе. Я так и говорила: не здесь ли работает страшно красивый и жутко пресыщенный жизнью господин, внешне напоминающий Рассела Кроу. Если да, то я с удовольствием выпью с ним чаю.

– Что? – ошалел Борис. – Что ты говорила?

– Чаю ты со мной можешь выпить или нет? – уже строго спросила я.

– Да. Чаю? Я могу выпить с тобой чаю. Но я все равно ни черта не понял, – насупился он.

– Приятно, что я еще хоть чем-то могу поставить тебя в тупик, – улыбнулась я.

Глядя на него, я вдруг поняла, чего хочу от жизни. Практически немногого. Чтобы эта работа, которой я занимаюсь и которая в самом деле полностью отвечает моей душевной структуре, становилась все более и более оплачиваемой. Чтобы я и дальше могла дружить со всезнающей мудрой Светой, которая чуть ли не единственная ценит и уважает меня, в то время как все остальные только пинают и вызывают на поверхность мое огромное чувство вины. За все и вся. Так уж устроено мое воспитанное спартанскими советскими гражданами поколение. Уже всего хочется, но еще все стыдно. И хочу хоть иногда видеть Бориса.

– Какой тебе чай? Я угощаю, – спрашивала я, когда рука Бориса потянулась к меню ресторана, куда мы отправились «просто попить чайку». Напротив телецентра был чудесный ресторанчик с надувным поросенком около входа. Куда я и затащила Бориса. Ну, не пить же чай в государственной столовой?

– Давай на твой вкус, – сменил тактику Борис и принялся с удовольствием созерцать, как я разыгрываю зарисовку «встреча лучших друзей».

– Тогда Эрл Грей, клубничное краппе и мороженое? – вопросительно и зазывно посмотрела я на него.

– Мороженое возьми себе, – бросил Борис.

– Почему?

– Тебе, как мне кажется, не мешает остыть, – заметил он. Язва. Вредина.

– А я, может, хочу еще больше разогреться, – заявила я и положила ногу на ногу.

Борис заметно напрягся, сбросил с лица равнодушное, замкнутое выражение и наклонился ко мне.

– Ты уверена в том, что ты делаешь?

– Я? А что я делаю? – заинтересовалась я.

– А то! – выразительно произнес он. – Ты пригласила меня в ресторан, демонстрируешь ко мне явный интерес. Ты не можешь не понимать, что я нормальный мужчина и могу это все неправильно истолковать.

– А вдруг ты это ВСЕ истолкуешь правильно? – спросила я, а у самой сердце затрепетало в груди. Господи, неужели же все так просто. Просто пригласила на чай. Только не дай ему опять передумать и проявить эту свою долбаную щепетильность.

– А ты уверена, что ты действительно хочешь, чтобы я что-то там толковал? – поднял брови Борис. Он явно был в затруднении.

А и ладно! Справлюсь сама.

– Я тебе нравлюсь? – Я взяла быка за рога. Хотя это не очень правильный, на мой взгляд, образ. При чем тут рога?

– Ну, допустим, – пространно вывел Борис.

Я выпила для храбрости еще немного вина (которое заказала после чая, подумав, что в такой момент пить один чай – это пошлость).

– И ты мне очень нравишься. ОЧЕНЬ! – Я улыбнулась так легко, словно бы для меня совершенно нормально вести подобные беседы за чашкой чая.

– Но ты хоть понимаешь, что я не могу и не хочу дать тебе то, о чем ты так мечтаешь? – задумчиво протянул Борис.

– А откуда ты знаешь, о чем я мечтаю? – напряглась я.

– Все вы мечтаете об одном и том же. Заполонить собою все пространство, – заявил он уверенным голосом.

Я засмеялась.

– У меня есть прекрасная работа, подруга, интересы. Много чего есть кроме тебя. Я точно не мечтаю о том, чтобы заполонить что-то там собою.

– Я совсем не уверен, что я – это действительно то, что тебе нужно, – напоследок предупредил Борис.

– А ты не думай, а давай попробуем, и все, – облегченно улыбнулась я.

Часть вторая

Фокус с двойным дном

Глава 1

Снова-здорово

Чем человек отличается от животного? Он, конечно, ходит на двух ногах, но это искусство доступно и обезьянам. А суслики, стоящие на двух лапках, вообще уморительны. Но они же не становятся в этот момент людьми. Что еще? Человек умеет создавать разные там дистанционные приборы, выполняющие функции различных органов. Всякие дополнительные мозги (мобильники и карманные компьютеры), выносные руки (кухонные комбайны и стиральные машины), скоростные ноги от ведущих автопроизводителей. Да, на такое звери не способны. А еще, хоть у человека и отсутствует бесплатная теплая шубка, но зато есть универсальный эквивалент, за который можно хоть десять раз закрутиться в меха. Я о деньгах. Деньги! Вот уж точно изобретение, достойное человечества. Трястись над помятыми сальными купюрами – кто из зверей на это способен? Вот облизываться, глядя на курочку или кусок свиной вырезки, – это да. Это пожалуйста. Но только человеку доступен восторг, охватывающий сердце при виде толстой пачки резаной бумаги. Я знаю не понаслышке, потому что сама его испытывала. Не часто. Всего-то пару раз. Но вовсе не из-за того, что по большей части равнодушна к деньгам. Просто в основном такое чудо, как толстая пачка купюр, недоступна для меня в силу моей низкой жизненной себестоимости.

Но и деньги даже не самое главное. А самое главное, что отличает любого представителя человеческой расы – и китайца, и индуса, и слесаря-сантехника, и мафиозо из Италии, – это умение выражать свои мысли с помощью слов! Ни одна зверюшка не в состоянии сказать: передайте мне, пожалуйста, кетчуп. А человек может. Более того, он научился применять не только речь. Есть ведь и азбука Морзе, телефон, Интернет… Все это – целиком и полностью одни сплошные слова. Иногда картинки, но тоже в основном иллюстрирующие какие-нибудь слова. Слов столько, что даже непонятно, как может так случиться, что их не хватит. А между тем это случается сплошь и рядом. Вот, например, представьте. Троллейбус. Пробка. Душный салон. Двое в недрах рогатого чудища (троллейбуса) пытаются уместиться там, где и одному не место.

– Гражданочка, уберите от меня вашего судака! Он колется и противно воняет! – возмущается пожилой мужчина.

– Это прекрасный судак. Вы сами воняете гораздо хуже! – отвечает ему злобная тетка, имеющая богатый опыт такого рода диалогов на оптовом рынке. Ее слова отточены, она хорошо разбирается в людях и знает, куда бить, чтобы было больней.

– Ах ты, стерва старая! Да я тебя… – хватает ртом воздух мужчина.

На этом его слова кончаются, потому что он редко ходит на оптовый рынок и не имеет практики. А ведь можно же и по-другому. Казалось бы, чего сложного? Спокойно скажи: «Уважаемая мадам, раз уж это такой прекрасный судак, отчего бы вам не пригласить меня его откушать? Вы одиноки? Какое совпадение, я тоже. Может быть, это судьба?»

Но в действительности слова заканчиваются, а начинается рукопашный бой на судаках. Наверное, грехопадение – это когда первые люди утратили способность спокойно и прямо говорить о том, чего хотят и что при этом чувствуют. Да неужели, если бы они хорошенько попросили, Отец наш небесный не дал бы им этого яблока? А мы бы сейчас не имели тысячи проблем. Вот я, например, как только выдавила из себя всего-навсего парочку честных предложений (из серии «да, Борис, ты действительно мне нравишься), сразу же полностью утратила способность к членораздельной речи. И стала подавленно молчать, мычать, краснеть и отводить глаза. Неандерталец какой-то, а не здравомыслящий цивилизованный и социально адаптированный член общества!

– Что же ты так стушевалась? – веселился непробиваемый Борис, которого, казалось, ничто не брало.

– Я-то? Да нет, ничего! – пыталась я отвертеться, но все мое сознание было одурманено ощущением той неповторимой близости, которая возникла между нами после того, как были произнесены вслух наши взаимные мысли и чувства.

– Тогда, может, поедем ко мне? – спросил он так свободно, словно приглашал меня на выставку художников-импрессионистов.

– К тебе? Куда? – запаниковала я. К такому быстрому и прозаическому развитию событий я не была готова.

– Как куда? Домой, – потер ручки Борис.

– Домой? – задумчиво повторила я.

Интересно, мне только кажется или он в самом деле такой бездушный? Человек, который может сказать: ну раз ты предложила, то мне-то почему отказываться? Я же, в конце концов, не простой пирожок с капустой, чтобы меня вот так взять и слопать!

– Вот дурочка! Смотришь на меня, как овца на заклании, – рассмеялся Борис. Потом встал, обошел стол и подошел ко мне. Протянул руку и улыбнулся. – Пойдем.

– Да? – кивнула я и тоже встала.

Эх, чему быть, того не миновать! Пусть я погибну безвозвратно, но по крайней мере разберусь окончательно, что за человек Борис. А то мечтаю, приклонив младую голову на подушку, неизвестно о ком. Правда, не такую уж и младую. Света тут мне открыла глаза на правду о моем бедственном женском положении. Оказалось, что у меня дела идут из рук вон плохо.

– Встречаться с тем, кто откровенно не желает семьи, – для тебя простой перевод времени. Мужики как есть, так и остаются. А ты стареешь, – сказала она, чтобы осадить мои восторги по поводу Бориса. – Лучше заведи себе какой-то реальный объект для обработки.

– Во-первых, я еще не старею, – принялась я загибать пальцы. – Во-вторых, я думаю, мужики тоже стареют и умирают. В-третьих, меня как-то коробит, что я кого-то там обрабатываю.

– Нет, ты все-таки дурочка, – ласково и с некоторым величественным сожалением оглядела меня Света. – Тебе сколько лет?

– Двадцать шесть, – опасливо сообщила я. А то вдруг я отстала от жизни и мне уже пора оформлять пенсию.

– И что, ты не чувствуешь, как тикают биологические часы?

– Я-то? Не-а, – честно замотала я головой. Единственное, что я чувствовала внутри себя, это то, что обычно в народе называют «шилом». Но об этом я предпочитала молча кивать.

– Я, между прочим, дочку старшую родила уже в девятнадцать. Это самый рациональный возраст для первых родов. А ты будешь, кстати, уже старородящая.

– Я?! – ужаснулась я. Неужели все пропало? Почему мне никто не сказал, что пора рожать!

– И потом, нет ничего плохого, если ты будешь трезво и осознанно выбирать себе спутника жизни. Инстинкт редко говорит нам правду. Гормоны реагируют не на тех мужиков, с которыми лучше жить, а на тех, у кого сильный тестостерон. Ты что, хочешь жить не с человеком, а с тестостероном? – пристрастно вперилась в меня своими глазками подруга.

Я задумалась. Жить с тестостероном? Длинноногим красавцем, поигрывающим мускулами? М-м-м, ни за что!

– Но Борис – как раз тот, с кем жить, как мне кажется, лучше всего, – осторожно предположила я. – Он ответственный, взрослый, не бедный.

– Но с твоими способностями и внешностью ты должна выбирать максимум, – горячилась Света, словно закипевший чайник.

– Попробую, – вздыхала я.

Но голова думала только о Борисе. Даже тогда, когда я компилировала задним числом творческие командировки по городу для Гоши, который просто не имел сил доехать до Останкино. По объективным причинам, между прочим. Не помню только, по каким. Я вспоминала Борисово по-английски вежливое, обаятельное, но всегда чуточку отстраненное выражение лица. Его исполненную достоинства, неспешную, чуждую соблазнов и всяческой истерики походку. Он был как старинный секретер. Деловой и лаконичный в дизайне, сделанный из прекрасных материалов и уникальный по всем статьям. Другого такого нет. Когда мы с ним ехали в такси к нему домой, то есть практически ко мне домой, потому что он тоже жил в Строгино, то я честно думала одними сплошными гормонами, которые кричали мне: «Бери и беги!» – забыв о всякой выгоде.

– Ты действительно так спокоен, как выглядишь? Неужели ты ничего не чувствуешь? – спросила я?

– А что, похоже, что я ничего не чувствую? – изобразил удивление Борис.

– А то ты сам не знаешь! – возмутилась я.

– Я очень все чувствую. Все необходимые нервные импульсы и химические реакции у меня происходят. Я не киборг, – спокойно, как на лекции по истории Древнего мира, пояснил он.

– Успокоил, – фыркнула я и отвернулась.

Мне представилось, что будет дальше. Вот мы придем к нему в его холостяцкую берлогу, где посреди комнаты будет стоять огромная круглая кровать, на которую будет брошена шкура какого-нибудь вымирающего тигра…

– Ну, проходи. Раздевайся. Налить тебе вина? Нет? А я перед сексом предпочитаю капельку текилы. Бодрит, – скажет он и поставит в стереосистему (наверняка оптимальную и очень навороченную) какой-то сопутствующий моменту диск. Что-нибудь классическое, с сильными басами.

Я присяду на край круглой кровати и примусь изображать женщину-вамп. А потом, после отчаянно прекрасной ночи, усталая, вымотанная и опустошенная, вернусь в свой дом и буду рыдать под кривым, наляпанным на потолок солнышком.

– Ты хоть расскажи, что ты там себе нафантазировала? – Я вдруг услышала его насмешливый голос у себя над ухом.

– А? Что? – ойкнула я. – Да нет, ничего. Всякую ерунду.

– Только не делай вид, что ты готова на все. Я ничего «всего» и не требую, – фыркнул Борис и вышел из машины. Мы, оказывается, приехали. Он, разозлившись чему-то, что понимал он один, не подал мне даже руки.

– Что-то не так? – заволновалась я. Выбравшись из недр автомобиля, я засеменила за бодро идущим вперед Борисом. Тот вдруг так резко остановился, что я чуть не сбила его с ног и повисла на его плече, оттянув рукав.

– Все. Почему-то ты смотришь на меня так, словно твой визит сюда – это выполнение какого-то жутко кабального договора с сатаной.

– О чем ты? Бред какой-то! – запротестовала я.

Хотя, наверное, мне было приятно чувствовать себя пойманной в силки жертвой. Чуть-чуть. Эдаким агнцем прямо перед принесением в жертву. Что-то такое из игр маркиза де Сада. А Борька, подлец, как всегда меня раскусил и не дает предаться сладостному самообману.

– Ты, между прочим, сама меня нашла и сама предложила усугубить наше знакомство. Я-то, кстати, ничего плохого не имел в виду. А если ты так настаиваешь, что я мерзавец, так я против. Давай-ка я тебя отвезу домой.

– Нет! – выкрикнула я раньше, чем успела сообразить, что это все до слез обидно и мне пристало отвернуться от него и уйти навсегда. Черт, опять я уперлась в того, от кого надо уйти навсегда. А я опять не могу. И не хочу.

– Ты что? Плачешь? – вдруг совершенно изменившимся тоном спросил Борис, одновременно пытаясь заглянуть мне в лицо.

Я упорно отворачивалась и пыталась проглотить весь тот комок, который накопился за мою жизнь. Везет тем, кто способен плакать по любому удобному и неудобному поводу. А вот я плачу один раз в пять-десять лет, но зато делаю это так, что мало никому не покажется.

– А-а-а! Все вы сволочи! Только и норовите, что попользоваться! А-а-а, нет в жизни счастья, – немотивированно хлюпала я, параллельно стуча кулаками в Борисову грудь.

– Что ты, что ты. Перестань. Я прошу! Я тебе конфетку дам. Сладкую. Хочешь? – понес он какую-то бессмыслицу, одновременно пытаясь плечом отгородить меня от толпы удивленных прохожих, а рукой затолкнуть в свой подъезд.

– А-а-а! Знаю я ваши конфетки! Все вы норовите конфетами меня заткнуть! Не дождетесь! – орала я, переходя уже в натуральные рыдания. При этом я делала вид, что не желаю заталкиваться в подъезд. И в итоге добилась-таки своего, в смысле, оказалась в мягко освещенной прихожей Бориса совершенно против своей воли. Там он прекратил выкручивать мне ручки и взял в ладони мои зареванные щечки:

– Так! Стоп! Уже приехали, публики нет, одна только моя несчастная собака, обломок кораблекрушения. Можешь больше не стараться, аплодисментов не будет, – сказал Борис.

Эх, а ведь он верил, что знает, о чем говорит. Что любые дамы всех возрастов и конструкций плачут исключительно ради каких-то выгод и удовольствий. Но я раз уж начала рыдать, то бросать это занятие так скоро не собиралась. Я ожесточенно сбросила с ног заляпанные мокрым снегом сапоги, стряхнула с плеч куртейку и бросилась на диван (мягкий и удобный, очень правильная вещь) рыдать дальше, по всем возможным поводам и без них. И по поводу несложившейся женской судьбы (ведь, по заверениям Светы, мне даже рожать было уже поздно), и из-за превращенной в оранжевый идиотизм комнаты, и из-за недосыпа и нехватки денег. И из-за предательства Андрея, но об этом, наверное, зря, потому что не с Борисом же этим делиться. Пушистая псина изумленно ходила вокруг меня, видимо, потрясенная тем, что на этой тесной двухкомнатной планете есть и еще живность кроме вечно брюзжащего двуногого источника корма по имени Борис.

– Не могу-у-у. Как же вы все меня доста-а-а-ли! – выла я, а Борис звенел стаканами, не зная, чем меня поить. То ли валерианкой, то ли валидолом, то ли водкой и бить по щекам. Но этот вариант был плох с точки зрения нашего потенциального сексуального продолжения.

В итоге Борис принял соломоново решение – дать мне выплакаться.

– Лей-лей слезки, детка. Не навечно же это безумие. А хочешь, я тебе ванну налью? Там каплей больше – каплей меньше – никакой разницы, – улыбнулся он.

– Ты серьезно? – поразилась я, противно и неприлично шмыгнув носом.

– Абсолютно. И свечи зажгу. Уж если сбрасывать стресс по всей науке, то в ванной и со свечами.

– И с тобой? – заинтересованно спросила я.

– Ну… я рядом постою, – схохмил Борис и пошел наливать мне успокоительную емкость.

Я еще немного поныла, уже даже сама себе не веря, и стала цепенеть и наливаться жаром от подобных перспектив.

– Ну? Иди, рева-корова, – вернулся Борис с забавно-деловым лицом и байковым халатом в руках. – Труба зовет. Кто ж тебя довел до жизни такой?

– Сама не знаю, – пожала плечами я и быстренько скинула тряпки. Борис предусмотрительно отвернулся и подождал, пока я, все еще всхлипывая и подрагивая плечами, влезу в пенную ванну.

– Ну вот и славненько, – облегченно вздохнул Борис и с обстоятельностью, достойной отца семейства, пододвинул табуретку к краю. – А теперь рассказывай, какие у тебя к жизни претензии. По пунктам. А то ты так рыдаешь, словно потеряла в теракте всю семью.

– Типун тебе на язык, – ужаснулась я. – Никогда не верь рыдающей женщине. Степень ее горя будет обратно пропорциональна пережитому несчастью.

– Ну, тогда я за тебя спокоен, – расправил плечи Борис. – Судя по этой безобразной истерике, ты просто неописуемо счастлива. Но все-таки расскажи, о чем ты тут скулила?

– Неприлично говорить женщине, что она скулила, – решила я изобразить обиду. Двусмысленность ситуации стала меня даже несколько напрягать. Я лежала под слоем непроницаемой пены, зареванная и с размазанной по щекам тушью, а Борис сидел на табурете и наблюдал за мной, как любящая мать. И смотрел на меня все понимающими глазами.

– Ну, билась в конвульсиях, – перефразировал он. – И потом, разве я похож на приличного человека?

– Ага! Был бы ты неприличный, ты вряд ли сидел бы там, – ляпнула я. Почему-то меня стало страшно раздражать его уважение к женщине. Но единственное, чего я добилась, так это дикого истеричного хохота.

– Все-таки вы, дамы, премилые создания. Сначала трясетесь, что вдруг какие-то негодяи видят не вас, а только ваше тело. Но стоит повести себя с вами достойно, как вы тут же бьете тревогу и прямым текстом приглашаете нас к себе в пенную ванну.

– Я не это имела в виду! – взвилась я, брызнув ему в лицо мыльной воды. – И ты прекрасно меня понял.

– Я прекрасно понял, что ты имела в виду, – увернулся Борис от брызг. – Но не беспокойся, я и на этот раз останусь порядочным человеком. Не воспользуюсь твоими откровенными приглашениями.

– А почему? – чуть было не взмолилась я. Но вместо этого принялась рассказывать всю историю своей печальной первой любви, все свои претензии к Андрею и, как сказал Борис, к этой жизни. Господи, как же мне, оказывается, не хватало вот такого простого душевного разговора, в котором никто не говорит мне «какая же ты дура» и «такой дурой грех не пользоваться». Это именно то, что сказала мне Света, когда услышала рассказ о злоключениях с Андреем.

– Господи, откуда же у тебя столько терпения? – единственное, что сказал отрицательного Борис, глядя, как я плещусь в ванной. – Нормальный человек сбежал бы через полгода. Налить тебе чаю?

– Прямо сюда? – рассмеялась я, чувствуя, как мне становится все легче и легче, а вся тоска вытекает из меня вместе с потоками слез.

– А почему нет? Горячий чай в ванной – это очень полезно, – с умным видом изрек Борис.

– Что это? – спросила я, сунув нос в огромную, чуть ли не литровую чашку с золотистым ароматный взваром.

– Шалфей с медом. Очень успокаивает. И очищает кровь. Тебе сейчас это в самый раз, – заботливо кивнул он. Я потянулась и зевнула.

– Ты совсем как мой папа. Тот тоже все время норовит меня напоить чем-нибудь дико полезным.

– Я совсем не как твой папа, – сказал Борис и склонился надо мной. Его лицо стало вдруг так близко, что я чуть не забыла, как дышать. – Ты не боишься, что я тебя укушу?

– Не знаю, – ответила я, завороженно глядя на его губы.

– Ну, давай проверим, – выдохнул Борис и провел ладонью по волосам. Затем прикоснулся губами к губам. Именно прикоснулся с таким задумчивым выражением гурмана. – Вроде не боишься. Значит, говоришь, нравлюсь я тебе?

– Очень, – кивнула я и попыталась еще раз подставить ему губы. Не тут-то было. Он поднялся и протянул мне полотенце.

– Не люблю мокрых женщин, – сообщил Борис мне и вышел из ванной, чтобы дать мне вытереться. В полном изумлении я завернулась в байковый халат и прочапала в большую комнату. Бориса там не оказалось.

– Эй! – крикнула я.

– Сейчас будем ужинать, – ответил Борис, на секунду высунув голову из кухни. – Посиди там, посохни.

– Хорошо, – кивнула я и принялась расхаживать по гостиной.

Тут, как я и представляла, была супернавороченная стереосистема. Стоило в нее ткнуть пультом, и из нее полилось что-то джазовое. Круглой кровати не оказалось, но стоял большой бежевый диван, на котором я так вкусно плакала. Ковер на паркете… В квартире была такая чистота, что я вдруг усомнилась, что сюда не заглядывают женщины.

– Ты как мясо ешь, прожаренным или с кровью? – послышался вопрос из кухни.

– Я ем с рук! – отреагировала я.

Раздался довольный смешок. Видимо, ответ понравился. А я вдруг неожиданно для себя схватила с полки пачку фотографий. Ну что такого, в самом деле? Я же не залезла в шкаф и не сломала сейф. Я просто взяла посмотреть лежащую на книгах пачку фотографий. Там, к моему прискорбию, наблюдался Борис, отдыхающий на пляже с какой-то довольно привлекательной, если судить по одежде и фигуре, блондинкой. Лицо у нее было худощавым, но каким-то резким и злым. У ног злой женщины и Бориса играл в песочек киндер с кудрявой головкой. Значит, он таки женат! Вот я вляпалась. А еще в ванной купал. И вот почему он не набросился на меня, как бросаются все другие, имеющие те же интересы относительно моих прелестей. Терпение – удел мужчин с реализованной сексуальной жизнью, это я уже проходила. Сволочь!

– Что ты смотришь? – безоблачно поинтересовался Борис, зайдя в комнату прямо в дурацком (и, кстати, женском) переднике.

– Фотографии твоей жены. И ребенка, как я понимаю. Симпатичный! – с максимальным спокойствием и непринужденностью сказала я.

На самом деле я испытывала страстное желание кого-нибудь убить, а заодно и разрушить всю эту логическую стройность и аккуратность Борисова дома. Зря я не сказала, что люблю мясо с кровью!

– Да. Очень симпатичный, – ответил Борис тем же уверенным тоном закрытого на все замки английского джентльмена. – Ты имеешь что-то против?

– Нет, что ты! – сорвалась я на какое-то кукареканье. – Как я могу? После того, что я тебе рассказала, ты должен сам понять, что я просто обожаю романы с женатыми мужиками. Особенно с такими, которые поначалу врут, а потом рассказывают мне, что у них с женой всего общего только ребенок.

– Знаешь, парадокс, но все это именно так. Именно ребенок! – ответил Борис, чуть повысив голос. – Ты что, замечаешь в этой квартире признаки жены и ребенка?

– Именно! В этой нет! Может, у тебя их несколько?

– Ну конечно! – уже откровенно орал Борис. – Я подпольный Корейко.

– Корейка? – ошеломленно переспросила я. Фильм про продолжение приключений Остапа Бендера необъяснимо прошел мимо меня. – Копченая?

– Ты о чем? Какая корейка? Свиная? – с таким же лицом спросил Борис. Потом помолчал, но не смог сдержаться и рассмеялся.

– Тебе не кажется, что надо мне что-то все-таки рассказать? Даже если у тебя просто планы провести со мной одну ночь, – уже спокойно попросила я.

– А ты бы согласилась на такие планы? – поднял бровь Борис.

– Ну… вообще-то вряд ли. Но рассказать все равно придется, – надула я губки и швырнула в Бориса его же строгую парчовую подушку, выполненную в японском стиле.

Глава 2

Двух мнений быть не может?

«Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники», как говаривал кто-то, не помню кто. Но наверняка кто-то из нас, женщин. Потому что только мы в состоянии воспринять тонкую мужскую душу в том виде, в котором они нам ее преподносят. То есть в виде, совершенно не соответствующем действительности. Если, например, в тот день Борис заявил бы мне, что он космонавт или что давно принял мусульманство и готов видеть меня своей второй (но обязательно любимой!) женой, я бы поверила. Однозначно. Потому что лично для меня здесь что главное? Именно это коротенькое, оставленное за кадром слово «любимая». А уж кто – подруга Гагарина или вторая (а может, и шестая) жена в гареме, не так и важно.

– Точно любимая? Точно навсегда? – уточнила бы я и осталась вполне довольна.

Я самая обаятельная, привлекательная и любимая, а то, что не первая, так об этом надо поскорее забыть. Со временем я покорю его и останусь одна в его сердце. Ведь я же лучшая.

– Но я тоже не хуже! – скажет какая-нибудь жена, у которой за плечами высшее образование, победа над собой в борьбе за возвращение фигуры после родов и достойная зарплата. Да и сама она в прошлом комсомолка, а в настоящем спортсменка и просто красавица. Вот именно отсюда, как мне кажется, растут рога и моей истории с Андреем. По каким таким причинам я решила, что я лучше? Только в силу возраста? Но года – это то, что накапливается по прошествии лет. И дело вовсе не в том, что жена Андрея была плоха, а скорее в том, что я оказалась самоуверенной молоденькой зазнайкой, решившей, что милая мордашка и секс могут чем-то выделить меня из толпы таких же, как я.

– А любовь? Ведь ты его любила, а он тебя предавал. Каждый день! – возмущалась Света, которую, как замужнюю женщину, вся моя история возмущала с любой стороны, откуда ни посмотри.

Кстати, именно Света указала мне на то, что, скорее всего, нет никакой ключевой разницы между мной и женой Андрея.

– Разве что наличие штампа! – отвечала я, ибо для меня, как потенциальной претендентки на стародевичество, это был ключевой момент.

– А, я тебя умоляю! – смеялась Света. – Он ничего не дает, кроме проблем, безобразных сцен и необходимости гладить мужу рубашки.

– Но ведь у тебя он есть, – укоряла я Свету, потому что мне казалось, что это несколько неправильно, говорить о чем-то, что вот, мол, оно тебе на фиг не нужно. Но самой при этом иметь и не собираться с этим расставаться.

– Глупая была, – отмахивалась от меня Света, делая вид, что я еще слишком мала, чтобы понять ее мудрые выводы.

Конечно, ей и правда было уже почти тридцать, но думается мне, эта разница не являлась актуальной. По крайней мере, мы прекрасно общались. Вот наличие у нее двоих детей действительно сказывалось. Иногда она начинала перебирать методики воспитания, вынашивания, кормления и гимнастики, и тогда я начинала чувствовать себя полной дурой. А скорее, просто маленькой девочкой, которая ничего не знает, не понимает и которую всему еще надо учить. Кстати, примерно так же я чувствовала себя и с Борисом. Только если Свете мне все время хотелось что-то доказать и возразить, то Бориса хотелось слушать во все уши и во всем подчиняться. Однако каким бы он ни был чудесным, вопрос его семейного положения был наиболее для меня актуален. Я, может, и уговорила себя, что это все великоимперские амбиции и не стоит из-за этого портить хорошие отношения, но… я уже имела опыт, который звенел в моей голове набатом и не давал спокойно забросить фотки с белобрысой злюкой на полки и предаться поцелуям. Поэтому, как бы у меня ни горели уши, я вперила в Бориса напряженный и настойчивый взгляд.

– Понимаешь, детка, у всех в шкафах найдется по скелету, но это вовсе не означает, что шкафы нужно обязательно раскрывать. У меня есть свои причины не доверять женщинам. Но я не думаю, что готов с тобой этим поделиться.

– Ага. Ну, тогда ладно. Я просто сделаю вид, что ничего не видела, и буду ждать, пока все разъяснится само. Может, не успею полностью поседеть, – обозлилась я.

– Тебя, как я понимаю, больше всего интересует вопрос моего официального статуса. Верно? – задумчиво продолжил Борис.

– Ну, и это тоже, – кивнула я.

Это действительно было правдой. Ибо сколько бы Борис ни рассказывал мне, как он не собирается сковывать себя узами брака, если его сердце юридически свободно, то я буду иметь и лелеять надежду услышать когда-нибудь марш Мендельсона. В конце концов, у всех есть мечты. Кто-то хочет завладеть миром, где-то подрастают потенциально опасные потомки Гитлера, а я всего-навсего хочу понять, что это за штука такая – семейное счастье. Любовь.

– Я не женат. Но был женат. И не могу полностью разорвать отношений с бывшей супругой из-за ребенка, которого люблю. Даже если случится чудо и мы с тобой все-таки доберемся до романтики и всяких сопутствующих сексу эмоций, я все равно не смогу принадлежать тебе полностью.

– Расскажи, – робко шепнула я, потому что тон, которым он все это выдал, был каким-то неправильным.

– Нечего рассказывать. Я был женат и имею ребенка от первого брака. Как бы ни складывались наши отношения, шансы, что я снова добровольно суну голову в петлю, – скорее равны нулю. Так что смотри. Может, тебе это все на фиг не нужно? – с вызовом тряхнул волосами Борис.

Не знаю. Может, я была не права. А может, в этом и есть мое предназначение, вечно совершать глупости, но я подошла к нему и поцеловала. И наплевать на все. Наплевать. Он с недоверием следил за моими движениями.

Потом нас поймала в сети ночь – взаимное притяжение, которому были безразличны все наши страхи и опасения. Инстинкт снова, в который раз победил. И нельзя сказать, чтобы я была против.

Борис смотрел на меня так, словно бы я была для него бесконечным звездным небом… Черт его знает, как это у него получалось, потому что когда он говорил со мной или дразнил, то его взгляд был отстраненным, даже каким-то равнодушным, но после нашего второго поцелуя и до самой бесконечности, пока не отлетела в небо ночь, он смотрел на меня так, словно видел в моих глазах неизвестные мне созвездия.

– Как ты? – спросил он позже чуть охрипшим голосом.

– Даже не знаю, – улыбнулась я, потому что чувства, охватившие меня, были настолько странными, что даже я сама не могла в них разобраться.

– Попробуй сказать, – попросил он.

Я села на кровати и стала смотреть в окно. Мне хотелось тоже вглядеться в звездное небо.

– Почему каждый раз, когда я вижу тебя, мне хочется броситься к тебе на шею и прижать голову к груди? Ты же самый бездушный, бесчувственный чурбан, которого мне только довелось встречать!

– Нормально. Такого отзыва я еще не слышал! – рассмеялся Борис и провел ладонью по моей спине, по линии позвоночника.

– Как можно объяснить, что после всего того, что ты мне тут наговорил, после всей этой твоей невыносимой прямоты я все равно не могу оторваться от тебя? Разве что тем, что я от природы глупа и бесполезна? Но я все равно уже боюсь, что ты снова забудешь меня и больше не позвонишь, – выпалила я и заплакала какими-то сладкими, умилительными и тихими слезами.

– Ш-ш-ш, – принялся баюкать меня Борис. – Я вряд ли пропаду. Можешь не волноваться.

– Не буду, – кивнула я и уснула в его объятиях.

Не знаю почему, но я уснула без задних ног, хотя собиралась всю ночь бодрствовать и следить, чтобы Борис никуда не сбежал. Однако сбежала сама. А утром мой телефон разорвал эфир, жестоко и немилосердно разбудив меня.

– Ты где шляешься? – заорала трубка голосом Славика. – Мы не можем без тебя начать съемки.

– А? Что? Я дома, – забормотала я, еще не сориентировавшись на местности.

– Что ты врешь! Я домой тебе уже звонил. Ты где там…

– Фу, какие выражения! – насупилась я, хотя Славик зрил как всегда прямо в корень.

– Немедленно приехала и исполнила служебный долг. А если тебе не хватает личной жизни, так ее нам всем не хватает, утешься, – отрезал командор и отключился.

Я оглянулась вокруг и окончательно стряхнула сон. Итак, я у Бориса. От этой мысли на моем лице появилась блуждающая улыбка. Ура! Я смогла! Не знаю, что из этого всего получится, но мне лично хорошо уже сейчас.

– Бори-ис! – осторожно позвала я его.

В ответ мне была тишина. Я встала и босиком, в совершенно голом виде приступила к поискам. Заглянула в ванную – никого. В туалет – странно, но тоже никого. В кухне – о, а в кухне тоже никого, но зато красивейший букет из каких-то больше полевых цветов (которые непонятно откуда взялись посреди зимы), бокал вина, тарелка с какой-то утренней едой типа сосисок с омлетом и записка. Ага! «Дорогая Нюта (надо же, так меня еще никто не звал. Непонятно, как из Наташи получается Нюта). Эти цветы тебе, так что бери, не стесняйся. Ты была прекрасна! (Господи, даже в письменном виде Борис лаконичен, отрывист и замкнут.) Но я вынужден упасть с небес на землю и уехать на работу. Будешь уходить – захлопни дверь». Конец цитаты.

Вот так-то. Девушки девушками, а про работу забывать нельзя. Ай-яй-яй, а я-то, негодяйка, про все на свете забыла. Надо же! Какая досада, никак я не выработаю в себе настоящую деловую хватку.

«Ты уже входишь в Останкино?» – внезапно высветился мобильник. Все ясно, SMS-ки придумали тоже исключительно для того, чтобы загнать меня на работу.

«Потому что если нет, то я тебя буду прилюдно бить батогами», – продолжил пугать меня телефон.

– А где ты их возьмешь? – вслух усмехнулась я.

«Батоги Гоша уже привез», – с телепатической скоростью ответила техника.

Я вздохнула, свернула Борисово письмо в трубочку и осторожно вынула из вазы цветы. Господи, как же приятно! Пусть даже это и простая вежливость с его стороны.

Но хватит предаваться мелодраматическим трепетаниям. Работать, работать и работать… Чтобы было много денежков.

Однако, как оказалось, работать после ночи, в процессе которой были израсходованы все гормоны радости (так бы сказал Борис, а я уже становлюсь на него похожа!), очень сложно. Практически невозможно.

– Что ты сделала? Что это? Тупизм. Ты корова! – орал на меня обычно спокойный Гоша. И был прав, ведь я влепила в сегодняшнюю викторину завтрашние ответы.

Ведущий, которому, как обычно, что в лоб, что по лбу, уверенно заявил в камеру, что основной характеристикой правления Ивана Грозного был неоспоримый либерализм, невиданный рост наук и общий подъем государства Российского, и поправить его уже было невозможно.

– Слава богу, что не прямой эфир. Где эти долбаные ответы?! – орал Славик, которого потрясли и обидели хохочущие игроки.

– Я не знаю, – лепетала я, потому что на самом деле знала. Они лежали у меня дома, я собиралась их переслать по электронной почте, но не успела, потому что была страшно занята. Предавалась любовным утехам.

– Чтоб через пять минут знала! – пригрозил мне Славик и ушел снимать сценки.

Я же была вынуждена заново придумывать ответы по периоду Кровавого Вани, потому что признаться в собственном легкомыслии и идиотизме никак не могла.

– Да что с тобой? – удивлялась Лера, глядя на весь тот бред, который исторгло мое невыспавшееся истомленное сознание. – А нет нормальных ответов?

– Нормальных нет. Может, перенести программу на завтра? – робко предложила я.

Лера странно на меня посмотрела, отрицательно помотала головой и понесла готовые карточки ведущему, стареющему ловеласу, который растерял свои амбиции в различных киношных и околокиношных кроватях. Ему теперь уже было все равно, чего читать.

– Сойдет, – махнул рукой Славик, когда досняли последнюю сцену опричников. – Что-то ты сегодня переела, наверное.

– Что? В каком смысле? – возмутилась я.

– В смысле, ты белены, что ль, объелась? – зло уточнил Славик и вышел, демонстративно громыхнув дверью.

Я же осталась стоять и хлопать ресницами, едва сдерживая слезы. Что-то я за последние сутки перевыполняю все нормы по рыданиям.

– За что он меня? Я же не специально! У меня обстоятельства, я ночь не спала, – всхлипывала я, сидя у Светы в ее уютной секретарской каморке.

– Я тебе давно говорю, что они злоупотребляют тобой! – горячо поддерживала меня Света. – Что это за работорговля!

– Вот именно, я что, обязана все делать сама? Мне больше всех надо? У меня, между прочим, больше всех обязанностей и меньше всех зарплата.

– А давно надо было поставить вопрос ребром! – рубила правду-матку подружка. Я развешивала уши и немного приходила в себя.

– Но как? Славка и слышать ни о чем, кроме продюсеров, не хочет. У него незаменимых нет, – жаловалась я.

– Это он так думает, а попробовал бы он что-то сделать без тебя. Он привык только премии получать!

– Ага! А Гошка сам на работу через раз ходит. То у него ОРЗ без справки, то семейные обстоятельства.

– Обстоятельства! – фыркнула Светка. – Как могут быть семейные обстоятельства, когда нет семьи?

– А меня сегодня чуть до дыр не проглядел. Не мог сдержаться, как его трясло, что я опоздала.

– Надо что-то делать, – подвела черту Света. – Ты не можешь позволить ездить на тебе. Не для того у тебя есть я.

– Спасибо, – с благодарностью посмотрела я на нее.

Правда, реализовывать наши коварные планы в кратчайшие сроки я не планировала. В конце концов, одно дело поплакаться на плече у подружки, и совсем другое – немедленно начать саботаж и диверсию. Но пожаловаться так приятно! И совершенно ненаказуемо.

– А кстати, что это ты дома не ночевала? В гости, что ль, ходила? – вдруг поинтересовалась Света.

Да уж, от нее ничего не утаишь. Хотя, может, она мне поможет отключить гормоны и разобраться в ситуации. А то все так запутано.

– Ну, можно сказать и так, – сквозь непрошеную улыбку ответила я. И принялась краснеть.

– И что за гости? – с неприкрытым интересом спросила Света. Я хотела было соврать, но не успела. – Это не у того загадочного Бориса ты побывала, что у тебя из рук все теперь валится?

– Почему валится? – надулась я. Разве не она пять минут назад рассказывала мне, как незаслуженны все претензии к моей работе.

– Потому. У Бориса? – строго переспросила она.

– Ну… да, – довольно ответила я.

Света с минуту поколебалась, но потом все же решила стерпеть мое такое откровенное наплевательство на ее слова (ведь она-то желала бы для меня гораздо лучшей судьбы), оживилась и подсела поближе.

– Рассказывай, – потребовала она.

Я застеснялась.

– Да, нечего особенно рассказывать, – развела я руками.

Но Света была женщиной опытной, замужней и вытянула из меня весь рассказ в подробностях, не потратив на уговоры и пяти минут.

– И что теперь? – спросила она под конец моего восторженного рассказа о том, какой Борис «единственный, неповторимый, красивый, нежный, понимающий, честный, сильный, сексуальный, добрый, заботливый (даже по отношению к бывшей жене, что не радует) и просто удивительный».

– Значит, был женат, – с сомнением причмокнула Света.

Я насупилась. На самом деле я не очень хотела, чтобы мне на что-то открыли глаза. Сейчас, скорее, был момент, когда я предпочла бы держать их закрытыми.

– Но он же все честно рассказал, – бросилась я его защищать.

– Вот бабы дуры. И еще имеем наглость мужиков в чем-то винить!

– Ты о чем? – насторожилась я.

– А тебе не приходило в голову, что он может соврать? Может, на самом деле он прекрасно женат до сих пор, а тебе наплел то, что ты и хотела услышать? Не думала?

– Нет, – отвернулась я и посмотрела в окно.

– А ведь должна была. Сколько же можно творить глупости, выключив голову? – возопила к небесам Светлана.

Я поежилась. Как-то лавинообразно я начала ощущать себя дурындой. Нехорошо.

– Что же делать? Больше с ним не встречаться? Я не могу, – сразу установила я. Я не могу прямо сразу бросить то, чего еще не успела толком поднять.

– Почему не встречаться? Встречайся. Но пусть это останется легкой интрижкой, – примирительно предложила Света.

Я уперто молчала. Не могу себе представить Бориса в качестве объекта легкой интрижки. Да и себя, если честно, тоже.

– Так. Все понятно. Будешь дурить?

– Буду, – подтвердила я.

– Тогда хоть пообещай мне, что проверишь, врет он или нет. Я не претендую на истину в последней инстанции, но все же от совсем диких проблем должна тебя уберечь, – сердобольно пообещала Света.

– Зачем? – попробовала я вывернуться из ее заботливых рук.

– Затем, что ты сама наверняка полетишь как бабочка на огонь, – категорически махнула на меня рукой Света. – В следующий раз, когда вы с ним предадитесь вашему огненному чувству, достань у него из кармана паспорт и взгляни на то, насколько он действительно разведен.

– Я? – ахнула я от возмущения. – Шарить по карманам? А если он меня увидит?

– Ты подгадай, чтобы не увидел.

– А совесть? – мучилась я.

– Совесть будет хороша, если он не врет. У неженатых мужиков горячее сердце, холодный разум и чистые документы. А вот что ты будешь делать, если врет?

– А если он не лежит в кармане?

– У всех мужиков все документы лежат во внутреннем кармане куртки или пиджака. Исключения составляют только пьяницы и лентяи. Но ведь я так поняла, твой Борис и ни то и ни другое?

– Ни то и ни другое, – активно закивала я. – И он пока что не мой.

– Сделаешь? – не дала заговорить себе зубы Света.

– Попытаюсь, – снова кивнула я, но про себя подумала, что попытаюсь сделать все, чтобы не сделать того, чего она от меня требовала. Даже если Борис мне врет, я бы предпочла узнать об этом как можно позже. Особенно после того, как он позвонил мне на работу (сразу, как только окончился официальный рабочий день согласно трудовому законодательству). Его отстраненный, несколько холодноватый голос уже больше не озадачивал и не дурачил меня.

– Как ты? – спросила я. – Омлет был просто объедение. А сосиски!

– Что ты имеешь в виду? – усмехнулся он. – Нанесешь мне визит?

Я внутренне вся подобралась, чтобы ответить ему спокойно. А только потом орать от радости на весь кабинет.

– Нанесу. Что тебе еще нанести?

– Решим в процессе, – деловито ответил Борис и отключился.

Я хлопнула крышечкой мобильной пудреницы LG, которую мне подарил еще в незапамятные времена некто забытый мною по имени Андрей, и завизжала от радости, напугав нашу бледную от постоянного обескровливания Леру. Она, по ощущениям, так давно сидела в темных помещениях нашей студии, что должна была переродиться в вампира.

– Что это ты орешь? – сморщился Славик.

– Она орет по делу, – вдруг раздался из дверей до боли знакомый голос.

В дверях стоял Борис. Я так резко обернулась, что снесла локтем горячую чашку с кофе.

– Дура. Куда ты смотришь?! – заорала Лера, которую я обварила кофе.

– Сама дура, – осторожненько пробухтела я.

– Ты идешь? – спросил тоном удовлетворенного льва Борис.

– Как тебя понимать? – недовольно пробухтела я.

– Я специально звонил из твоего коридора, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь! – невозмутимо заявил он.

– И как? – оглядела я его с ног до головы.

– Ты визжала, – улыбнулся Борис и приобнял меня за плечи. – Как я и думал.

– Ах, негодяй! – воскликнула я и тут же выкинула из головы и все Светины страшные рассказы, и Славиково брюзжание, и Лерины откровенно-хамские выпады. Все потом. И подлая проверка паспорта, и разговор с начальством о зарплате. Конечно, Света права, не нужно позволять на себе ездить. Но не сейчас. Не сегодня. И не завтра.

Кстати, Борис тоже высказал свою точку зрения, которая как нельзя лучше демонстрировала всю глубину мужского шовинизма. Потому что его точка зрения была ровно обратной Светиной, а Светина, как известно, меня во многом устраивала.

– С чего ты решила, что перерабатываешь? – поинтересовался Борис, лежа на диване перед большим телевизором и лениво прижимая меня к себе. Все-таки есть большая разница между мужчиной «до», который напоминает по активности собственный сперматозоид, и мужчиной «после». Сонным, ленивым и довольным.

– Ну, как же! – возмутилась я. – Что ты, сам не видишь? Я же практически живу на работе.

– Но ведь тебе это нравилось. Ты вообще довольно активный человек, это скорее твое достоинство, чем недостаток, который надо искоренять.

– Да, но сколько на мне можно ездить? – угрюмо добавила я. Мне совсем не нравился его циничный рациональный настрой.

– А кто на тебе ездит? Разве этот механизм под названием «викторина» до тебя буксовал? Разве не ведет Слава еще несколько проектов, в которых ты вообще не занята? – допрашивал меня Борик. (Можно же уменьшить имя человека до ласкательного, если ты вступила с ним в интимные отношения.)

– Да эта викторина без меня и на свет-то не появилась бы, – уверенно кивнула я, вспомнив, как впервые переступила порог студии. – И ничего Славка не тащит, а только пьет. Либо кофе, либо не кофе.

– Это ты так думаешь. А он, между прочим, человек с именем и репутацией. Талант. А вот ты пока сопливая помощница, и неизвестно, что из тебя выйдет. Делаешь обычную викторину, которая никакими выдающимися рейтингами не упомянута, и мнишь о себе бог знает что, – забурчал Борис.

– Ах, вот ты как? – взбесилась я. Надо же, какого он обо мне интересного мнения!

– Глупая, я же тебе добра желаю. Для тебя сейчас самый трудный период. Ты должна наработать имя. И ничего страшного, если ты пару лет будешь впахивать. Ты работаешь на свое будущее.

– Ага! – обиделась я. – Я буду пахать, а мне копейки за это платить? А где же права человека?

– Это, мне кажется, не твои мысли. Случайно это не Света тебе мед в уши льет? – едко спросил Борис и встал с дивана.

Уже одно это могло расстроить меня, но тот факт, что у самых близких для меня на сегодняшний день людей диаметрально противоположные взгляды на меня и мое будущее, окончательно меня добило. Как же я их познакомлю, если Борис обвиняет Свету в том, что она меня науськивает на работодателей, а Света уверена, что Борис – проходимец и враль. Н-да, о чем, интересно, они будут говорить, когда встретятся? Думаю, что не о погоде. Это вряд ли.

Глава 3

Знание – сила

Отношения. Самая сложная на свете вещь, потому что невозможно точно понять, из чего они состоят, по каким правилам формируются. И вообще, ничего невозможно понять. У каждого индивидуума о них свое представление, а поскольку все люди дико разные, вплоть до химических ингредиентов, то ожидания катастрофически не совпадают с результатом. Как правило, это начинается уже через пару дней после того, как прозвучали слова «я тебя люблю». Чаще даже до этих слов, потому что сегодня как-то не модно произносить такие страшные банальности. Зачастую люди умудряются пожениться, так и не сказав друг другу этих слов. Мне кажется, что сейчас все больше романов проистекает в так называемом застегнутом на все пуговицы варианте. Господа влюбленные быстро, практически моментально раскрывают друг другу свои тела, но не открывают даже самые очевидные и нужные для формирования этих самых отношений мысли.

«Я хочу замуж», – думает дама, но отчаянно изображает из себя феминистку, которой в страшном сне не привидится тратить время на такие глупости, как продолжение рода и ожидание общих с кем-то там внуков. Что бы было, если бы она честно призналась в таких «крамольных» мечтах.

«Я жениться не буду», – думает мужчина, но старательно изображает из себя ласкового друга для ребенка от первого брака, чтобы дама не подумала, что он равнодушное к детям чудовище. И потом, путь к сердцу одинокой матери гораздо короче, если сделать ее ребеночку пару «у-тю-тю». Кстати, я никогда не задумывалась об этом, а ведь было бы интересно узнать у всех тех мужчин, что оставили вместе с надоевшими женщинами своих позабытых детей, – им-то самим как, что их потомкам делают «у-тю-тю» непонятные равнодушные дядьки? Отчего-то сейчас наступил век равнодушных к собственным детям отцов. Когда-то в институте нам пытались вдолбить в мозг историю Древнего Рима, и я запомнила кусок древнего законодательства, касающегося детей.

– Дети при разводе остаются с отцом. Ни при каких условиях женщина не имеет права претендовать на детей! – постановляли древние римляне, потому что, видимо, понимали, что дети – главная ценность этого мира и что если позволить женщинам их уводить, то можно совсем остаться без будущего. Дети были объектом борьбы, главным призом и привилегией сильных мира сего. А сейчас мужчины говорят:

– Это твоя проблема, дорогая. Могу дать денег на аборт.

– Спасибо, конечно, но я, пожалуй, рожу, – возражает женщина, надеясь, что, когда он увидит маленькое чмокающее облачко в кружевных пеленках, его сердце растает.

– Я тебя предупреждал? Ну, так и не жалуйся, – уверенно заявляет мужчина и исчезает за горизонтом.

Тот факт, что Борис был не из таких, уже говорил многое о нем. По крайней мере, для меня. Мужчина, который при всей своей циничности и резкости может спокойно сказать, что любит своего ребенка, был в моих глазах намного выше всех этих современных эгоистов, которые готовы врать до бесконечности, потому что все равно ни за что не собираются отвечать. Борис был откровенен до грубой прямоты. Иногда его исчерпывающая откровенность меня обижала, иногда бесила. Главным образом потому, что я, в силу собственного малодушия и банальности, не могла ответить ему тем же. Потому что освоить искусство думать то, что говоришь, и говорить то, что думаешь, было для меня невозможно. Я играла по старым правилам, стараясь быть или казаться идеальной, тщательно замазывая и замуровывая истинный характер, привычки и мысли. Я старалась казаться аккуратисткой, аккуратно развешивая свои вещи на стуле, даже если мне хотелось свалить их в углу одним комком. Я старательно ела даже подогретый гуляш вилкой в левой, ножичком в правой, стараясь не уронить с непривычки кусок по дороге. И только после того, как Борис меня обсмеял и принялся демонстративно зачерпывать гуляш столовой ложкой, я немного расслабилась. Но все равно, я стеснялась даже сморкаться при нем, а дезодорантом поливала не только подмышки, но и все остальное, пытаясь полностью стереть свой запах с тела. «Рексона» пахнет лучше, как мне казалось. Но самым диким было то, что я старательно соблюдала образ равнодушной и самодостаточной особы, на самом деле думая о Борисе и нуждаясь в нем чуть ли не каждый день моей дурацкой жизни. Чего нельзя было сказать о нем.

– Ты не против, если мы не встретимся в выходные? Я буду у жены, – спокойно говорил Борис, а я усиленно делала вид, что понимаю его и готова терпеть его обстоятельства всю жизнь. Подумаешь, будет у жены!

– Конечно, дорогой, – целовала я его в щечку. – У меня все равно есть свои планы на выходные.

– Отлично, – успокаивался он. А я лихорадочно думала, чем бы эти выходные действительно занять. И панически боялась попадаться в пятницу на глаза Свете, чтобы она не заставила меня насильно включить мозги. Потому что на самом деле мне эти расставания по выходным страшно напоминали наши многолетние игры с Андреем, и я ничего не могла с собой (и со Светой) поделать. Мне было страшно. Мне хотелось кричать Борису, что я против.

– Я хочу, чтобы в воскресенье мы с тобой до обеда валялись в кровати, а потом вместе лениво перебирали бы яркие коробочки в супермаркете, или кормили бы друг друга с рук, или смотрели бы старое французское кино про любовь. Я ненавижу, когда ты говоришь «я буду у жены!».

Но я молчала.

– Зачем тебе это? Какой же бред, – возмущалась Света, когда я плакала в ее кабинете. Или дома. Потому что стало так получаться, что больше в выходные мне было некуда идти. Других подруг, как я уже говорила, у меня не было, а Света с каждым днем, с каждой неделей становилась мне все ближе. Все нужнее.

– Я не знаю зачем. Мне кажется, я не могу без него жить, – сказала я как-то и сама потряслась своим словам. Я и не думала, что влюбилась с такой яростью.

– Да что в нем хорошего? Ведь он просто по-свински использует тебя и даже не скрывает этого.

– Он просто не желает притворяться и врать. Как сделали бы все остальные, – робко защищала его я.

– Ты в этом уверена? С чего ты взяла, что он тебе не врет, – снова начинала свою волынку Света.

И она была права. Я ни в чем не была уверена. Кроме того, что рядом с ним мне тепло и спокойно, что с ним я могу говорить о чем угодно и на все получать интересный и прямой ответ.

Я не знала, врет Борис или не врет. Но знала, что он божественно готовит и любит устраивать невероятно эстетские праздники живота, любит усаживать меня голой на ковер, где при свечах, разлив по бокалам вино, он в деталях рассказывал, что именно ему во мне нравится и что восхищает его больше всего.

– Твои плечи порывисты и угловаты, как у подростка, но вот спина гораздо более женственна. У тебя самая красивая спина, какую я только видел у женщин. В тебе словно намешано всего и сразу. Можно найти все, что только пожелает душа, – спокойно рассуждал он, а мне казалось, что он пишет с меня картины в своей голове. И сохраняет их, чтобы достать в холодный зимний вечер и любоваться у камина, налив в стакан глинтвейна.

– Я хочу, чтобы это продолжалось вечно, – всхлипывала я, а Света вздыхала, как мудрец, обреченный смотреть вдаль сквозь людскую ограниченность и глупость. Она знала жизнь, у нее был сумасшедший дом, наполненный детскими криками и разбросанными игрушками. И муж – погруженный в себя и постоянно занятый делами щуплый мужчина несколько затравленного вида. Она понимала, что диалоги на ковре в обнаженном виде – временное занятие. Но доказать это мне было невозможно. Я отчаянно зажмуривалась, стараясь видеть только Бориса. Слышать только то, что говорит Борис.

– Смотри, потом плакать будешь, – предупреждала Света.

Конечно-конечно, но только не сейчас, не сегодня. Потому что, хоть я и плачу по выходным, зато все будни подряд я готова петь от счастья. Мы встречались так часто, что было проще подсчитать те редкие моменты, когда мы расставались. Никогда еще, по совести сказать, не было в моей жизни столько любви. Я измоталась, потому что для меня несколько бессонных ночей в неделю были ощутимы, в отличие от Бориса, который умудрялся быть свежим и отглаженным до состояния идеальных стрелок на брюках, даже если мы с ним за ночь пересмотрели все серии его любимого «Крестного отца». Но это была блаженная вымотанность, ради которой только и стоило жить. Я работала на автопилоте, но все уже поняли, что со мной происходит.

– Влюбленному человеку не вобьешь в голову даже и пары слов. Тупеет беспробудно, – ласково журил меня Славик. И делал вид, что спать на кофрах с костюмами – это нормально и даже правильно.

– Может, ты возьмешь отпуск и перебесишься? – задумчиво искал выход Гоша.

– А если это надолго? Если отпуском не обойдешься? – сомневалась Лера.

– Надо ее при входе в студию обливать ведром ледяной воды и бить по голове. На пару часов может и прийти в себя, – смеялся Гошка. Но на самом деле они были просто ангельскими руководителями, надо отдать им должное. Как они меня не уволили – я не понимаю. Толку от меня было – как от козла молока. Но поскольку невероятная алхимия телевидения устроена так, что значение имеет не столько трудоспособность, сколько разгильдяйство, а толк выходит не столько из отличных работников, сколько от психически ненормальных фантазеров и шизиков, то раз за разом мы обоюдными усилиями выдавали в эфир чумовые эротические викторины, которые отлично воспринимались телезрителями.

– Если так дальше пойдет, мы перенесем ваш эфир на ночное время, – рвали на себе волосы цензоры.

– А что такого? – с удивлением спрашивали мы. Чем мы виноваты, что и в самом деле в природе были такие вопиющие факты, как крепостные оргии, танцы живота и прочие позорные и недопустимые до глаз деток исторические моменты. – Может, сделать передачу про историю создания пионерской организации?

– Нет-нет, вы контекст не меняйте, – шли на попятный продюсеры. Еще бы, разве передача будет интересна народонаселению, если вместо полуобнаженных актрис на сцену выползут детки в красных галстуках? – Только не переберите!

– Не переберем, – гарантировал Гошка.

На самом деле мы все время норовили перебрать, срываясь от исторической викторины в томноэротическую угадайку. Но, что странно, рейтинги от этого только росли. Борис же посмеивался, глядя на мою работу.

– Никогда не сомневался, что все, к чему ты прикасаешься, сразу становится сексом. Такая у тебя карма. Ну-ка, иди ко мне.

– Иду, – забавно стесняясь и держа пальчик во рту, как маленькая девочка (хотя уже давно не тянула на нее даже по самым льготным критериям), я шла к нему. Он смотрел на меня не отрываясь. Нет, мы занимались не только изучением анатомии друг друга. Он любил учить меня жизни и любил то, что я все по большей части пропускаю мимо ушей. Меня-то ведь интересовало совершенно другое. Однако я всегда слушала его с интересом. Это ведь тоже свойственно идеальной женщине, которой я пыталась (безуспешно) стать.

– Ты меня любишь? – все же не удержалась и как-то ляпнула я. На дворе начиналась весна, снега потекли рекой на городские улицы, а солнышко отражалось и любовалось собой в каждой луже. Борис напрягся и внимательно посмотрел мне в глаза.

– С чего это ты решила потребовать от меня заверений в любви? – строго спросил он.

Я испугалась и захотела снять вопрос с повестки дня.

– Просто так.

– Нет, не просто. Я тебе говорил, что жениться ни на ком больше не собираюсь.

– А я ничего и не говорю про свадьбу, – замотала я головой.

– Я знаю, как вы устроены. Сначала говорите, что вам ничего не надо. Потом спрашиваете, люблю ли я вас. А потом требуете узаконить отношения под страхом отлучения от тела.

– Что ты такое говоришь! – возмутилась я, но Борис, разгоряченный какими-то своими воспоминаниями, метал громы и молнии еще какое-то время, ничего не хотел слышать.

– Тебе что, плохо со мной? – спрашивал он.

– Хорошо! Очень хорошо, – убежденно била я себя пяткой в грудь.

– А что бы изменилось, если бы я тебя оштамповал? Я и так встречаюсь только с тобой, провожу вместе кучу времени, трачу на нас деньги. Зачем ты хочешь что-то менять?

– Да ничего я не хочу менять! – заорала я.

Борис замер, потом тряхнул головой и, обалдев, посмотрел на меня.

– Успокойся! Вот и отлично, – сказал он после небольшой паузы, а потом вдруг спросил: Хочешь мороженого?

– Хочу, – кивнула я, только чтобы прекратить этот разговор.

Иногда с ним случались такие вот необъяснимые извержения Везувия, что меня лично пугало и ставило в тупик. В такие моменты мне казалось, будто у него наступает нечто вроде дежа-вю или он начинает путать меня с кем-то. Но, слава богу, эти вспышки горячности проходили так же быстро, как и весенние грозы.

Борис похлопал себя по карманам, скинул пиджак, в растерянности открыл шкаф и долго смотрел внутрь.

– Надо свитер надевать или нет? – растерянно спросил он непонятно у кого. Он явно нервничал, но я так и не поняла, из-за чего.

– Уже тепло, – тихонько ответила я.

– Ага. Ну, ладно. Тебе какое?

– С лесными ягодами, – сказала я.

Боря набросил куртку и вышел из дома, предварительно зачем-то вернувшись и чмокнув меня в губы. Я сидела, полная неясных мыслей и вопросов. Что это было? Какие демоны бродят в этой, на самом деле совершенно неизвестной для меня и закрытой на все замки душе? Что я о нем знаю и чего не знаю? Может, Света права, и он просто использует меня? Чего он боится? Подумаешь, чуть не вырвали из него страшную тайну. Ну, сказал бы, что любит. Или что я ему просто нравлюсь. Или даже, что равнодушен ко мне. Я бы побесилась, и все. А тут такой спектакль. Что он может означать? Я дерьмовый аналитик, но даже и мне ясно, что Борис вдруг испугался, что я начну претендовать на более близкие отношения. Более личные. Захочу его сердца.

– При чем тут сердце? – вслух бормотала я. – Он про что начал кричать? Про штамп! Вот в чем дело! Он просто не хочет жениться. Точно! – согласилась с собой я.

Значит, он испугался, что я перестану вести эту томительно-прекрасную сексуальную жизнь (иными словами, спать с ним) и потребую официального статуса. А он не готов на него. Почему? Боится ответственности? Или еще большей близости?

«Окстись! Куда уж больше близости? Вы и так проводите вместе все свободное время!» – резонно заметил мой встроенный голос.

– Да. Точно, – согласилась я. – Тогда что? Почему Бориса так пугают разговоры о любви?

«Потому что он женат! – прошептал внутренний голос. – Тебе что Света говорила еще три месяца назад?»

– Что?! – замерла я, хотя уже знала, что подумаю через секунду. Можно, конечно, игнорировать Светин голос разума, но что делать с тем, что раздается у тебя внутри?

«То! У тебя уже был Андрей, который тоже никогда не проводил с тобой выходные и категорически отрицательно относился к разговорам о любви и штампах. К разговорам о штампах он относился особенно отрицательно!»

– Что же делать? – принялась я кусать губы.

«Проверь паспорт Бориса! – напрашивался очевидный ответ. Доверяй, но проверяй. Сам себе не поможешь, никто не поможет. Человек сам творец своего счастья!»

– Не хочу, – замотала я головой. – Не буду.

«Ну и дура», – обиделся внутренний голос и замолчал.

Я сидела на диване, сложив ручки на коленках, и пыталась думать о чем-то постороннем. Например, о том, как все-таки у Бориса дома уютно. И все продуманно. Ничего лишнего, всему свое место. Но тут мои глаза уперлись в брошенный на диване Борисов пиджак. Я бы сопротивлялась до последнего и не сделала и шага, но змей-искуситель был на посту и вывернул пиджак изнанкой. Прямо перед моими глазами был виден внутренний карман, на пуговке. А из него, вот черт, торчал краешек кожаной обложки паспорта. Это не мог быть кошелек или водительское удостоверение. Это точно был паспорт. Точно.

Ну, пан или пропал. Если там пусто, тебе, конечно, будет очень стыдно за свое поведение, но что в этом страшного? Тебе и так с завидным постоянством бывает стыдно за свое поведение. А так, по крайней мере, тебе будет ради чего ждать долгие годы. Проявлять такт и понимание, пока Борис убедится, что ты не собираешься слопать его не следующий день после ЗАГСа.

– Господи, какой кошмар! – громко сказала я, словно надеясь, что кто-то услышит и остановит меня. Скажет, «что ты делаешь, негодяйка!», и отберет у меня этот брошенный пиджак. Но никто не пришел на помощь. Все-таки, Чип и Дейл – всего лишь грызуны. Я выбежала в прихожую, открыла входную дверь и прислушалась к тишине в подъезде. Тишина была гробовой. Я захлопнула дверь и прокрутила замок на все его четыре оборота. Если ОН вернется раньше (непонятно, как, потому что подняться на одиннадцатый этаж гораздо дольше, чем мне пролистнуть паспорт), то я услышу поворот ключа в замке. И успею убрать паспорт и стереть свой интерес с лица.

– Нет. Не могу, – замерла я, когда пальцы коснулись этого оттопыренного краешка паспорта. Неужели я сейчас своими руками расстегну пуговку, выну паспорт и раз и навсегда перестану верить Борису. Так, как верила до этого момента. Все наши отношения развалятся на две половины – до и после. Как с грехопадением. Яблоко, выданное местным ОВД.

«Делай! – зазвучал во мне голос теперь уже Светы. – Другого шанса не будет».

– Эх, была не была. В конце концов, не я в этом виновата, а как минимум Андрей.

Мои пальцы расстегнули маленькую пуговку и вытянули на свет божий Борисов паспорт. Я судорожно пролистнула страницы. Первой важной информацией было то, что Борис носил оригинальную фамилию «Аверин». Значит, в случае чего я из Тапкиной сделаюсь Авериной. Мадам Аверина. Заманчиво. Так. Далее я выяснила, что у него действительно есть ребенок. Тоже сынок и зовут его Алексей Борисович. Ему, м-м-м, пять лет. Значит, примерно прошлым летом они с этой белобрысой мадам вместе фотографировались на пляже. Между прочим, мы с Борисом уже были знакомы, тогда он подарил мне чудесный карманный компьютер, которым, кстати, я пользуюсь до сих пор. Н-да, надо листать страницы дальше, а то, не ровен час, Борис вернется, и я не узнаю самого главного. Меня трясло, руки дрожали, и хоть я и была сама себе противна, а ничего не смогла с собой поделать. Через пару секунд я оказалась на странице «семейное положение».

«Вот и все!» – сказал мне внутренний голос и замолчал. Наступила странная тишина. Я сидела над паспортом, позабыв о том, что надо прислушиваться к двери, и смотрела в окно. Раскрытый паспорт лежал у меня на коленях. Мне не хотелось вчитываться в штамп, который там имелся. В единственном числе. Пять лет назад отделом ЗАГСа нашего района был зарегистрирован брак Бориса и гражданки Зои Александровны Дмитриевой, какого-то там (на десять лет больше, чем у меня) года рождения. Мадам Аверина наличествовала и без меня. Штампа о разводе не было! Шли минуты. Шли, шли, шли… Я вспоминала Андрея, вспоминала, как он улыбался, когда мы встречались. Как он любил меня, как встречал из института и вез в ресторанчики. Как обещал мне все, чего я только не пожелаю. Он, по крайней мере, хотя бы что-то мне обещал. А Борис… Борис ничего не обещал. Но не потому, что такой честный и старается уберечь меня от преждевременных ожиданий, а потому, что точно знает, для чего я ему и зачем. По каким-то непонятным для меня причинам я подхожу только для длительных сексуальных встреч на свободной от жены территории. И не больше. И Борис, как бы он ни выглядел надежно и правильно, такой же, как и все. Борис… Даже от одного его имени мне стало невыносимо больно. Тут раздался звук поворачивающегося в замке ключа. Я попыталась было запихнуть паспорт обратно в карман, но перенервничала и не успела. А потому я просто швырнула его на диван и выскочила в прихожую.

Борис, спокойный и довольный, стоял и снимал свои дорогие ботинки. Мороженое (мое любимое) лежало рядом на тумбочке.

– Почему ты мне врал? – задыхаясь от желания немедленно разреветься, спросила я. Голос прозвучал тихо-тихо.

– Я? В чем? – оторопел Борис.

– Ты же женат! – всхлипнула я. – Ты такой же, как и он!

– Кто он? – возмущенно посмотрел на меня Борис. Меня трясло, и я уже начинала потихоньку истерить. – Что ты несешь?!

– Как Андрей! Ты совсем как Андрей!

– С чего ты взяла? – посмотрел на меня отвратительно честными глазами Борис. Мой Борис! Смешно! Он такой же мой, как и луна на небе. – Я не понимаю, что с тобой?

– Ах, ты не понимаешь?! – захохотала я. – И может, ты мне про развод расскажешь? Как ты свободен и одинок!

– Не собираюсь я тебе ничего рассказывать. Что хотел, я уже рассказал.

– Соврал! Что хотел, ты уже соврал! – орала я сквозь слезы.

– Ни в коем разе, – уверенно заявил Борис и прошел в комнату.

– Хватит делать из меня дуру, – закричала я и бросилась к вешалке с курткой.

Борис, по моим ощущениям, должен был погнаться за мной и попытаться остановить. Я как могла медленно надевала одежду, сознательно не попадая в рукава, но Борис не шел. Тогда я остановилась и заглянула в комнату. Борис стоял и держал в руках паспорт. Он поднял на меня свои спокойные и равнодушные глаза.

– Все посмотрела?

– Все! – гордо сказала я, хотя мне стало так стыдно, как никогда в жизни.

– И молодец. Это тебе, наверное, Света подсказала. Ну, с ней и трахайся. До свидания!

– Как ты можешь! – вдруг испугалась я. Варианта, что он вот так спокойно меня отпустит, я в голове не держала. – Я же тебя люблю.

– Это твоя проблема. На черта мне нужна женщина, которая лазит по моим карманам и проверяет мои слова.

– Но ведь это же безумие! Ты женат! Зачем ты врал? – билась я в конвульсиях.

Представить себе, что я больше никогда-никогда не увижу его, я не могла. Неужели я буду снова искать каких-то несуществующих принцев, которые за здорово живешь предложат мне руку, сердце и семейный капитал? Эта мысль привела меня в состояние, близкое к помешательству. Мне никто не нужен. И даже этот самый штамп в паспорте – он мне тоже не нужен. Если бы Борис сказал мне хоть слово про то, что я все не так поняла, я бы поверила во что угодно и поклялась никогда не делать ничего подобного. Ни к чему никогда не притронуться и пальцем. Я бы рассказала, что уже через секунду я жалела о том, что сделала.

– Я не буду ничего тебе объяснять. И оправдываться не собираюсь. Ты узнала то, что хотела? Узнала. Я подлец. Можешь уходить.

– Я… Я…

Мне захотелось кричать, что я не хочу. Но вместо этого Борис (как всегда заботливый и галантный Борис) помог мне попасть руками в рукава куртки, довел до прихожей и выставил за дверь. Все это заняло не больше минуты. Действительно, моя жизнь вдруг ни с того ни с сего взяла и развалилась на «до» и «после». И сделать с этим было ничего нельзя. Борис остался с той стороны двери, наверняка пожал плечами и пошел ставить чайник. Была Нюта и сплыла. Найдутся и другие. А я стояла с этой стороны, наблюдая, как медленно поднимается и опускается лифт. Туда-сюда. Туда-сюда. Мне страшно захотелось нарушить все инструкции и вылететь в шахту лифта, чтобы он прикрыл меня своей стальной невообразимой массой. И чтобы Борис понял, что я на самом деле совсем не хотела ни на чем его ловить и вообще ничего другого не хочу, кроме как сидеть голой на его ковре и слушать его неторопливую размеренную речь. Мысль о том, что этого больше не будет никогда, убивала меня гораздо больнее, чем если бы это и в самом деле сделал какой-то там лифт.

Глава 4

Панацея от всех болезней

Жизнь прожить – не поле перейти. Так любила говорить моя бабушка, которая жила так далеко, что я видела ее только летом, да и то только в раннем детстве, когда требовалось обеспечить мне и Ларику полноценный деревенский отдых. У бабушки был домик в деревне, который мало чем напоминал рафинированную избушку из рекламного ролика. Маленький пятистенок, до которого надо было сначала сутки трястись в поезде дальнего следования, а затем еще тащиться на рейсовом автобусе в бог знает какую глушь, отличался уютом и самобытностью. Посреди большой комнаты стояла русская печь. За дверью сени, одной стороной граничившие с хлевом, где мычала корова. В хлеву было тепло и душно, пахло сеном и еще чем-то чуждым для нас, городских жителей. Когда мы были детьми, то обожали ездить к маминой маме. Там под гудение русской печи мы до полуночи слушали бабулины рассказы про мамино детство и юность, про то, как она встретила папу, служившего в какой-то неподалеку расположенной части, и как покинула этот затерянный край. Потом, когда мы с Лариком стали постарше, лесные чудеса перестали манить нас к себе, а городские джунгли полностью покорили наше сознание. Компьютеры, телевизоры, супермаркеты. С бабушкой мы потом только переписывались. Причем в основном мама. А мы ограничивались короткими приветами и пожеланиями здоровья. В тот день, когда я оказалась по другую сторону баррикады, то есть на лестничной площадке перед дверью Бориса Аверина, мне вдруг до ломоты в костях захотелось оказаться в этом маленьком покосившемся домике. Забраться на печку и забыться. Перестать страдать, заставить сердце молчать. Так, помимо моих глупых слов и опрометчивых поступков, между нами с Борисом встала бы стена из многих километров густого, непроходимого леса. А это был бы повод выкинуть из головы всю мою непутевую городскую жизнь. Но бабушки уже несколько лет как не было в живых, дом продали, и мне некуда было поехать, чтобы сделать вид, будто ничего не произошло. Я медленно, словно бы в бессознательном состоянии, прошла весь путь от Борисова дома до своего. А это, между прочим, верные полчаса. И все прокручивала, прокручивала этот наш с ним последний разговор. Что я сказала не так? Что можно было бы сказать иначе? Как можно было бы поступить, чтобы все-таки убедить его в том, что мне надо остаться? Стоило ли звонить в его дверь как сумасшедшей или я правильно поступила, что просто спустилась по лестнице вниз, ничем его не потревожив? Проявила гордость. Зачем? Теперь мне со всей очевидностью казалось, что надо было звонить, не отрывая пальцев от звонка. И на всякий случай долбить по двери ногами. Правда, неизвестно, открыл бы мне Борис, его выдержке всегда можно было позавидовать.

– Вряд ли! – сказала я сама себе. – Не открыл бы.

– Как ты можешь так унижаться! – сказала мне Света, едва только услышала о том, что произошло.

– Но понимаешь, ведь без него мне вообще все равно, унижаюсь я или нет, – жалко оправдывалась я.

– Немедленно прекрати! Уважение к себе прежде всего! У тебя таких, как он, будет еще сотня, – уверенно заявила она.

Я усомнилась.

– Сотня?

– Ну, сотня не сотня, но таких полным-полно по Москве ходит.

– Хорошо, но что мне делать прямо сейчас? – спросила я.

– А чего тебе хочется? – внимательно осмотрела меня она.

Я бы могла ей честно сказать, что мне страстно хочется пасть смертью храбрых где-нибудь у Бориса на глазах. Так, чтобы он подбежал ко мне и поднял бы меня, упавшую без сил, с земли. А я перед смертью сказала бы ему тихим шепотом:

– Я действительно тебя любила. Поверь мне!

– Я тебе верю. Только не умирай! Я тоже тебя люблю! – кричал бы Борис, но было бы уже поздно. Я бы откинулась назад, и огонь в моих глазах потух бы навсегда… Вот тогда бы он понял, кого потерял. Но все это было как-то не по-нашему, не по-феминистски…

– Хочется побыстрее все забыть, – ляпнула я, и, хотя это была очевидная ложь, Света мне поверила. Или сделала вид, что поверила.

– Тогда лучшее для тебя лекарство – это работа! – убедительно кивнула она. – Уйди в работу с головой.

– Но как, если я и так уже завалена ею? – возразила я.

– Ничего. Пусть тебе поручат еще какой-нибудь проект, – предложила Света.

– Проект? – задумалась я. – Никто мне ничего не поручит. Глупости все это.

– Тогда надо придумать проект самой, – строго посмотрела на меня Светлана.

Я задумалась. Все, что мне хотелось сейчас придумывать, необъяснимым образом обязательно касалось способов, средств и методов возвращения Бориса. И если вариант героической, трогательной смерти на его руках даже и мне самой казался неприемлемым (из-за его бесперспективности, так как я не владела техникой воскрешения усопших), то идеи о вооруженном нападении на офис Бориса, где я выступала в роли спасателя-Зорро, или встречи через много лет, когда он узнает, что я родила ему дочь, которую он не видел и о которой не знал, мне казались вполне хорошими. Вот только кто ж ограбит офис на режимной территории СМИ? И как мне умудриться родить ему дочь?

– Хорошо, попробую что-нибудь придумать, – улыбнулась я Свете, пытаясь прикрыть улыбкой свои гнусные упаднические мысли.

Но на самом деле мне не хотелось думать даже о том, о чем думать было надо. О викторине, об исторических эротических вопросах, о костюмах, о мизансценах и декорациях.

– Что с тобой? Ты сама не своя, – ругал меня Гошка. Девушка, которая могла бы пахать, но вместо этого только смотрит в окно, за которым ничего нет (потому что окно завешено черным бархатом), всячески его раздражала.

– Я своя. А что? – пыталась я включиться. – Процесс-то идет.

– Процесс-то идет в задницу, потому что у тебя башка ерундой забита, – отрезал Гошка.

Тогда я попыталась разреветься прямо на рабочем месте. Интересно, что слезы имеют на мужчин воздействие не хуже соляной кислоты. Они на все готовы, чтобы только прекратил литься поток ядовитой, на их взгляд, жидкости. Гошка оторопело уставился на меня и проглотил все свои упреки разом.

– Может, выпьешь? – спросил меня Славик. Что мне показалось очень странным, потому что за мою уже весьма длительную историю пребывания в его студии мне никто и никогда не наливал. Считалось, что каждому свое. Кто-то работает, кто-то пьет. Причем не надо думать, что пьют те, кто хуже. У нас дело обстояло как раз наоборот. Никто не оспаривал существующий порядок. Не стоит менять то, что уже сложилось.

– Выпью, – с готовностью согласилась я.

Помимо чисто медицинского эффекта, это было признание меня как члена коллектива, как творческой личности. Выпить – это удел одаренных, которым нужны силы для подпитки своего таланта.

– Вот и славненько, – крякнул от удовольствия Славик. – Понеслось.

– Угу, – кивнула я, размазав остатки слез по лицу.

И дальше действительно понеслось. Мы обсудили особенности нашего шоу. На их обсуждение было израсходовано все сухое вино. Потом мы занялись проработкой перспектив. Армянский коньяк помог нам достигнуть консенсуса. А под водку, которую мы нашли в заначке звукооператоров, мы разработали примерный скелет еще пяти выпусков викторины. Мы были страшно довольны собой. Мы любили друг друга. Нам было хорошо вместе. Потом стало плохо. По отдельности.

– Как можно так опуститься? – вопрошала Светлана, когда я утром умоляла ее дать мне пива. – Ты же не пьешь!

– Я? Теперь пью. Меня повысили, – устало пояснила я и потянулась лбом к окну. Окно было единственным относительно прохладным предметом.

– Повысили? – не поняла подруга. Еще бы, куда там. Такое мог понять только тот, кто работал в нашей безумной команде.

Самое смешное, что все, что мы вчера наплели в нашем пьяном бреду, было поднято из недр помойки, тщательно оценено, отсортировано и отдано мне на доработку. Как только я пришла в себя и смогла снова претендовать на звание человека в здравом рассудке. Оказалось, что мы неведомым образом выдали на-гора немало свеженьких идей.

– О, а это вообще не про викторину, – показала я на несколько испещренных в хаотическом порядке листков бумаги.

– А про что? – полюбопытствовал Славик, с интересом заглядывая мне через плечо.

– Ты ничего не помнишь? – уточнила я.

– Не-а, – вежливо помотал головой Славик. И спасибо ему на том, потому что помнить было в общем-то нечего. У меня остались только смутные воспоминания о позорном моменте, когда я, опрокидывая в себя стопку за стопкой, лила крокодиловы слезы о потерянной любви прямо на Гошкино плечо и взывала к Славику:

– Сделай что-нибудь, я не могу его видеть! – рыдала я.

– Не можешь? В чем тогда проблема? Ты же его и не видишь! – пьяно удивлялся он.

Еще бы, разве может понять мужчина женщину. Да, я его не вижу. Но ведь могу! Мы работаем в одном здании, всякое может случиться. Столкнемся случайно, например. Совершенно случайно! Ну и что, что разные входы, этажи и секции. Могу я случайно оказаться на его этаже? Конечно, могу.

– Я хочу, чтобы нас разделяли моря и леса. Раз моя бедная бабушка умерла, я уже не могу надеяться на ее помощь.

– Сочувствую, – поднял рюмку Гошка, явно намекая на готовность помянуть.

– Это было лет десять назад, – горестно делилась я.

Никого это не смутило.

– Тогда выпьем стоя, – поддержал Гошку Славик.

Мы выпили за бабушку. Потом выпили за здоровье живых. Потом за маму, за брата (чтобы он поскорее женился и перестал торчать в нашей квартире, критикуя гениальную сестру, то есть меня). За папу и, наконец, за дедушку по папиной линии, за его героическое прошлое.

Тут Гошку осенила идея, и он предложил мне снять фильм об этом самом прошлом.

– Зачем? – удивилась я.

– Ну, тогда ты будешь снимать по местам боевой славы.

– И? – спросила я, покачиваясь, как осина на ветру.

– И тебе придется уехать на эти самые места этой боевой славы! Подальше от твоего женатого подонка.

– О! – кивнула я. – Только он не подонок.

– Не важно, – медленно помахал пальцем Гошка.

Потом мы пели «Врагу не сдается наш гордый варяг» и писали идеи для съемок шокирующего документального фильма о моем дедуле.

– И о том, как его образ навсегда сломал жизнь его сыну, – предлагал эпатажник Славка.

– Папе? – удивлялась я.

– Ну, ты сама говорила, что папа всю жизнь стремился быть похожим на дедушку. Вдруг из-за этого он не стал великим ученым? Комплекс неполноценности – вот тема передачи, – невинными глазами (скошенными в разные стороны от количества выпитого) посмотрел на меня Славка.

Вот результаты этого диалога я сейчас и держала в трясущихся (от похмелья) руках. Мятые листы с перечислением всех боевых побед деда, всех небоевых поражений отца. Между ними стояли стрелки, так мы пытались проследить папины комплексы. Например, связка «дедушка участвовал в сражении и победил» – «папа снова остался без звания», говорила о том, что именно этот дедушкин поход заранее породил в моем папе неудачника.

– Бред. Это можно выкинуть, – вяло и апатично отреагировал Славик, когда я предъявила ему результаты нашего пьяного труда.

– Я не спорю, бред, – покорно согласилась я. – Но у меня нет иного шанса уехать отсюда, кроме как снять весь этот бред.

– Тогда у тебя нет ни единого шанса уехать отсюда! – отрезал Славик и поджег лист с режиссерскими находками. Потом он от него прикурил и бросил горящий листок в урну, а я пошла доделывать очередную серию викторины, от которой меня уже порядком тошнило. Меня волновало другое. Я боялась, что не выдержу и сегодня же отправлюсь к Борису и буду валяться у него в ногах, вымаливая прощение.

– А что, есть такое желание? – с интересом посмотрела на меня Света.

– О да! – призналась я.

– Так ты, значит, в миллиметре от того, чтобы натворить глупостей! – констатировала она.

Я не спорила.

– Но так я тоже больше не могу. Если я не смогу с ним помириться, мне придется объявлять голодовку около его кабинета. Из чувства протеста.

– Господи, что за глупости! Найди себе другого. Клин клином надо вышибать! – утверждала она.

– Не хочу я никого, – нудела я. – Хочу Бориса.

– Все хотят Бориса, а ты купи слона, – дразнилась Света.

– У меня все равно никого нет, – парировала я.

– Никого не быть не может, – отрицала она. – Значит, плохо присматривалась.

– Да что ты. И кого же я не заметила? – глумилась я, но, как выяснилось, зря. Оказалось, что если действительно хорошо покопаться, то можно и найти этот самый клин. Ничего невозможного.

– Петечка! – радостно воскликнула я.

Его кандидатура была однозначно одобрена в качестве клина по трем причинам.

– Ты его любишь? – спросила Света, разглядывая фотографию.

– Нет, – с готовностью ответила я.

– Прекрасно, – удовлетворенно кивнула Света.

Это была первая причина. Вторая была в том, что Петечка был далеко не урод. То есть вполне ничего себе привлекательный молодой человек, что должно было примирить меня с действительностью, когда мне придется на практике вышибать клин. И, наконец, третьей причиной было его холостое положение и немедленная готовность продолжить наши еще в институте начатые отношения.

– Встретимся? – только и успела спросить его я.

– Конечно! – радостно отреагировал Петечка.

И вот буквально через несколько дней мы с Петечкой уже деловито целовались на моем диване. Петечка сразу сориентировался, что в моем биополе по неизвестным причинам наблюдается существенный пробой. И тут же им воспользовался. Петьку не интересовало, почему это я готова упасть в его объятия после стольких лет сопротивления неизбежному. Его интересовала только эта самая возможность.

– Я всегда знал, что настанет мой день! – выдал он, когда я судорожно пыталась уклониться от этого пресловутого вышибания клина клином.

– Конечно. Но тебе не кажется, что мы слишком форсируем события? – попыталась я отвертеться.

– А тебе не кажется, что мы достаточно уже знакомы, чтобы поспешить? – ехидно поинтересовался он.

Я поникла. Петька был прав, а я, как всегда, просто пыталась плыть против течения.

Мы принялись целоваться дальше. Я все ждала, что клин наконец вышибется и я смогу освободиться от горестной необходимости видеть Петечкино красивое, но совершенно ненужное мне лицо, как случилось неизбежное.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил меня Петечка, и все сразу очень-очень усложнилось. Потому что, как ни крути, я не могла ответить на его предложение отказом вот так сразу. Даже после некоторого раздумья я тоже колебалась.

На стороне «за» было Светино мнение.

– Соглашайся не задумываясь. По крайней мере, ты не останешься старой девой. Он же нормальный обеспеченный парень, не урод. Родишь ребенка!

– Я не хочу от него ребенка, – вяло отмахнулась я.

Еще на стороне «за» был тот факт, что нас с Петечкой связывает старая дружба и он никогда не сможет ранить меня или обидеть. Я к нему равнодушна, мне с ним не противно. И потом, когда Борис вдруг случайно узнает от кого-нибудь, что я вышла замуж, ему будет больно. Может, не очень сильно, совсем чуть-чуть, но будет. Это был главный аргумент «за».

– Да брось, как он узнает? – лила на меня скепсис Светлана.

– Ну, это уж я как-нибудь устрою! – закусив губу, ляпнула я.

В общем, если коснуться стороны «против», то там было мало чего. Только то, что я Петечку не люблю, но это очень спорный для брака минус, так что через некоторое время я решилась и сказала Петечке «да».

– Правда? – с замиранием сердца переспросил он.

– Правда. Только сначала ты должен мне объяснить, почему ты так быстро сделал мне предложение, – решила я выяснить для себя кое-что непонятное.

– А что, это тебя удивляет?

– Ну, обычно мужики только и делают, что носятся со своей независимостью, а ты готов ее мне подарить на блюдечке с голубой каемочкой.

– Потому что я тебя люблю, – искренне сказал Петечка. – Другой причины нет.

– Тогда поехали в ЗАГС, – вздохнула я.

Но почему-то, несмотря на проникновенный тон Петечки, я не слишком-то ему верила. Я просто не хотела верить, что все это происходит наяву.

– Любая девушка хочет выйти замуж. Ты должна быть счастлива, что тебе мешает? – глубоко затягиваясь, интересовался Гошка.

– Ну, я-то хотела замуж за другого! – пыталась я достучаться до его циничной натуры.

– Подумаешь! – пожал он плечами. – Через пару лет после свадьбы, в принципе, все равно, кто храпит рядом.

– Ужасно! – поразилась я. – Почему ты так говоришь. А как же любовь?

– Слушай, я не спец по сказочкам. Это ты к Лере сходи, – отмахнулся от меня Гошка.

В общем, отношение к происходящему проявили все. Даже мама. На мое радостное сообщение, что я скоро выйду замуж, она сказала:

– За кого? За Петьку? Зачем тебе это надо?

– Как так? Я хочу создать семью, – удивилась я. Уж за то, что мама будет на седьмом небе от счастья, я была спокойна. Оказывается, зря.

– Семью создают с любовью. А у тебя это блажь какая-то, – уверенно изрекла она.

– Все, что бы я ни делала, всю жизнь ты называешь блажью, – возмутилась я.

– И это – самая большая и самая глупая блажь из всех, что ты затевала, – насупилась мама и принялась демонстративно вытирать полотенцем тарелки.

– Я сделаю все, чтобы ваша дочь была счастлива, – неуверенно пообещал Петечка маме с папой, которые смотрели на него как чета графов, которые готовятся принять в свои родственники свинопаса.

– Надеемся, что, по крайней мере, ты не сделаешь ее несчастной, – выдала мама.

И все мы начали готовиться к свадьбе. Потому что если даже молодая невеста (ха-ха, неужели это про меня?) и ее мать не очень-то сильно любят жениха, то уж свадьбу любят все. Мы подали заявление в ЗАГС, а я напряженно и безо всякого удовольствия продолжала выбивать клин клином, хотя эти телодвижения помогали мне как-то слабо.

– Что-то не так? – волновался Петечка, глядя на мое отрешенное лицо.

– Все в порядке, – старательно врала я. Но каждый раз, когда ко мне прикасался мой будущий супруг, меня охватывало странное двойственное чувство. С одной стороны, я так давно уже знала Петечку и так много всего с ним вместе пережила, что появлялось странное ощущение, что я лежу рядом с близким родственником, практически с братом. А с другой стороны, я не могла забыть Бориса. Каждый раз каждый поцелуй вызывал во мне его образ, словно бы я не вышибала клин клином, а только загоняла его себе в сердце все глубже и глубже. Этакий осиновый кол от любви.

– После свадьбы все изменится, – гарантировала Света.

– Ты уверена? – растерянно смотрела я на все происходящее. И чем ближе подходила дата свадьбы, тем меньше уверенности в ее целесообразности я испытывала.

За неделю до свадьбы я уже просто молила всевышнего, чтобы он послал чудо и расстроил мне всю малину. Ведь он – всевышний – всесилен и уж точно может сделать такую мелочь, как срыв одной-единственной свадьбы.

Я работала как заведенная, чтобы не думать о свадьбе, а свадьба приближалась, как бы я ни работала.

– Сколько же ты торчишь на этой работе! – возмущался Петечка, для которого каждая моя задержка была только отмазкой. Он как-то не мог поверить, что мне действительно интересно заниматься «всей этой телевизионной мишурой». Что, кстати, довольно сильно меня раздражало.

– Я люблю свое дело! – пыталась я возражать, когда Петечка являлся в студию в семь часов и начинал всем доказывать, что мой рабочий день согласно трудовому законодательству окончился еще час назад.

– Он прав! Ты любишь любое дело, все подряд, только чтобы чем-то заниматься и ни о чем не думать, – поддерживала его Света, если она по каким-то неизвестным науке причинам еще была на работе. Потому что Света как раз относилась к тем, кто в шесть ноль-ноль выключает компьютер и отбывает домой, выбрасывая из головы все рабочие моменты.

– А ты любишь командовать! – защищалась я от Петечки, но все потихоньку привыкли, что я покорно отбываю в его обществе домой и что сделать с этим ничего нельзя. Все-таки будущий муж!

Именно так мы и шли с ним в тот день по коридору телецентра, и ничего не предвещало бури. Мы вошли в лифт, я спокойно обдумывала, как бы мне отвертеться от сидения дома, и уже склонялась к тому, чтобы сделать вид, что страстно хочу посмотреть в кинотеатре фильм, название которого подсказала Лера. Мы вышли из лифта, Петечка шел рядом и без умолку трещал о том, как прошел его день в банке. Он, несмотря на полученное историко-архивное образование, нашел себя в банковском деле и дорос до управляющего филиалом. Он сидел целый день в кабинете и перебирал бумажки. (На мой взгляд.) А на его взгляд, он делал какую-то жутко нужную и важную работу.

– Я не люблю командовать, – обиделся Петя. – Я просто хочу, чтобы ты отдыхала!

– Ну конечно! А я, может, и не устала, – злилась я, пиная по ходу движения какой-то комок бумаги.

– Давай не будем спорить. Чем бы ты хотела заняться?

– Ничем! – капризно дергала я плечами.

– Здравствуй, Нюта, – раздался вдруг голос Бориса. Как всегда, из-за спины.

Я дернулась всем телом и уставилась на него. Он стоял около гардероба и смотрел на меня. Своим непроницаемым спокойным взглядом. Такой же, как и несколько месяцев назад.

– Здравствуйте, – негромко, но с вызовом сказал Петечка, пытаясь переключить внимание Бориса на себя. Но тот как приклеенный напряженно всматривался в мое лицо. Совсем как когда-то. Я почувствовала, как краска заливает меня до самых кончиков ушей, а гормон страха и еще чего-то сильного и ужасного заполняет всю мою кровеносную систему.

– Может, ты нас познакомишь? – с таким же вызовом спросил меня Борис.

Я попыталась стряхнуть оцепенение.

– Это Борис, а это Петр, – выдавила я и подавленно замолчала.

За прошедшее время я уже привыкла, что Борис – это какая-то прошлая боль, пусть и большая, пусть и не забытая, не ушедшая, а только запрятанная где-то глубоко внутри. Но то, что он, как и раньше, ходит, одевается в странные пижонские наряды и уверен в себе более чем в ком-либо, – это было невозможно вынести.

– Очень приятно, – выдавил из себя Петечка, потому что знал, кто такой Борис. Потому что было время, когда я все уши ему прожужжала о Борисе.

– Взаимно, – холодно улыбнулся Борис. – Как поживаешь, Нюта?

– Спасибо, а ты как? Все неплохо? – сделала я непринужденное (как мне казалось) лицо.

– Прелестно. А ты отлично выглядишь! – как ни в чем не бывало отвесил мне комплимент Борис.

Во мне вдруг начало подниматься бешенство. Как он может так говорить со мной после всего того, что было!

– А как поживает твоя жена? – в ярости спросила я.

– Прекрасно, просто прекрасно, – любезно удовлетворил он мое любопытство.

– А это – мой жених! – выпалила я, глядя с наигранной нежностью на Петечку. Тот тут же выказал готовность мне подыграть и обнял меня за плечи. Борис в изумлении посмотрел на его руку. Потом перевел взгляд на меня.

– И когда же состоится сие знаменательное событие?

– Через неделю! – гордо ответила я.

– Мои поздравления. Рад, что ты нашла того, кто тебя достоин, – справившись с собой, галантно сказал Борис и совсем как когда-то подал мне куртку. Затем отвернулся и пошел к выходу. А я осталась стоять. Хотя больше всего на свете мне хотелось бежать за ним и просить, чтобы он меня простил.

Глава 5

Клуб, в который меня не взяли

Что имеем – не храним, потерявши плачем. Еще одна прописная истина из арсенала моей мамочки. Впервые я прочувствовала эти поистине глубокие слова лет в четырнадцать-пятнадцать, когда потеряла свою единственную подругу детства. У меня вообще-то с подругами всегда был некоторый необъяснимый напряг, они не уживались рядом со мной, как не растут грибы на асфальте. Вот мальчишки – это да. С ними у меня был контакт, как у ступеней космической ракеты. И все-таки было много такого, о чем с мальчишками не поговоришь. С ними как-то больше носишься, стреляешь из самодельного нагана, ищешь партизан. А вот душевно поговорить, помечтать, глядя на звезды, попытаться угадывать мысли друг друга – это все не с ними. Это все с ней, с Ленкой. Она была молчаливой, но в ее присутствии я могла трепаться часами. Она не была красавицей, но мы заворачивались в комбинации или синтетические занавески и чувствовали себя принцессами. Разве можно почувствовать себя принцессой рядом с чумазым мальчишкой? В общем, жили мы с Ленкой душа в душу, пока не разошлись. Случилось это совершенно незаметным образом, и даже нельзя назвать точный момент, когда рухнула наша многолетняя душевная связь. Скорее можно определить период. Между второй четвертью пятого класса и первой шестого. В этот промежуток. Смешное слово – промежуток. Промеж каких-то уток. Это моя бабуля любила говорить «в этот промежуток». Она, как нормальный член голодного послевоенного общества, была помешана на еде. Душевные треволнения, поиски истины, нравственные метания почитались ею за мелочи. А вот испортить желудок – это было самое страшное преступление, которое только и можно было вообразить. В борьбе за здоровое пищеварение все средства были хороши и не жаль было никаких сил. Бабуся любовно взращивала помидоры, огурцы и всякие там кабачки-патиссоны, гневно выдирая из земли малейшие (даже виртуальные) признаки сорняков. Она растила кур, с благоговением собирая перепачканные в помете яички, и потчевала ими нас с Лариком каждое утро.

– Не буду, не хочу, гадость! – стонали мы, с отвращением уворачиваясь от очередной порции здоровья и сил.

– Вот смотри, испортишь желудок! – гневалась бабуля и сокрушенно уносила яйца в холодильник.

Вторым по тяжести преступлением у нее шло опоздание на обед. Интересно, что в остальном житье-бытье на деревенских просторах являло собой образец безалаберного и безответственного отношения старших к младшим. Иными словами, присмотра за нами не было ровным счетом никакого, в связи с чем мы умудрялись влезать в совершенно немыслимые переделки. Но с половины второго до двух были обязаны явиться на обед.

– В этот промежуток! – каждый божий день кричала нам вслед бабулечка.

– Хорошо! – отмахивались мы и шли откапывать примеченную в лесу мину времен Великой Отечественной.

В промежуток между половиной второго и двумя часами мы стояли перед бабулей как лист перед травою, даже если нашелся целый склад этих самых мин. Потому что в случае опоздания бабуля взорвалась бы куда страшнее. Но в целом такого рода контроль устраивал нас всех более чем. Эта казацкая вольница была недоступна нам с Лариком в городе, где нас выпускали гулять в парк по часам. И потом, где в городе возьмешь старые окопы и заболоченные речки? Так что эти бабушкины «промежутки» мы переносили легко и без излишней трагичности. А вот промежуток, в котором состоялась потеря подруги, был не так быстр и очевиден.

Промежуток длился чуть ли не год и состоял из одной зимы, одной весны и одного лета, в течение которого я была уверена, что все в порядке. Столько лет ведь мы разлучались на каникулах, и это ни разу не создало нам проблем. И, наконец, одной осени, в процессе которой стало окончательно ясно, что порядка никакого нет. Осень, когда мы с Ленкой неожиданно стали проходить мимо друг друга, даже не здороваясь.

Да что там здороваться, мы даже не кивали друг другу. Чужие люди, да и только. Как так получилось? А кто ж его знает. Я ведь тоже не поворачивалась, не кивала и не здоровалась. Наверное, в какой-то момент я предала ее. Думаю, что предала. Вернее, не столько предала, сколько изменила. Стала все меньше времени проводить с ней, все больше с другими, старшими девочками, которые учили меня быть взрослой. Они говорили:

– Что ты носишь эти уродские колготки?

– А что в них уродского? – удивлялась я, но через какое-то короткое время понимала, что да, колготки уродские, и переставала их носить.

А Ленка нет. Ленка не покупала тонкие капроновые колготки, потому что они были слишком дороги. Я предлагала ей свои, но она не брала. Она была гордой. К сожалению. Она предпочитала просто больше не гулять вместе со мной по улицам. Так мы стали меньше проводить времени вместе. Потом я начала краситься, потом заинтересовалась женскими журналами, где обсуждалось уже на профессиональном уровне, что можно делать, носить и думать, а что нет. Ленка в это время занималась совсем другими вещами. Она увлеклась лошадьми и круглыми сутками обихаживала их на конюшне в пригороде. От нее всегда пахло стружками и еще чем-то похожим на бабулин хлев. Потом я страдала от скуки, потому что не поступила с первого раза в институт, а Ленка уже несколько лет как училась в ветеринарном училище. Мы не созванивались. Дружба, без которой, казалось, невозможно было обойтись, рассыпалась сама собой без единого выстрела. Зачахла, как цветок без полива. И мне до сих пор кажется, что если бы я делала больше, чем я делала (а я практически ничего не делала), мы могли бы быть вместе долгие годы. И это бы меня радовало гораздо больше. Потому что сейчас, после того как я официально готовилась вступить в брак с Петечкой, мне больше всего на свете хотелось, чтобы рядом со мной посидела и помолчала она, Ленка.

– И что мне делать? – спросила я у нее.

Она бы улыбнулась, пожала плечами, а потом бы я принялась трещать без умолку о том, что я чувствую, чего мне хочется (и кого), а чего мне не хочется совершенно (и кого).

– Что хочешь, то и делай. А на других наплюй – это же твоя жизнь, – подвела бы Ленка итог.

И тогда бы я с чистой совестью такого бы нагородила! Ой, чего бы я нагородила! Боюсь даже представить, но замужем бы я точно не оказалась. Однако обломись. Никто мне этого не скажет. Ленку я не видела много лет, а Света единственная женщина, с которой я сейчас имела возможность посоветоваться и просто поговорить, говорила и советовала ровно обратное тому, что я хотела слышать. И вообще, мне, может, всего и надо было, что самой потрещать. Я сама для себя проговорила, разложила бы все по полочкам, навела чистоту и ясность в голове, а потом просто сделала бы все, что душа пожелает. А со Светой мне приходилось больше молчать и слушать. Рассудительная, здравомыслящая Света не давала мне и слова вставить.

– Это нелепая случайность. Ты не должна придавать ей значения, – отрезала она, когда я рассказала о встрече с Борисом.

– Но вдруг это не просто так! Вдруг это был знак. Ведь я могла бы и вовсе не встретить его до свадьбы, – слабо оправдывалась я.

– Какой на фиг знак? Он просто оказался не в том месте не в то время. Ничего удивительного! – Света изо всех сил делала вид, что напрягаться не от чего.

– Да? – огорчалась я. – Но все же мне не хочется выходить замуж за Петю. С Борисом все кончено, особенно теперь, когда он видел, что у меня есть другой, но зачем мне портить Пете жизнь? Какая из меня жена? Я даже пельмени плохо варю.

– И что? Лучше портить жизнь себе? Петя – отличная партия. Работает, тебя любит до умопомрачения, заботливый, рассудительный.

– Прямо как ты, – вдруг ляпнула я.

А что? Они, правда, похожи, ведь и тот, и другая свято верят в то, что лучше меня знают, что для меня лучше.

– Значит, так. Я вижу, что тебя нельзя оставлять одну ни на минуту! Так что я и не буду совершать такой глупости. Я перееду до свадьбы к тебе, – заявила вдруг Света.

– Что?! – ахнула я. Что это происходит, люди добрые?

– То. Или даже лучше, чтобы ты переехала ко мне. Так будет надежнее. Всего-то осталась неделя. Так, сегодня после работы будем собираться!

Я зажмурилась и попыталась скинуть с себя наваждение. Что-то во всем этом было неправильное.

– Нет уж, – грубо одернула я ее. – Жить я никуда не перееду. Спасибо, конечно, но… я как-нибудь сама.

– Почему? Я же только хочу тебе помочь, – немедленно обиделась Света.

Она отвернулась от меня и принялась судорожно искать салфетку, чтобы вытереть глаза. Я тут же испытала муки совести, что обидела единственную подругу. Потерять ее, как когда-то я упустила Ленку? Ни за что!

– Ну, что ты, не надо, не плачь.

– Я не плачу, – всхлипнула Света и промокнула глаза.

– Я же вижу. Зачем ты так из-за меня переживаешь? Не стоит, – утешала я ее.

– Нет, стоит. Ты сейчас глупостей наваляешь, а я потом себе этого не прощу, – с излишней патетикой заявила Светлана. И стала лихорадочно пилить пилкой ногти. Она делала вид, что не замечает меня, а на лицо поместила выражение всепонимания и всепрощения. Но я, если сказать честно, сидела и чувствовала себя распоследней дрянью. И чем больше Света пилила, тем больше я ею себя чувствовала. И, как и следовало ожидать, наконец сломалась.

– Если хочешь, я перееду к тебе, – пошла я на попятный. – Что, в конце концов, изменит одна неделя?

– Вот и умница, – более спокойным, чем я ожидала, тоном кивнула Света.

Вечер в кругу ее семьи меня подкосил. Она (семья) в полном составе прыгала, орала, бесилась и не давала моей голове выудить ни одной даже самой простенькой мысли типа «пойду попью чай». Ночь я провела как в бреду, потому что на диванчик, где меня положили спать, то и дело покушались. Диван стоял недалеко от холодильника, а в Светином доме, как оказалось, ночью вполне ничего себе едят и даже местами пьют. Сначала детишки лазали через меня то за соком, то за булочкой, то за колбасой.

– Ори на них, не стесняйся, – посоветовала мне Света. – А то от них и до утра не отделаешься.

Потом пришел усталый и мрачный муж.

– Кушать будешь? – залебезила Света. Этот лебезеж совершенно ей не шел, она лучше всего смотрелась в роли командира.

– Угу, – кивнул муж, и долго, очень долго на кухне гремели кастрюлями, чашками и стучали дверцей холодильника.

В результате уснула я только к утру, когда уже было пора вставать и шкандыбать на работу. Всю дорогу я безнадежно клевала носом, норовила заснуть на декорациях (совсем как когда я только начинала встречаться с Борисом).

– Арбайтен, Арбайтен! – орал неожиданно бодрый Славик. Что это ему не лежалось в анабиозе?! Не мог подождать со своей солнечной активностью, пока я не выберусь из цепких лап заботливой подруги? Так на тебе! Его неожиданно осенило каким-то новым проектом.

– Чего тебе надобно, старче? – грустно взывала к его совести Лера.

Я же сквозь сон пыталась въехать в то, чего Славик пытается затеять. Что-то у меня не стыковалось. Потому что Славик заявлял, что хочет предложить продюсерам не что иное, как передачу о братьях наших меньших.

– В мире животных? – попыталась я врубиться.

– Не знаю. Это отстой для буржуа, – лихорадочно разметая бумаги из своего стола, отмахивался Славик.

– А мне нравится, – обиделась Лера.

Я усмехнулась. Славик для всех был и оставался мастером похабно-эпатажного толка. Из любого начинания, даже самого невинного, он вылеплял нечто шокирующее, дикое. Он мог сделать авторскую программу про то, какая на свете работа самая грязная, для чего не постеснялся бы снять труд сантехников на передовой канализационного фронта. Мне стало даже интересно, что у него получится, если начать освещать зверушек.

– Я с тобой. Но пасаран! Говори, я тебе все сделаю, – пообещала я сквозь сон.

– Когда придумаю – скажу! – пообещал Славик и устало пошел пить с продюсерами на тему финансирования его гениальности.

Я же пыталась придумать, как избавиться от Светиной гостеприимности. После вчерашней ночи мне совершенно не улыбалось снова ехать в ее парк аттракционов. Но пришлось.

– Ты готова? – с легкостью перебросив сумочку через плечо, спросила Света в шесть ноль-ноль. Я дернулась от неожиданности, потому что у нас, можно сказать, только-только началась работа.

– Не-а. Я задержусь, – попыталась я сделать непринужденный вид. Будто не понимаю, о чем речь.

– А как ты потом до меня доедешь? – с интересом посмотрела на меня Света. Что и говорить, а притворяться я всегда умела плохо.

– А… как-нибудь, – отмахнулась я и стала сосредоточенно что-то набивать в компьютер. Мне совершенно, абсолютно, гарантированно не хотелось к Свете.

– Я тебя подожду, – сказала она и присела рядом.

Через час мы пили чай на ее кухне. А через еще день меня завез к ней Петечка, который полностью и целиком одобрял как саму Свету, так и ее влияние на меня. Когда мне удалось наконец вытрясти для себя право жить в собственном доме, до свадьбы оставался один день. Вернее, одна ночь, которую мне милостиво разрешили провести в своей кроватке. Напоследок. Я весь вечер бродила по дому, перебирала книги, пила кофе, сидела на балконе и рассматривала зеленеющее Строгино. Мне категорически не хотелось говорить ни о свадьбе, ни о переменах, ни о чем. Я отчаянно делала вид, что ничего, ровным счетом ничего не происходит.

– Ты его любишь? – наконец додумалась спросить у меня мама.

Нашла время! Накануне свадьбы, когда все уже готово.

– А что? – решила потянуть я волынку.

– Просто ты так нервничаешь.

– Разве не нормально, когда девушка нервничает перед свадьбой? – спросила я.

– Нормально, если она нервничает и счастлива, – въелась в меня мама.

– А я что? Я ничего. Я тоже счастлива, – поспешила запорошить я ей глаза.

– Мне почему-то так не кажется, – сказала проницательная мама.

Естественно, ведь она знала меня с детства и прекрасно понимала, что я за фрукт. И все мои номера и попытки выдать желаемое за действительное она всегда раскусывала на раз.

– Ну, а зачем тогда я буду тебя расстраивать своими рассказами? – резонно спросила я. – Что от этого изменится?

– А кто такой Борис? – вдруг нежданно-негаданно уставилась на меня мама.

У меня, что называется, все упало.

– А ты откуда знаешь? Светка растрепала? – ужаснулась я.

После истории с Андреем я молчала про Бориса как рыба. Мне попреков в собственной глупости, инфантильности и недальновидности хватило на всю жизнь. Поэтому я свято решила не оповещать родню о своих романах.

– Что растрепала? – не поняла мама.

– Про Бориса. И вообще, что ты это вдруг про него спросила? Он просто случайный прохожий, не больше, – притворилась я.

– Просто случайный? А почему ты так побледнела? – уставилась на меня мама.

Я пыталась сообразить. Откуда? Откуда она о нем знает? Впрочем, может, я все-таки в беспамятстве что-то и упоминала. По крайней мере, имя.

– Это я тебе рассказывала? – уточнила я.

Было что-то чудовищно неправильное в том, что накануне моей свадьбы кто-то вытащил этого кролика из шляпы. Я не была готова слушать, а тем более говорить о нем. Даже просто его имя причиняло мне боль. Это жестоко, в конце концов. Мало того, что мне придется пройти всю жизнь рука об руку с Петечкой, от которого меня воротило еще в институте, так еще и перед свадьбой настроение портят.

– Никто мне ничего не рассказывал, как и всегда. Вот так всю жизнь. У тебя что-то происходит, а я даже и не в курсе, – вдруг зачем-то пустила слезу мамуля.

– Мама! – крикнула я. – Мне сейчас не до твоих упреков. Откуда ты узнала про Бориса?

– Ну, сейчас это все уже не важно.

– Важно! – уже чуть ли не с истерикой понесла на нее я. – Ты что-то скрываешь.

– Да подумаешь! – вдруг не стала спорить со мной мама.

Я оторопела. Я так ляпнула, наугад. А что, она и правда что-то от меня скрывает?

– Нет уж, теперь ты мне все скажи! – разозлилась я.

Мама замолчала и стала медленно наливать себе чай, мешать в нем сахар, доливать холодной кипяченой водички, чтобы не было горячо. Я почти озверела, глядя на ее неторопливые движения. Наконец она вздохнула и огорошила меня:

– Он приходил сюда. Искал тебя.

– Приходил?! – ахнула я. – А почему не позвонил мне на мобильник?

– Я ничего не знаю. Кажется, он пытался найти тебя на работе, но Света…

– Что Света? – вдруг у меня замерло сердце.

– Ну, что-то она ему там сказала. И он пришел сюда.

– Что он хотел? – еле слышно прошептала я. Сердце же ухало так, что чуть ли не выскакивало из груди.

– Поговорить с тобой, – мама посмотрела на меня с вызовом. – Я ничего не знала. Мне казалось, так будет лучше. И Света тоже так считает. В конце концов, он же женат. Из этого ничего хорошего не выйдет.

– Но ты должна была мне сказать. – Я налила себе такого же чая, тоже размешала его и выпила одним махом. Я старалась не думать, потому что если начинать думать, то получалось, что Борис не выбросил меня из головы, когда выставил на лестницу. И что, возможно, простил, что я шарила по его карманам.

– Что он просил мне передать? – вяло спросила я. Мама смущенно опустила глаза.

– Чтобы ты ему позвонила.

– Понятно, – пожала плечами я.

Теперь ясно. Он меня наверняка ждал, а теперь считает, что я просто не пришла. И не позвонила. Проигнорировала его предложение поговорить. Господи, и что мне теперь делать?

– Деточка, у тебя завтра свадьба! – всплеснула руками мама. Она внимательно наблюдала за выражением моего лица. И оно ей не понравилось.

– Слушай, а почему бы вам со Светой не выйти замуж за Петечку? Ведь все остальное вы за меня сделали, – тоном любезной светской дамы полюбопытствовала я, аккуратно моя после себя чашку, что само по себе было не к добру.

– Не порти себе жизнь! – взвизгнула мама. – Он женат, ему только и надо, чтобы ты сейчас все развалила.

– Но ведь это все-таки моя жизнь, верно? – полюбопытствовала я. Поставила чистую чашку на полку, надела джинсы с футболкой, взяла сумку и сотовый телефон. Вышла. Хлопнула дверью. Краем глаза успела заметить, что мама плачет. Страшно захотелось вернуться и броситься маме на шею, но тогда пришлось бы завтра вставать рано утром и наряжаться в белое платье. А это теперь невозможно.

Я встала около трамвайных рельсов, которыми было изрезано все Строгино, и набрала Петечкин номер.

– Петечка?

– Привет, дорогая. Ты как? Я волнуюсь ужасно, – радостно прощебетал он.

У меня все внутри сжалось от ужаса.

– Я тоже, – искренне, совершенно искренне сказала я. Я не виновата, что он не правильно истолковал мои слова.

– Я так тебя люблю, – теплым голосом сказал Петечка.

Мне захотелось отключить связь, вернуться в дом и нацепить платье.

– Я тебя тоже. Но свадьбы не будет, – на выдохе брякнула я.

– Что? Я тебя не расслышал.

– Все ты расслышал. Свадьбы не будет. И лучше не спрашивай почему. Я такая стерва, но я не буду портить тебе жизнь. Я тебя не люблю.

– Что?! – только и смог выдавить Петечка.

– Повторить? – любезно спросила я.

Петечка замолчал. Потом вдруг спросил:

– Это из-за него?

– Из-за кого? – удивилась я.

– Из-за твоего женатого козла. Я знаю, что он приходил. Что он тебе напел? Имей в виду, он наверняка все врет!

– И ты знал? – чуть не задохнулась я от возмущения.

Петечка еще что-то орал. И, кажется, клялся в любви, но я уже не слышала. Я отключилась. Потом, подумав, вообще выбросила телефон в урну около остановки трамвая. Для надежности, а то еще потянет снова его включить.

Я достала из рюкзачка жвачку и долго ее жевала, старательно пытаясь сменить вкус непонятной горечи на мятный. А потом села на трамвай и поехала. В целом нельзя сказать, чтобы мне было плохо. Собственно говоря, в какой-то степени мне стало даже хорошо. Теперь можно было спокойно работать, не боясь того, что Света меня заставит уйти с работы в шесть часов. И замуж можно не выходить. Ура. Маму вот только жалко, но ведь она сама, в конце концов, мне рассказала про Бориса. Значит, чувствовала, что не все так славно с этой свадьбой, как может показаться на первый взгляд. Покатаюсь на трамвае, вдруг мозги заработают и придумают что-то, что поможет мне вернуть Бориса. Вот ведь, блин. Оказывается, что у меня по-прежнему только этим голова и забита.

Глава 6

Черт из табакерки

Не было бы счастья, да несчастье помогло – золотые слова для таких, как я, потому что, хоть я оказалась в двусмысленном положении, при куче проблем и без сотового телефона, в трамвае, курсирующем по кругу Строгино от конечной до конечной, мне вдруг захотелось улыбаться и плясать. Примерно на втором круге. К третьему я уже натурально улыбалась.

– Девушка, а вы когда будете сходить? – спросил меня какой-то вздорный дедуля, который ехал со мной всю дорогу. Я вытянулась по стойке «смирно» и рефлекторно ответила.

– У метро.

– Видел я, как ты выходишь у метро. Уже второй раз с тобой еду. Граждане, да она просто катается! Я когда в собес ехал, она сидела. И обратно сидит! А кому-то места не хватает.

– А вам что за дело? – разобиделась я. Вот и тут не дают мне, бедной, покоя.

– Наркоманка! – заорал дед. – Надо вызвать милицию.

– Сам старый пень, – тихонечко, сквозь зубы сказала я, чтобы никто не услышал. Терпеть не могу грубить старикам, но, видимо, у меня в тот момент было пробито биополе, и я не смогла устоять.

– Что-о?! – взвыл дед. Дальше я целую остановку выслушивала все, что он обо мне думает. По его словам выходило, что именно из-за таких, как я, страна катится в тартарары, а также я – причина всех катаклизмов, кризисов и маленькой пенсии, на которую приходится домучиваться таким, как он.

– Она-то тут при чем? – пытался защитить меня какой-то молодой парень в джинсовой куртке. И зря. Потому что за молодость и благопристойность он тут же был зачислен ко мне во враждебный лагерь. В итоге нас чуть не закидали тухлыми помидорами. Да и то только потому, что, видимо, помидоры были недостаточно тухлыми и их на нас пожалели. Пришлось срочно ретироваться из трамвая под возгласы пенсионной публики.

– Вот ведь орлы! – весело прокомментировал происходящее парень и подал мне руку.

– Да уж, попали, – сказала я и принялась судорожно придумывать, куда податься. Все-таки был уже вечер, пятница. Нормальные люди все сидели по домам и прочим норкам и пили пиво. А я только-только отовсюду ушла. И не факт, что меня не объявили в розыск.

– Как вы? – заботливо спросил парень.

– Нормально. А что, по мне можно предположить, что все плохо? – поинтересовалась я.

– Ну, в общем… да. Можно такое предположить.

– Странно, – удивилась я. – А мне казалось, что я выгляжу адекватно.

– Знаете, а в чем-то дедуля прав. Вы сидели в трамвае сама не своя. Явно без намерения куда-то доехать. И то принимались всхлипывать, то смеялись.

– Красиво, – согласилась я.

– Что-то случилось? – уточнил парень.

Я подняла на него глаза и решила наконец осмотреть того, кто проявляет ко мне заботу. Оказалось, что помимо джинсовой куртки и молодости парень имеет приятные черты лица, вызывающие доверие и желание поделиться всем, что наболело. Я стала бороться с собой, чтобы не нагрузить своими проблемами совершенно постороннего человека. Меня хватило на пару минут. А потом я вывалила на него все.

– Мне завтра надо замуж выходить, но я не пойду. Я сбежала. И Борис теперь думает, что мне все равно. Он вообще уверен, что я выйду замуж. Если уже не вышла. А мама плачет, и мне ее жалко, но если я вернусь домой, меня там Света поймает и загонит к Петечке.

– Стоп, стоп, стоп. Ничего не понял, ни в чем не разобрался. Давайте по пунктам.

– Давайте, – неожиданно легко согласилась я.

– Вы завтра выходите замуж?

– Надеюсь, что нет, – честно, как на духу ответила я.

Парень озадаченно оглядел меня с ног до головы.

– А почему мама плачет?

– Потому что думает, что я буду встречаться с женатым мужчиной. Опять.

– Еще лучше. Это кто? Петечка?

– Нет. Это Борис.

– Понятно, – с необъяснимой тревогой протянул парень. Потом он долгое время молча курил, а я просто сидела рядом и думала, как же хорошо, когда ты не одна.

– Алексей, – вдруг представился парень.

– Наташа, – ответила я.

– Поехали ко мне, – предложил он.

Я задумалась.

– А ты где живешь? Далеко?

– Через пару остановок, – спокойно пояснил он.

– А ты не маньяк?

– А ты? – парировал он.

Я прикинула, что сама на маньяка тяну гораздо больше, чем он. А поскольку перспектива проводить предсвадебную ночь на улице устраивала меня крайне слабо, то я решилась.

– Пойдем, – кивнула я, и через десять минут мы сидели в однокомнатной квартире Алексея около метро «Щукинская». Квартира была запущенная, в которой явно только ночевали. Я осмотрелась по сторонам в поисках запрятанного в кладовке трупа. Трупа не обнаружилось, посему я решила успокоиться и расслабиться.

– Я эту квартиру снимаю. Поэтому ничего тут особенно не делаю, ты уж извини за бардак.

– Не женат? – тоном следователя спросила я.

– А что? Это важно? – спросил Алексей и усмехнулся. – Если я все правильно понял, замуж тебя не очень-то тянет.

– Это точно, – согласилась я.

– Я женат, у меня дочка в Калининграде. А тут я на заработках, – любезно снизошел до объяснений Алексей.

– Тогда я могу быть совершенно спокойна, – улыбнулась я. И мы принялись расслабляться.

Алексей сходил в магазин и принес бутылку перцовки (которую я уже умела лихо пить, проработав столько времени со Славиком). Мы спокойно пили перцовку, разговаривая за жизнь, причем как за мою, так и за его.

– Дочку вижу только раз в два месяца. Чего там жена делает, страшно даже представить. Но тут я – ведущий программист, а там – дерьмо собачье с тремя сотнями зарплаты.

– А он даже не удосужился мне дозвониться. Просто попросил передать. Сволочь! А если мне не передали? Если забыли? Что теперь, вся жизнь наперекосяк? – пьяно кивала я.

– Все думаю нанять сыщика. А пусть мне точно скажут – ждет меня жена или гуляет. Как считаешь? Им – бабам – никому верить нельзя, – утверждал Алексей.

– Точно! – хлопала я себя по коленке. – Вот возьми, к примеру, Свету. Вот же сука! Видеть ее не могу.

– Вот и я не могу так жить, – стучал кулаком в грудь Алексей. Причем что интересно, нам не было скучно или плохо. Мы чудным образом общались каждый на свою тему, а кивки собеседника проходили как внимание и понимание.

Наутро я поняла, самое страшное, что меня так пугало, пока я ехала в трамвае, миновало. Время, когда мою ненаглядную персону будут ожидать в ЗАГСе, истекло. Его я просто проспала.

– Ну что? Может, хоть позвонишь? – аккуратно спросил меня Алексей, когда я сидела и гипнотизировала настенные часы, которые висели у него в кухне.

– Не-а. Вдруг они все перенесли регистрацию и меня ждут. Мне надо затаиться, – пояснила я тоном профессионального шифровщика.

– Оставайся у меня, сколько тебе надо, – гостеприимно предложил Алексей.

Я задумалась. А сколько мне надо? Пожалуй, в полном подполье мне надо пробыть только выходные, когда все свадебные перипетии кончатся. Пусть вся эта орава (Петя-мама-Света) сама думает, как оправдываться перед гостями. Если бы они мне не врали, я давно бы все отменила и пребывала бы в Борисовых руках. От этой мысли у меня тоскливо заныло под ложечкой. Борис. Что же мне делать? Ладно, будни выходных мудренее. Надо только добраться до работы и посоветоваться с Гошкой. Может, совет он даст какой-то бредовый, но морально мне точно полегчает.

– Так, почему опять ревем? – вдруг спросил меня Алексей. Оказалось, что я даже не заметила, как у меня из глаз опять потекли слезы. Может, там что-то поломалось и надо вызвать водопроводчика?

– Я просто думаю, что отныне в жизни наверняка не будет ничего хорошего, – расканючилась я.

– О, такие мысли надо мыслить только под водочку, – резонно заметил Алексей.

Но я не нашла в себе сил продолжать алкогольный марафон. Отчего Алексей загрустил, а я принялась напряженно думать о том, что они все там делают. Мама, наверное, старательно обливает меня грязью перед Петечкой и обещает поговорить со мной и заставить одуматься. А сама небось в глубине души рада-радешенька. Ведь именно за этим она мне, наверное, про Бориса рассказала. Чтобы я порвала с однокурсником. А вот Света небось больше в мою сторону даже и не плюнет. Потому что я таким своим безответственным поведением полностью подорвала ее авторитет и статус. А и ладно. А и не очень-то и хотелось. Переживу. Обхожусь же я как-то столько лет без подруг. Даже без Ленки! Интересно, меня оставят в покое или будут мучить и упрекать. А Петечка? Неужели он решит меня мучить и уговаривать? А вдруг он мирно исчезнет с моего горизонта? Вот было бы здорово! Только очень тяжело просто так сидеть и ждать.

– Как ты думаешь, можно точно узнать, что Борис думает о своей жене? – спросила я у Алексея.

– Ну, это совершенно невозможно, – уверенно заявил случайный знакомый.

– Почему? – раздразнилась я.

– Потому что неизвестно, что вообще кто о ком думает. Еще не изобрели способа покопаться в чужой голове, – спокойно ответил он.

Я швырнула в него подушкой.

– Ну, а хоть по косвенным признакам что-то можно понять? – просительно посмотрела на него я.

– Иногда да, – весомо пояснил Алексей и потянулся через всю свою малюсенькую кухню за еще одной бутылкой пива. Я с интересом прислушалась. – Например, если бы твой Борис жену избил в приступе ярости, можно было бы по косвенным признакам предположить, что он к ней не очень хорошо относится.

– Да уж, это было бы очевидно, – рассмеялась я.

– Ну, не так чтобы очень. Огромное количество российских семей через мордобой демонстрируют исключительно любовь и нежность. Может, твой Борис тоже из таких, – подколол меня Алексей.

Я взвилась.

– Во-первых, он не мой. Во-вторых – не из таких. А в третьих – мне просто надо узнать, что он хотел мне сказать, когда приходил ко мне домой.

– И все? – демонстративно вытаращился Алексей. И откуда на мою голову постоянно сваливаются скептики? Может, у меня такая карма?

– Все. Неужели же тебе трудно?

– Что? – растерялся Алексей. – Что трудно?

– Ну, – чуть потянула время я, – сходи, а?

– Куда? – поперхнулся Алексей.

– Ну, к Борису.

– Зачем? – охнул Алексей.

А то непонятно! Просто я-то сама не могу к нему пойти, я же гордая. И он меня, в общем-то, не звал. А вдруг он заходил, чтобы просто пожелать мне счастья в дальнейшей семейной жизни. А я тут, понимаешь, губу раскатываю.

– Просто узнаешь, чего он хотел, – предложила я.

– Категорическое «нет», – уперся Алексей. – Интересно, что подумает твой Борис, когда от тебя в качестве парламентера припрется молодой симпатичный мужчина.

– А что он подумает? – сделала я растерянное лицо.

– А то. Что угодно он подумает, – отрезал Алексей.

После чего я еще некоторое время поиспытывала свое терпение, уговаривая саму себя, что меня дико интересуют телешоу и я вовсе не собираюсь никуда идти. Однако надолго меня не хватило. И через пару часов я резко засобиралась. Сделала вид, что мне вдруг страстно захотелось чего-то такого, что продается исключительно в магазинах. Мне срочно нужно… купить…

– Пошла? – спросил Алексей.

Я дернулась.

– Я в магазин, – невинно посмотрела я на него.

– Ага. Я так и понял. Ты только не перебери, когда будешь объясняться, – меланхолично отреагировал он.

– Не переберу, – пообещала я.

Я старательно уговаривала себя, что это совсем не страшно – признаться в любви, что даже если Борис меня выставит с позором, стыд глаза не ест, я переживу. Но когда я вышла на улицу, меня потихонечку начало накрывать. Все события последней недели вдруг вспомнились и заставили меня дрожать от ужаса перед будущим. Я развалила свою собственную свадьбу. Много ли девушек может похвастать подобным достижением? Я поставила подругу в дурацкое положение. Правда, сначала подруга поставила в дурацкое положение меня, но ведь она хотела как лучше и была уверена, что знает, как мне лучше, лучше меня. Какая-то дурацкая фраза, но все очень точно. Почему-то всю жизнь кто-то решает за меня, что мне делать. А теперь я просто не готова на это. Совершенно не готова. Поэтому я пойду и все скажу Борису. Все, что мне кажется важным. И пусть потом выгоняет меня с позором из дому. Или…

– Нет, не буду думать об этом, – решила я.

Но голова все равно крутила и крутила разные мысли, отчего к подъезду Бориса Аверина я подходила в нервическом, дерганом варианте. Я и так мало похожа на спокойного, рассудительного человека, а тут принялась трепыхаться и пытаться уговорить себя сбежать, как только подъезд замаячил далеко впереди. А уж когда мои ножки принесли меня к самому дому, сердце ухало и билось в виски с такой силой, что впору было «Скорую помощь» вызывать. Возможно, я так бы и сделала. Скорее всего, я бы малодушно развернулась и дезертировала, но стоило только мне поравняться с подъездом, как из него выскочил разгильдяйского вида подросток.

– Простите, – бросил он, оттолкнувшись от моего плеча, в которое стукнулся, вылетев из подъезда.

– Ничего страшного, – кивнула я, посмотрев ему вслед. Тоже ведь своего рода знак. Не так часто передо мной распахивается обычно наглухо запертая домофонная дверь.

Я смотрела, как она с медленным, протяжным скрипом норовит захлопнуться обратно. Ну, уж нет. Я вскочила в подъезд и поплелась к лифту. Уже радует, что не придется звонить по гулкому, искажающему голоса домофону и объясняться с Борисом на всю улицу. А вдруг бы он мне не открыл? А так у него и шанса нет от меня избавиться.

Я поднялась на лифте, долго стояла на лестничной клетке и собиралась, что называется, с духом. Когда я поняла, что духа у меня не так уж и много, то поднялась еще на один пролет вверх, встала между этажами и стала сокрушаться, что я не курю. Сейчас бы я хорошо смотрелась здесь с сигаретой, нервничая и судорожно выдыхая дым. Мне казалось нормальным, что я никак не могу заставить себя заняться тем, за чем пришла. Я принялась с интересом изучать стоявшие под окном около подъезда машины.

– Что ты здесь делаешь? – раздался голос Бориса.

Ну, естественно. А как же иначе, если он всегда традиционно подкрадывается со спины.

– Я? Трамвая жду, – зачем-то ляпнула я. – Сигаретки нет?

– Ты стала курить? – удивился Борис. Я отвернулась от окна и посмотрела на него. Он стоял с помойным ведром, такой домашний, такой знакомый. И улыбался.

– Я-то? Вот, думаю начать. Если у тебя сигаретка найдется, – улыбнулась я в ответ. Господи, как же я была рада его видеть. Даже просто видеть.

– Сигаретки у меня нет. А вот что у меня на лестнице делает новобрачная, я не понимаю. Ты решила здесь провести медовый месяц?

– Я отменила свадьбу, – серьезно сказала я.

– Что? – ахнул Борис. И с его лица тут же слетела скептически-циничная маска. Наверное, непроизвольно, потому что он тут же попытался ее нацепить обратно.

– То. Я узнала, что ты приходил ко мне. Зачем?

– Ты из-за этого отменила свадьбу? Из-за того, что я к тебе приходил? – поразился он. Еще бы, я и сама до сих пор поражаюсь.

– Не только. Просто я не люблю Петечку. Совсем не люблю. И никогда не любила, – пояснила я. И покраснела. Потому что если понятно, что я не любила Петечку, тогда вполне понятно, кого я любила. Его. Бориса.

– И как он? Пережил?

– Не знаю, – пожала я плечами.

– Как так? – не понял Борис.

Я смутилась. Еще бы, ведь то, как я поступила, благородством не отдает.

– А так. Я сбежала, – сказала я и отвернулась к окошку. Столько вопросов, а главного он не хочет спросить. Зачем я пришла, чего хочу.

– От тебя я этого вполне ожидал, – улыбнулся Борис. И замялся.

Повисла пауза, которая заставила меня огорчиться, практически упасть до нуля. Если он не хочет продолжать разговор, не зовет меня в дом, значит, мой порыв ничего не значит. Он сейчас выбросит свои помои и уйдет.

– Я тебя люблю, – ляпнула я, хотя чувствовала себя отвратительно.

– Я верю. Просто я не знаю, как на это все реагировать. Я не ожидал, признаться. И не очень готов, – замямлил вдруг Борис.

Я поняла, что все кончено. Резко захотелось уйти.

– Ничего страшного, я пойду. Все в порядке. Мы сейчас на работе новый проект затеяли, так что жизнь не стоит на месте, – тараторила я, чтобы только не дать Борису сказать что-то еще, отчего я не смогу дальше жить. Но он сделал над собой усилие, стряхнул это странное оцепенение и принялся меня останавливать, хватать за руки и что-то неразборчиво объяснять.

– Ты все не так поняла. Давай поговорим спокойно, что ты завелась? Я тоже тебя очень ценю и люблю.

– Это прямо бросается в глаза, – горько усмехнулась я.

Борис молча посмотрел на меня и вздохнул, как вздыхают учителя, когда никак не могут достучаться до рассудка учащегося.

– Я очень жалею, что тогда все так получилось с этим дурацким паспортом. Я должен был тебе сразу все объяснить, а сам, как дурак, принялся злиться, что ты меня перепроверяешь, не доверяешь мне.

– Ничего страшного, это же все в прошлом, – с надеждой сказала я. – Я поняла, что больше всего я хочу тебе верить. Мне без тебя плохо. Пусть даже ты был женат. Пусть не развелся.

– Да не в этом дело, – поморщился он. – Ты же ведь никогда не слушаешь, все сама додумываешь.

– Я вообще больше ничего не хочу додумывать, – рьяно закивала я.

– Понимаешь, жизнь – сложная штука. А тем более, что и я не мальчик. У меня есть своя история, свои страхи. И когда у меня из карманов достают паспорт, я начинаю дергаться.

– Все понятно, не надо слов. Я люблю тебя. А ты? Ты меня любишь? – спросила я про самое главное.

– Ну конечно, – кивнул он. Я выдохнула весь воздух. – Просто сейчас у меня не все так просто.

– Что? Что не просто? – нахмурилась я.

– Борис? Ты чего так долго? – вдруг раздался женский голос за моей спиной. Что ж такое, все время кто-то что-то делает за моей спиной. Я обернулась и увидела там женщину. Ту самую женщину с фотографии. Она стояла в домашнем халате в дверях Борисовой квартиры и полотенчиком вытирала тарелку.

– Маша? Это Наташа.

– Приятно, – выдавила из себя его жена, так что сразу стало понятно, насколько ей приятно. Его ЖЕНА. Здесь!

– Наташа? Ты что? – вдруг засуетился Борис, глядя, как, видимо, изменилось мое лицо. – Это совсем не то, что ты подумала.

– А что она подумала? – с интересом оглядела меня его ЖЕНА. Кошмар! Что я тут делаю? Надо бежать!

– Это не то. Мы с Машей просто…

– Не надо! – выкрикнула я. – Все всегда так просто!

– Подожди! Все совсем не так. Мы разведены, – сам себя не помня, кричал что-то вниз лестничного пролета Борис. Я же неслась по нему, закрыв уши, заколотив сердце, зажмурив глаза… Господи, какая же я дура. Какие же мы все бываем дуры. Ни за что! Никогда! Никого! Отныне я ни одному мужчине не поверю, ни одному их слову, ни одному жесту. Я вылетела из дома Бориса, а мне казалось, что внутри меня началась атомная война. Вот и все. Оба мужчины, что мне довелось по-настоящему полюбить, предали меня, унизили, растоптали мою любовь. И отобрали молодость, потому что если в первый раз мне еще казалось, что у меня все еще впереди и что один облом не может означать конец всей моей любви, то теперь я ощущала, как мое сердце превращается в лохмотья, лоскуты. Как больше никогда я не захочу открыть свое сердце ни одному человеку. Даже если он окажется со всех сторон положительным, со всех сторон хорошим. И даже если он полюбит меня так, как я когда-то любила Бориса Аверина, я ни за что на свете не поверю, не захочу знать, не откликнусь. Почти два года я считала, что сказки Бориса про жизнь для себя – это что-то ненастоящее, притворное, игрушечное. А он, оказывается, вовсе не шутил. И теперь я тоже хочу остаться сама с собой. Я страстно мечтаю о том, чтобы мне было на всех всегда наплевать. Деньги, удовольствия, интересная жизнь, но никакой любви. Эта тема в моей жизни закрыта.

Часть третья

Глава 1

Тактика и стратегия

Раз на раз не приходится, гласит очередная народная мудрость. А кстати, кто-то из великих выдолбил на колечке умную фразу «И это пройдет». Тоже в тему, потому что иногда эта пара прописных истин очень помогает пережить очередной тупик. Если вдуматься, наверное, у каждого бывают такие моменты, когда нужно именно такое колечко. Потому что в эти самые моменты кажется, что все так плохо, что хуже уже некуда, и, главное, ничто не изменится и лучше не будет никогда. Расскажу вам для примера поучительную историю. Однажды один очень молодой и очень вежливый юноша (назовем его Вася, хотя на самом деле имя у него гораздо благороднее) полюбил всей душой одну не менее молодую и не менее благородную девушку (назовем ее Маша). Был это союз настоящих любящих сердец, с поцелуями под луной, нежными сообщениями на автоответчике и SMS-ками, поражающими откровенностью. И вот наконец настал тот великий день, когда молодой человек (Вася) собрался с силами и сделал-таки своей девушке (одной моей хорошей знакомой по институту) предложение.

– Да, конечно, да! – захлопала в ладоши Маша и быстренько нацепила предложенное кольцо с маленьким бриллиантом. Согласитесь, не так много на свете молодых людей, готовых сделать предложение руки и сердца в столь приятной форме. В основном мужчины (особенно российские) вяло соглашаются.

Мы всем курсом обмирали от восторга, когда Машка продемонстрировала весомый (если измерять в каратах) атрибут любви.

Дальше все было как у всех, то есть белая фата, кружевное платье (примерно такое, от которого я так некрасиво откосила), заверение в вечности и неизменности того, в чем никто и никогда не может быть уверен. И, наконец, веселая, даже я бы сказала, лихая гульба в загородном доме этого самого Васи. Вернее, в загородном доме его родителей. Счастье било через край, от молодых нельзя было оторвать глаз. Как сейчас помню тот теплый летний день, когда мы всей группой желали Марии счастья и весело орали «горько». А потом, когда все изрядно приняли на грудь и потихоньку начали забывать, в связи с чем все мы тут собрались, Машка принялась весело швырять в оркестр крупные купюры. Оркестр это очень одобрил. Саксофонист показывал чудеса ловкости, подбирал деньги с пола, не отрываясь от инструмента. Машка пьяно умилялась. Это был своего рода широкий жест, которым она пыталась сразу выразить и радость жизни, и благодарность музыкантам за хорошую игру, и попытку показать, что она – щедрая и добрая хозяйка.

– Что ты делаешь?! – ужасались родители. Деньги, которыми швырялась молодая, были подарочными, выкупными, отступными и прочими, которые удалось по старой доброй русской традиции стрясти с гостей. Денег было жалко.

– А по хрену, – отвечала невеста. – У меня свадьба!

– Собирайте за ней крупные купюры, пока эти рвачи их не похватали, – не растерялась Машкина мама. Она с лихостью профессионального бейсболиста ловила банковские билеты прямо на подлете к одурманенным денежным дождем оркестрантам. – А ей, дуре, суньте в руки сторублевки. Пусть хоть весь участок засыплет. Все равно никто ничего не поймет!

– Горько, горько! – скандировали мы, а жених с испугом следил за происходящим.

В общем, свадьба удалась, несмотря на попытки милиции ее испортить. Почему-то им было совершенно наплевать на то, что это – свадьба, то есть священный союз двух любящих людей, будущая ячейка общества. Стражи порядка все придирались и придирались. То им было не так, это не эдак.

– Костры до неба – не положено!

– Шуметь по ночам – не положено!

– Рвать яблоки у соседей – не положено!

– А что у вас положено-то? – устало спрашивали мы.

Оказалось, что у них положено много и бесплатно пить крепкие спиртные напитки.

После того как мы исполнили священный долг перед милиционерами, они согласились с тем, чтобы свадьба продолжала катиться по улицам дачного поселка, и уснули крепким сном сытого и сильно пьяного человека. Соседи, поворчав, последовали за ними. А к утру весь легендарный состав гостей разнокалиберно храпел, нарушая птичий гомон. Лето – золотое время для празднований и торжеств на свежем воздухе. Хотя бы потому, что никому не пришлось ничего стелить. Большая часть подвижного состава уснула прямо около стола.

Наутро пришло время разборок. Впервые в своей только что начавшейся семейной жизни Вася узнал, что, женившись на Маше, он обрел еще и ее маму. Как довесок. Они с Машей были как шампунь и кондиционер в одном флаконе. Хочешь пользоваться? Без кондиционера не получится. Вот Машина мама и приступила к исполнению священного долга тещи. Устроила Васе первую головомойку.

– Как ты мог дать Машеньке так напиться? – пристала она к нему, не дав даже раздобыть аспирину.

– А что я мог сделать? – судорожно оправдывался он, еле продрав глаза.

– Ты – муж! А муж за жену в ответе! – категорично заявила «мама».

Вася пригорюнился. И я его понимала, потому что, хорошо зная Машу, врагу бы не пожелала быть за нее в ответе.

– Я буду стараться! – испуганно пообещал Василий.

– Да уж постарайся. Я тебе отдала дочь не для того, чтобы ты ее испортил, – разъяренно пригрозила мама и принялась подсчитывать убытки.

В итоге за первый недогляд за супругой Вася отдал мамуле около двухсот долларов наличными, а потом долго шепотом протестовал, лежа на супружеском ложе. Маша, и раньше не отличавшаяся избытком скромности, делилась с нами наболевшим безо всякого стеснения.

– И для того я выходила замуж, чтобы в койке говорить про мою мамочку? – сердилась новобрачная.

– А что, она так от вас и не отвязалась? – спросила я.

– Нет, Васька пытается произвести на нее благоприятное впечатление, – посетовала Машка.

Мы посочувствовали, но помочь ничем не могли. Если молодому мужчине хочется выстроить гармоничные отношения с тещей, то мы-то чем виноваты? Пусть пробует. Хотя пробовать подружиться с тещей – это все равно что уговаривать не кусаться разъяренную кобру.

Вася страдал долго. Около года он страдал сильно, а потом, поскольку жизнь не стоит на месте, стал мучиться еще больше. Машка родила дочку, с которой, чтобы не бросать институт, согласилась сидеть ее мамуля. После того как ей в руки попал такой неперешибаемый козырь, как бескорыстная помощь молодой семье, жизнь Васи стала совершенно невозможной. Заботливая теща перетрясала шкафы, критиковала его зарплату, манеру одеваться, стричься, разговаривать. Кроме того, она не переваривала Васиных друзей и считала, что по ночам к ребенку должен подходить исключительно отец (чтобы молодая мать сильно не перенапрягалась, хоть у нее уже и не было молока).

– Так продолжаться больше не может! – кричал иногда Вася. Преимущественно когда теща ненароком куда-то отлучалась.

– Что ты предлагаешь? – шипела на него Маша, которой мама слова поперек не говорила. – Я не могу бросить институт. Ты к мамочке несправедлив!

– Естественно. Я несправедлив! – трясся в нервном припадке Вася.

Но Маша, как и многие недальновидные русские бабы, предпочитала склонять ухо не к любимому мужу, а к маме. Вася хирел. Он ведь не знал еще прописной истины о том, что «все проходит». Он свято верил, что так будет всегда. Он думал, что его ад за какие-то прегрешения начался еще на земле, и даже пытался отравиться, правда, перепутал таблетки и вместо снотворного напился валерианки. К тому моменту, как домой от подружки притопала Машка, после очередного скандала с тещей слопал целую упаковку лекарства и мирно смотрел по телевизору познавательную передачу «Магазин на диване». Интереса в его глазах не было. Тогда-то у Машки и прозвенел первый звоночек. Именно глядя на безразлично пялящегося в голубой экран некогда бодрого и любящего Васю, Маша задумалась, а так ли он счастлив, как ей бы хотелось. Пустая пачка из-под валерианки подбавила сомнений.

Однако окончательно все стало на свои места после того, как Вася, поостыв и перестав каждую ночь шептать о своей неземной любви, стал старательно наращивать семейный капитал путем командировок и задержек на работе до самой ночи. Иногда, если Васе удавалось выцедить какой-то достойный повод, он счастливо ночевал на рабочем месте.

– Вот кобель-то! – зародила настоящую панику в Машиной душе мама. – Даже не постесняется. Кралю себе небось на работе завел.

– Что ж это делается?! – орала Маша, пытаясь вызвать благоверного на откровенность.

Она вдруг осознала, что совершенно не готова остаться одна с малолетней дочерью на руках. А кроме того, она в самом деле по-настоящему любила своего неконфликтного мужа. Вася стоял насмерть и отговаривался рабочей необходимостью до последнего. Однако после сексуального допроса с пристрастием он признался, что так долго продолжаться не может:

– Я, конечно, еще потерплю, – глядя на Машу усталыми честными глазами, вещал он. – Но одно из двух: либо она меня убьет, либо я ее. Может, я лучше буду приезжать по выходным, раз ты без нее не можешь? Я уже себе и комнатку присмотрел, недорого. Сниму и не буду вам мешать.

– Ты меня бросаешь? – уточнила Маша. – Разлюбил?

– Ну что ты. Я без вас жить не могу! – перепугался ее спокойного тона Вася.

Но пугался он зря. Маша провела боевое совещание в институте, где все мы единогласно проголосовали за мужика (ибо мать, как ни крути, все равно никуда не денется).

Вскоре Машина мама была ласково, но настойчиво выдворена из квартиры без права переписки, а на ее место заступила пусть и дорогая, но молчаливая и незаметная приходящая няня. Мама, конечно, не сложила оружия без борьбы. Пришлось поменять замки на дверях и объявить мораторий на посещение внучки. Маша терпеливо отвозила дочку к маме на выходные, выслушивала очередную порцию упреков в сторону своей вероломности и предательства, после чего счастливо возвращалась к любимому мужу.

Вася расцвел, как цветок, внезапно пересаженный на благодатную почву.

Машина мама сделала прививку счастья для семьи своей любимой дочурки, и долгие годы впоследствии они жили исключительно душа в душу. Что бы Машка ни творила, Вася был безмятежно счастлив. Видимо, уже понял, что бывает и хуже. А это – пройдет.

Попав в свой собственный жизненный тупик, я разом позабыла про все истины и принялась убиваться. Я была уверена, что моя жизнь кончена и я не подвожу еще окончательный итог исключительно по божественному недосмотру. Разве может быть что-то хорошее в будущем, если любовь я потеряла навсегда, людям не верю, подругу не то чтобы не желаю видеть, а, напротив, боюсь. И даже возвращаться домой мне совершенно не хотелось, чтобы не нарваться на мамины скорбные взгляды и скабрезные шуточки Ларика. Да еще, не приведи господи, заявится Петечка. Поэтому я сочла за лучшее вернуться в относительно безопасное и укромное логово моего нового знакомого Алексея.

После того как я с позором бежала из семейного гнездышка Бориса, моя жизнь раскололась на две половины. До Бориса и после. До того, как я потеряла надежду, и после. Простенько и со вкусом. На меня, похоже, нанесли какие-то невидимые метки, по которым хорошие люди, типа Машкиного Васи, обходили меня стороной, а всякие вруны и мерзавцы, вроде Андрея и Бориса, вычисляют в любой толпе. Может, у меня на спине написано «идеальна для роли любовницы»? Но меня-то это совершенно не устраивает.

Я в ярости влетела в квартиру Алексея.

– Что-то ты быстро, – удивился он моему неожиданному визиту.

– Дело не стоило выеденного яйца, – попыталась я сострить.

– Заметно, – кивнул Алексей и пододвинул ко мне полбутылки пива.

Я помотала головой.

– Чего делать-то будешь? – с сочувствием спросил Алексей.

– Если бы я была перелетной птицей, я бы сейчас точно куда-нибудь улетела, – мечтательно развела я руками.

– Репетируешь? – усмехнулся Алексей. – Ну-ну. Кстати, можешь пока остаться у меня, если тебе некуда податься.

– Чего это ты такой добренький? Может, у тебя какие-то свои виды на меня? – забеспокоилась я.

– Ну да, я же женат. А все женатые мужики к тебе неровно дышат, так? – насупился Алексей.

– Просто мне сейчас совершенно не хочется ни о чем думать и ни с кем говорить. Лучше, чем у тебя, это нигде не получится. Но только при условии, что ты сам не заставишь меня думать, говорить и делать.

– Я – не заставлю. Я все равно эту квартиру снимаю. Плати половину и хоть месяц живи. Тебе нужно время, чтобы разобраться в себе.

– А тебе – деньги, – весело подмигнула я.

Как все просто. Вечно я во всем ищу подоплеку, второе дно. А человеку, может, просто выгодно, если я у него перекантуюсь. Господи, как это странно, когда перед тобой вдруг закрываются все двери. Вернее, когда ты сам закрываешь перед собой все двери. Потому что тебя за ними ждут только неприятности.

Я позвонила маме, чтобы она не сходила с ума от беспокойства.

– Ты где, деточка? – запричитала мама, стоило ей услышать мой голос.

– Не волнуйся, мамочка, со мной все в порядке, – успокоила я ее.

– Как же я могу не волноваться! Где ты была все выходные? – возмутилась она.

– А как свадьба? Рассосалась? – безответственно поинтересовалась я.

Мама тут же принялась в деталях расписывать, кто как отреагировал на эту сногсшибательную новость, кто что сказал, сделал и подумал.

– Это-то ты откуда знаешь? – улыбнулась я.

– Да у них все на лице написано.

– А ты как их лицо по телефону разглядела? – заподозрила я неладное.

Мама суетливо начала рассказывать, как она замучилась возвращать свадебное платье, отменять заказ в ресторане, обзванивать гостей. Но потом замолчала и принялась так очевидно краснеть, что я это почувствовала даже на расстоянии. Мама передохнула и поведала мне, что наша многочисленная толпа родных, знакомых и бывших однокурсников приезжала к ней, чтобы ее утешить и поддержать в этот трудный момент.

– И Света приезжала?

– Светочка очень помогла, – добавила мама несколько обиженным тоном. После этой новости мне окончательно расхотелось ехать домой.

– Пожалуй, я приму твое щедрое предложение, – задумчиво проговорила я, глядя, как Алексей на кухне пытается смастерить макароны с тушенкой.

Мама напряженно вслушивалась в мою речь, но я накрыла трубку рукой, чтобы оградить мамулю от новых потрясений. Еще бы, я торчу безвылазно в квартире очередного женатого мужика, который собирается брать с меня деньги за проживание.

– Гони сто баксов, – легко объявил Алексей цену независимости.

Я кивнула и продолжила беседу с мамой. Я все бы отдала, чтобы побежать домой и прижаться к ее груди, но тогда мне точно не удастся самой прожить свою жизнь. Я буду все время действовать по чьей-то упрямой, хоть и заботливой указке. Так что я заверила маму, что вполне хорошо устроена, что буду звонить и не буду ее волновать. А также что через очень короткое время все образуется, и мы с ней будем, как и раньше, весело пить чай по вечерам и обсуждать все-все.

– Что же ты будешь делать, доченька? – всхлипнула мама.

Я вздохнула. Если бы я еще и сама знала.

– Подумаю. Ладно, мам, я пойду? Я тебе еще позвоню. Через пару дней, хорошо?

– Хорошо, – обреченно кивнула мама.

– Ну, пока?

– Ой, подожди! – затарахтела мама, пытаясь, видимо, удержать меня. – Тебе тут столько всяких людей звонило. И помнишь, я тебе говорила про Бориса?

– Про Бориса? – выпрямилась я. Улыбка сползла с моего лица.

– Ну да, – растерялась мама от моего злющего тона.

– И что? Он звонил? Приезжал? Что?

– Звонил, – мамин голос задрожал.

– Мне это неинтересно. Мне неинтересно, что говорил Борис, что он делал, что врал и чего обещал. Я бы хотела, чтобы ты больше при мне не упоминала даже этого имени. Обещаешь?

– Но, деточка? – мама явно расстроилась.

Однако я была непреклонна.

– Или я не стану тебе звонить. Ты меня нервируешь, а мне сейчас и так нелегко!

– Хорошо, – обреченно выдохнула мама.

Я уверила ее в своей любви (что было чистой правдой) и повесила трубку.

– Интересно, что когда до меня никому и дела не было, я все время пыталась к кому-то набиться в друзья, в любовницы, в любимые… А теперь, когда я и видеть никого не желаю, все лезут ко мне в душу. Почему бы им всем от меня не отвязаться?

– Ты же сама ответила на свой вопрос. Тебе и дела никакого нет ни до кого. Люди такого не переносят, – резонно изрек Алексей.

– И что же? Выхода нет?

– Почему? Может, тебе уехать куда-нибудь? Все-таки мне не кажется, что ты долго проживешь в этом моем гнездышке, – обвел скептическим взглядом разруху съемной квартиры Алексей.

Я, честно говоря, тоже это не очень представляла. Мысль о том, чтобы куда-то уехать, запала мне в душу. Еще как запала. Всю ночь я мечтала о том, чтобы, например, выиграть миллион долларов и улететь в какую-нибудь теплую страну. Мне бы вполне подошли Карибы. Впрочем, я была согласна и на миллион рублей с Геленджиком. Но поскольку у меня не было даже лотерейного билета, оставалось только надеяться, что все само как-то там устроится. Как это уже случалось раньше, например, с моей работой. И вообще, мне часто в жизни везло, правда, не в том, в чем бы мне хотелось, но все-таки…

– А кстати, как ты собираешься ходить на работу, – с интересом спросил Алексей.

Я присела в растерянности.

– Я как-то об этом не подумала.

– Я правильно понял, что ты работаешь в одном здании с этими Светами-Борисами, или мне это показалось?

– Правильно, – кивнула я. Вот так-то. Я тут мечтаю о теплых странах, а проблемы-то притаились прямо за моей спиной. И они актуальны, очень актуальны. Ведь бросить ко всему прочему еще и работу я не могу. Значит, придется на нее ходить.

Глава 2

Кошки-мышки

Во вторник утром (потому что понедельник я безответственно прогуляла), с трудом разлепив глаза после тяжелого беспокойного сна, я отправилась на работу. Тайными тропами, десятыми дорогами, чтобы точно ни с кем нигде не столкнуться. Ни в метро, ни в автобусе, ни при пешей прогулке. Погода способствовала, я наслаждалась весенним солнышком и с трудом заставляла себя строить лицо, соответствующее женщине с разбитыми надеждами.

– Доброе утро! – радостно улыбнулся мне охранник, хотя я ясно показывала всем телом, мимикой и жестами, что он меня не знает и видит впервые.

– Доброе, – пришлось из вежливости процедить на входе.

Я было проскочила, но охранник улыбнулся еще шире и продолжил:

– А вас тут подруга обыскалась. Просила вас к ней зайти.

– Какая подруга? – сделала я морду кирпичом.

– Света. Хотите, я ей позвоню, скажу, что вы пришли? Она сама зайдет. Она, кстати, и просила.

– Нет! – вырвалось у меня. Я принялась долго и пространно объяснять, почему я никак не могу встретиться со Светой и почему не нужно ей звонить, а, напротив, из гуманистических соображений хорошо бы соврать, что я больше не работаю в этом здании.

– Я врать не умею, – алчно улыбнулся охранник. – У меня не получится.

– Может, помочь? – обреченно спросила я.

– Ну… Вообще-то я честный, – хитро улыбнулся охранник, и мы сошлись на десяти долларах.

– Не сдашь? – скривилась я. Однако дороговато мне обходится свободная независимая жизнь!

– У нас, как в аптеке! – заверил охранник.

Я прокралась к рабочему месту и принялась сидеть тише воды и ниже травы, уговаривая Леру не относиться спустя рукава к должности впередсмотрящей.

– Ты пойми, я никак не могу встречаться со Светой, – объясняла я Лере.

Та невозмутимо пила свой бесконечный кофе.

– Ну, ведь вечно-то ты прятаться не сможешь!

– Не смогу? – огорчилась я.

– Не-а, – кивнула Лера и отхлебнула кофе.

Я напряженно кусала губы. Работать в атмосфере, где каждую минуту могла прийти Света и начать разборку, – это получалось крайне плохо. Один раз я была на волосок от беды. Слава богу, что в тот момент, когда Света без всякого стука влетела в нашу студию, я сидела в костюмерной и перебирала старые залежи, пытаясь понять, можно ли их еще хоть как-то использовать.

– Наташка пришла? – безо всякого предисловия приступила к атаке моя боевая подруга.

– Не-а, – индифферентно отреагировала Лера, а я так и села на кофры, пытаясь справиться с паническим страхом.

– А где она? – без тени доверия продолжила Света.

– Не знаю.

– Так она что, не ходит на работу?

– Не-а.

– И что? Это нормально? Что-то я не вижу, чтобы вы волновались, – приступила та к «доведению» клиента до нужной кондиции.

– Она не маленькая, чтобы за нее волноваться. Если недельку не придет, уволим, – радостно пообещала Лера.

Я сплюнула через плечо.

– А если с ней что случилось? – воззвала к состраданию хитрая Светка.

– Тогда не уволим, – добродушно заверила ее Лера.

Я прямо начала ее обожать. Еще бы, о такую бетонную стену расшибется не одна Света. Но я, как всегда, рано радовалась, потому что тут послышался скрип двери и голос ничего не ведающего, почти блаженного Славика.

– Наташка костюмы принесла? – громко спросил он.

Я обмерла. Вот сейчас-то меня и распечатают, как двадцатилетний коньяк. Впрочем, о чем это я? Какой же это он двадцатилетний? Льстим себе, как всегда.

– Наташа опять не пришла! – громко и выразительно продекламировала Лерочка.

– Не пришла? – пьяно удивился Славик.

Сейчас ляпнет, подумала я.

– Нет. Опять где-то лазит, – на всякий случай добавила Лера.

– Ну что ж, придется опять водку без нее распивать, – сделал огорченное лицо Славик.

Я улыбнулась. Вот что значит настоящие друзья, никогда не выдадут. Через пару минут Света под разными неправдоподобными предлогами, типа стерилизации помещения кварцем, была выпровожена из студии, и я выбралась с пыльных кофров костюмерной.

– Что, достали? – с пониманием спросил Славик.

– Ага, – вздохнула я и вычихнула пыль. – Прям не знаю, куда от них податься.

– Замуж-то вышла? – зачем-то уточнил Славик.

– А ты что, не знаешь? – удивилась я.

– Слышал звон, но как всегда предпочитаю первоисточник, – пояснил он.

Лера налила кофе и ему. Когда-нибудь у них от такого количества кофе случится-таки инфаркт миокарда, а пока я и сама хлебнула горечи. И рассказала любимому руководству о делах моих тяжких и скорбных.

– Вот такие дела, – развела я руками после того, как излила всю обиду на жизнь и на людей, которые показали мне кузькину мать.

– Дела как сажа бела, – кивнул подошедший к тому времени Гошка.

– Хочется улететь как перелетной птице, – вспомнила я вчерашнюю мечту.

– Улететь – это можно, – спокойно отреагировал Славик.

Я удивилась.

– Куда? – спросила я, но ответ последовал не сразу. И не от Славика, который принялся изображать занятость.

– Да ты пока тут от семейного счастья бегала, мы уже согласовали с продюсерской группой новую передачу, – издалека зашел Гошка. Это было плохой приметой, потому что Гошке переговоры поручались только в том случае, если они виделись всем как трудные и слабовыполнимые.

– Согласовали? Это какую? В мире животных, что ли? – поинтересовалась я.

– Почти, – кивнула Лера, а Славик сделал вид, что ищет что-то страшно нужное в бумагах.

– Ты же понимаешь, что самые интересные животные встречаются не в нашей средней полосе России.

– Я, может, и не понимаю, – на всякий случай сказала я. – Мне, может, и зайцы нравятся. Их я готова обозревать.

– А вот телезрителям на зайцев наплевать, – исчерпывающе развел руками Славик и снова уткнулся в бумаги.

Гошка собрался с духом и выдал страшную тайну:

– Решили делать экстремальную программу из тех, что «на выживание». Будем засылать подопытных телеманов во всякие джунгли, чтобы они там с крокодилами целовались.

– Надеюсь, что это буду не я, – заранее испугалась я. Когда я говорила о перелете куда-то на край света в качестве маленькой свободолюбивой птички, я уж точно не имела в виду желания сунуть голову в пасть крокодилу.

– Это совсем не так страшно, как кажется на первый взгляд, – стал заранее уговаривать меня Гошка.

Да, он это умеет. Приходится признать, что в нем погиб гениальный дипломат. Он бы легко урегулировал какой-нибудь кризис на Ближнем Востоке. Но я-то не простодушный арабский шейх, меня так просто не возьмешь.

– Нет, нет и нет. Я совершенно равнодушна к флоре и фауне.

– А если родина прикажет? – принялся давить на меня Славик. – А если больше некому организовывать всю эту катавасию, а деньги уже выделены? А если я вообще не представляю, где какие джунгли?

– И что? При чем здесь я? Не я это придумала, – пыталась я отвертеться.

– А кто у нас историк?

– Но не ботаник же! – возмущалась я.

В пылу бессмысленного спора (поскольку я была уверена, что дальше съемок документальных фильмов о красоте Подмосковья не пойду) я совершенно забыла, что я на территории телецентра персона нон грата.

– Наташа? Ты здесь? А мы уж было решили, что ты собралась в монастырь, – ласково пожурила меня невесть откуда взявшаяся Света. Она стояла в дверях и сверлила взглядом съежившуюся Леру.

– Почему это в монастырь? – растерялась я.

– Ну а как же? Ты сбегаешь с собственной свадьбы, бросаешь жениха, ничего не говоришь мне (хотя могла бы не ставить меня в дурацкое положение).

– А ты? Ты не поставила меня в дурацкое положение? – прорвало меня от неожиданности. – Ты должна была мне сказать про Бориса. Ты не имела права за моей спиной решать, что для меня лучше.

– Ты считаешь? И что? То, что ты сделала, тебе нравится? Так все развалить!

– Это мне решать! – взвизгнула я. – Пусть даже я ошибусь, но это будет моя ошибка!

– То есть ты предпочитаешь сломя голову падать в разверзнутую пропасть. Пожалуйста! – обиженно поджала губки Света.

Мне моментально стало стыдно, но я запихала эти слабости подальше внутрь.

– Спасибо, что разрешила, – вымучила я улыбочку.

– Господи, да я тебе только добра хочу, – всплеснула руками Света. – Ведь Борис твой только испортит тебе жизнь, а ты будешь лететь, как бабочка на огонь!

– Не буду, – буркнула я. Не говорить же ей, что я уже полетела и уже даже успела сгореть в этом пламени.

– Ну, как хочешь. В конце концов, если ты совсем не любишь Петечку, то и правильно сделала, что все отменила. Потом бы пришлось маяться всю жизнь.

– Ты считаешь? – удивленно подняла я на нее глаза.

– Конечно! – ласково улыбнулась мне Света.

Я испытала двойственное чувство. С одной стороны, Света явно показала, что готова примириться с моим безнадежным поведением и принять меня в свои дружеские объятия, по этому вопросу я почувствовала некоторое облегчение, но, с другой стороны, она так ласково, так зазывно улыбалась, что я прямо воочию увидела, как вязну, вязну, вязну в ее авторитете, в ее мнении и видении моей судьбы. Меня пробрал холодок, и захотелось срочно целоваться с крокодилом.

Я встряхнулась, отгоняя наваждение:

– Ну и славно. Мне пора, – я вцепилась в Славиковы бумаги и принялась демонстративно спешить.

– Чай пить будем? – пристально всмотрелась в меня Света.

– Конечно, – улыбнулась я. – Если выпадет свободная минутка.

– Я жду, – сказала Света и ушла.

Я поразилась. Интересно, как я могла так самозабвенно верить, что мы с ней дружим, если на самом деле я к ней ничего, совершенно ничего не чувствую. Кроме страха.

– Придется шифроваться, – посетовала я, придя домой с работы. Если встречу со Светой я как-то пережила, то встречу с Борисом точно не переживу, тут же упаду и растаю, как Снегурочка. От чего? Стыдно признаться, но от любви. Потому что, как ни крути, а в его присутствии я теряю последние остатки разума и начинаю думать какими-то другими местами.

– Маскировка – это целая наука, – инструктировал меня Алексей.

– А ты откуда знаешь? Ты что, бандит?

– Я служил в рядах доблестной Российской армии и много чего видел, чего нормальному человеку и видеть не надо.

– У тебя есть черные очки? – спросила я Алексея. – И шляпа с широкими полями?

– Ты уверена? Это именно то, чего ты хочешь?

– Я уверена, что мне надо попадать в офис так, чтобы меня никто не поймал! – объяснила я.

Алексей задумался.

– Я, конечно, найду для тебя шляпу и очки. Если хорошенько поискать, то здесь я видел даже старый противогаз.

– И на том спасибо, – с сомнением осмотрела я кучу барахла, извлеченного из закутков старого хозяйского шкафа.

С утра я все-таки изменила имидж и нацепила на себя мешковатый свитер, темные очки и повязала голову платком-банданой, который Алексей любезно одолжил мне из своего гардероба. Лишняя безопасность никогда не лишняя!

– О, господи! Так недолго и заикой остаться, – дернулся, впервые узрев меня в таком обличье, Гошка.

– Конспирация, – шепотом пояснила я. – Если кто спросит…

– Тебя нет, – отозвался на пароль Гошка.

Я довольно кивнула и протопала в глубины студии. Через неделю наши уже привыкли и не дергались как от электрошока, когда я в очередной раз меняла маскарад.

– Прикольно! – высказался Славик, когда я однажды заявилась в студию в кожаных штанах, клетчатой рубашке пролетариата и ковбойской шляпе, которую купила на выставке ВДНХ. Запас народных костюмов из загашника Алексея закончился, и я крутилась, как могла.

– Правда? Меня в таком наряде родная мать не узнает, – обрадовалась я.

– А вот если бы ты поехала снимать наши дикие поиски диких денег, то мы бы тебе разрешили выступать и не в таких костюмчиках, – решил порадовать меня Славик.

– Что это за дикие поиски?

– Название, – невинно изрек Славик. – «Поиски диких денег».

– Там и правда будет много денег? – заинтересовалась я.

– А ты думаешь, можно заставить кого-то бесплатно рыскать по джунглям вместе с павианами?

– По-твоему, это буду я? – поразилась я.

– Ну да. Ты ведь станешь ведущей. Будешь эффектно появляться из-за бамбуковых буреломов в своих костюмах и пугать народ.

– Ты что, хочешь, чтобы я в таком виде появилась на голубых экранах? – преувеличенно возмутилась я. – Чтобы меня ТАКОЙ запомнили дети? И может, еще чтобы я голову в пасть какой-то рейтинговой зверюшке запихнула? Ищи других дураков!

– Что ты, тебе очень идет ковбойский стиль! – поспешила заверить меня Лера, видимо, подкупленная Славиком.

– И тебе бы платили втрое больше с учетом отрыва от родины, – меланхолично добавил Гоша.

– С надбавкой за совмещение консультанта и ведущей, – бесчеловечно добавил Славик. Я пыталась отключить внезапно активированный внутренний калькулятор. Алчность – главный рычаг, который заставляет человечество творить чудеса.

– Прекратите меня прессовать. Я подам на вас в суд за пособничество низменным инстинктам! И за бесчеловечное обращение с животными!

– Как ты можешь так о себе?! – юродствовал Гошка.

– Я о крокодилах! Все на защиту несчастных тварей от русского шоу-бизнеса, – скандировала я.

– Да! Ты как всегда в своем репертуаре, Нюта. Такого даже я не мог представить! – раздался вдруг предательски приятный голос за моей спиной. Как и всегда.

– Почему ты всегда прокрадываешься из-за спины? Тебя не учили, что это невежливо? – не поворачиваясь, спросила я. Все-таки Борис пришел, как я этого ни боялась. Как я этого ни ждала.

– А что мне остается, если с лица к тебе не пробраться. Ты только что не начала ходить в костюме водолаза, чтобы я тебя не узнал.

– Так уж и ты! – возмутилась я. – Мало ли от кого я могу скрываться.

– От Интерпола? – подсказал Гошка.

– Например, – кивнула я, сделав умное лицо.

Борис смеялся, правда, одними глазами, но явно смеялся.

– Интересно. Вот уж не думал, что ты связана с мировым спрутом преступности.

– А я и не связана, – утешила я его. – Зачем ты пришел?

– Чтобы все выяснить.

– По-моему, между нами все предельно ясно, – ответила я.

– Это тебе все предельно ясно! – разозлился Борис. – А мне ужасно хочется выяснить, что же тебе все-таки ясно. Потому что даже не сомневаюсь, что все твои фантазии не имеют к действительности никакого отношения.

– Почему же фантазии? Твоя жена была вполне реальна! – возмутилась я. Волна обиды всколыхнулась с самого дна моей души, куда я до этого так усиленно ее запихивала.

– Я не об этом, – смутился Борис.

– А я – об этом.

– А я о том, что не могу без тебя, – вдруг ни с того ни с сего ляпнул он.

– О-о! – грязненько охнул Славик и вышел из предбанника, чтобы не наблюдать душещипательных сцен, на которые у него была аллергия. Он был сторонником здоровых отношений с моделями, актрисами и статистками, коих у него было не честь и коих он любил всем скопом, сразу в целом, не выделяя по отдельности никого. Гошка последовал за ним, а Лера отчалила в магазин за кофе. В общем, все держали нейтралитет.

– Ты ставишь меня в дурацкое положение, – тихо отвернулась я. Без поддержки руководства я вдруг почувствовала себя как-то неуверенно.

– Мы можем просто поговорить? Сколько ты будешь от меня бегать? Не боишься, что я поверю в то, что тебе на все наплевать?

– И что? Что будет?

– Тогда я больше не приду. И никогда у нас не будет шанса объясниться, – серьезно сказал Борис. И вопросительно посмотрел на меня. – Ты этого хочешь?

Я задумалась. Объясниться? И только? Зачем? Но разве мне нечего ему сказать? И разве нет тех вопросов, на которые я бы хотела получить ответы? Есть и даже много. Почему все получилось именно так и почему именно со мной? Как мне избавиться от той боли, которая возникает каждый раз, когда я его вижу? Когда, черт возьми, он перестанет сниться мне по ночам?

– Послушай, нам очень надо поговорить, – испугался Борис. И правильно, потому что я как раз собралась с силами, чтобы уйти. – Я совсем не такой подлец, каким ты меня видишь. У меня тоже есть свои причины. Помнишь, в самом начале, когда ты пришла ко мне, ты сказала, что готова просто сделать шаг. И не задумываться ни о чем.

– Я была такой глупой, – всхлипнула я.

– Нет. Просто, видишь ли, я-то не был готов на такой шаг.

– Ты не был обязан.

– Верно. Но я должен был больше тебе сказать, должен был поделиться…

– Теперь-то зачем это все ворошить? – резонно спросила я.

Борис задумался.

– Я точно знаю, что ничто не повторяется в нашей жизни дважды, даже если тебе кажется, до боли в глазах кажется, что перед тобой все то же самое. Я не твой Андрей. Я ничего не делал и не сделаю так, как когда-то делал твой Андрей. А ты смотришь на меня, а видишь его. Я этого не мог вынести.

– Я видела только, что ты мне соврал.

– Я не врал, – грустно сказал Борис.

– Как это? Я же видела все своими глазами! Штамп в паспорте – он же был!

– Ну и что?! – воскликнул Борис и схватил меня за руку. – Я все равно не твой Андрей.

– Почему?

– Потому что я тебя люблю! – высокопарно объяснил Борис. И, как и следовало ожидать, приник к моим губам страстным поцелуем. Тут-то я и попалась. Еще бы, ведь Борис – это вам не какая-то Света. Это игрок из высшей лиги. Он сказал именно то, что я хотела услышать, и сделал ровно то, от чего у меня тут же закружилась голова и подогнулись колени. К тому же Борис пообещал, что там, дома, ответит на любые мои вопросы.

– И поверь, что мои ответы тебе объяснят абсолютно все.

– И даже то, что твоя бывшая жена делала в халате на лестничной клетке? – недоверчиво уточнила я.

– Это – в первую очередь, – прямодушно кивнул Борис.

Стоит ли говорить о том, что моя ковбойская крепость пала. Я сдалась без боя, хотя где-то в глубине души уже ругала саму себя за эту слабость и понимала, что теперь уж я точно буду страдать. И страдать буду очень сильно. Через пять минут мы с Борисом ловили такси, чтобы поехать к нему домой, откуда уже эвакуировала его якобы нелюбимая жена. Ехали, чтобы объясниться.

Глава 3

Про любопытную Варвару

Ложь – самое уникальное явление на свете, гораздо круче всяких там ураганов или цунами, хотя это и не так бросается в глаза. Соврет – недорого возьмет, говорят про того, кто спокойно смешивает действительность с вымыслом, составляя разные коктейли на каждый день или под конкретный повод.

– Почему я не пришел вовремя на работу? Потому что наш трамвай сошел с рельсов, и пришлось спасать старушку, которая испугалась, что больше никогда не попадет домой.

– Серьезно?

– Конечно. Мюнхгаузен отдыхает, – с невозможным видом заявляет враль, хотя все (включая и руководство) знают, что он просто проспал, потому что накануне перебрал с текилой.

– Завтра придумай что-нибудь поубедительнее, – бурчит довольный начальник.

Он, конечно, расстраивается из-за падения трудовой дисциплины, снижения показателей и недовыполнения плана, но… Всякому приятно, когда в его честь нагромождают такую кучу сложного, многоступенчатого и путаного вранья. Значит, уважают. Вот и мне очень хотелось сказать Борису, сидящему рядом со мной на заднем сиденье «Волги»: «Соври что-нибудь поубедительнее, прояви ко мне уважение. Скажи, что ты действительно был женат и беспардонно меня обманывал, но скажи, что ты делал это исключительно из полной невозможности жить без моих бездонных глаз. Или скажи, что твою жену вчера очень удачно переехало самосвалом и теперь, хоть ты и обманывал меня (беспардонно, как уже было говорено), все чисто на пути к нашему совместному счастью».

– Приехали! – хлопнул себя по колену водитель «Волги» и плотоядно посмотрел на Борисов кошелек. Меня вдруг пробрали мурашки. Как это так получилось, что я, так хорошо маскировавшаяся, попалась и снова собираюсь беседовать со своим злейшим врагом на его территории.

– Может, я домой? – робко предложила я.

– Что ж, если ты так хочешь, то конечно. Спасибо за компанию, – прохладно-спокойным тоном отреагировал Борис.

– А что? Ты уже передумал говорить? – с испугу ляпнула я.

Борис выдержал подобающую моменту паузу и захохотал:

– Имей в виду, что такие игры могут привести и к противоположному результату. Что ты будешь делать, если никто не бросится за тобой вдогонку?

– Нет, все-таки ты мерзавец! – воскликнула я. – Нельзя так хорошо читать чужие мысли. Особенно озвучивать их, если ты хочешь, чтобы тебя простили.

– Странная формулировка, – удивился Борис. – Простили? Но я до сих пор так и не понимаю, в чем я виноват.

– Как в чем? В том, что ты мне врал! В том, что ты женат!

– Я был женат! Был!

– А что, твою жену переехал каток? – спросила я.

Борис онемел и вытаращил на меня глаза. Я смутилась и юркнула к нему в квартиру. Господи, как же я давно тут не была. То есть совсем недавно я очень даже была, но только из этой двери вышла его блондинистая грымза. Не хочу вспоминать!

– Выпьешь? – галантно предложил Борис.

– Конечно. – Я вцепилась в бокал с вином как в спасательный круг. Как бы то ни было, а когда Борис находился рядом со мной, я полностью теряла контроль.

– Так можешь не пить залпом, бокал у тебя никто не отберет, – успокоил меня Борис.

Я встрепенулась и посмотрела на руки. Оказалось, что я уже опустошила все, что было налито.

– Вообще-то я не пью, – гордо заявила я, но следующий бокал опустошила с той же непотребной скоростью.

– Я так и понял. Ты присядь, а то вино не успевает задержаться. Сразу пролетает на выход.

– Ты просто гад какой-то. Что ты хотел мне сказать? – разозлилась я. Но на диван все-таки плюхнулась.

– Сказать? Ну, как тебе такое… ты очень похудела за последние полгода. Это меня огорчает.

– Подкормить решил? А чего не кормишь, а только поишь?

Борис мне налил третий бокал, и я уже напрягалась относительно того, что наливает он только мне. Надо сбавить темп, а то я уеду очень далеко.

– Я никак не могу пережить, что мы так глупо расстались. Хочу пережить, но не получается. Придется попробовать тебя вернуть, – заявил Борис.

– Почему она ходила тут в халате? – спросила я о том, что волновало меня в первую очередь.

– Она приехала с сыном на неделю, пока у него шли каникулы. Так что ничего удивительного, что ты увидела ее в халате. Мы с ней старательно изображаем дружбу, чтобы не травмировать нашего мальчика.

– Да? С трудом верится, – надулась я.

– И тем не менее я не вру, – сказал Борис. – Мы пережили такой болезненный развод, что теперь мне и в голову не придет приблизиться к ней. Особенно если учесть, что она мне устроила.

– А что? – с интересом уточнила я.

– Слушай, а может, обойдемся без подробностей? – раздраженно спросил Борис.

Я чуть было не дала задний ход, но любопытство – страшная сила.

– Немного подробностей не повредит. Неужели я недостаточно тебе доверяю, принимая все твои слова на веру? – обиделась я.

– А ты принимаешь? – выжидательно посмотрел на меня Борис. Я поняла, что это очень важно для него.

– Да. Я поверю каждому твоему слову. И никогда ничего не буду перепроверять, – совершенно искренне сказала я.

Борис помолчал, задумавшись о чем-то.

– А почему?

– Потому что мне очень плохо без тебя. Потому что я всей кожей чувствую, что ты не соврешь, – объяснила я.

– Это вдохновляет, – улыбнулся Борис.

– Тогда давай грязные подробности, – потерла я ручки.

Я сказала это в шутку, но невольно попала в самую суть. Подробности действительно оказались грязными.

– Мы разводились с женой в суде. Инициатором была она. Я ее очень даже любил и не желал этого развода. Просто однажды я поймал ее на мелкой, небольшой лжи. Она перепутала время и сказала, что была на работе в то время, когда никак там быть не могла. Я не стал ничего предпринимать, но вскоре стало совершенно очевидно, что она много врет.

– Вот почему ты так болезненно отнесся к этой долбаной проверке паспорта.

– Да уж. У меня уже в печенках сидят женщины, нечистые на руку. А ее ложь просто лезла в глаза. Я не пытался ее поймать. Просто больше не мог делать вид, что ничего не происходит.

– И? – замерла я.

– Однажды я высказал ей, что это глупо и проще поговорить и все выяснить.

– Выяснили?

– Да. Она подала на развод. Сказала, что больше меня не любит. Я ужасно страдал, а потом оказалось, что все не совсем так и что она с некоторых пор полюбила моего партнера по бизнесу. Мне пришлось одновременно остаться и без доли акций, и без жены.

– Кошмар.

– Я так не думаю. Мне все равно было противно с ним работать. И потом, я неплохо эти акции пристроил и ушел на телевидение. Давно собирался. Просто было очень сложно понять, что мы с ним одновременно спали с моей женой и потом мирно общались, пили, даже обменивались личными дружескими комментариями.

– Господи, – только и могла выдохнуть я.

– Ну, он-то тут ни при чем. Жена моя, все рассчитав, решила, что так будет выгоднее. Жить с моим старшим партнером, у которого денег много или очень много, в зависимости от сезона. А меня доить при помощи сына.

– Доить?

– Именно. А ты думала, откуда эти наши «дружеские отношения»? Пока она соблюдает мои условия, возит сына и изображает гармонию, я плачу ей деньги.

– А нельзя было оставить его у себя? Все-таки она – виновная сторона. Она изменила.

– Причина развода – не сошлись характерами. Мы же в России. Кстати, ты бьешь в самую точку. Именно из-за моих попыток забрать себе сына развод и был таким тяжелым. Свара адвокатов, взаимные обвинения, вплоть до уголовщины. Когда мой адвокат предложил мне сфальсифицировать уголовное дело на мою жену, я остановился.

– Почему? – в азарте негодования воскликнула я.

– Она его мать. Как я ему это объясню? И потом, как ни крути, а я ее любил. И представить ее в арестантской робе не мог. Так что после суда сын стал жить в коттеджном поселке под Пушкином, а ко мне он приезжает на каникулы. В основном с матерью. Она отдыхает от своей новой семьи и стрясает с меня подарки и деньги.

– А зачем ты ей это позволяешь? – разозлилась я.

– Только так мы можем видеться, общаться с сыном нормально. Чтобы он мог, как раньше, видеть нас не только по отдельности, но и вместе. Без нее он скучает. Все-таки, что бы я ни делал, ее он любит какой-то невообразимой сыновней любовью, от которой никуда не деться, – с болью закончил Борис.

Я молчала. Вот ведь как получается. Я абсолютно ничего не знала о Борисе. Не знала историю.

– Прости, можешь не продолжать, – поспешила я его остановить. – Если тебе больно об этом вспоминать, можешь не продолжать…

– Почему же? Мы ведь уже открыли кружок «Хочу все знать», – усмехнулся Борис. – Мне даже легче, что я тебе все рассказал. Вот, блин, до сих пор переживаю.

– Успокойся, – чуть не расплакалась я от жалости. Господи, как было бы ужасно, если бы я его навсегда потеряла. Такого удивительного, такого прекрасного. Иногда такого колючего, как ежик.

– Мой сын живет с чужим мужиком, который когда-то был моим добрым приятелем. А я должен делать вид, что мне это приятно, потому что только в этом случае моя жена станет со мной иметь дело. Я должен с ним раскланиваться, должен делать вид, что все мы – взрослые люди и что это совершенно нормально. Вчера она была моя жена, сегодня твоя. Нормально! Как тебе такие разговоры: Кофе будешь? Кстати, твой сын получил двойку. Мне пришлось его наказать.

– Прекрати! – рявкнула я.

Борис очнулся, посмотрел на меня и попытался взять себя в руки.

– Я не ставил штамп, потому что мне было не до него. Это надо было снова тащиться в суд, брать решение суда, а потом сидеть в очереди ЗАГСа и сдавать паспорт. Мне было не до этого. И потом, я не думал, что ты выкинешь такой крендель и примешься читать паспорт.

– Я дура! – с готовностью подтвердила я.

– При чем тут ты? Это я до сих пор боюсь приблизиться к женщине хоть на километр. Хочется обнести свой дом чугунным забором и никого никогда туда не пускать.

– Даже меня? – охнула я.

– Тебя? С тобой все непонятно. Ты странная, а временами даже нелепая. С тобой невозможно ничего предугадать. Но почему-то кажется, что на ложь ты не способна.

– Точно! Приврать я могу, но на ложь – нет, – шумно подтвердила я.

Борис ласково потрепал меня по щеке и улыбнулся. Может, просто хотел выразить симпатию. Просто дружеский знак внимания, однако все наши прикосновения были наэлектризованы. С первого дня. Он отдернул руку и внимательно посмотрел мне в глаза. Уточнял, остались ли у меня вопросы. Вопросов не оказалось. Тогда Борис принялся использовать крайние меры, которых я так боялась и так ждала, то бишь приступил к поцелуям и объятиям. Невыносимо, невозможно, неописуемо прекрасным поцелуям изголодавшегося по единственно возможной пище человека. Я даже в нормальном состоянии плохо контролировала себя, находясь в его руках, а уж после трех бокалов… Я словно обрела свой дом. Впервые за последний год. Хотя нельзя сказать, что я вовсе жила без поцелуев. Петечка. Есть все-таки что-то божественное в том, с какой неумолимой точностью мы чувствуем друг друга. Мы можем ничего не говорить, мы можем вообще быть незнакомы, но достаточно одного взгляда, чтобы понять: «то» он или «не то». В каком-то генетическом, биофизическом, комплиментарном плане. Ох, какие я, оказывается, знаю слова. Это мне когда-то морочил голову мимолетный герой случайного романа с биофака МГУ. Комплиментарность – это когда цепочки ДНК, сцепляясь, идеально подходят друг другу. Как пазлы. Иногда мы можем мучиться годами, пытаясь выстроить отношения с теми, кого полюбили всем сердцем. Может, у нас это так никогда и не получится. Но если мы – пазлы, то стоит нам закрыть глаза и прикоснуться друг к другу – наступает волшебство. А вот когда мы смотрим на «не тех», то чувствуем это сразу, достаточно и пары минут. Петечка был «не то» с первого дня знакомства, и глупо было надеяться, что я смогу заглушить в себе голос природы. Зачем? Зачем я пыталась перекроить неплохого, в общем-то, друга в отвратного мужа, зачем чуть не влипла в этот дикий брак, в котором бы мы оба были несчастны?

– О чем ты думаешь? Але? – дрогнувшим голосом спросил Борис, оторвавшись от моих губ. Я моментально прижалась к нему обратно и забыла обо всем на свете.

– Я думаю, что ты – полностью воплощение моей мечты.

– Ага, – нежно прошептал он, проведя большим пальцем по губам.

Мои инстинкты требовали позволить ему все. Только бы не отпускал.

– Все-таки Света не права, – вздохнула я и закрыла глаза.

– В чем? – как-то издалека спросил Борис.

– В чем? В том, что гормоны глупы и нельзя идти у них на поводу. Что они никогда не приведут к тому, с кем можно построить счастье.

– Как ты себе представляешь процесс «построить счастье»? Берешь в руки отбойный молоток и вперед? – усмехнулся Борис.

– В том-то и беда, что я это представляю себе как непрерывную цепь вот именно таких поцелуев, – промурлыкала я, и мы провалились в пропасть безотчетной, пьяной, прекрасной ночи, в которой уже никому ни от кого не требовалось никаких объяснений. Просто мужчина и женщина, одни на необитаемом острове, по невероятной случайности нашедшие друг друга в лабиринте взаимного недоверия и неприятия, взаимных амбиций и страхов. Все растворилось, Борис опьянел от права снова обладать мной после столь длительного перерыва. Я была пьяна и до того, но тут наглядеться не могла на его прекрасное лицо. Прекрасное не какой-то казуистической красотой, которая живет на страницах модных журналов, а как-то по-другому. Прекрасное, как лицо человека, кому предназначено быть прекрасным именно для тебя. Он смотрел так, словно мы не виделись тысячи лет. Словно мне по ошибке отдали в пользование то, без чего он не может жить и что по справедливости принадлежит ему. Я была в практически бессознательном состоянии от счастья.

– Удивительно! – шепотом сказала я, осознав, что счастлива бесконечно.

– Что именно? – ласково усмехнулся Борис.

– Такое со мной впервые в жизни. Не думала, что такое возможно! – с удивлением сказала я.

– Что возможно? – смутился он.

– Быть только женщиной и больше никем.

– Ты для меня – все, – тихонько бросил Борис.

Я замерла. Я не стала спрашивать, что он имеет в виду. Потому что и без пояснений мое сердце трепетало, а кровь заструилась по венам с небывалой скоростью. Я как могла показала, что и ОН для меня ВСЕ! А потом он уснул. Его обычно напряженное и сосредоточенное выражение лица сменила расслабленная полудетская улыбка. Я сидела рядом с Борисом на диване, боясь пошевелиться и спугнуть его блаженный сон, это редкое выражение счастья на его лице.

– Чего ты не спишь? – пробурчал он, разлепив один глаз. – Уже утро?

– Нет-нет, – испуганно шепнула я. – Глубокая ночь. Спи.

– Только с тобой, – сонно промямлил Борис и прижал меня к себе.

Глава 4

Из огня да в полымя

В то, что удав может целиком проглотить какую-нибудь там косулю, верится с трудом, потому что внешний вид удава не позволяет предположить, что косуля в него влезет. Однако влезает. И неплохо влезает. Но в это не верится. Зато прекрасно верится в полтергейст, привидения и телепатию. Хоть никто их и не видел, и вообще эти понятия сложно доказуемые. Вера – дело сугубо добровольное. Если, к примеру, для дядьки, оставшегося без работы, самым главным злом будут демократы, то для кооператора, набившего карман на приватизации городских туалетов, демократы братья навек. Интересно, что сказали бы друг другу кооператор и дядька. Очевидно, что самим демократам наплевать и на того, и на другого. Они их и в глаза не видели и думают, скорее всего, только о себе. Но кооператор верит, что демократы пекутся о его будущем, а дядька из НИИ прикидывает, где бы раздобыть дробовик. Вопросы веры одни из самых сложных в мире. Например, верите ли вы в Деда Мороза? Нет? А я верю. Надо мной часто смеются. А зря.

– Ты шутишь? – говорил мне Ларик.

Я же отвечала:

– Нет, Дед Мороз просто не ко всем приходит. К таким гадким мальчишкам, как ты, он не завернет ни за какие коврижки.

– Я точно знаю, что всем моим друзьям подарки дарят родители, – аргументировал Ларик.

– Ну да, – соглашалась я. – Где Деду Морозу взять время на всех? Тем, до кого он не дошел, подарки дарят папы с мамами, – важно защищалась я.

– Почему же я его не видел?

– Он приходит, только если без него никак не обойтись. Когда, кровь из носу, надо сделать что-то волшебное, – объясняла я.

Я и сейчас в это верю, в какой-то степени. Ну, не в то, что в квартиру заявится кто-то с белой бородой и красным носом, все починит и подарит замок с лебедями. Но в то, что если очень сильно чего-то хотеть, до дрожи, до обморока, то кто-то обязательно поможет. Главное условие в таком деле – желание должно быть правильным и добрым. Потому что если до дрожи хотеть расстрелять демократов из дробовика, то Дед Мороз тут ни при чем.

Я же до дрожи хотела остаться с Борисом. Не знаю, было ли это желание правильным и способствующим мировой гармонии. Надеюсь, что так, но я хотела только одного – смотреть на него, как он спит. Это самое прекрасное занятие на свете.

Не знаю, сколько прошло часов, прежде чем Борис открыл глаза и сонно оглядел мою фигуру.

– Привет. Ты что же, так и не спала? – Его голос поменялся. Я и не знала, что Борис умеет говорить ласковым, заботливым, каким-то бархатным голосом.

– Не-а, – гордо подняла я нос. – А ты дрых! Как сурок!

– Дурочка, – улыбнулся Борис. – Ты же теперь будешь валиться с ног. Ты мне нужна полной сил.

– Только полной сил? – поддела я его. – А вдруг я заболею? Или буду усталой?

– Нет. Любой. Даже в бессознательном состоянии, – сдался Борис. – А может, это даже и лучше.

– Ах, негодяй! – швырнула я в него подушкой. Господи, как бывает прекрасно нести всякий вздор, трепаться о мелочах, дразниться. Может быть, к нам даже можно применить термин «ворковать». Невероятно!

– Хочешь, я тебя накормлю? Тебе надо подкрепиться. – Борис со смешным выражением лица заботливо и беспокойно оглядывал меня со всех сторон.

– Как когда-то? Ты будешь готовить в переднике? – прищурилась я. – Мечтаю.

– Нет, в переднике – это не сегодня. Ну-ка одевайся, повезу тебя завтракать, – деловито потер он ладони.

Я рассмеялась и принялась с полным моим удовольствием подчиняться Борису. Я смотрела, как он застилает кровать, выдает мне запечатанную зубную щетку, чистое полотенце, щелкает пультом в поисках новостей. Странно, я полюбила человека, у которого всегда есть запасная зубная щетка для гостей, а полотенца сложены в шкафу аккуратной стопкой. Полная моя противоположность. Интересно, что бы Борис сказал, если бы увидел мою оранжевую комнату? Эту цитадель творческой мысли.

– Ну что, идем? – встрепенулась я, решив, что пока будет лучше не травмировать слабое сознание Бориса подобным испытанием. Пусть верит, что ковбойское облачение – мой творческий максимум. Серьезные новости нельзя вываливать все сразу.

– Ты когда-нибудь завтракала во французской булочной? – поинтересовался он.

– Нет, никогда. Прямо недопустимый пробел! – кивнула я, и мы поехали на Маяковку.

Там нас приняла в свои объятия буржуазная кулинарная крепость с ее непередаваемыми запахами, выложенными в витринах булочками с корицей, пончиками, длиннющими ароматными французскими багетами и легким флером французского шансона из динамиков. Маленький кусочек Франции, переехавший на московское Садовое кольцо.

– Как вкусно! – верещала я, стараясь быть мужественной и не слопать весь прилавок.

– А если выпить вина, дело пойдет веселей, – подтрунивал Борис. Сам он, как казалось, питался дистанционно, то есть пожирал глазами меня.

– Пей сам, а мне уже грозит алкогольная зависимость, – виновато пояснила я свою приверженность к безалкогольному чаю. Хотя именно здесь, во французском кафе было как-то незазорно пить с утра.

– Знаешь, когда ты трезвая, ты мне тоже нравишься, – серьезно заверил меня Борис. – Хотя и неизвестно, что ты можешь выкинуть.

– Выкинуть? – изумилась я. – Я сама благопристойность.

– Что? – с сомнением переспросил Борис.

Я засмеялась. Мы не спеша доели все ароматные булочки, перекидываясь ничего не значащими фразами и очень значительными взглядами. Хотелось петь и бежать навстречу теплому ветру!

– Прекрасные погоды стоят. Не желаешь прогуляться? – предложила я.

– С удовольствием, – согласился Борис и попросил счет.

Мы вышли из кафе. Трудовая Москва громко обтекала нас со всех сторон. Садовое кольцо стояло в пробке, бибикало и материлось. А мы с Борисом шли по тротуару, держась за руки, и ни на что не обращали внимания. Мы были самыми медленными из всех идущих. Я вдруг вспомнила, что прогуляла работу. И Борис тоже. От этого стало еще радостнее на душе. Борис из-за меня прогуливает свою жутко важную работу!

– О чем ты думаешь? – спросила я. Мне бы хотелось разделить с ним все. Даже мысли.

– О том, что можно будет выбраться в отпуск и слетать на лыжный курорт. Ты была когда-нибудь в Хорватии?

– Я?

– Впрочем, я и сам вижу, что ты нигде не была. У тебя есть загранпаспорт?

– Есть, – кивнула я.

Пасторт действительно у меня был, потому что буквально на днях я сдавала его для оформления коллективной визы куда-то, где должна была сниматься наша дикая передача. Но об этом я скромно умолчала. Во-первых, потому, что я, может, еще никуда и не поеду. Вдруг у меня случатся семейные обстоятельства? Откровенно говоря, мне совсем не хотелось оказаться бог знает где в поисках приключений на свою голову. А уж в то, что Борис с пониманием отнесется к моей новой функции ведущей, болтающейся по свету, я не верила совершенно. Но он ведь не спрашивал о планах по работе? Он просто уточнил, есть ли у меня паспорт, верно? И я честно ответила, что да, есть.

– Отлично. Хочешь, я научу тебя кататься на горных лыжах?

– Хочу! Я уверена, что ты можешь многому меня научить. Не только горным лыжам, – сказала я.

Борис строго на меня посмотрел и покраснел. Я улыбнулась. Жизнь была так прекрасна, что мне хотелось целоваться напропалую и ходить нараспашку, не боясь простудиться. Потому что таких влюбленных, как я, простуда не берет.

– А о чем думаешь ты? – уточнил Борис.

– Я? Исключительно о тебе. О том, что было так глупо что-то проверять. Я говорила Свете, но она твердила свое.

– А что она твердила? – заинтересовался Борис. – Что я стопроцентный женатый маньяк Чикатило?

– Ну, нет. Примерно то, что все мужики сволочи, а почему тогда ты должен быть исключением? И про то, что доверяй, но проверяй, – с опаской пояснила я. Мне было боязно, что Борис снова вздумает на что-нибудь обидеться, и потом снова придется долго и болезненно мириться. Но он был паинькой.

– Доверие надо заслужить, я все понимаю, но только не в любви. Здесь без доверия сразу все ломается. Ты-то хоть сама это поняла?

– Я поняла. А ты? Ты мне доверяешь? – спросила я.

– Конечно, – быстрее, чем было необходимо, воскликнул он.

– Уверен?

– А что, тебе есть что скрывать?

– Возможно, – протянула я. – А возможно, и нет. Вдруг есть вещи, о которых я тебе не рассказывала? Ты сможешь понять и простить, если, к примеру, окажется, что в моей жизни есть еще что-то важное, о чем ты не знаешь?

– Наверное, – без энтузиазма отреагировал Борис и задумался. Видимо, пытался предугадать, что я могу от него прятать. Какого кота в мешке?

– Рада слышать, – кивнула я. – Потому что на самом деле я ничего ТАКОГО не скрываю. Но ведь могла бы?

– Ты что, прикалываешься, что ли? – выдохнул он.

Я рассмеялась.

– Страшно? Вдруг у меня темное прошлое!

– Твое прошлое все у тебя на лбу написано, – радостно обнял меня Борис.

Я немедленно ответила ему взаимностью, радуясь, что времена лжи и подозрений между нами канули в небытие.

Мы догуляли по Садовому кольцу до станции «Баррикадная» и пошли вниз по мощенной камнем мостовой. В сторону Зоопарка, приманивающего к себе детей экзотическими каменными башнями и замками, яркими шариками и звуками природы. Я несколько утомилась наслаждаться московскими красотами, да к тому же начала сказываться бессонная ночь. Я клевала носом, хотя день был в самом разгаре.

– Может, хочешь поспать? – предложил Борис, почувствовав мою усталость. Наверное, мы действительно становились чем-то единым целым, раз он, не глядя, смог определить, что со мной. А ведь я улыбалась и делала оживленное лицо со всем старанием ученицы Станиславского.

«Не верю», – решил Борис и повез меня обратно, в свою аккуратную, рациональную квартиру отдыхать. Но как, скажите, отдыхать рядом с любимым мужчиной в совершенно отдельной квартире? Естественно, что я так и не смогла уснуть.

– Ну-ка, спи! – шутливо строил сердитые рожи Борис. – Что за безобразие! Совсем вымотала человека.

– Я? В чем я виновата? – смеялась я.

– В том, что ты такая чудесная. Надо было быть похуже, – отвечал он.

И мы продолжали, пока не становилось ясно, что при моем живом характере и лихорадочно-влюбленном состоянии я легко не засну и еще одну ночь. Так и буду шастать по дому, пить чай, смотреть на Бориса и мечтать о будущем.

– Нет, спать я не хочу, – заявляла я.

– Что ж с тобой делать?! – воскликнул он. – Так ты совсем изведешь себя. Нехорошо.

– Я слишком влюблена, – пожаловалась я. – У меня от этого бессонница.

– Так, собирайся. Поехали, – деловито подскочил Борис.

– Куда? – растерялась я.

И даже чуть было не начала обижаться. Вот, опять пытается от меня отделаться.

– Не пытаюсь, – категорически отрицал он. – Выспишься в одиночестве на своей привычной кровати.

– А ты?

– А я заеду за тобой завтра. Поедем вместе на работу, ладно?

– Конечно! – улыбнулась я.

И хотя перспектива расставания меня печалила, возможно, Борис был прав. Мне нужно было отдохнуть и привести мысли в порядок. Я кое-как собрала волю в кулак и оделась. Через полчаса мы прощались около моего подъезда. Поцелуи, объятия и нежные слова радовали меня и питали сердце.

– До завтра? – нежно заглядывал в мои беспокойные глаза Борис.

– До завтра, – шептала я.

– Ну, пока? – вздыхал Борис.

– Пока, – кивала я. Наконец я скрылась в подъезде. Голова была занята Борисом, ноги ступали со ступеньки на ступеньку, а руки копались в сумке в поисках ключей от квартиры. Ключей в сумке не было.

– Вот, блин! – раздосадованно воскликнула я, потому что времени было около одиннадцати, и мама вполне могла уже спать. Но что делать, если я оставила ключи в другой сумке, которая мирно валялась на секретере у Алексея.

Пришлось трезвонить на весь дом. Однако меня ждал сюрприз, к которому я оказалась не готова. Двери родного дома не спешили распахнуть свои гостеприимные объятия перед блудной дочерью.

– Ну, приехали, – выругалась я и для порядку немного постучала по двери ногами. Результат был тем же. – И где, интересно, их всех носит в одиннадцать ночи? Особенно родителей? Ларик-то, понятно, куда угодно мог усвистеть, а эти где? – Неизвестно! – ответила я себе и снова принялась названивать. Все было бесполезно. Видимо, папа с мамой куда-то уехали. Ситуация была безвыходной. Как ни крути, а надо было перебарывать общее осоловевшее состояние и двигать полусонными конечностями к Алексею. Что я и сделала.

До «Щукинской» стремилось доехать уже совсем немного людей. Собственно, я сидела в трамвае практически одна. Мне вспомнилось, что именно в трамвае я свела странное и нереальное, но очень выручившее меня знакомство с Алексеем. У каждого, наверное, бывают в жизни моменты, когда необъяснимым образом рядом оказываются очень правильные и нужные люди. Теперь и я могла бы сказать, что у меня была такая история. Смешно.

– Станция метро «Щукинская», – объявил водитель гнусавым басом и настойчиво посмотрел на меня сквозь стекло кабины.

Я скинула сон и выперлась из транспортного средства. Ночь окутала все ларьки и киоски, только изредка пьяненькие мужички выискивали пиво или вино да бомжи устраивались на ночлег по лавкам и скамьям. Я углубилась во двор и, с трудом передвигая ноги, доплелась до Алексеевой девятиэтажки. Накрутила на домофоне кружочки с цифрами, выставив номер квартиры.

– Хто тама? – разбитным голосом спросил хозяин чавкая.

– Лопаешь? – усмехнулась я. – Кто же ест после одиннадцати?

– Я, – «удивился» моей неосведомленности Алексей. – Заходи, и тебе бутербродик намажу.

– Вот чего-чего, а аппетита у меня нет, – пробормотала я.

Единственное, чего я хотела, так это схватить сумку и отбыть по месту прописки. Я бы с удовольствием осталась ночевать, потому что уже практически валилась с ног, но как тогда Борис завтра за мной заедет? И вообще, что бы мы там ни говорили о доверии, о моем странном знакомстве с Алексеем Борису лучше не знать. Пока. Как-нибудь я сама ему все расскажу, и мы вместе посмеемся. Еще, может, и подружимся. Семьями. А пока нет.

– Где тебя носило? – лениво спросил Алексей, открыв дверь.

– Да так, помирилась с Борисом, – улыбнулась я. – Господи, как спать-то хочется!

– Ну и спи, – предложил Алексей.

– Не могу. Борис меня с утра на работу повезет.

– Что? Попрешься домой? По такой темени? – удивился Алекс. – А во сколько он тебя будет забирать?

– Не знаю. Часов в девять, наверное, – ответила я.

– Ну и приедь туда к восьми, – воскликнул Лешка.

Я задумалась. Откровенно говоря, время шло за полночь, на улицах было темно и страшно, а милиция уже наверняка разошлась по караулкам целоваться с лимитчицами. Мало ли что со мной может случиться. А вдруг трамваи уже не будут ходить?

– А Борис все равно звонить мне будет на мобильник, – радостно прикинула я. – И точно не рано, чтобы я могла выспаться.

– Ну и все! Какой вопрос? – раскинул руки в стороны Алексей.

Я расслабилась и отчалила в ванную, хотя, в принципе, меня было трудно назвать грязной. Борис меня много раз старательно мыл. Но так уж я устроена, что хоть десять минут, а надо мне постоять под горячим душем, ничего не могу с собой поделать. Я, если быть до конца честной, могу торчать в ванной часами, за что мне нередко влетало от родителей, а Ларика это вообще бесило и выводило из себя.

– Выходи, а то хуже будет! – орал он, стуча ногами в тонкую дверь.

Иногда и правда становилось хуже, потому что он из туалета отключал вентель, регулирующий горячую воду, после чего на меня обрушивались потоки ледяной воды. Пару раз я действительно переживала сильнейшее потрясение, но в основном я всегда покидала ванную в добром расположении духа. Так произошло и на сей раз. Я выперлась из ванной не через пять минут, как рассчитывала, а где-то примерно через полчаса. Алексей все еще сидел на кухне. Я было проскочила в комнату, чтобы отрубиться, но не тут-то было.

– Натка, пойди, – каким-то напряженным голосом сказал он.

– Чего надо? – промурлыкала я.

– Сядь, – сказал он.

Я вдруг почувствовала его напряжение.

– Что-то случилось?

– Да, – не стал спорить он. По его лицу можно было предположить, что случилось что-то ужасное.

– Что? – Я прислонилась к дверному косяку.

– А то. Борис твой приходил, – зло бросил Алексей. Зло от бессилия, а не от злобы.

Я замерла с открытым ртом. Вот уж новость, от которой мне захотелось немедленно впасть в кому.

– Борис?! – ахнула я и села на стул.

– Да, – обреченно кивнул Алексей. Видимо, и сам понял, что эта новость для меня похлеще наводнения или извержения вулкана.

– И ты что, открыл ему дверь? – Я решила на всякий случай уточнить масштаб стихийного бедствия. – Вот так, своими руками?

– Угу, – буркнул Алекс, старательно отводя глаза. Он не мог видеть, как я скукоживаюсь от самых разнообразных негативных мыслей.

– А откуда он взялся? – растерялась я.

– Не знаю, – выкрикнул Алексей. – Понятия не имею! Может, он за тобой следил?

– Может, – кивнула я, вспоминая Борисову способность постоянно появляться из ниоткуда и подкрадываться незаметно со спины. – Он все может. И что?

– То. Он позвонил. Я открыл. Спросил, какого хрена ему надо.

– А он?

– Он попросил Наташу. Сказал, что он – Борис, – посматривая одним глазом в потолок, а другим старательно обходя меня, пояснил Алексей.

– А ты? – тупо переспросила я.

– А что я? Я и сказал, что было.

– Что? Что именно? Что, по-твоему, было? – не сдержалась я и повысила голос.

Алексей немного помолчал, словно прикидывая, стоит ли мне вываливать все до конца. Но потом, видимо, уяснив, что выбора у него нет, сообщил мне феерический вариант того, что было.

– Что ты подойти не можешь, потому что ты в ванной, – закончил он и улыбнулся.

Я тоже улыбнулась. Как улыбаются шизофреники перед тем, как всадить нож в спину случайной жертвы.

– Что я что? В ванной?!

– Да! – растерялся Алексей. Или сделал вид, что растерялся, потому что, конечно же, я имела право быть в ярости. Интересно, что должен был подумать Борис, если его девушка пробралась под покровом ночи к какому-то мужику и теперь сидит у него в ванной. Вряд ли он решил, что это старый друг детства, к которому я заскочила попить чайку.

– И он ушел? – уничтоженно спросила я. Вполне ясно, что ушел, но ведь бывают же на земле чудеса. Вот сейчас мне точно не помешала бы помощь Деда Мороза.

– Ну не сразу, – радостно сообщил Алексей, словно скорость ухода в небытие играет важную роль. Если Борис все равно ушел, то какая разница, сразу он это сделал или постепенно.

– Не сразу? Постепенно? – горько улыбнулась я. – Слушай, а как номер квартиры-то узнал?

– Ты не могла оставить номер квартиры на домофоне? – осторожненько спросил Алексей. Я обмерла. Ну конечно! В этом дурацком доме стоит допотопный домофон с колесиками. Ты их крутишь и звонишь, а чтобы не осталось квартирного номера, колесики надо скручивать обратно! Иначе номер остается на домофоне. Это, собственно, не так уж и страшно, но тогда все соседские дети, шныряющие туда-сюда по подъездам, будут звонить именно вам.

Обычно я это делала. В смысле, убирала с домофона номер. А в таком бессознательно-сонном состоянии разве я стала бы крутить домофон? Нет, так прямо и поперлась.

– Он говорил что-нибудь?

– Велел ничего тебе не передавать. Сказал лишь, что рад за тебя, что у тебя все так хорошо, – заверил меня Алексей.

Дожили. И мне, и Лехе было понятно, что ничего хорошего эти слова не могут значить. И, вероятнее всего, Борис в действительности совсем не рад. Господи, как же я буду с ним объясняться?!

– А ты? – заорала я. – Зачем ты поперся открывать?

– Так звонили же! – оторопел Алексей.

– А почему не сказал, что таких здесь нет? – взбесилась я.

– Если он видел, как ты сюда входила, то все равно знал, что ты здесь, – резонно возразил Алекс.

– Отлично. Мне теперь остается только рыдать над своей поруганной судьбой, – констатировала я. – Ты ему не мог сказать, что это не то, о чем он думает? Что у тебя есть жена и ребенок?

– Я все это ему и сказал, – заверил меня Алексей.

– И что?

– А то. Он ответил, что для тебя женатые мужики – совсем не редкость!

Все. Алексей добил меня окончательно. Я поняла, что потеряла Бориса. Навсегда.

Глава 5

С ног на голову

Впрочем, кто из нас не творил глупости на уроках химии? На мой взгляд, это сам бог велел. Но многие ли могут похвастать тем, что сорвали уроки черчения? Я в свое время отличилась. Но не будем об этом.

С того времени я успела наворотить кучу глупостей, последняя же вышла со сценарием передачи «Дикие поиски диких денег».

– Алло! Ты о чем думаешь? Съемки «Диких денег» на носу. Ты сценарий доделала?

– Я? – очнулась я, с недоумением глядя на Славика. В такие ямы сознания последние два дня я выпадала постоянно. И это неоспоримо вредило моей карьере, потому что после всех совершенных мной прогулов от меня ожидали рабского труда.

– А почему сценарист его не дорабатывает? – возмутилась я. Этот сценарный труд отрывал меня от стенаний и страданий.

– Потому что сценариста переманили в ментовский сериал, и он дерьмо. И написал дерьмо. А если начнет переписывать, то снова получится…

– Дерьмо. Я поняла, – кивнула я и снова принялась листать непонятный фолиант, из которого было невозможно даже отдаленно разобраться, что получится в целом, если выполнить все описанные действия, сказать все слова и выставить все декорации по отдельности.

– Трудно? – с сочувствием поставила передо мной кофе Лера.

– Сценарий? Да кошмар, вообще ничего не могу связать воедино. Почему ведущий должен начинать программу с самой высокой точки местности?

– Чтобы тебя засняли с большой перспективой, – пояснила Лера. – Но я не об этом.

– А о чем? – напряглась я.

– О твоем Борисе. Ты изведешься. Может, позвонишь ему?

– Позвонить? – усомнилась я. – Он же не поверит ни одному моему слову.

– А если ты уедешь, не сделав этого, то будешь потом жалеть всю жизнь, – хмыкнула Лера и повернулась в сторону звукооператорской. У нее тоже была весна и тоже вдруг неожиданно для всех нас началась любовь с вечно смурным звукооператором. Оказалось, что он умеет улыбаться.

– Спасибо, – кивнула я ей и принялась трясти хвостом, глядя на мобильный телефон. О чем же я ему скажу? «Прости меня?» Так я ведь вроде ни в чем не виновата. «Пойми меня?» Но понять это – невозможно.

– Я тебя люблю! – решила сказать я и, собрав волю в кулак, набрала номер Бориса.

Трубка погудела-погудела и сказала мне, что абонент не отвечает. Если бы она сказала, что абонент временно недоступен, я бы пережила, перезвонила бы позже. А так получилось, что он (абонент) просто не взял трубку. Не счел нужным!

Я решила, что в любом случае я сделала столь трудный шаг навстречу, и теперь пришла очередь Бориса.

– Все равно ведь на экране высветился пропущенный вызов. И он точно знает, что я звонила. Будет дураком, если не перезвонит.

– Конечно, – флегматично согласился Гоша. – Ты полоскалась в ванне постороннего мужчины, а он будет дураком.

– Молчи, а то я выпрыгну из окна, – пригрозила я. И снова принялась набирать номер Бориса.

Раза четыре никто не подошел. Потом абонент стал недоступен.

– Выключил, мерзавец, – прошипела я и принялась маниакально жать на кнопки.

В десять вечера Борис усталым голосом поинтересовался, что же мне все-таки нужно.

– Забыла у меня что-нибудь? Я занесу тебе в офис, – едко сказал он, показывая, что не желает никаких объяснений. Но я-то их очень даже желала.

– Я понимаю, что ты думаешь. Но ты не прав.

– Это не важно. Ты меня обманула, – ощетинился он.

– Нет. Хоть в это и трудно поверить.

– Это мне трудно было поверить, что всего через час после последнего нашего поцелуя ты оказалась с другим, – рявкнул Борис и бросил трубку.

Я набрала номер снова, но Борис стойко демонстрировал свою ненависть ко всем женщинам в целом и ко мне в частности и трубку не брал. Я решила зайти с тыла и стала слать SMS-ки. «Он просто друг». «Я снимаю с ним квартиру». «Я даже платила за нее деньги». «Я люблю тебя и только тебя», писала я, пока не стерла подушечки на пальцах. Мне казалось, что Борис в конце концов заинтересуется моей историей.

«Думаешь, раз ты платила ему деньги, мне от этого легче?» – послал он где-то под утро ответ и умолк окончательно. Я бегала по комнате как тигрица в клетке, а утром вместо собственного офиса сразу же полетела к его дверям. Мне думалось, что раз он слал мне какие-то фразы под утро, не спал и считал нужным ругаться, значит, нам еще есть о чем говорить.

– Его нет! – отрезала его тоненькая секретарша, сверля меня взглядом.

– А где он? – поинтересовалась я.

– В командировке, – радостно сообщила она. – Будет не раньше осени. По всем вопросам обращаться к его заму. А вам лично могу сказать, дорогуша, что его, скорее всего, не будет и осенью. Можете не ходить и не мучить честных людей.

– Кто вам позволил так со мной говорить! – воскликнула я и попыталась проскочить в Борисов кабинет. Он не может вот так просто взять и изжить меня окончательно и бесповоротно. Хотя бы потому, что он не найдет такой, как я. Не найдет никогда. Подумаешь, маленькая накладочка! Застал меня в чужой ванне.

– Можете хоть засады устраивать, его тут нет, – довольно взирала на меня секретарша. Кабинет был пуст. Я вышла за дверь и попыталась как-то привести себя в чувство.

Что я могу еще сделать? Если человек даже теоретически не хочет мне верить, то что тут изменишь? Паранойя – это навсегда.

Я как в тумане добралась до своей студии и попросила Гошку налить мне чего-нибудь по-настоящему крепкого и бронебойного.

– Не поможет, – со знанием дела сообщил он.

– Поможет, – возразила я.

Но была не права. Состояние подавленности явно превысило градус крепости спирта. Мы пили коньяк. Мы пили его весь вечер и даже часть следующего утра. Но я никак не могла опьянеть до бесчувственного состояния. Мне даже становилось хуже.

– Что ж с тобой делать? – растерянно взирал на мое моральное падение Славик.

– Ее надо срочно эвакуировать, – кивнул Гошка.

– А что программа? Когда начало съемок? Там и погорюем, – алчно посмотрел на меня Славик.

– Через пару недель полетим готовить съемочные площадки, – с готовностью уточнил Гошка.

– Поняла? Через две недели! – посмотрел на меня Славик сверху. Это был взгляд победителя.

Я вяло кивнула. Конечно, при этих условиях я бегом побегу в любую Тмутаракань снимать «Дикие деньги».

Тмутаракань располагалась в Центральной части Африки. Я потерялась среди чернокожих, прекрасно накачанных, ярких, шумных людей, для которых моя белая кожа была экзотикой.

– Рушша? Рушша? Мосва? – с интересом вступил со мной в диалог приставленный к нашей группе гид.

Он присоединился к нам в аэропорту и полюбил нас всей душой за нашу готовность давать щедрые чаевые и пить с ним на брудершафт еще в холле маленькой гостиницы города Банги, столицы Центрально-Африканской Республики. Гостиница оказалась вполне чистенькой двухэтажной секцией среди кучи аналогичных рыженьких мазанок, выстроенных в нубийском стиле. Было жарко, отчего голова отказывалась думать, а тело каждой своей клеточкой кричало – покажите, где здесь выход? Где дверь в Москву?

– Ага. Рушша, – устало отвечала я. А многие другие члены группы вообще отказывались поддерживать беседу. И это имело под собой веские причины, ибо никак нельзя было сказать, что полет мы перенесли легко. Когда это у нас, у русских телевизионщиков, что-то бывает легко? Хотя главные фигуры на ринге себя виноватыми не считали. Потому что все равно ничего не соображали. А как все хорошо начиналось! В самолете наш русский коллектив вел себя в соответствии с требованиями безопасности и с максимальной скоростью привел себя в состояние анабиоза. Видимо, чтобы не мешать пилоту вести самолет. Правда, своим поведением некоторые добились несколько обратного эффекта, поэтому их полет прошел довольно громко. Все бы ничего, ну текила и текила. Ну абсент и абсент. Подумаешь, эка невидаль. К сожалению, оказалось, что не мы одни летели в Центральную Африку. Свои бы все поняли, но среди тридцати человек нашей съемочной бригады попадались отдельные жалкие группки туристов и туристок. Они летели в эту дикую местность за острыми впечатлениями, их манили пятизвездочные отели и гамаки под пальмами. Им наше прощание с родиной не нравилось.

– Сколько можно пить! – весь полет орала одна очень активная туристка в расшитых шортах и белой панаме с широкими полями. – Перестаньте тереться о мое кресло!

– Дорогая, присоединяйтесь к нам, – попытались навести контакт и перекинуть мост понимания ребята-каскадеры. Но переборщили и широким жестом облили девушку в шляпе абсентом, потому что они – каскадеры – по роду работы знают, что такое опасность, и в самолетах предпочитают трезвыми не находиться ни минуты.

– Что вы себе позволяете! – вскочила и лихо отряхнулась от капель божественного нектара туристка. Тут наши парни увидели, что она не только близка им по расположению кресел, но и хороша собой. Их намерения моментально перестали быть только дружескими. Клапаны снесло.

– Девушка, что же вы не пьете?! Может быть, вам не нравится абсент? – раздухарился один вполне солидный господин из службы безопасности. Он был толстым, как Винни Пух на пенсии, но сам предпочитал думать, что в нем море обаяния.

– Отстаньте немедленно! – кричала девушка, отбиваясь от последовательно предложенного вина, мадеры, вермута, коньяка, виски и, наконец, водочки. – Уйдите или я вызову милицию!

– Кого?! – возбудилась вся группа каскадеров и службы безопасности сразу и каждый по отдельности.

– Милицию, – оробев, прошептала девушка, которой безумно надоели свист, вопли и звон бокалов у нее над головой.

– Давай! – пьяно подначил ее мордатый безопасник. – Вызывай. Ноль два! Звони. Дядя Степа! Спаси! Я под облаками. Он к тебе прямо в самолет придет!

– Или девять – один – один! – хохотал кто-то на галерке.

Девушка краснела и впадала в ярость. Однако всем известна истина, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. Да, срочный наряд ОМОНа девушка нашим ловеласам обеспечить не могла. Но оказалось, что и на самолете без правоохранительных органов никак. Только их функцию выполняют стюардессы и капитан корабля.

– Вы можете написать заявление. С ними будут разбираться, как только мы приземлимся, – посоветовала стюардесса.

Девушка в шортах моментально приободрилась и принялась сочинять трактат, по которому некоторым ее соотечественникам, сидящим в креслах сбоку, сзади и спереди, мог перепасть вполне серьезный срок. Я бегала вокруг и как самая трезвая пыталась все решить.

– Может, не надо? Что с пьяных взять? – лебезила я, а девушка игнорировала все мои уговоры.

Команда каскадеров, напуганная перспективой сходить с трапа при помощи африканской полиции, предпочла отрубиться и громко храпела вокруг потерпевшей. Что, без сомнения, только усугубляло ситуацию. Я уж было подумала, что все пропало, однако всевышний пожалел наш проект и послал решение в виде игры на страстях человеческих. Иными словами, ко мне подошел Гошка и тихо шепнул на ушко:

– Попробуй дать ей денег!

– А не пошлет? – усомнилась я.

– Не должна, – оценив даму взглядом, пообещал Гошка.

И оказался прав. Дамы в таких шортах бывают весьма алчными. Остаток полета мы с ней вяло переругивались и искали консенсус в виде конкретной суммы. Она хотела много и грозила полицией, я обещала ей, что если она предпочтет вызвать полицию, то мы предпочтем заплатить адвокатам. Сошлись на трехстах долларах, хотя я была согласна и на пятьсот. Именно такой лимит на конфликт мне объявил Славик. Естественно, после раздачи слонов и выгрузки мертвецки пьяной части группы мы были готовы целовать ноги нашему гиду хотя бы за то, что он пообещал нас привезти туда, где можно помыться, протрезветь и просто поспать на нормальных кроватях. Так я ступила на огненно-жаркую африканскую землю. Кто бы мог подумать, что меня действительно занесет в такую даль кривая моей шальной удачи! Хотя мне было сложно поверить, что все происходящее – это именно удача.

– Я не уверена, что могу быть ведущей этого шоу, – робко пожаловалась я Гошке, когда наступило утро и мы встретились в холле центрального корпуса гостиницы.

– Поздно! – философски отреагировал он. – Где ты была, когда утверждали сценарий? И потом, все это совершенно безопасно, зато сделает программу гарантированно рейтинговой. Зрители любят кровь.

– Что?! – возмутилась я.

– Совершенно безопасно! СОВЕРШЕННО! – гипнотизировал меня Гошка, пока мы садились в автобусы.

– Ты сам-то в это веришь? – полюбопытствовала я.

И Гошка, и Славик, и Лера заверили меня, что верят-верят. При этом у них были абсолютно честные глаза!

Глава 6

Шампанское для тех, кто рискует

Деньги – странная субстанция, потому что невозможно предугадать их ход в людской жизни. Вот все остальное можно – а это никак. Круговорот воды в природе давно расписан по часам и минутам, все знают, что капля воды при разном стечении обстоятельств будет бродить и по тихоокеанскому шельфу, и летать по небу в виде облачной взвеси, и изливаться на Европу с потопами, и, наконец, вернется в Саратов с утренней росой. И это никого не удивляет, потому что наука – штука понятная, пусть даже частности и вызывают некоторую оторопь. С наукой жить легче. Всегда точно знаешь, надо ли брать зонт. Также хорошо изучены причины и принципы миграции животных. Всяких там перелетных птиц, нерестящихся рыб и шастающих туда-сюда дельфинов. В корне всей этой суеты лежит тяга к лучшей жизни, к более теплой и сытой зиме, а также, наверное, скука и жажда приключений. А кто сказал, что такие чувства доступны только людям? Конечно, ученые утверждают, что зверей гонит вперед исключительно инстинкт, но вдруг у них стремление к авантюре уже перешло на уровень инстинкта? Мы, кстати, уже тоже на пути к этому, потому что любого полноценного человека как минимум раз в год тянет перелететь в отпуск на теплые пляжи. Чем не инстинкт? Но ни одному ученому еще не удалось открыть закон, по которому деньги перелетают от одного человека к другому. То есть менеджмент, маркетинг, анализ рынка ценных бумаг и банковская практика позволяют найти причины всяких там банкротств и темпов экономического роста, но вот причины, по которым у отдельно взятого определенного человека вчера еще денег не хватало даже на велосипед, а сегодня он заказывает суши в японском ресторане на Тверской – почему это происходит, неизвестны. Как младший научный сотрудник становится олигархом? Можно ли научными методами вычислить среди тысяч младших научных сотрудников процент будущих олигархов. Можно ли по какой-то классификации выявить конкретного будущего миллионера? А как узнать, кому достанется главный приз лотереи? Кто с точки зрения психоэмоционального состояния с большей вероятностью приманит к себе денежную удачу? Нет, такого рода миграцию денежных знаков никто еще не вычислил. Поэтому я не успела прийти в себя, когда на меня вдруг обвалились деньги. Вернее, не совсем уж прямо ДЕНЬГИ, но все-таки нечто большее, чем я обычно привыкла получать за все годы моей разбитной, финансово нестабильной жизни. Началось все с того, как через неделю после триумфального схода русских телевизионщиков на африканскую землю мне сунули в зубы контракт ведущей передачи «Дикие поиски диких денег». По нему выходило, что одной этой зарплаты мне хватит на небольшой автомобиль отечественного производства. Может, только немножко б/у, но ведь это не совсем важно. Оказалось, что мне собирались платить около четырех тысяч долларов за каждый месяц, проведенный вне родины, и две тысячи за месяцы, которые я буду пребывать в ее пределах.

– Что-то на родину мне не хочется, – сказала я, судорожным движением руки спеша подписать все листы контракта сразу.

– Если бы ты знала, как мне не хочется! – вздохнул Гоша, которому как режиссеру-постановщику наверняка пообещали заплатить еще больше.

– Давай тогда подумаем, чтобы наша передача жила вечно! – с энтузиазмом предложила я.

– Ты видела, что за каждый рискованный дубль тебе будут доплачивать? – коварно спросил Славик.

Я отрицательно помотала головой, потому что мое желание читать контракт окончилось, как только я увидела пункт «Заработная плата».

– Почему ты не показал мне контракт в Москве? Я бы ехала сюда с гораздо большим желанием. – Обиженно надула я губы.

– Ты в Москве бредила, – аккуратно напомнил он. – Вдруг на фоне моральной травмы ты бы его не подписала?

– Так. И что мне полагается за риск? – заинтересовалась я, листая договор.

– Бонус, – скромно улыбнулся Славик. – В размере половины месячной зарплаты.

– Что?! – ахнула я. Теперь мне стало понятно, почему все наши так рвались в эту поездку. Я встрепенулась. – Покажите мне, где тут ближайший крокодил?

– Не спеши. Тебе будут платить только за снятый эпизод. Не спеши быть бесплатно сожранной! – усмехнулся Славик.

Однако цели своей он, безусловно, добился, потому что на следующей неделе мы приступили к съемкам первого пилотного выпуска программы, а я с замиранием сердца стояла на краю бездонной пропасти в том самом пресловутом ковбойском костюме со шляпой и вещала в эфир:

– Итак, мы начинаем дикие поиски диких денег. Я – Наташа Тапкина – буду вести вас в дикие дебри разных стран. И первый дикий шаг мы делаем по огнедышащей земле Африки.

– Натка, дай перцу! – согласно сценарию крикнул из-за камеры Гошка.

– Вам надо перцу? Тогда извольте! – крикнула я. – Мы познакомимся с первым героем, жаждущим совершать глупости ради денег прямо сейчас. В воздухе. Интересно, будет ли он настолько жаждать узнать меня поближе, чтобы повторить вот это?!

– Что это? – изобразил растерянность наш «случайный» каскадер Олежка, красивый худощавый парень, по внешности которого никогда бы нельзя было даже близко предположить, на что он способен.

– А вот! – Я хлопнула в ладоши и сделала шаг к пропасти. Тут на меня напал ступор и, хоть моя нога была надежно привязана к какой-то специальной штуковине, которая должна была удержать меня от падения, я струсила.

– Наташка, две тысячи баксов. Прямо сегодня! – проорал из-за камеры Славик. Я вдохнула поглубже и сиганула.

– А-а-а-а-а! – орала я, глядя, как моя шляпа, сорвавшись с головы, полетела на дно обрыва.

Я никогда еще не прыгала с парашютом или с чем-то в этом роде, поэтому у меня сперло дыхание, а сердце чуть не выскочило из груди от страха. Я вдруг почувствовала, что слишком многое не успела сказать Борису перед смертью. Однако еще через миг моя нога ощутимо болезненно дернулась, прорезиненный шланг растянулся, дав мне еще немного полетать, а потом принялся качать меня то вверх, то вниз, как детскую игрушку. Такой искрящийся мячик на резинке.

– Как ты?! – орал сверху Гошка. Камера, не останавливаясь ни на мгновение, фиксировала мое безумство. А меня охватывал восторг. Я поняла, что летать – это только первую секунду страшно! А потом…

– Прекрасно! Очень жду, когда смогу побеседовать с нашим смельчаком! – ответила я по тексту, и через несколько мгновений Олежка висел вниз головой в десятке метров от меня. Так мы и висели сосисками посреди африканских красот. Солнце искрило. Восторг заполнял меня до самого края.

– Я – Олег! – выдавил из себя Олежек.

– А я – Тапкина Наташа. Ну как, готовы к диким глупостям?

– Ради диких денег? Конечно! – кивнул каскадер.

– Тогда давайте сделаем это побыстрее, потому что у меня голова кружится, – усмехнулась я. – Итак, что вас ждет. Для начала меня отсюда вынут, а вам придется выбираться самому. Приятно?

– Очень, – изобразил недовольство Олег.

Я кровожадно улыбнулась.

– А потом вас ждет путешествие по дикой Африке. Ваша первая несгораемая сумма располагается в саванне.

– Стоп! Снято! – крикнул Славик. – Можно не переделывать. Натка, молодца!

– Ура! – крикнула я, когда меня извлекли из пропасти. – Какая красота! Если надо, я и еще прыгну!

– Вот видишь? – радостно и немного устало спросил Славик.

– Что?

– А то, что ты действительно псих. Вместо того чтобы жалобно скулить и просить увольнения, ты хочешь снова прыгать. Значит, я могу выбрасывать тебя с вертолета, запихивать в аквариум с акулами и творить все, что захочу, – довольно потирая руки, заявил он.

– Акулы? – растерялась я.

– Все будет организовано…

– СОВЕРШЕННО БЕЗОПАСНО! – хором продекламировали Славик, Гошка и Олежек, успевший уже отснять кадры тяжелого подъема из пропасти.

– Я верю! – усмехнулась я. Знали бы мои родители, какую сумасшедшую дочь они произвели на свет.

И все-таки самые сумасбродные трюки, типа попытки оседлать зебру или пробежать босиком по углям, выполняли герои программы, а я стояла рядом и злорадно комментировала происходящее:

– Горячо? – спрашивала я.

– Не очень, – вымучивал улыбку Стасик.

Я понятия не имела, как можно СОВЕРШЕННО БЕЗОПАСНО организовать беготню по углям или поедание саранчи, поэтому искренне радовалась, что сия участь меня лично минует. А уж бесплатное путешествие по Африке, где мне демонстрировали всякие чудеса, показывали зверей, давали насмотреться и наслушаться птиц, делало мою невероятную работу поистине великолепной. Передача, задуманная Славиком, сочетала в себе экстремальный треш, обзор туристических красот страны, в которой мы находились, а также и зоопередача, где демонстрируются повадки и дикая жизнь животных.

– Интересно получается, – довольно восклицал Славик, а Лера смотрела на него как на бога. Звукооператор молча стискивал зубы и ревновал. Но это он совершенно напрасно, потому что гении – они для всех и ни для кого. Славик по-прежнему был ближе всего к бутылке. Через три недели мы откатали общую технологию, немного сработались друг с другом и наметили примерную схему следующей передачи.

– Ну что? Австралия?

– Вай нот? – делано-равнодушным голосом спросил Гошка, и через пару дней мы тем же составом высадились на родине кенгуру. В изначальном сценарии я должна была весело и бодренько переплыть какую-то небольшую речку, в которой водились всякие там дикие твари – чуть ли не вплоть до пираний и аллигаторов.

– И как ты собираешься это организовать «Совершенно безопасно»? – волновалась я, потому что в моем воображении возникали картины, где мне откусывают руку, или ногу, или ухо, а Славик при этом утешает меня, что все было организовано правильно, просто что-то не сложилось.

– Мы поставим коридор из стальной сетки. И запустим только парочку каких-нибудь крокодильчиков, чтобы они проплыли с тобой в кадре. Если они приблизятся к тебе, по ним выстрелят бронебойной дозой мгновенного снотворного, – любезно разъяснил мне свой план начальник службы безопасности.

Я вздохнула. По-моему, все здесь решили, что на мне можно сильно не экономить.

– Это будут маленькие крокодильчики. А мы потом покажем, что с тобой под водой куча нечисти плавает! – обиделся на мое выражение лица Славик. Он искренне верил, что в этом нет ничего трудного. Понятное дело, раз не ему, а мне плыть по этой кишащей всякой нечистью речке.

На самом деле, когда я в первый раз говорила, что все великолепно, я имела в виду именно всяческие полеты. Это да. Надевайте на меня парашют, запихивайте в космический корабль. Все, что угодно. Но плавать с крокодилами или барахтаться в грязи – это я не очень люблю.

– Космический полет мы не тянем по бюджету, – задумчиво прокомментировал мои причитания Гошка. – А про грязь интересно придумано. Надо только прикинуть, где есть природная грязь или слизь.

– Фу! – скривилась я и подумала, что купание в теплой, экологически чистой речке совсем не так плохо.

Однако это все же оказалось достаточно отвратительным, как бы меня ни пытались настроить на позитивный лад.

– Мотор! – раздалась команда режиссера, и я в купальнике, с перекошенным от страха лицом принялась пробираться по заросшему травой берегу к мутной зеленоватой воде.

– Итак, с вами снова несчастная Наташа Тапкина. Жертва шоу-бизнеса, – ляпнула я в надежде, что за отсебятину меня остановят и заставят переснять дубль. Однако ни одна сволочь не дернулась.

– Как дела? – с интересом ученого, наблюдающего кончину букашки, спросил Гошка за кадром.

– Как сажа бела! – возмутилась я, потому что моя нога провалилась в тину.

– Это правда так отвратительно, как кажется с берега? – уточнил он.

– Гораздо хуже! – охнула я и остановилась. – Уважаемые зрители, на что только не пойдешь, чтобы заинтересовать вас красотами природы. Сейчас я влезу в эту дикую речку, чтобы только несчастный герой программы поперся за мной, гонимый жаждой денег!

– Плыви! – скомандовал Гошка. Он был по сценарию вечно подзуживающим голосом из-за объектива. Его наглого лица никто не видел.

– Ох, господи сохрани! – Я перекрестилась и нырнула подальше, чтобы только избавиться от гадкой тины. Честно говоря, я совсем забыла о паре крокодильчиков, но когда доплыла до середины и обернулась, чтобы помахать в камеру, узрела чьи-то торчащие из воды глаза и зубастые пасти, стремительно приближающиеся ко мне.

– Это что?! – совершенно искренне заорала я.

– Крокодил! Плыви быстрее! – не менее искренне, на мой взгляд, заорал Гошка.

Я забила руками по воде, нервно оглядываясь на аллигаторов. Неужели это я удираю от крокодила?

– Мама! Нет! – орала я, а бегающие по берегу и орущие телевизионщики совсем не демонстрировали спокойствие людей, уверенных в пресловутой безопасности.

– Стреляю! – заорал безопасник. – Отплыви!

– Куда?!

– Быстрей, куда хочешь! – исчерпывающе прокомментировал он. Я истерично дернулась куда-то вбок, а в воздухе прогремел гром.

Крокодил уже практически поравнялся со мной и придирчиво, взглядом гурмана оценивал меня. Но тут прогремел выстрел, за ним еще один, и крокодил отвлекся от добычи, то бишь меня. Я как могла быстро доплыла до другого берега. Что интересно, тина нисколько не показалась мне отвратительной. Я с истинным удовольствием прошлепала по ней на твердое место.

– Твою мать! Он мог меня сожрать! – разоралась я.

– Не мог, – уверенно ответил мне безопасник, показав на спящего на воде зверюгу.

Меня била дрожь.

– Ну что, давай записывать текст, – радостно высадился из лодки Славик. – Чумовые получились кадры!

– Если ты немедленно не прекратишь скалиться, я уволюсь, – пригрозила я.

– Двойной тариф. Это и правда было круто. Есть кадр, где вы с крокодилом чуть ли не целуетесь. Супер!

– Да что ты? – все еще злясь, прокомментировала я, но дополнительные восемь штук меня резко смягчили. Я даже начала испытывать жалость к крокодилу, ведь, как ни крути, ему пришлось хуже, чем мне. Подумаешь, проплыла небольшую речку.

– Дорогие зрители, будьте уверены, что раз уж мне пришлось чуть ли не врукопашную сражаться с крокодилом, то нашим героям в этой серии погони за дикими деньгами придется ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛО! – торжественно пообещала я в камеру.

– Как это было? – спросил меня из-за кадра Гошка.

Я фыркнула.

– Хуже только объясняться с мужчиной!

– Ты о чем? – рассмеялся он.

– Да так. Мне кажется, что с отдельными мужчинами договориться сложнее, чем с этим представителем живой природы. Но вернемся к красотам Австралии. Посмотрим, смогут ли усугубить мои подвиги участники программы «Дикие поиски диких денег»? Сегодня у нас их уже двое. Двое сумасшедших готовы вступить в схватку с дикой природой, чтобы потом всю жизнь не работать.

– Это еще почему? – поддел меня Гошка.

– Потому что наших денег хватит на самую роскошную жизнь. ВПЕРЕД!!!

– Снято, – тоном кота, обожравшегося сметаны, сообщил Славик. – Оставьте весь текст.

– И про мужиков? – удивился оператор.

– Да. При монтаже решим, но, по-моему, прекрасно вписалось. Все, Наташка. Перерыв и по коням.

– Сегодня я не вынесу ни одного трюка, – уперлась я. – На коня я не сяду.

– Ты че? – растерялся он. – Я ж фигурально выражаюсь.

– А ты при мне не выражайся. Кто знает, что тебе в голову стрельнет, – усмехнулась я и побежала мучить каскадеров. А что? Не мне же одной страдать. Так вот я и работала. Практически по специальности. Хотя нет, этому меня в историко-архивном точно не учили. А вообще все было неплохо. На мой счет, который мне открыла бухгалтерия телекомпании, капали приличные (это еще скромно выражаясь) деньги, я колесила по Австралии, а впереди меня ждала Гренландия с ее экстремальными холодами и теплым плюшевым населением в виде медведей. Потом, возможно, Гавайи, Мексика и еще бог знает что. В зависимости от рейтинга. Кстати, о нем. С момента, как наша передачка вышла на российские голубые экраны, наш рейтинг неуклонно рос. Нам уже выделили в сетке вещания вечернее время в выходные, так что уже одно это много чего означало. Единственные, кто ни за какие коврижки не хотели разделить наш успех, были мои родители.

– Наташа, немедленно возвращайся домой! – разоралась на меня мама. Однажды.

– Что случилось? – испуганно переспросила я, потому что за те месяцы, что шли съемки, она уже успела свыкнуться с тем, что я далеко, что дело мое – дикое и что изменить это нельзя, потому что контракт.

– Я видела передачу! – захлебывалась мама. – Это безумие. Тот аллигатор мог тебя покусать. Ты больше не будешь так рисковать собой!

– Это СОВЕРШЕННО БЕЗОПАСНО! – заявила я, попытавшись вложить в голос побольше уверенности.

– Ничего подобного! – категорически орала она. – У меня всего одна дочь! Я хочу дожить до внуков.

– Это вряд ли, – не задумываясь, ляпнула я. И прикусила было язык, да поздно.

– Что ты говоришь, деточка? Ты что, не хочешь детей? Почему? – уже более тихим голосом спросила она.

– Я-то? – заюлила я. – Конечно, хочу. Только вот не выйдет.

– Почему? – удивилась мама. – Ты что, больна?

– Типун тебе на язык, – испугалась я. Как же ей объяснить, чтобы она поняла? В конце концов, она моя мать и имела право знать все. – Просто тот, от кого я хотела бы родить, не желает меня знать.

– Кто?

– Не важно, – поспешила закончить я разговор.

Но оказалось, маме известно гораздо больше, чем мне.

– Борис? – спросила она. – Это из-за него ты улетела на край света?

– Ну… в общем… да, – кивнула я, и мы с мамой расплакались.

Это было невероятно. Нас разделяли тысячи километров, а мы были ближе, как никогда раньше. Я рассказала ей обо всем, включая и позорный случай с моим несвоевременным посещением ванной. А мама рассказала, как переживала, когда поняла, что я не хочу замуж за Петечку.

– Я думала, что ты его любишь, – объяснялась она.

– Я люблю Бориса! – шмыгала я носом. Мне было дико жалко себя. – Что мне с этим делать?

– Время все лечит, – уверенно сказала мама.

– Дай бог, – кивнула я, хотя сама лично была не уверена в этом.

Дни потекли своим чередом, сменяя картины, наполняя всех нас ежедневной порцией смеха, страха, риска и удовлетворения от сделанной работы. Мы ругались, порой даже чуть ли не дрались, я отказывалась выполнять те безумные штучки, которые приходили в голову творческой части коллектива прямо по ходу процесса, но меня каждый раз уговаривали, заставляли или шантажировали. Мы вместе пили, ели, пьянствовали и обсуждали личную жизнь тех, у кого она была. В целом это была прекрасная жизнь, полная интересных событий и дел, поэтому я действительно была счастлива тем, что имею. Думала, что счастлива. Пока однажды в моем гостиничном номере не раздался телефонный звонок. И когда я услышала голос, вернее, в тот момент, когда я поняла, кому принадлежит этот спокойный, уверенный голос, я поняла, что до этого я только маялась и не больше. А вот теперь я по-настоящему счастлива.

– Нюта?

– Борис?! – не веря своим ушам, переспросила я.

– Да, – выдохнул он. – Вот, звоню.

– Я слышу, – кивнула я.

Я совершенно не представляла, зачем он звонит и о чем мы будем говорить. Возможно, он звонил просто, чтобы сказать что-то по делу. Хотя между нами не было никаких дел. Поэтому я поспешила сказать именно то, что думала.

– Я люблю тебя. Надеюсь, ты не бросишь после этого трубку?

– Не брошу. Может, это несколько запоздало, но я хочу спросить, что это все-таки был за мужик? И почему ты у него мылась в ванной? – смущаясь, спросил Борис.

Я замерла.

– Помнишь, ты сказал, что доверие – это самое главное для любви?

– Да, – тихо прошептал он.

– Тогда ты должен мне доверять. Я скажу тебе все как есть. Мы познакомились в трамвае, когда я не знала, куда пойти. Мама предала меня, я отменила свадьбу. Света тоже отличилась. Я не могла поехать домой, потому что ужасно не хотела объясняться с Петечкой. А Алексей предложил оплатить половину его съемной квартиры и перекантоваться там, пока я не решу, что делать дальше. Я мылась у него в ванной весь месяц до этого. Между нами ничего не было.

– Нет, но почему, почему ты, в принципе, поперлась к нему? Я ждал, пока у тебя в комнате загорится свет, а ты вдруг обратно выходишь и едешь к какому-то мужику. Ведь мы помирились, какой тебе смысл был убегать из дома? Тем более что я назавтра тебя должен был встречать.

– Все так, – согласилась я, улыбнувшись. – Интересно, а что ты тогда подумал?

– Что ты от меня прячешь еще одну любовную связь, которую умудрилась закрутить после Петечки. И что ты нисколько меня не любишь, раз не разорвала эту связь после нашего примирения.

– Все ясно. Почему же мы совершенно не можем понять друг друга? Я ведь тоже не твоя бывшая жена и не стану предавать тебя с твоим другом или с кем-то еще. Я люблю тебя, ты, насколько мне подсказывает сердце, любишь меня. Но мы так и не можем договориться. В тот день я подошла к двери и обнаружила, что ключи от дома в другой сумке. А мамы с папой дома не оказалось, они уехали в Самару.

– Ты не попала домой?! – ахнул Борис.

– Ну да! – порадовалась я его растерянности. Лучше поздно, чем никогда. – И я поехала за ключами к Алексею. А он сказал, что после двенадцати ехать опасно и что я прекрасно могу доехать до дому в семь утра. Я бы все тебе рассказала при случае.

– Уверена? – усмехнулся Борис.

– Я же говорю – при случае.

– Какой же я дурак!

– Кто спорит! – усмехнулась я. – И я не лучше. Оба показали себя во всей красе.

– Я не могу без тебя. Уже полгода, как я с ума схожу. А уж эти твои передачи, где ты норовишь свести счеты с жизнью. Нет, ты точно ненормальная! Когда я тебя увижу?

– А вот с этим сложнее, – прикусила я губу. Потому что сейчас нас объединили только лишь телефонные линии, а в планах съемок не было запланировано перерыва на то, чтобы повидать вновь обретенного любимого мужчину.

Эпилог

Доверие происходит от слова верить, то есть принимать что-то на веру, без подтверждений и проверок, основывая свои выводы исключительно на движении сердца. Для меня, как оказалось, это самое сложное на свете. Как справиться с собой, как отменить весь свой негативный жизненный опыт, который так и норовит перескочить из прошлого в будущее и испортить все, что с таким трудом создается вновь? Борис не Андрей, но мое сознание все время норовило поймать его за руку с поличным. Подтвердить сложившееся впечатление, что все мужики сволочи, а исключений не бывает. Оказалось, что бывает. Но только мое исключение было таким же недоверчивым, как и я сама. Однако со временем все встало на свои места, а мы с Борисом поклялись, что всегда выслушаем объяснения друг друга, прежде чем рвануть в разные стороны с криком «обидели», «предали», «обманули».

– Ты уверена, что сможешь выслушать? Справишься с собой? – смеялся Борис, глядя на меня, серьезно разглагольствующую на тему доверия.

– А то. Это скорее ты побежишь и запрешься на тридцать замков.

– Я-то? Да никогда, – уверенно ответил он.

– Почему?

– Да потому, что ты можешь усвистеть слишком далеко, и потом с тобой будет очень сложно мириться, – резонно ответил он.

– Это правда, – кивнула я, ведь увидеть друг друга мы смогли только через четыре месяца после нашего памятного разговора, когда Борис взялся из ниоткуда и позвонил мне.

Это, кстати, отдельная история. Оказывается, мама, напуганная моей угрозой никогда не родить ребенка ни от кого, кроме Бориса, запаниковала и принялась разыскивать единственно возможного отца для внуков со всем рвением жены российского офицера. В итоге она через Петечку нашла Свету, которая, к моему изумлению, к тому времени ушла от мужа и стала жить с Петечкой душа в душу. Света, в свою очередь, долго отнекивалась, но в конце концов дошлепала до Борисова рабочего места и каким-то чудом раздобыла там его телефон. Может, подкупила секретаршу?

– И ты позвонила Борису? – спросила я маму. Надо же, никогда бы не подумала, что мама на такое способна.

– Да. С телефона Ларика. На наш домашний он не отвечал.

– Бдил, – кивнула я. Как это похоже на Бориса.

– Сначала он и слышать ничего не хотел о тебе и уж тем более о внуках, – радостно рассказала мне мама.

– И как же тебе удалось его убедить? – искренне восхитилась я.

– Очень просто. Я сказала ему, что ты из-за него чуть не покончила с собой.

– Да? – усомнилась я. – И когда же я это сделала?

– В Австралии. Я показала Борису пленку, где ты кричишь и уплываешь от крокодила, – пояснила довольная мама. Да уж, пленка была еще та.

– Постой, а ты что, к нему приехала?

– Нет, это он приехал ко мне!

– Он?! – изумилась я.

– Ну да. Я сказала, что ты все еще приходишь в себя после случившегося. Он и примчался! – как ни в чем не бывало сказала мама.

В общем, вот так, с помощью целой толпы людей мы с Борисом были вынуждены все-таки признать, что друг без друга наша жизнь – не жизнь. Но только не надо думать, что после этого мы сразу заплясали джигу, поженились и принялись стругать маме внуков. То есть все вышеперечисленное мы планируем сделать в ближайшее время, а пока… Я так и не уволилась из передачи, потому что понимаю – второго такого шанса в жизни у меня не будет. Я болтаюсь в самолетах по неделе в месяц, пытаясь связать весь земной шар в клубок ради наших свиданий. А Борис летает ко мне. Но, прилетая, он в основном ворчит, как его это все достало, и что если он еще раз увидит, что я рискую жизнью, то немедленно меня бросит. Однако в это я не верю. Ведь пережил же он мои попытки подоить новозеландскую корову и выдавить немного змеиного яда у кобры в Индии? Значит, и дальше все переживет. И знаете почему? Да потому, что, как верно говорят Славик и Гошка, все это СОВЕРШЕННО БЕЗОПАСНО!

Content

Татьяна Веденская
Штамп Гименея

Часть первая Клад, который уже нашли

Глава 1 Мышкины слезки

Глава 2 Следственные действия

Глава 3 Арт-терапия

Глава 4 Курс молодого бойца

Глава 5 Найти меня

Глава 6 Блат – лучшее, что только можно себе представить

Глава 7 О пользе чаепитий

Часть вторая Фокус с двойным дном

Глава 1 Снова-здорово

Глава 2 Двух мнений быть не может?

Глава 3 Знание – сила

Глава 4 Панацея от всех болезней

Глава 5 Клуб, в который меня не взяли

Глава 6 Черт из табакерки

Часть третья

Глава 1 Тактика и стратегия

Глава 2 Кошки-мышки

Глава 3 Про любопытную Варвару

Глава 4 Из огня да в полымя

Глава 5 С ног на голову

Глава 6 Шампанское для тех, кто рискует

Эпилог