Игорь Чубаха

Александр Логачев

Пепел и золото Акелы, или Ответ знает только Пепел

Роман публикуется в авторской редакции.

Глава 1. Дурная примета

…Право на необходимую оборону имеют в равной мере все лица независимо от их профессиональной или иной специальной подготовки и служебного положения. Это право принадлежит лицу независимо от возможности избежать общественно опасного посягательства или обратиться за помощью к другим лицам или органам власти… (Статья 37 УК РФ)

Кар-р, кар-р, кар-р...

Пепел открыл глаза. Еще сонные, но уже злые глаза.

Кар-р, кар-р, кар-р, кар-р, кар-р, кар-р...

– Черный ворон, где ты, гнида, вьешься? И меша-а-ешь мне поспать... – просипел Сергей Пепел. Дальше петь не захотелось. Казалось бы, давно дурные приметы по боку, типа Пепел напрочь выхаркал суеверную слякоть из души, но стоило за окном закаркать дурной вороне, настореньице – раз, и подсело, как батарейка в дешевом тайваньском фонарике.

Кар-р, кар-р, кар-р...

Противный звук наконец растворился среди прочих городских шумов.

За мутным окном нехотя спадала дневная жара. Пепел покосился на табло бивших в зрачки ядовито-зеленым электричеством настенных часов. Пятнадцать сорок пять, раннее утро для полуночного ковбоя. Но сон был перебит, как кость после удара фомкой.

– Ну, пускай петушок покаркает, – бодрясь, подмигнул отражению в стекле серванта Пепел и сладко потянулся под одеялом. Типа, не овчарки лают, и не вохра гнусавит. Но успокоить себя таким образом не повезло. Во рту оставалось кисло, и этот нерадостный привкус клеился теперь ко всему, на что бы Сергей ни кинул взгляд.

Тогда, ломая подступившую чернуху, Пепел сорвался с койки, сунул в зубы приготовленную заранее папироску, пару раз смачно пыхнул и по-кошачьи бесшумно скользнул на кухню. Он не переносил любую работу, даже самую пустяшную, однако пересилил, приготовил бодрящий чифирок, хлебнул, добавил сахара и, не допив черно-коричневую жижу, шатнулся в ванную. Там долго фыркал под студеной струей, осторожно обрабатывал физиономию новенькой бритвой, остервенело чистил зубы. То есть вовсю наслаждался свободой. Вышел из ванной, встряхнулся как собака и, махом опрокинув в пасть остывший чифир, двинул одеваться.

Короче, все неотложные дела были приговорены в десять минут, но навороженная карканьем муть с сердца не отскабливалась. Сергей плюхнулся в раздолбанное кресло. Не сиделось. Ткнул пальцем в кнопку «power» на магнитоле, и комнату залило воркование «Радио Петрограда»:

– Бегут, стучат,

Бегут колесики гуськом.

Спешат, хотят

Пугнуть парнишечку сибирским холодком.

А я ушаночку поглубже натяну

И в свое прошлое с тоскою загляну,

Слезу смахну,

Тайком тихонечко вздохну...

– пробирал до селезенки ветеран шансона.

Несмотря на старания Сергея, жилье его как было берлогой, так берлогой и оставалось. Продавленный топчан, въевшаяся в оконные стекла вековая пыль. Пусть взгляд занозился о самые нелепые предметы вроде ржавеющего на комоде дуэльного пистолета двухвековой давности со сломанным замком или кожаной сумки, откуда выпирала линза крутого профессионального фотоаппарата «Filips» и прочие узкопрофессиональные фотографические прибамбасы, эта хата как была логовом зверя при прежнем владельце, так логовом оставалась и при нынешнем.

Но в этом «зверином принципе» хоронилась и сила Сергея Пепла, жившего по закону ни к чему не прикипать сердцем. Пепла, хронического одиночки, вроде обшрамленного кота, гуляющего сам по себе по задворкам жизни.

– ...Бегу один,

Бегу к зеленым городам.

И вдруг – гляжу:

Собаки мчатся по запутанным следам.

А я ушаночку потуже натяну

И в свое прошлое с тоскою загляну,

Слезу смахну,

Тайком тихонечко вздохну,

– догорчил из динамиков голос Геннадия Жарова и угас, зато ожил бодрый тембр диджея:

– Добрый день! Снова добрый день, дорогие друзья, опять с вами в эфире Владимир Омаров. Тем, кто не слышал, спешу сообщить, тем, кто уже в курсе, спешу напомнить, что до эпохального концерта звезд русского шансона в Ледовом дворце осталось три часа. И мы продолжаем нашу викторину. На данный момент числится неразгаданным последний вопрос. На какое количество заключенных был первоначально рассчитан изолятор временного содержания «Кресты», и как имя-отчество архитектора этого культового здания? Поскольку наше славное «Радио Петроград» является соорганизатором грандиозного парада гитарных струн в Ледовом дворце, победителя викторины ждет билет на праздник хриплых аккордов!

Пепел, понятно, знал про «Кресты» тайны покруче, чем пресные загадки диджея. Но суетиться ради халявы посчитал ниже своего достоинства.

Наплыло. Вспомнилась угрюмая байка, которую любила рассказывать старая Рута.

?Ой, ромалэ, слушайте, какие истории знали в прежние времена. Один цыган гулял по майдану в Херсоне, и вдруг видит, что к нему направляется смерть с косой. Цыган вскочил на коня и помчался долой, и всего за три часа доскакал до самого Краснодара. Коня загубил, сам в мыле, еле на ногах стоит, воздух синими губами ловит. И тут подходит к нему та самая жуткая смерть и говорит: «Хотела тебя спросить, что ты делаешь на базаре в Херсоне, когда у меня с тобой через три часа назначена встреча в Краснодаре»? Такое вот оно – цыганское счастье...?

Проклятый ворон, испохабил все настроение, недобрые мысли в голову полезли. И коль такой коленкор, коль все равно тоска, Сергей решил-таки взяться за одно обязательное по совести, но тягомотное и потому отложенное в дальний ящик дело. Хуже не будет.

Поездка предстояла тяжелая. Во-первых, Пепел не знал дороги, во-вторых... Почему-то вспоминался фильм «Калина красная». Егор Прокудин подсылает к родной матери жену узнать что да как, а сам мается, подойти не может. В принципе ничего похожего не намечалось, хотя «смотря как посмотреть». Пепел вынул из сосланой на шкаф шкатулки оловянный нательный крестик, сдавил в кулаке, будто пытаясь выжать из металла последнюю слезу, и грустно прикусил губу. Хотя лет прошло ох как много...

А было это так.

– ...При коммунистах жили проще. – Желтокожий старичок поежил драный фуфан. – Четыре, ну, от силы месяцев пять. Потом группировочка меняется, правила остаются. А сейчас беспредел полный. Народ мельчает, сявки в фаворе. Раньше одно ранение в месяц – это уже ЧП. А сейчас одно убийство в месяц – норма. И главное: храмы ставят и ставят, а отморозков все больше. Я тут с одним переписываюсь, вышел он недавно, авось и мне по выходе поможет. Хотя, хрен поможет. Такой маразм отчебучил, дескать, ампутация памяти у него не негатив. Не хочет зону вспоминать!

Дедуля прикурил у собеседника бычок, продолжая без азарта наблюдать, как по вымороженной январской стужей казарме, размахивая заточками и зычно грохоча прохорями, носятся озверелые зеки. Аж иней с потолка крошится.

Двое ссеклись с остальными. Стороны друг друга стоили. Ни тебе лишних угроз, ни истеричных взвизгов, ни позорных стонов. И никакого легкомыслия, без малейшего намека на фраерскую браваду. Мелькали сцепленные зубы, счесанные кулаки, и осыпались клочья одежки. Вот один врезал в челюсть напротив, вложив весь свой вес, не жалея костяшек. Вот другому заехали носком по голени. Вот жало заточки вспахало пустоту на месте, где только что приплясывал третий. Вот четвертый прозевал коленкой под дых. Вот пятый поймал сопаткой штыковой таран чужого лба. Вот попытался подсечь врага шестой, но только воздух напугал циркульным выбросом ноги.

– А ребята не вписались. Между трех огней. Администрация, Пиночет со своими шестерками, ссученые тоже обозлились почему-то. Я так думаю: хана ребятам. – Дедуля опять поежил драный фуфан (в Обуховской колонии это слово обозначало фуфайку) и замолчал.

Разбор становился все серьезней и серьезней. Пара урок уже умывалась кровью. Еще один валялся просто так.

– Мочилово! Мочилово! – истерично повизгивал кто-то в толпе зрителей.

А Пеплу было плохо. Мочили именно его. Пиночет, возомнивший себя диким вепрем, метил вгрызться в кадык. Вырубленные бойцы мешались под ногами. Мужики робко прятали ухмылки, любуясь на распластавшихся авторитетов. Коля оторвал голову Пиночета от шеи Пепла и, держа заводилу за уши, потащил к стене с явным намерением вражью голову об эту стенку и размочалить. Волочащееся следом туловище, как могло, сопротивлялось. Пепел подхватился быстро, хотя и с некоторым трудом. В правом боку было горячо и мокро. Сколь конкретно его пырнули, Пепел пока не оценил, но кровь хлестала, и очень настойчиво.

– А помирать нам рановато... – Пепел, насколько позволяли скупые слухи, просчитывал ситуацию. Хозяин, кум, замполит? Какая-то гнида из этой святой троицы его, Пепла, как минимум, невзлюбила. Не просто так, ибо Пепел не жаловал их всех вместе взятых. И сделать неугомонного Сергея яблоком раздора между вориками являлось делом чести и для начальника зоны, и для начальника оперчасти, и для какого-никакого замполита. С вориками все понятно – элита. Все в черном, перекрашенном с серого – ушитые штанишки, пидорка, пресловутый фуфан. И понятно, почему эта элита его так загадочно-заказано пытается замочить. А гребаная администрация в лице невдалеке маячащих окаянных чекистов на все забила болт. Расклад в пользу кладбища.

И у Пиночета, и у ссученых с волей было все нормально и прокуклено. И с едой, и с наркотой. Видимо, Пепел просто не вписался. Никуда.

И, понимая, что зарабатывает этим второй срок, Сергей начал убивать. Коле повезло меньше. Пиночета он до стенки дотащил, но обработать не успел. Кто-то маленький и неприметный чиркнул по Колиной шее серым железом. Колян взглянул на Пепла каким-то просительным взглядом, свалился на пол и захрипел-забулькал. Рванул рукой воротник и затих. Только крестик нательный поблескивал в разжимающемся кулаке...

...А теперь крестик матово отсвечивал в разжимающемся кулаке у Пепла. Но заковыка в том, что адреса матери-старушки Пепел не знал. А знал Толик Обормот. И этот Толик уже месяца два как откинулся.

Сергей взял телефонную трубку и по памяти выплясал пальцем номерок дамочки, у которой нынче обретался корешок. Корешок настолько, насколько у Пепла возможно, то есть не дальше «привет-привет и разбежались».

– ...Нет, он цветов не дарил, но все равно галантный по последней черте, – домурлыкала подружка Обормота невидимой собеседнице, и уже в трубку: – Алло, алло, слушаю вас?

– Анатолий дома? – бесцветно процедил Сергей.

– Ну, что вы? Как он может быть дома, когда сегодня такой грандиозный концерт?! Вы не в курсе, что Толик – старинный приятель Фарта? Вы слышали песни Фарта? Прочат, что буквально через пару лет Фарт затмит самого Михаила Круга! А Толик с Фартом очень дружны. Толик рассказывал, как пацанами к ним на Лиговке пятеро гопников завелось. Ха-ха-ха. И еще они вместе с Фартом по малолетке гоняли шпану на Гражданке. А теперь Фарт позвал Толика в телохранители. Не шахтерской шестеркой, потому как кто в здравом уме на Фарта-то потянет? А чтоб повод вместе водку уговаривать. Так что сегодня Толик в Ледовом дворце. А кто это говорит? – вдруг опомнилась болтушка.

– Все говорят, – оскалился Сергей и брыкнул трубку. Впрочем, ненадолго. Память Пепла была выдрессирована бурой и трынькой[1], и хранила любую вскользь услышанную цепочку цифр, как в сейфе. Тем более не стерся несколько минут назад по магнитоле объявленный телефонный номер.

– Алло? Это «Радио Петроград»? Это вы билеты на халяву обещаете тем, кто в «Крестах» шарит? Тема еще работает?

– Одну минуту, я вас переключу, – чирикнул девичий голосок.

И вдруг Пепел одновременно услыхал голос диджея и из магнитолы, и из телефонной трубки. Привыкший не маячить на свету Пепел заерзал, но не пасовать же?

– Алло, вы хотите попробовать свои силы в викторине? – бодренько завибрировали два одинаковых голоса с разных сторон. – Напоминаю всем нашим радиослушателям неразгаданный последний вопрос. Как отчество архитектора «Крестов», сколько всего тюрем по его проектам построено по матушке-России, и на какой контингент первоначально рассчитывались «Кресты»? А теперь слушаем ответы. Как вас зовут?

– Сергей. – Пепел не стал заводиться, что диджей мухлюет и за один вопрос лепит уже третью загадку. Коль рыпнулся в чужую игру, до поры терпи и чужие правила. – Архитектора звали Антоний Иосифович Томишко. По его чертежам в России построено двадцать три тюрьмы, а в «Крестах» по замыслу должно париться зараз не более тысячи ста пятидесяти бродяг.

– Грандиозно! – ошалели одинаковые голоса в трубке и по радио. – Откуда такие фундаментальные познания в этом вопросе?

– Книжки[2] надо читать! – отмазался Сергей.

Опытный диджей смекнул, что попал не на простого человечка, и шоу здесь не выгорит, посему свернул треп:

– Сергей, не ложите, пожалуйста, трубку, сейчас с вами свяжется наш менеджер по внешним связям, а пока я предложу вам выбрать песню, которую вы хотели бы услышать.

– “Черный ворон”, – как бы само собой спрыгнуло с языка; Пепел даже прибалдел. Откуда «Черный ворон»? Почему «Черный ворон»? Ладно, проехали.

По магнитоле уже плыло растяжное:

– Черный ворон, что ж ты вьешься

Над моею головой?

Ты добычи не дождешься.

Черный ворон, я не твой...

А в прижатое к телефонной трубке ухо чирикал миленький девичий голосок:

– Билет будет вас ждать на служебном входе в Ледовый дворец. Вам останется только назвать свою фамилию. Как вас зовут?

– Сергей Ожогов, – сказал Пепел. И сразу пожалел, что так звонко прописался, поскольку привык без лишней надобности паспортные данные по чужим ушам не развешивать. Надо было что-нибудь соврать. Вряд ли кто-то в тамошнем бардаке пожелает заглянуть в паспорт.

– Так и записываю: «Сергей Ожогов». Всего хорошего, желаю получить грандиозное удовольствие от нашего концерта, – пропела милашка и отключилась.

А Пепел в две минуты собрался и, презирая лифт, поспешил вниз. Выбивая подошвами мотив:

Бегут деньки,

Бегут неведомо куда.

Зовут меня

Туда, где в дымке зеленеют города.

А я ушаночку поглубже натяну...

Погода радовала. Морозная лагерная пыль, которая его шершавила десять лет, осталась где то далеко-далеко. А солнечный субботний день – вот он, здесь, за дверью. И в этот день вступал крепкий парень, на вид лет тридцати пяти, причем, заметьте, не наркоша, не туберкулезник, а очень даже и очень... Мышца самодовольно поигрывала под футболкой, рот растягивала мальчишеская улыбка – Пепел радовался жизни.

Спустился по лестнице, перепрыгивая через ступени. И широким жестом распахнул дверь парадной. И еле успел ее придержать, что бы не сбить с ног соплюшку, которая пыталась наклеить на внешнюю сторону двери объявление. Отшатнувшись, кроха испуганно прижала к груди бумажку, и та затрепетала на ветру бахромой отрывных телефонов.

– Извини, лапуня. – Пепел искренне запереживал за детский испуг. – Давай малявочку приклею, а то с твоим ростом только кошке прочитать удастся.

Девочка молча протянула объявление. Пепел прихлопнул его к двери, некоторое время подержал, чтоб клей прихватился, и, отняв руку, прочитал старательные детские каракули: «Улетел умный старый ворон. Меня любит, других нет. Помогите. Награда с гарантией».

– Так вот чей пернатый умник раньше срока хороших людей будит? – Пепел неумело погрозил пальцем. – Как же ты его упустила?

– А он и не спрашивает, если ему надо, – серьезно сказала девочка, – Он просто чует.

– Чего это он чует? – удивился Пепел.

– Беду чужую!

Звонкий детский голосок так саданул по ушам, что Пепел вздрогнул. И посмотрел на стрекозу уже другим взглядом. Своим цыганским взглядом, как учила старая Рада.

Сандалики дешевенькие. Джинсики потрепанные, слишком просторные, похоже – от старшей сестры. Пыль на джинсиках серая, дворовая, здешняя. На цыплячьей шейке фенечка из бисера – лишнее свидетельство, что есть у соплюшки старшая сестричка, какая-нибудь хиппушка лет четырнадцати. На руках чернильные пятна, ну, понятно, телегу про ворона чернилами выводила. Хотя вроде как дети давно предпочитают фломастеры, а не перьевые ручки. У носа царапина, а в глазах великая серьезность.

Такими серьезными бывают дети, когда повторяют слова взрослых, не шибко понимая смысл. Значит, зря Пепел дернулся. Но второй уже раз за сегодня форс был похерен. И опять из-за «Что ж ты вьешься над моею головой».

– Так что знайте, – добавила кроха вслед Сергею, – награда с гарантией.

Пепел растерянно кивнул и излишне быстрым шагом пошел к своему жигуленку. Точнее, не совсем своему, ну да все равно спасибо... Главное, ксивы в порядке.

А потом были прокопченные выхлопными газами улицы и выпученные красно-желто-зеленые зенки светофоров...

* * *

Незваные гости явились не грабить, хотя квартира производила неизгладимое впечатление. Она поражала великолепием. Размахом. Выверенным сочетанием вещей, когда каждая, как в музее, на своем месте. И ничего лишнего, пусть вещей этих в каждом углу сорок сороков, и любая вещь сумасшедших денег стоит. Квартира будто пыталась подавить незваных гостей. Не только форсом прижившегося ценного барахла, но и собственной барскостью.

И начхать, что такой стиль по моде нынче вытеснили евроремонты, шершавые обои и джакузи. Чувствовалось, что новомодная суета данному, пусть выцветшему и полинявшему, богатству все равно в подметки не годится. Далекие потолки с шикарной лепниной, монументальная резная мебель с графскими вензелями, гордящийся изразцовым молочно-голубым орнаментом настоящий камин, в котором вишнями тлели ароматные угольки, наборный паркет, занесенный, как снегом, лохматыми коврами...

– Эрмитаж! – Клепа восхищенно цыкнул, поковыряв пальцем интимное место у бронзового подсвечника, изображающего обнаженную нимфу. – Люблю тебя... творенье, блин... теченье, блин... гранит, блин... Зенит...чемпион, блин!

– Не юродофобствуй, – Клепе отвесили шутливый подзатыльник, – и Пушкина не опошляй. А то хозяин обидится. Он начитанный, собака.

Говоривший повернул свои черные масляные глазки к центру комнаты, где находился упомянутый хозяин, аккуратно полураспятый на огромном дубовом столе. Именно полураспятый, поскольку сочащиеся кровью ладони его были прибиты палубными гвоздями, а ноги пока еще только привязаны. На таком столе можно было в футбол играть, не то что человека терзать. И когда жертва ерзала от боли, только мелодично позвякивали свободно телепающиеся медные ручки на многочисленных выдвижных ящиках и ящичках.

– Ну, Семен Моисеевич, – масляные глазки весело сверкнули, – веришь, что распятие – это не просто боль, а нечто большее? Чувствуешь себя способным молитвы сочинять? Еще, не дай бог, вознесешься?

– Пина, попроси, чтобы гвозди вытащили. – Лежавший пытался говорить, а не стонать. – При чем здесь вера? Зачем изгаляться? Пина!!! Попроси, чтобы вытащили гвозди.

На самом деле Семен Моисеевич, несмотря на жуткую боль, голову не терял. Страшнее, чем физические страдания, были муки душевные. Сам себя перемудрил ушлый Семен Моисеевич. И хорошо, Пиночет еще не знает, что земля у него под ногами горит во многом именно благодаря стараниям Моисеевича, а то б точно последние минуты оттикивала жизнь старого барыги.

Но, черт побери, как бездарно вляпался Семен Моисеевич! Стал играть в опасную игру и не продумал реакцию противника на три хода вперед. Теперь оставалось пожинать плоды.

– Во-первых, Пина я только для друзей и девушек, – заметил говоривший, – а для тебя, радость ты моя пархатая, я просто Пиночет. В-четвертых, давай оглянемся по сторонам и еще раз оценим обстановку.

Обстановка Семена Моисеевича порадовать не могла. В комнате, кроме хозяина, находилось семь человек. Веселый распорядитель всего происходящего Паша Поляков (он же Пиночет) нависал над лицом жертвы, тряс смоляными кудрями и откровенно скалил зубы. Три небритые шестерки (Семен Моисеевич был с ними знаком: Клепа, Шелест и Байбак) тишком шарили по шкатулкам, набивая карманы мелочевкой, и без команды Пиночета не решались вскрывать паркет в поисках тайников с царскими червонцами. Еще два отморозка, которых хозяин уже не имел чести знать, косились по сторонам с аскетической брезгливостью и сидели на стульях, держа спину прямо, будто оглоблю проглотили, и чинно сложив руки на коленях.

Незнакомцы пугали хозяина квартиры крепче всего, потому что не зарились на чужое добро. А жизнь научила Моисеевича пуще сторожиться тех, чьи мотивы непонятны. Братья не братья, но очень похожие. Крючковатые облупленные от солнца носы, обкарнанные абы как патлы, глаза, будто болотная муть в них колобродит, сутулые плечи. И одежда малопрезентабельная. Внесезонные ветровки, бурые мятые брюки да резиновые сапоги с подвернутыми халявами. Очень странная парочка.

А у решетки камина, пристегнутая трофейными ментовскими наручниками, полулежала дочка Сонечка. Глаза от страха безумные, тушь потекла, щеки опухли, не привыкла девочка к таким виражам судьбы. Рыжие косы копной, на щеке глубокая царапина, досталось бедной девочке от рук бандитов. Слава богу, она была одета (спортивные шаровары, футболка).

Не грабить расчудесную квартирку заявились гости, оттопыренные карманы не в счет, это ж не грабеж, а нечто вроде тримминга[3]. А то бы давно пришили и раздели. Его убили, ее раздели. Семен Моисеевич уже не обращал внимания на боль в пробитых ладонях.

Пиночет меж тем подмигнул Байбаку. Тот улыбнулся азиатскими щелочками, подобрал молоток, пару гвоздей, подступил к пускающей от страха пузыри, не способной слово выжать, только икающей девушке, присел рядом с ней на ферганский ковер, раздвинул отнявшиеся от страха ноги пленницы и уставился на Пиночета, ожидая дальнейших приказаний.

– Семен Моисеевич, – Пина за волосы приподнял голову лежавшего так, чтобы тот ничего не прозевал, – я тут недавно выяснил, что перевод Гамлета не совсем верен. Оказывается, он не втирал Офелии, что, дескать, приятно находиться у ног женщины. В подлиннике это звучит: «Как приятно находиться между ног женщины». А теперь угадай, жидяра, куда мы ща гвозди забивать начнем?

Будь на месте Пиночета кто-то другой, Семену Моисеевичу оставалось бы только наспех переворошить в памяти прожитые годы и помолиться, прося у Всевышнего прощения за наиболее гнусные поступки. Потому что серьезные люди, добившись своего, вряд ли оставили бы источник информации на этом свете. Однако Пиночет был отморозком из отморозков, для него указом не являлись ни понятия, ни доводы рассудка. Именно поэтому на Пиночета по городу среди крутых людей была объявлена негласная охота. И именно поэтому свои шансы выжить после того, как выдаст требуемое, Моисеевич расценивал в пределах «пятьдесят на пятьдесят».

– Пиночет, не надо. – Лежавший уже с ненаигранным ужасом смотрел на дочку. – Тот, кто вам нужен, сейчас в Ледовом дворце. Офис на втором этаже, номер не знаю. Акела там арендует площади от имени какой-то фирмы-однодневки, я поленился запоминать. Там его ищите. Пина, пусть этот отойдет от Сони!

– Все-таки глупый народ вы – евреи! – Пиночет поскреб кудри на затылке и с умыслом дернул Семена Моисеевича за прибитую руку, как бы в наказание. – К тебе пришли хорошие знакомые, задали простой вопрос, и вместо того, чтобы просто ответить, ты, старый дурак, создал проблему. Ну, не убивать же тебя теперь, а вдруг ты соврал? Где мы потом правды доищемся?

– Он не врет. – Один из молчавших до того крючконосов медленно привстал. – Акела часто мотался на Большевиков[4]. Жаль, куда именно ездил, мы до сих пор не знали.

Теперь Моисеевич смекнул, что за странные молчуны прибились к компании Пиночета. Но в данный момент открытие не обрадовало. Сейчас должно было решиться, оставит отморозок Пиночет жизнь старому барыге или отнимет. Отнимет или оставит, как всегда шутя и посмеиваясь над собственными шуточками? Все зависело от того, что Пиночету покажется забавней. Не логикой руководствовался Пина, а чувством юмора.

– А, кстати, я вас не познакомил. – Пиночет шутил уже скомканно, поскольку здесь вопросов больше не осталось. Все, что требовалось, старый еврей уже сообщил. – Это Фрол. Вы с ним чем-то похожи. В твоем случае Христос отторгнут, в его случае отвергнут. Они с братом из той же секты, что и их милейший сенсей, он же гуру, он же владыко, он же Акела. Неважно, хоть груздем назови, только в баланду не суй. Главное, координаты указаны. Мы едем, едем, едем, веселые друзья!

Последняя фраза относилась к остальным присутствующим. Байбак с видимым неудовольствием отодвинулся от девушки и по шоферской привычке сунул в карман ненужные теперь гвозди. Клепа тупо и покорно засмеялся. Шелест перестал с вожделением пялиться на хрустальную люстру. Братья встали во весь рост и расправили плечи. Теперь они выглядели еще грознее.

– Байбак, ты правильно расстроился. Нельзя оставлять девочку с папой-инвалидом. Забирай добычу, аксакал. Она будет нашей сывороткой правды, гарантией, что папаша не соврал. Ублажишь, назначу акыном.

И только в этот момент старый барыга понял, что проиграл не полчаса назад, когда пустил Пиночета на порог, а еще тогда, когда при знакомстве принял Пиночета за безумного отморозка и не разглядел, что это лишь хорошо подогнанная маска. А под маской скрывается некто весьма умный, весьма расчетливый и весьма здравый.

Байбак обрадованно щелкнул лежавшую пленницу ногтем по носу, отстегнул наручники и легко закинул на плечо потерявшее волю тело. Гортанный хрип Моисеевича остановил всех. Отодрав с мясом руки от стола, старик резко крутнулся, сверзился на пол и ужом пополз к пухлому как бегемот кожаному дивану, предмету не антикварному, но тоже стоящему очень солидных денег. Сунув под диван окровавленную пятерню, отец Сони выудил обросший пыльной бородой пистолет. Клепа, не перестав глупо лыбиться, выхватил ствол той же марки и успел выстрелить первым. Кислый дым запершил в глотках.

– В девяточку, – равнодушно заметил Пиночет. – А теперь действительно уходим. – И носком сапога вывернул из камина на роскошный ковер горсть вишневых угольков. Его не рискнули ослушаться, хотя Клепе, Шелесту и Байбаку, судя по рожам, мечталось пошарить по сусекам гораздо пристальнее. – Кстати, Шелест, ты сейчас скоренько смотаешься в «Гриль-мастер» на Невском напротив Гостинки. Там за третьим столиком от входа будет сидеть с газеткой человечек с пышными усами. Скажи ему, что Моисеевич был, да весь вышел. Пусть теперь люди его наследством займутся, да нас в покое оставят. А потом возвращайся, знаешь куда.

Шелест равнодушно пожал плечами, дескать, будет исполнено.

Однако Моисеевич умер не сразу. Когда незваные гости с пленницей покинули квартиру, он пополз не к камину тушить курящийся дымком лохматый ферганский узор, а к приземистой тумбочке века эдак восемнадцатого, с единственно неуместной на общем фоне вещью современного дизайна – телефоном. Семену Моисеевичу приходилось очень тяжело, за ним на ковре оставалась дорожка кровавой росы, но смертельно раненный человек упорно карабкался вперед. И дополз. Сгреб аппарат на пол, прижал к уху трубку, перекосившись от боли, набрал нужный номер и захрипел из последних сил:

– Майор, они все узнали. Они туда уже едут. С ними Сонечка. Помоги!

Перед самой смертью он услышал слабый, будто далекий, стук. Стучали в окно. Сквозь застилающую глаза и набирающую сок пелену небытия, сквозь расползающийся перед лицом по ковру дым Семен Моисеевич увидел огромного ворона, который топтался на подоконнике.

* * *

Когда Пепел нарисовался у Ледового дворца, до начала концерта еще оставалось минут тридцать. Служебный вход Сергей нашел без проблем по толпе потных и вроде как мающихся без дела граждан с серыми цепкими взглядами. У Пепла, если надо, глаза умели сверлить во сто крат круче, но здесь было не надо. Здесь, наоборот, он притушил фитилек по максимуму и стал невзрачным, будто водитель троллейбуса.

– Сергей Ожогов? Это какая организация?

Сергей подчеркнуто робко промямлил, что победил в радиовикторине. Ему выдали картонный прямоугольник-бирку с «Fm 100,9» и тесемку, чтоб таскать этот мандат на шее. И Сергей по-свойски ступил в предельно незнакомый для себя мир, с героями которого он лишь изредка пересекался за карточным столом.

Угодивший в незнакомое место зверь норовит перво-наперво забиться в любую щель, оттуда осмотреться, и только потом уже начинает детальное обнюхивание углов. Именно так и подмывало поступить Пепла, поэтому он включил кураж и стал вести себя, будто главный.

Только появился ментовский начальник и сероглазые построились в две шеренги, Пепел, чуть ли не растолкав строй, занял удобное место и выслушал пространный и пустой инструктаж. Тех, мол, не пущать, а этих, мол, осаживать. Все это происходило на пыльном, со всех сторон окруженном дверьми, пятачке. А двери вели какая куда. Одна во внутренний буфет, другая к кабинетам администрации. Третья, и самая дебелая, к сцене.

Потом из-за пропитанных запахом канифоли кулис Сергей оглядел неожиданно огромный без публики зал. Рядом в сумраке препирались:

– Ты понял, только три песни?!

– Но сам же сказал, что Чижа не будет, а у меня песни по две минуты.

– Я тебе русским языком толкую, не я хозяин этого концерта. Поэтому три песни – и никаких!

Вбок по коридору нервно дымили хлопчики в коже. Прислушиваться и ловить знакомые по эфиру тембры в рождаемом ими гаме было бесполезняк, по вдавленным плечам и скукоженым спинам сразу читалось, что это не масть. Не телаши, скорее обслуга из прибогемненных, потому что хайры длинные, футболочки в иностранных матюгах и все уши в пирсинге. Резко то и дело хлопала дверь сортира за их спинами. Еще дальше виднелась прозрачная дверь пожарного выхода, запертая на три запора. Шипели окурки «Парламента» и облегченного «Мальборо» в гильзоподобной урне. Шмалью пока не припахивало.

– Не подскажете, где можно найти Фарта? – поймал Сергей за рукав типового хлопчика. Патлы до плеч, кожаные штаны гармошкой, рубашечка просторная и пестрая, будто пончо, на гоп-стоп снятое с плеча индейца майя. На пальце дешевый перстень с каким-то чмом вроде ацтекского божества.

– Нет, ну разве не наглость? – лениво зашевелил челюстью хлопчик, поднимая на Сергея бесконечно длинные, убойно действующие на первокурсниц медучилища ресницы. – Предлагать мне за четыре куплета сотку баков? За сотку баков пусть вам тексты Олег Соломенко пишет! А он мне еще морду корчит, говорит, что второй куплет – фигня. Сам он фигня, и его подпевка – фигня полная. С такой подпевкой пусть сам себе рыбу и сочиняет!

– Это Фарт, что ли?

Хлопчик, прежде чем ответить, внимательно впитал содержание бирки на шее Пепла – «Fm 100,9» – и принял за кого-то другого.

– О, знатный концерт у вас получается! – залебезил хлопчик. – Аншлаг гарантирован. Меня тут занесло на «Бои без правил», так там всего ползала зрителей натикало. У вас же совсем другое дело. Меня зовут Виктор, Сунчелеев – моя фамилия, я – текстовик. Про Аль Капоне песню слыхали: «Как рано он предал семью, печальная история...», это моя песня. А еще я представляю журнал «Аперитив». Я хочу сделать цикл статей о идеологии шансона. Я хочу показать, как много этот жанр значит для России... – Хлопчик невольно проводил жадными глазами девицу с заваленным бутербродами подносом (Пепел не справился отгадать, что больше зацепило хлопчика – девица, или бутерброды?) и наконец заметил, что его энтузиазм не находит спроса. – Фарт? Фарт где-то дальше по коридору. Как вы считаете, он реально сможет потеснить в рейтингах Михаила Круга? – И уже в затылок удаляющемуся Пеплу: – А как вы объясните, что Чиж сегодня отказался выступать?..

Далее по коридору было шаром покати, только на дверях маячили скотчем прилепленные бумажки: «Лесоповал», «Круг», «Чиж», «Катя Огонек», «Шелег»... Вроде гримерные, или как там в разудалом мире шансона это называется? В глубине души Пепел не отказался бы столкнуться нос к носу с кем-нибудь из тузов, правда, по рожам он никого не знал, верил в собственную проницательность, дескать, глянет и узнает, кто тут – Жаров, а кто – Трофим. Но за дверьми пряталась тишина. И в коридор никто не выскакивал. Неожиданно шумный, мимо, к обжитым местам проспешил увешанный полиэтиленовыми мешками человечек, а из мешков плыл низкий бутылочный звон – все для фуршета. Но вот Пепел узрел забившегося в угол и щипающего струны гитары единоличника:

– ...Тихо-тихо подъезжала крыша,

Аргументов вражеских не слыша.

И решили, типа бабки должны

С той стороны...

– Данный голос в рейтингах не числился.

– Фарта не видели? – окликнул Пепел солиста.

Солист поглядел на Сергея рассеянно, и даже не на него, а как бы сквозь него, поглядел и промолчал. Только две руки безвольно свешивались с гитары, как будто он их положил и забыл.

– Прошу прощения, не подскажете, где тут можно найти Фарта?

– Вы ко мне? По какому вопросу? Слушаю вас? – Голос у единоличника был не от мира сего, и однозначно он лгал. Не слушал он никого и не видел. И вообще, ему сегодня ни до кого не было дела. Любой самый настырный поклонник шансона просто обязан был врубиться, что гробит чужое драгоценное время, и может быть, именно из-за настырных поклонников самый великий хит всех времен и народов так и останется не воплощен ни в аккордах, ни в словах.

– Фарт заявил, что будет петь на три песни больше. Из нового альбома. Я иду его успокаивать, – поставил враньем на место непризнанного гения Пепел. – Фарта не видели?

Солист, наконец углядев бирку, посчитал за разумное вступить в диалог. Правда, сморщился, как академик на овощебазе, дескать, его отрывают от сладкого творчества:

– Подумаешь – Фарт. Он у меня все аккорды спер. Не знаю, почему вы все так с ним носитесь. Ни голоса, ни манер, ни престижа. И вообще – алкаш последний. Хотите, я вам свой новый хит напою? Уж всяко это в три раза круче Фартовских «От тебя ржавеют даже рыжие кольца...» Может, это не ему, а мне на три песни положено больше спеть?

Сергей двинул дальше по коридору, а во след ему продолжали бубнить, постепенно входя в раж:

– Все поехали на этом Фарте, а он натурально петь не умеет. Тоже мне – звезда с большой дороги! Может быть, у меня три новых альбома на подходе. Может быть, меня Вилли собирался в Штаты на гастроли пригласить!..

Бумажные пришлепки кончились, а коридор, уныло заворачивая по кругу, все продолжался. Попадались запертые прозрачные двери. За ними уже было фойе. В полной боевой готовности за прилавками топорщили накрахмаленные передники буфетчицы, отгоняя мух от бутербродов. Да ошивались стайками опять же менты, только уже в мешковатой, будто с чужого плеча форме. Срочники, причем, наголо стриженные первогодки.

Пепел лениво топал-топал, мимо ящиков с пожарными рукавами, мимо убегающей наверх лестницы, мимо чистеньких необшарпанных стен, пока не уперся в толпу коренастых мужиков в ярких пиджаках. Четверо поддерживали шаткие малярные козлы, чтоб пятый не грохнулся сверху. Третьим в четверке аккурат оказался разыскиваемый Толик.

– Эй, братан, доллары не продашь? – начал было Толик, но узнал приближающегося. – Да это же Серега Пепел! – взвизгнул Толик, и опасная вороватая маска на его роже рассосалась. Теперь физия Толика излучала безграничное радушие. Радушно топорщился острый нос, дружелюбно кривились губки над длинным острым подбородком, мирно выступала алкогольная испарина на высоком, очень белом лбу. И как таких бабы любят? Впрочем, не Пеплу было завидовать.

Толик Обормот отделился от толпы навстречу, а за его спиной успокоенный вожак стаи, угрюмый и краснорожий от водки крепыш в невообразимо ярком изумрудном клифте и оранжевом галстуке, явно пресловутый Фарт, продолжил клеить под потолком из обрывков зеленых купюр шкодную надпись: «Здесь был и т. д., и т. п.»

– Какие люди, и без охраны? – раскинул руки Обормот, но обниматься не полез, а жарко зашептал, придвинувшись и дыша перегаром: – Серега, не в падлу! Спроси у Фарта автограф, а то он совсем озверел, уже два часа, как у него автограф никто не клянчил. Теперь вот стены со злости пачкает, потом телеоператора придется заманивать, чтоб в новостях показали. – И тут же без перехода: – Водку будешь? – Толик хлопнул по карману сиреневого пиджака, где булькала ополовиненная и не закупоренная литровка «Флагмана». – Кстати, приценись, какую ксиву достал. – Толик протянул приятелю багровые корки с золотым тиснением «Управление делами президента». – Есть в наших рядах умелец, хочешь, я тебе такую же за сотку бакинских устрою?

– Через дорогу в ларьке такие по тридцать рублей взвешивают, – отрезал Пепел. – Я тебя вот чего искал. Ты Коляновый адресок помнить должен. Ты вроде с какой-то дояркой из той же деревни переписывался на тему: я разочаровался в людях, но не в женщинах.

– А тебе зачем? – хитро прищурился Толик, – Тоже на парное молочко потянуло? Не свирепей. Шутка. Совсем ты, Пепел, шуток не понимаешь. Водку будешь? Только ради нашей дружбы, попроси ты у Фарта автограф, а то он еще с психов концерт сорвет. А это приличные бабки. Или хотя бы пару сотен зеленых скинь по выгодному курсу, а то у Фарта буквы кончаются.

– Ты мне адресок Коляновской мамани скажешь?

– Баш на баш. Я тебе адресок, ты у Фарта автограф, а то перед гением неудобно, типа подваливают мои кореша и им не интересуются. По рукам?

– По крабам, – ухмыльнулся Пепел.

Балансирующий на шатком помосте Фарт успел выложить из долларовых обрывков аппликацию «Здесь был», а дальше зеленая бумага кончилась. Фарт с надеждой покосился на шушукающихся помощника и незнакомца. Толик Обормот выволок пред налитые водкой шары растрепанную записную книжицу:

– На букву "С"! – зачем-то подчеркнул он и зашелестел страницами. – Стариков. Стариков. Стариков... Кстати, может, тебе его мобилу дать, на фига тебе деревенский адрес, Коля в Питере не кисло прижился, может, и потрясти пора, чтоб корешей не чурался?.. А я погляжу, ты тоже шоколадно прописался, – кивнул приятель на бирку. – При радио телашом выступаешь?

– Погоди. Какой еще Стариков? Мне адрес Позитрона нужен. Коля Позитрон. Коля Поплавский. Вспомнил?

– Этот? – очень удивился пьяный Толик. – А на фига тебе адрес Позитрона? Он же почитай как червонец назад ласты склеил!

– Должок, – коротко отмерил Пепел, и Обормот предпочел удовлетвориться объяснением.

– Этого я конкретный адрес не помню. Так, приблизительно, на шестьдесят пятом километре, в направлении Волховстроя. Деревня Бердники. Эй, Пепел, ты же обещал взять автограф!

– Я не обещал, что сделаю это именно сегодня, – бросил удаляющийся Сергей через плечо. – Поговорим, когда твой Фарт реально на орбиту выйдет.

Все, прогулка сдулась, ловить здесь больше нечего. Не ломануть ли в натуре пока на свежий воздух, авось где-нибудь рядом сыщется приличная шашлычная, и Пепел убьет за столом часок? А потом, когда придет черед выступать на сцене мэтров, Сергей, как белый человек, победитель радиовикторины, завалится в зал и послушает концерт в полный рост? Это Сергей уже прикидывал, возвращаясь по коридору. И тут его зацепила лестница наверх. Потому что у урны-пепельницы меж этажами корчилась скомканная игральная карта. Причем, с рубашкой, какие любят хозяева казино. А ведь Пепел по дороге сюда ее не засек, а значит, и не было здесь этой карты раньше, глаз у него – алмаз.

Подстегиваемый любопытством Пепел мягко протопал наверх и очутился в точно таком же коридоре. Разве что таблички на дверях здесь были не одноразовые. И все таблички были как таблички: «Мелешко С. Ю.», «Суслова А. А.», «Гарманова Ж. И.», кроме одной, весьма загадочной – «Тотал. клуб». Может быть, тотализатор?

Сергей улыбнулся, облизнул губы и зацепил пальцем дверную ручку. Не заперто. Пепел изобразил на портрете невинное любопытство плюс дружелюбную улыбку и вошел.

На обыкновенных офисных черных столах гудела разнообразная компьютерная техника. За сияющим монитором, сгорбившись, будто стараясь спиной загородить картинку, и чуть ли не шаркая носом по экрану, шустрил мосластый громила в черном раскаленном и пропитавшемся потом костюме. На экране маячил развернутый конверт электронной почты, какие-то слова, какие-то цифры...

Человек, будто затылком почуял присутствие Пепла, оглянулся. Рожа у него была загорелая, причем не в Сочах, а где-нибудь на Карельском перешейке. Черная шерсть костюма лоснилась на локтях, вроде как шкаф имел привычку наваливаться на стол локтями, да и работал он, очевидно, за столом. Интересно, в каких это должностях люди в такую жару преют в черных костюмах? Не иначе, похоронное бюро. Нижняя пуговица пиджака висела на честном слове, а рыжьевого кольца на положенном пальце не наблюдалось – холост. Челюсть тяжелая и широкая – типа волевая.

Громила тоже с головы до ног срисовал Пепла и явно прокачал внешние данные в уме. И далее повел себя очень странно. Цокнул по клавиатуре, чтоб свернулась картинка на мониторе, вынул из компьютера дискету, сунул в рот, разгрыз и сплюнул, будто скорлупу ореха.

– Не подскажете, где здесь можно купить сигарет? – ляпнул Пепел и прикинулся совсем уж лохом, тем временем читая человечка, будто газету. Глазки блеклые, без азарта, пустые и прозрачные глазки, как у матерого душегуба. Рожа морщинистая. Пропеченная солнцем и выветренная открытыми просторами. Брови кустистые, колючие, привычные торчать дыбом. Кулаки пудовые, в бороздах шрамов – боец, партачек[5] нет – не из блатных. Пальцы – сардельки, такими по компьютерной клавиатуре не больно-то и попадешь. В общем, далеко не офисный парниша. И обувь какая-то странная, не офисная и не магазинная. Сверхпрочная и пролаченная. В такой шикарно по тайге километры наматывать.

По всем статьям похож на механизатора, приехавшего в город за подарком агрономше на свадьбу (всем колхозом скидывались). Если бы не глаза убийцы.

Амбал, не отвечая на глупый вопрос, медленно-медленно встал; оказалось, он горбатился над монитором потому, что был горбатым по жизни. И вдруг этот «механизатор» из-под мышки, будто градусник, вытащил неслабую дуру, и только благодаря тому, что инстинкт поджег Пеплу копчик, дырка образовалась в стене, а не во лбу Сергея.

Застонали и брызнули в стороны стулья на колесиках, рухнула похожая на рогатину вешалка, загудел-завибрировал антрацитовый рояль в углу. Это Сергей, как мог, уходил с линии огня. И опять беззвучно плюнула огнем волына. Кажись, не чешская дешевка, а крутая «беретта», да еще с глушаком. Квакнул раздробленный пулей дверной косяк. Но внутри Пепла уже проснулся затравленный зверь, и эта тварь закрутила тело Пепла в маятник, которому любой краповый берет позавидует.

И вот уже Сергей вынырнул из волчка рядом с горбатым... Мимо просвистел пудовый кулак. Руки работали сами, подчиняясь не разуму, а инстинкту. Раз, два, три... Сергей перехватил чужую клешню с вросшей в нее «береттой». Чьи мышцы окажутся стальней? Блин, еще случая не было, чтобы Пепел проиграл, но горбун оказался многожильней. Тогда Пепел ударил кулаком другой руки по сжимавшему ствол кулаку. По нулям, мягче было бы пинать ковш бульдозера.

Заход за спину, ступней под колени, сложенными кулаками по затылку. А человеку-горе хоть бы хны. Незыблем оказался горбун, как пирамида Хеопса. Только периодически ядром свистит кулак, и Пепел успевает увернуться в последний миг; только опять пытается найти и проглотить Пепла огромное черное жадное жерло волыны.

И тогда Пепел метнул в дикообразьими иголками взъерошившиеся брови какие-то бумажки со стола и поднырнул под нависающую громадину. И увидел Сергей уже оседающий труп с перерубленным ребром ладони горлом. Ведь зверь в Пепле всегда стремился убить с одного удара. С каждого, потому что шанса на следующий удар может и не выпасть.

Зверь наконец поджал хвост и забился в угол, потому что он не хуже Пепла соображал, как козырно они попали. Где можно приныкать жмура в незнакомом здании, в которое вот-вот набьются тысяч двадцать зрителей? А ведь Пепел засветил на входе свою реальную фамилию, да еще и сделал все возможное, чтоб глаза всем коридорным встречным-поперечным намозолить, так что незаметно ноги из концертного зала не сделать. Пепла по приметам вычислят и, если не повяжут на хате, как минимум, зарядят во всесоюзный розыск. Выходит, вот какую тухлую сюиту накаркал ворон.

Глава 2. Город мастеров

…Похищение человека – наказывается лишением свободы на срок от четырех до восьми лет. То же деяние, совершенное: а) группой лиц по предварительному сговору; б) неоднократно; в) с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия; г) с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия… наказывается лишением свободы на срок от шести до пятнадцати лет… (Статья 126 УК РФ)

– Обещаю вам, что не пройдет и половины месяца, как у меня на руках будут реальные доказательства. Кто-то отправится в народное хозяйство, с кого-то посыпятся звезды, а кто-то и загремит за свои грязные делишки в места не столь отдаленные, – пугал москвич.

К тому, что вынужден выслушивать обвинения человека, равного по званию, майор Юрий Витальевич Кудрявцев относился философски. Люди делятся на два типа. Одни занимаются реальными делами, а вторые завидуют и пытаются поймать первых за руку. И нет разницы, из личного жлобства норовит ущучить майора Кудрявцева пришлый майор, или в рамках плана мероприятий примчавшейся из Москвы комиссии по борьбе с коррупцией.

– И последнее, – глядя свысока на собранных в спешно выделенном кабинете сотрудников Управления, среди которых отдувались даже два полковника, с затаенным презрением прогудел майор Горяинов. – Проверка длится всего неделю, но собранных фактов вполне достаточно, чтобы однозначно прийти к выводу…

И тут некстати у Кудрявцева закурлыкал мобильник. Причем, не ответить было нельзя ни в коем случае, потому что этот телефонный номер знали всего три человека. Изобразив покаятельную мину и виновато изогнув спину, Юрий Витальевич неловко выкарабкался и на цыпочках отсеменил в угол кабинета. Так нет же, Горяинов, прервав торжественную речь, сопел, буравил нарушителя ледяным взглядом и ждал, когда недоразумение закончится. Поневоле и понурые сотрудники Управления один за другим уставились на Кудрявцева.

Кудрявцев прижал трубку к уху.

– Майор, они все узнали. Они туда уже едут. С ними Сонечка. Помоги! – Кудрявцеву хватило таланта не измениться в лице и деланно равнодушно занять свое место за длинным столом.

– На чем меня прервали? – в никуда бросил вопрос московский гость, прекрасно зная, что лейтенант Гречкин воспользуется поводом прогнуться.

– Вы говорили, что за неделю пришли к выводу…

– Да. Я говорил о том, что и без всяких комиссий лежит на поверхности. Коррупция в Управлении присутствует. Не надо недельной проверки, чтобы прийти к такому выводу. Достаточно взглянуть на стоящие во дворе машины. На какие шиши, спрашивается, могут приобрести новенькие «тойоты» и «форда» сотрудники вашего подразделения? – В голосе московского майора зазвенело почти искреннее негодование. Кстати, сам он приезжал в Управление на шестисотом. – Короче, с каждым будем разбираться персонально. Это все на сегодня, что я хотел сказать. – И Горяинов, брезгливо ни на кого не глядя, принялся складывать в папочку бумажки с лиловыми грифами и печатями.

Сотрудники заскрипели отодвигаемыми стульями. Айдар уже продувал беломорину, чтоб излить яд в курилке. Зашаркали подошвы. Кудрявцев ринулся на выход одним из первых, потому что услышанное по мобильнику жгло селезенку опасностью, и следовало срочно что-то предпринимать, а к подобной засаде Кудрявцев был совершенно не готов. Начав игру вокруг Пиночета, ни он, ни Моисеевич…

– Юрий Витальевич, попрошу вас задержаться на минутку, – не отрывая глаз от пакуемых бумаг и совершенно не громко, но прекрасно понимая, что будет услышан, пробурчал московский потрошитель.

А вот это было уже совсем плохо. Кудрявцев за неделю пригляделся к начальнику комиссии и с сожалением признал, что парень далеко не дурак. Поэтому сейчас Горяинов притормаживает Кудрявцева явно не ради мимолетной радости отомстить за паузу в выступлении.

– Барабанщик звонил. Наколочку по интересному делу давал, – демонстрируя виноватость, начал первым Кудрявцев.

– Мне это совершенно не интересно, – отчеканил московский проныра, хотя в глазах что-то мелькнуло. Кажется, соврал Горяинов. Очень похоже, его интересовала любая касающаяся Кудрявцева мелочь. – Я хочу с вами поговорить вот по какому поводу. Да вы садитесь, что вы ерзаете, как балерина на сцене?

Кудрявцеву пришлось занять место за столом. Его мозг лихорадочно просчитывал, о чем предстоит беседа, и щелкал вхолостую.

– Скажите, Юрий Витальевич, я правильно понимаю, что вы от Управления курируете петербургский рынок антиквариата?

– Не совсем так. Я занимаюсь только связанными с этой сферой уголовно наказуемыми мошенничествами. Кражи и хищения – не моя епархия, но это все указано в должностной инструкции и…

– Я ознакомился с должностной инструкцией. Лучше ответьте, как вы объясните, что по вашему отделу такая успешная статистика?

– Ну вот, приехали. Плохая раскрываемость – прокол. Хорошая раскрываемость – значит, давим на подследственных. А если мало преступлений – еще подозрительней? Профилактика у меня хорошая. Профилактика. Кроме того, питерский круг антикварщиков гораздо тоньше, чем в Москве. Мало того, что все между собой знакомы, но они еще и досконально осведомлены о коллекциях друг друга. Налаженные контакты позволяют мне отшивать гастролеров, только те замаячат на горизонте.

И тут снова затрезвонил мобильник, только не у Кудрявцева, а у московского лихача.

– Горяинов, слушаю!.. Ясно. – Москвич убрал трубу в карман. – Дела такие, Юрий Витальевич, я вас больше не задерживаю. Мы продолжим этот разговор позже.

Кудрявцеву ничего не оставалось, как выйти вон. А мысли в голове были одна чернее другой. Этот московский прохиндей откровенно не знал, о чем говорить, но все-таки удерживал Кудрявцева в кабинете по какой-то причине. Очень плохо, если, пока они мило фехтовали словами ни о чем, другие люди из комиссии спешно выясняли, откуда был звонок. Так они быстренько доберутся до реальных занятий Кудрявцева. Понятно, комиссии нужны результаты, и очень может быть, что в качестве потенциальной жертвы выбран именно он – майор Юрий Витальевич Кудрявцев, такой из себя благополучный и независимый, что москвичам наверняка очень хочется буквально придушить голыми руками.

В курилке уже никого не было, только рассеивался ядреный беломорный чад. Майор ввалился в собственный кабинет и уже вознамерился плюхнуться в кресло, но вдруг замер. Так-так-так. Понятно, работали профессионалы, но кое-какие следы оставили. Вроде бы в беспорядке рассыпанные скрепки теперь не лежали в виде иероглифа «Чжу». А значит, пока майор пребывал на ковре, его кабинет подвергся кропотливому обыску. Далее привычная реконогсцинировка объяснила майору Кудрявцеву, что шмон проводился планомерно, справа налево, и перетряхиванию подверглось буквально все. Даже плинтусы на предмет тайников простучали. Даже в сейф заглянули и взяли пробу из початой бутылки «Курвуазье». Но крепче всего гостей заинтересовали материалы по реализации конфисканта.

У Кудрявцева разом отлегло от сердца. Он действительно серьезно работал с конфискантом, но серьезно в правильном смысле, в том, в котором высокое начальство ждет от подчиненных. Вокруг на конфисканте грели руки все, кто ни попадя. Майор же – ни-ни. Потому что ожидал от различных проверок, что в первую очередь под него будут копать, больно уж тема удобная для мздоимцев.

И тут снова укололо сердце. За всеми личными заморочками он как-то забыл саму суть поступившего на мобилу тревожного сигнала. А ведь Моисеевич не просил – буквально взывал о помощи. Майор нашарил трубу и набрал номер старого барыги.

Двенадцать беспросветных гудков он вслушивался в эфир, а далее решительно, уже по служебному телефону, вызвал машину к подъезду.

Он опоздал. Из окон квартиры вился горький дымок, точно так же, как час назад в курилке Управления. Чумазые пожарники сворачивали шланги. Кто-то из соседей безнадежно возмущался, что его затопило, и весь евроремонт насмарку. Подходить к дежурящим поодаль местным ментам вперемешку с санитарами майор не рискнул, чтоб лишний раз не светиться. Достаточно, что краем уха уловил диагноз: «Моменту морэ». Прощай, старый жук-подельник.

Юрий Витальевич круто повернулся и направился в подъезд противоположного дома. Второй этаж. Квартира двадцать четыре. Обитающей здесь даме Юрий Витальевич приплачивал из собственного кармана, потому что за Семеном Моисеевичем, пусть старинный приятель, требовался глаз да глаз. Иначе давно бы обвел Моисеевич майора вокруг пальца в той игре, которую они совместно затеяли.

Войдя, проверив, надежно ли захлопнулась дверь, и не здороваясь, майор Кудрявщев извлек из кармана стопку фотографий, с которыми не расставался последнее время, и веером развернул перед дамой:

– Кто?

– Я узнаю только вот этого, – ткнула дама пальцем в фото кареглазого Павла Полякова, в известных кругах носящего кличку Пиночет.

* * *

На мониторе символы превратились в муравьев и разбежались по углам.

Мысли метались внутри черепа с лихорадочно нарастающей амплитудой, оценивая нависшую опасность с разных ракурсов. Если дверь оставалась закрытой, то шум в кабинете могли и не услышать. Тем более, концерт уже начался, и музыка с той стороны гремела на всю Ивановскую. Правда, Пепел явственно фиксировал чьи-то шаги и голоса (что не радовало – второй этаж с началом концерта также ожил), но и это списывалось на обострившееся в момент опасности чутье человека-зверя, в которого сейчас превратился Сергей.

Лежащий горбун, испустив дух, будто бы съежился, будто бы вся сила, которую Пепел только что испытал на себе, не осталась закупоренной в могучем теле, а куда-то испарилась, скорее всего за облака.

Придут менты и очень развеселятся, выслушав сбивчивый рассказ о том, как бывший зэк ни с того ни с сего оказался в Ледовом дворце, чисто из любопытства заглянул в первую попавшуюся комнату и узрел там одинокого горбуна, который якобы просто пялился в компьютер. После чего горбун ни с того, ни с сего начал Пепла изничтожать всеми возможными методами, включая пальбу из ствола. Менты без базара такой лабуде обрадуются, треснут Пепла палочкой по почкам и увезут. Опять увезут на дюжину сентябрей.

В дверь пока никто не ломился. И, чтоб обезопасить себя от нежданного визита, Пепел перво-наперво заклинил выход офисным креслом. Возникла идиотская мысль подхватить терпилу под руки и спрятать куда подальше. Может быть, засунуть под крышку шикарного рояля, который величаво маячил в углу? Но ведь не влезет верблюд одногорбый!

Однако верховодящий в Пепле загнанный зверь, не прислушиваясь к аргументам разума, заставил предпринять попытку, и тело жмурика тяжело опустилось на натянутые струны. Повезло, что труп не истекал кровью, иначе Сергей стал бы похож на мясника. Раздался звук, глухой и бездарный, горбун сыграл плохо, да и крышка рояля не закрылась. Удар крышкой по выпирающей плоти! Еще удар, еще, еще… Никак! Не желал жмур помочь Сергею. Или, наоборот, подсказывал, что это не выход? Что бренное тело скоренько найдут, и возникнут неминуемые вопросы?

Пепел обозлился окончательно, огляделся и попытался открыть окно, чтобы отправить покойника в последний полет. Ума в этом тоже не было ни грамма, любой патологоанатом на месте ткнул бы пальцем в координаты, откуда вывалился горбун, а далее менты вышли бы на Пепла в течение суток. Но Сергей пока мало что соображал, его длинным цыганским батогом подстегивала звериная паника.

Окно, слава Богу, не поддалось. Прежде чем в запале расквасить стекло похожей на алебарду рогатой вешалкой, Пепел малость опомнился. Посадил психованного зверя на цепь и стряхнул остаточные спазмы паники. Уже не только ум, уже и сидящий в душе затравленный зверь сообразил, что старт из окна горбатого орла с предсказуемым приземлением (мозги пачкают асфальт) удивит присутствующих граждан козырно. И кто-нибудь обязательно развопится громче, чем самая луженая шансоновская глотка.

Пепел прикусил губу. Потом понял, что все гораздо проще. Надо просто открыть дверь, выйти в коридор, найти Толяна, стрельнуть у того недопитую водку, окропить горбуна водярой по самые грызла и, прежде чем наступит трупное окоченение, как можно быстрее валить отсюда в обнимку с горбуном, разящим выхлопом за версту. На вопросы встречных глупо улыбаться, пьяно коверкать слова и икать. И уходить, уходить, уходить к люку на крышу, где жмурика можно будет поселить, авось месяцок на солнышке отзагорает, прежде чем найдут.

Показалось, будто бы кто-то осторожно подергал дверную ручку с той стороны. Чего только с паники не померещится.

Сергей выволок обратно тяжелое тело из-под крышки рояля, обшарил (только ключи от машины и никаких намеков) и устроил на полу в позе спящего. Пока сойдет. Пистолет валялся шагах в двух. Сергей решил к волыне даже не прикасаться, прежде чем надежно спрячет главную горбатую улику. Взглянув на пулевые дырки в стене, Пепел позволил себе самодовольно ухмыльнуться. Будь Сергей менее проворным и не прыгай, как голодный кенгуру, под прицелом этого непонятно на что окрысившегося урода, сам бы сейчас такой валялся. Но гордость прошла, а проблемы остались. Выжить – это только половина везухи, остальное нарисовано черными буквами.

Оттолкнув кресло и открыв дверь, Пепел даже не успел примерить безобидную улыбку. Потому что получил в собственный пятак и отлетел метра на два, аккуратно оказавшись рядом с горбуном примерно в такой же позе.

Из коридора напирала музыка:

…А я укуренный иду по переулочку

И улыбаюсь на ходу, кусаю булочку.

А из окна еще как раз поет Патрисия.

За что преследует меня моя милиция?..

Но не разудалая песня ударила Сергею в голову. За дверью толпилось народу в достатке, однако Пепел уставился на одного, и остальные потеряли актуальность. Если учесть, что не видел Серега эту рожу пару лет, а вспоминал совсем недавно, то явление Пиночета даже не пахло, а прямо таки воняло какой-то мистикой.

– Пепел? – В голосе Пиночета тоже сквозила явная растерянность. – Ожидал я всякого, но чтоб засвиданкаться с тобой... и здесь?.. Да-а.

Меж тем два угрюмых товарища из нагрянувшей гоп-компании влетели в комнату и, будто напоровшись на невидимую преграду, затормозили у тела горбуна. Один нагнулся и начал шарить по карманам жмурика, второй рванул к компьютеру. Собрал с пола остатки дискеты, поцыркал узловатыми пальцами по клавиатуре и, повернувшись к Пиночету, сумрачно отрапортовал:

– Мы опоздали. Он отправил содержимое дискеты письмом. А все следы сожрал вирус.

Два замыкающих в команде, отдаленно знакомые Сергею Клепа и Байбак, закрыли за собой дверь, но дальше порога не двинулись.

– Погоди кидаться такими грустными словами. Это ведь всего лишь пластмасса. Если надо, я найду умельцев, которые хоть тысячу таких квадратиков смаклачат. Сунем железо в новую пластмассовую упаковку и легко прочитаем.

– Диск погнут.

– И че, нет лаборатории, в которой его можно выровнять? Это в России-то, в колыбели науки – Санкт-Петербурге?

– Разве что в какой-нибудь фээсбешной лаборатории. Но я о подобных подвигах не слыхал.

Тогда Пиночет собрал обломки, а заодно и ключи от авто мертвеца, спрятал в карман и, что-то в уме прокачивая, вразвалочку подошел к лежащему Пеплу. Клепа и Байбак продолжали маячить в дверях, чему-то тупо улыбаясь. Пиночет медленно, уже никуда не торопясь, огляделся, заметил остывающий пистолет, отфутболил его подальше от Сергея и присел на корточки.

– Если бы меня спросили: угадай, Пина, кого ты здесь встретишь, – папу римского, маму свою покойную, или живого крокодила, я бы сказал – увижу всех троих. Только не тебя, Пепел. Однако рано я в атеисты записался. Такие совпадения просто так не совпадают. Рассказывай, коллега. Ты видел его?

– Кого «его»? – Абсурдность происходящего почему-то подействовала на Пепла успокаивающе. – Я вошел, меня попытались замочить. Случайно вошел. Хотел выйти, в рожу бьют. Причем, ТЫ.

– Ты видел то, что на дискете записано? – Пиночет стал опять суров и весел. – Меня не колышет, почему ты здесь. Почему именно ТЫ здесь. Ты видел цифры, адрес, код?

Прежде, чем ответить на поставленный в лоб вопрос, Сергей предпочел встать на ноги, чтобы потянуть время. Чтобы хоть как-то оценить расклад и чтобы не смотреть снизу вверх в глаза закадычного врага.

– Видел. – Пепел решил, что пока врать не резон.

– Он убил Акелу, – будто устал ждать, пробасил один из угрюмых спутников Пиночета.

– Око за око… – утвердительно качнул тяжелым подбородком второй.

– Да вы что, ребятки?! Это ж Серега Пепел, корешок мой по зоне. Я его знаю, он мухи не обидит. Зуб даю, здесь самооборона. Серега в самообороне лют. Он и первую ходку-то за превышение самообороны получил. Да и второй срок отчасти из-за этого. А еще он у меня раз пять тушенку в очко выигрывал. А почему выигрывал? Потому что любую колоду наизусть запоминает – какая карта за какой следует. Вы хотите оторвать эту светлую башку, а ей цены нет! Вы думаете, я попробую обломочки дискеты спецам заслать, пусть прочитать помучаются? Верно думаете. Но обломочки – запасной аэродром. А вся наша надежда на моего славного кореша Пепла, потому что все цифры у него в голове сохраняются лучше, чем в архиве Министерства Обороны. Ясно?

Угрюмые спутники промолчали, отводя глаза.

– Ясно, я спрашиваю?

– Ясно, – нехотя процедили оба.

– Все ребята, валим отсюда, нас девушка в багажнике заждалась. – Пиночет оглянулся напоследок: – Пепелок, будем выходить, не дуркуй. Прошу как друга и сокамерника.

Пепел и не собирался. В башке крутилась абсолютная каша. Опять хотят убить неизвестно за что, опять убиваешь сам неизвестно за что. Какие-то вскользь срисованные его памятью с экрана цифры, какие-то загадочные пещерные люди в команде Пиночета. Причем, судя по прикиду – деревенщина, а по повадкам – саблезубые тигры. Не жизнь, а бородатый голливудский вестерн. И он в этом вестерне по самые уши. Надо не дергаться и немного подождать. Там разберемся.

Фрол и Силантий обступили тело горбуна.

– Его надо забрать с собой. – Голос Силантия был похож на работу циркулярной пилы, такой же дребезжащий и давящий на нервы. – Забрать с собой и похоронить. Там, где мы скажем.

– Тебя на какой заповеди заклинило, божий человек? – Пиночет от растерянности даже закашлялся. – Ты чего несешь и где находишься? Как мы это чучело отсюда вытащим?!

– Его надо забрать с собой. – Фрол придвинулся поближе к бесхозной «беретте». – Ты не поймешь, но иначе нельзя. Или отсюда не уйдет никто.

Для Пепла забрезжила хоть какая-то надежда. Если горбоносые угрюмцы начнут выяснять, кто отсюда выйдет, а кто не выйдет, в итоге, может быть, выйдет один Пепел. Два дурачка-оруженосца Клепа и Байбак по-прежнему стояли в дверях, но уже не улыбались. И отвага во взорах, мягко говоря, не сквозила, не по зубам им были загадочные пещерные медведи, хотя Пепел готов был зуб дать, что у Клепы через шмотье ствол выпирает. Горбоносые окаменели, но слегка подрагивающие пальцы вытянутых вдоль бедер рук и напряжение в глазах выдавали, что любое лишнее движение спорщиков заставит эти человеческие горы обернуться вулканами. Все испортил Пиночет. В долю секунды скользнув глазами по невеселому раскладу, он неожиданно улыбнулся.

– Да, братья во Христе, что-то я сглупил. Ведь действительно, кто он там у вас – сенсей, учитель, гуру? А я не въехал, что надо уважить. Все правильно. Только... – Пиночет уверенно наклонился и подобрал ствол, затем придвинулся к Пеплу, – мы с этим носителем информации поодаль вышагивать будем. А вы впереди со своей ношей. Подгребете к мерседесу – и сразу его в багажник. А то девушке одной там скучно.

Подчиняясь таинственному бессловесному приказу Пиночета, Байбак ускакал вперед. Двигаясь по коридору и ощущая нелюбезное покалывание в бочине (Клепа неаккуратно приставил складень), Пепел пытался отгадать, каким образом компания намеревается преодолеть кордон из ментов на служебном выходе. Угрюмые молчуны двигались впереди издевательским прогулочным шагом, спокойно так, не оглядываясь по сторонам. Силантий, перевалив через плечо труп, нес его, будто раненного комиссара с поля боя, не кривясь и не сгибаясь, как будто и не было в горбуне около сотни кило остывающего мяса и костей.

А стены вибрировали от слышных даже здесь возбужденных воплей зрителей и лихой песни:

…Ну, что ж ты ждешь? Беги, держать не стану.

Я себе таких как ты мильен достану.

Все равно ведь, поздно или рано,

Только знаю, ты ко мне придешь. Зараза!..

И вдруг возник мент. Он важно смерил взглядом Силантия с груза на плече до подвернутых халяв резиновых сапог, мельком отметил присутствие Фрола и поманил подозреваемых указательным пальцем. Дескать, подойдите, покажите, предъявите, обоснуйте.

Те, конечно, подошли, невозмутимые, как две каменные скифские бабы. Компашка во главе с Пиночетом резко тормознула и, насколько возможно, затаилась. Клепа стал свободной рукой поглаживать заныканную под одеждой пушку. Пепел повернул бирку на груди изнанкой. Силантий, с поклажей на плече, пусть и приблизился на зов, мента вроде бы в упор не видел. Фрол же, посопев пару секунд, будто намерен что-то доверительно сообщить, положил руку на погон правоохранителя. Служивый, естественно, обалдел и попытался руку сбросить. А также достать табельное оружие, по-чапаевски им помахать и, видимо, свернуть ситуацию на задержание правонарушителя. Фрол руку не убрал, а наоборот, прихватил мента за шею.

Пепел на все это смотрел равнодушно, он был опытный игрок и не поставил бы на мента даже трех копеек. Мент попытался применить приемчик, то есть избавиться от навязчивой руки еще раз. Тогда Фрол нежно обнял удальца за плечи уже обеими руками и прижал к себе. Мент задергался как бешеный и даже открыл рот, чтобы заорать, но Фрол быстро прихватил двумя пальцами горло бойца и пережал сонную артерию. Несколько секунд, и обмякшее тело мента сползло к ногам верзилы. Перешагнув через елозящий ногами серый мундир, Силантий поправил груз на плече и оглянулся на стоящих поодаль.

– Этого тоже с собой потащите, – напряжено откомментировал Пиночет. – Кстати, следующего души наповал. А то свидетели вас и через сто лет опознают. Больно уж вы красивые и заметные.

Фрол тормознул с явным намерением добить отправленного в аут мента.

– Брэк! Я пошутил. Пусть я и отморозок, но лишняя громкая мокруха ни к чему.

После инцидента все стали быстрее шевелить ногами. Пепла продолжал покалывать складнем неуклюжий Клепа, Пиночет негромко матерился. В обратном порядке отлистались наклейки на дверях временных апартаментов: «Шелег», «Катя Огонек», «Чиж», «Круг», «Лесоповал»… Компашка молодых людей на процессию почти не обратила внимания.

– Нет, ну, разве не наглость предлагать мне за четыре куплета сотку баков? За сотку баков пусть вам тексты Олег Соломенко пишет! А он мне еще морду корчит, говорит, что второй куплет – фигня, – втирал кому-то уже знакомый хлопчик в кожаных штанах гармошкой. – Меня тут занесло на «Бои без правил», так там полный аншлаг зрителей натикало. А тут ползала еле наберется! Попомните мое слово, русский шансон клонит к закату…

Тут стало ясно, куда Пиночет отрядил Байбака. Прямо за спиной курящих располагались еще одни стеклянные двери выхода из дворца. На всякий пожарный случай. И, естественно, запертые на три замка. Но что такое три замка для проворных рук Байбака? Тот уже успел не только освоить замки, но и подогнать «мерс»джип к пожарному выходу, и теперь лишь постреливал по сторонам красноватыми монгольскими глазками.

Подойдя к машине, Клепа открыл багажник и неловко стал помогать Фролу сгружать туда жуткую поклажу. Свободного места оказалось маловато, поскольку в железном ящике уже содержалась связанная по рукам и ногам дочка покойного барыги. По скотчу, которым ей щедро залепили рот, текли сопли и слезы. Когда лицо девушки и перекошенная рожа мертвеца улеглись глаза в глаза, пленница истерично дернулась, садня кожу впившимися веревками, и сквозь скотч пробился приглушенный стон.

– Смотри-ка, сколько веков прошло, а наши барышни по-прежнему в обмороки падают, – ухмыльнулся Пиночет. – Ну, да ладно. Садись, памятливый ты наш. – Он услужливо открыл перед Пеплом заднюю дверь. – Только не на сиденье, а то не влезем. В ноги, в ноги. Располагайся…

А в это время незапертая дверь кабинета с загадочной табличкой «Тотал. клуб» открылась вновь. На этот раз на пороге стоял человек лет сорока, одетый в брезентовую штормовку и выгоревшие лиловые джинсы. В Ледовом дворце его можно было принять за работника сцены.

Человек не стал проходить в глубь комнаты. Его взгляд скользнул по роялю, по оргтехнике, по остаткам дискеты на полу. Увиденное рассказало посетителю достаточно. Он носовым платком стер с дверной ручки свои отпечатки и поспешил убраться вон, через носовой платок же притворив дверь за собой. Звали этого человека Таныч Соков.

Глава 3. Ботаники

…Лицо, создавшее организованную группу или преступное сообщество (преступную организацию) либо руководившее ими, подлежит уголовной ответственности за их организацию и руководство ими в случаях, предусмотренных соответствующими статьями Особенной части настоящего Кодекса, а также за все совершенные организованной группой или преступным сообществом (преступной организацией) преступления, если они охватывались его умыслом… (Статья 34 УК РФ)

Предполагалось, что сквозь стеклянную крышу Ботанического сада в зависимости от времени суток должны беспрепятственно проникать солнечные лучи, или свет далеких звезд. Однако ничего подобного не происходило, сверху сочилась лишь блеклая серость – у нищего Ботсада не хватало денег на верхолазов, и оседающая пыль оставалась непотревоженной многие лета.

Надежно связанный по рукам и ногам Пепел лежал лицом вверх и, поскольку прямо перед глазами ему ничего не светило, неловко ворочал головой, любуясь хилыми пальмочками, косматыми растениями в керамических горшочках и прочим нереальным для Питера антуражем.

Освобождать от пут Сергея Пиночет пока не спешил. Он считал, что Пепел и так уже успел зафиксировать компроментирующих подробностей выше крыши, и отсюда Сергею одна дорожка – ногами вперед. Если стороны не договорятся.

Пиночет, растянувшись на просторном топчане, пощипывал струны крутобокой гитары, обляпанной полустертыми переводками красоток. И вид у него был, как у турецкого паши, кайфующего в личном гареме. Безмятежность и радушие лучились с довольной физиономии Пиночета. Только масляные глазки нет-нет, да и чиркнут, будто бритвой. Занимавшие прежде рассохшийся топчан оцинкованные лейки были небрежно сброшены в декоративные лопухи на клумбе. Клепа и Байбак колдовали с мясом у мангала, экономно скармливая костру древки тяпок и граблей. Силантий прилег под заморским кустом с обильными, будто рыбья чешуя, плотными темно-зелеными листьями.

– Я в весеннем лесу пил березовый сок… – мурлыкал Пиночет, расслаблено улыбаясь, но фиксируя малейшие движения вокруг. Пусть внешне он оставался балагуром и этаким рубахой-парнем, на душе скребли кошки. Слишком много неразгаданных вопросов скопилось, слишком сильно приходилось полагаться на интуицию. – …С ненаглядной певуньей в стогу ночевал, – пропел Пиночет, покосившись на Фрола.

Фрол присел около еще не очухавшейся дочки барыги и внимательно ее осматривал, как крыса обнюхивает трофей, прежде чем вцепиться зубами. Пиночет мельком подумал, что совершенно правильно распорядился оставить скукоженный труп горбуна в багажнике, нечего зазря глаза мозолить, да богомольцев раздражать. Но тут Пиночет заметил, что не один он приглядывает за Фролом. Оказывается, связанный Пепел тоже буравил зрачками могучую спину. Пиночет взял сие на заметку. Ведь вообще-то лишнего сочувствия к жертвам за Пеплом не отмечалось, а тут ерзает, ногами песок на дорожке волнует. Запал он, что ли, на Соню, или как?

– …С ненаглядной певуньей в стогу ночевал, – повторил задумчиво Пиночет. – А че там дальше будет, не помнишь, Серега? Молчишь? Ладно, проехали. …Вот бы бросить всю жизнь, да с начала начать. К ненаглядной вернуться певунье своей. Только вряд ли… Только что же мне с тобой делать, Серега, как поступить? Может, пытку попробовать, авось расколешься?

Клепа осклабился и отодвинулся от костра. Деловито вытер руки в уксусе прямо о мятые брюки и полез доставать из кармана ножик. Пиночет зафиксировал и это вкрадчивое движение. Но, к сожалению, он слишком хорошо знал Пепла, чтобы поверить в успех пыток. Можно и доиграться, и в финале вместо заветной цепочки цифр получить второй труп в придачу к Акеле.

– Согласись, нежданный друг, эффектно я расположился? – Пиночет решил по-детски похвастаться. – Это тебе не какая-нибудь баня. Это для души. И, главное, ни один лютый враг не додумается здесь меня искать. Враг же – не баран. Опять же, здесь тепло в любое время года. Лепота. Вот только экскурсанты днем болтаются. Впрочем, они – днем, а мы – вечером. Так что практически не пересекаемся. А ты, Клепа, зря вскочил. Не будем мы ремни резать из моего зоновского кореша. Безнадежно это, мы другой ключик к его сердцу подберем.

Клепа покорно вернулся к нанизыванию душистых кусков свинины на шампуры. И эта покорность хоть самую малость, но порадовала вожака. Клепа и Байбак, пусть слабаки, пусть гниль, зато верные, как цуцики, конечно, пока Пиночет в силе. Не то, что приблудные богомольцы, которые по каждому поводу дикий норов дыбят. Пиночету предстояло решить эту непростую головоломку: расколоть Пепла на цифры, удержать в узде сектантов, уйти от всех, кого успел обидеть в этом городе, да еще и уйти красиво, с сектантским золотым запасом.

– А власть не беспокоит? – Пепел, насколько возможно в его ситуации, иронизировал.

Пиночет задумчиво тронул струны. Дальше тянуть не имело смысла, пора было начинать большой развод. Сейчас он кое-что предпримет и, как минимум, выбьет Пепла из душевного равновесия. А потом? А потом начнется спектакль, в котором Пиночет отводит себе роль режиссера. Приценим, насколько из Пепла получится отзывчивый зритель?

– Очень беспокоит. – Пиночет картинно озаботился. – …Только вряд ли узнает Родина-мать одного из пропа-а-авших своих сыновей! Так меня наша власть беспокоит, даже кушать не могу. Глупые все какие-то. Истеричные. Живут не по понятиям. Надо бы самому собраться с мыслями, избратся, продепутироваться. Помочь, подсказать, насадить разумное, доброе, вечное... Осадить, кого надо. Упс, кстати, ты сейчас прибалдеешь. То, что Питер – город маленький, наша встреча с тобой лишний раз подтвердила. Но то, что он маленький настолько... даже ты вряд ли ожидал.

Пионочет вальяжно махнул дланью в конец песчаной дорожки, поперек которой сгрузили Пепла. Сергей неловко повернул голову и с чувством сплюнул прилипший к губе песок. По этой самой дорожке, держа в руке секатор[6], к нему приближалась эффектная девчонка в бикини. Смуглянка с иссиня-смоляной ниспадающей до локтей гривой и губами, пухлыми, как черешни. Причем лицо подруги хранило суровую надменность. Причем лицо девчонки было знакомо до микроскопической родинки на персиковой щеке.

– Узнаешь подругу Верку? – Пиночет тренькнул на гитаре свежий аккорд. – У любви, как у пташки крылья! Тарам-тарам-тарарам-там-там! Я, когда вспоминаю ваши отношения, верю в любовь. Зона от таких высоких отношений балдела. А ты забил болт на бабу... Хотя я тебя понимаю. Шлюха она редкостная.

– Ну что, мальчик, соскучился по моим ласкам? – Вероника пнула Пепла ногой и, склонившись, многообещающе пощелкала ножницами в опасной близости от глаз.

После внезапной встречи с Пиночетом и последовавших заморочек Пепел вроде бы удивляться перестал абсолютно всему. Но здесь удивиться пришлось опять и по полной схеме, поскольку наличие под питерскими пальмами фигуристой и не шибко одетой Верки воспринималось как нечто совсем нереальное. Действительно, между ними давным-давно полыхал пожар. Вероника сперва ездила к брату на свиданку, стоит подчеркнуть, к парню, которого Пепел замочил в организованной Пиночетом драке. Потом ездила к Пеплу, а потом Пеплу прибавили срок...

– Пина, у этого мальчика есть штучка, которая мне дорога, как память. Можно, я ее отрежу?

– Если мы с ним не добазаримся, он весь твой. Режь вдоль и поперек. А пока тему обсуждаем, нишкни, шалава. Иди, вон, Байбаку приятное сделай.

Пиончет был сто раз прав насчет тесного для всех города Питера. Особенно этот город был тесен для двоих – Пепла и Пиночета.

* * *

Фамилию свою Таныч увидел и услыхал почти одновременно. Над козырьком на фронтоне здания издали угадывалось тысячу раз выцветшее «Продажа соков», а перед дверью бестолковый адепт вещал троим зевакам:

– ...Соков! Не жалейте жизненных соков, ибо каждый день следует завершать, выжав себя насухо, будто день сей последний! И тогда изможденным, но счастливым, вам улыбнется Господь. И имя той улыбке будет – истина.

Таныч Соков вразвалочку подгреб к крайнему из трех зевак и стал умышленно тяжело сопеть тому в затылок. Ведь не надо было ни поганить язык черными словами, ни сворачивать челюсти; было достаточно посопеть в затылок, чтобы через пару секунд человечишка возмущенно оглянулся, а еще через секунду, разглядев недобрую ухмылку Таныча и, авось, запомнив ее на веки вечные, зевака поспешно удалился. Далее, ясное дело, Таныч выжидательно посмотрел в упор на двоих оставшихся зевак. Тем тоже по уши хватило этого замораживающего взгляда, и проповедник остался один на один с Танычем.

– ...Мои неудачи – это тьма, как темная земля, в которую бросают зерно. Вырастет ли зерно, зависит от прихоти природы, я же сам достоин выбирать себе судьбу. Сам в праве выбирать Господа, которому возносить молитвы. Сам должен выбирать, каким зерном, чечевичным или гречневым, следует начинать свой путь просветления, и из какого ростка следует тянуться колосом к истинному солнцу, – заторопился проповедник, будто боясь, что ему не дадут выговориться до конца.

Таныч Соков внимал. Таныч Соков облизывал хмурым взглядом горло проповедника, словно примериваясь.

– …Я могу сто раз споткнуться на пути к свету, но сие меня не огорчит, потому что только червь не спотыкается!

– Слышь, блаженный? – наконец соизволил открыть пасть Таныч. – Разве тебе не объясняли, что проповедовать следует не ближе десяти поворотов от дверей Храма?

– Так вы наш? – обрадовался проповедник, что сегодня не доведется пострадать за веру.

– Свои бьют всегда больнее, – зевнул Таныч и двинул в глубь проходных дворов.

На лавочке вроде бы невзначай обмяк позевывающий мужичок с шустрыми глазками. На движение Таныча мужичок не спохватился – признал своего. Далее путь преградила железная дверь с кодовым замком. Таныч, набирая код, кивнул мужичку и вдвинулся в пропахший бродячими кошками подъезд. Все квартиры здесь принадлежали разным людям. Все жильцы принадлежали к Храму Голубя. Ибо покинул бог человека, устроил всемирный потоп, но дух святой в образе голубя указал путь к вершине Арарата, к истине – во всяком случае, так учили неофитов.

За левой дверью на втором этаже шло богослужение, было слышно, как нестройный хор подпевает:

Голубь с верою в клюве

Вдаль с ковчега летит.

Голубь с верою в клюве,

Что же там, впереди?..

Напротив, где поселялись вновь прибывшие на берег истины, стояла тишина – то ли вновь обращенных не было, то ли спали после полуночных истязаний. Такая же тишина царила и за третьей дверью на этом этаже. Таныч Соков поднялся на два пролета выше и трижды прижал пальцем звонок с такой торжественностью, будто крестом себя осенял.

Голубь с веткою в клюве –

Это знак для тебя,

Голубь с веткою в клюве –

Впереди там земля!!![7]

– сочились нестройные голоса снизу.

Дверь открыла и призраком засеменила вглубь, как бы приглашая следовать за собой, немая старуха, имени которой он не помнил. Таныч скорчил благочестивую гримасу и вразвалочку поплелся за провожатой по пропитанному запахом прогорклого лука коридору с пожухлыми и заросшими паутиной обоями. Липкий сумрак, разбавленный огоньками лампадок под почерневшими от времени ликами на иконах, таил загадочные шорохи. Заунывно и сонно скрипели половицы. И вот она – заветная дверь. Старуха, плавно шурша юбкой, вернулась в сумрак. Таныч Соков трижды стукнул в дверь и вошел, будто нырнул в студеный омут.

– Да не оставит истина эти стены, – бесцветно пробубнил ритуальное приветствие Таныч.

Станислав Анатольевич не повернулся и занятия не прервал. Он стоял перед высоким зеркалом, приложив к груди фиолетовую рясу, и оценивал эффект.

– Проходи, садись, выпить хочешь? – играя дружелюбие, просопел Станислав Анатольевич. Новый шеф никак не мог выбрать, фиолетовый или черный цвет лучше сочетается с врожденной бледностью его лица. И в данный момент казалось, что нет для Станислава Анатольевича более важных вопросов. Но только казалось.

Таныч, демонстрируя подчинение, примостился на самый краешек расшатанного стула перед низким столиком и покачал головой, отказываясь от угощения. На самом деле Таныч просто проверял, так ли уж занят примеркой свежеиспеченный лидер, или все же пристально следит за отражением Таныча. И по тому, что Станислав Анатольевич принял бессловесный ответ, Таныч Соков убедился, что его без внимания не оставили.

– Не хочешь выпить, значит, сразу перейдем к докладу. Давай, Соков, без церемоний. – Лидер отбросил фиолетовую тряпку на спинку второго стула. А затем из вороха доставшегося в наследство барахла вытащил пурпурную мантию.

– Доклад такой. Я вам уже рассказывал про Татьяну Мирошниченко. Ну, которая замом в консалтинговой фирме «Сариндер инк» пристроилась. В общем, мной в явочном порядке принято решение не принуждать девушку крутить любовь с директором-финном. Незачем. Открылись новые обстоятельства. Оказывается, финн поленился зарегистрировать товарный знак на территории России, а шустрая Танечка это засекла. Проще говоря, пусть финн угрохает денежки на рекламную кампанию и приведет сюда европейских клиентов. А мы тем временем сами зарегистрируем знак, а потом подадим на инородца в суд и вытолкаем взашей. В результате нам достанутся раскрученная марка, иностранные клиенты и толковый директор Танечка. – Соков докладывал, а сам сторожко пас нюансы мимики шефа в зеркальном отражении. И не нравились Танычу эти нюансы, поскольку без восторга принимал новоиспеченный лидер доклад о весьма успешной операции.

– А почему это ты, Соков, со мной на «вы»? – не стал высказывать вслух мнение об операции «Сариндер и Татьяна» Станислав Анатольевич и как бы невзначай перевел разговор на пустое.

– Вы теперь старший. К вам положено обращаться «мастер», «доктор», «отец», и только на «вы».

– Сколько предрассудков досталось мне в наследство! – самодовольно фыркнул новоиспеченный лидер и стал напяливать атласную сутану поверх летнего кремового костюма. – Ладно, вернемся к этому вопросу позже. Докладывай дальше.

– От неофита из группы Щербатого поступило предложение поучаствовать в сборе средств на трехсотлетие Петербурга. Естественно, не бескорыстно. Неофит, Игорь Гречкин, оказался финансово весьма смекалист и расписал целую программу. Если кратко, то предполагается открывать последовательно цепочку фирм с благозвучными названиями вроде: фонд «Возрождение Петербурга», фонд «Юбилей», фонд «Празднество»… Нанять агентов, пусть шатаются по фирмам и предлагают тем стать спонсорами праздника.

– Не понял? Это мы что – в политику полезем? Нам это надо?!

– Боже упаси, никакой политики, просто бизнес. Мы намерены собирать средства, но не тратить. Гречкин обещает, например, продать право покраски Эрмитажа не меньше, чем десяти разным спонсорам. Такое рвение достойно самой высшей похвалы, и я взял на себя смелость от вашего имени повысить неофита до статуса послушника.

Станислав Анатольевич поджал бледные губы и, все так же не отворачиваясь от зеркала, буркнул:

– С Гречкиным Бог простит, но впредь я попрошу тебя, Соков, без моего согласия подобное не учинять. Только не дуйся. Я ценю тебя, Соков, не то, что Акела. И совершенно не предполагаю ущемлять тебя в правах, но субординация – есть субординация. Впрочем, не затем я вызывал тебя, Соков. Крутишь ты что-то, умалчиваешь. Я жду доклада, как продвигаются дела с золотом Акелы, а ты мне каким-то левым Гречкиным уши грузишь! Ну-ка, немедленно отвечай, что с золотом?!

– Я не умышленно молчу, – посмел обидеться Таныч. – Просто пока рано докладывать.

– Докладывать никогда не рано. – Лидер прижал к лицу вырезанную из черного дерева ритуальную маску козла и, наконец, резко повернулся к Танычу; алая мантия затрепетала и свернулась по спирали, плотно облегая тело. – Ну, как я тебе?

– Я нашел его тайный офис. Тот, что у метро Большевиков. Только нашел поздно. Никого там уже не было, и вряд ли теперь кто-то когда-нибудь объявится.

– Какие категоричные выводы, – опустив маску, попытался сыграть недоверие Станислав Анатольевич, но сфальшивил. По еще больше побледневшему лицу легко читалось, что Таныч окончательно зачеркнул потаенные мечты шефа.

– Я умею читать следы борьбы. На стене след ребра подошвы, стол сдвинут под углом, потом поставлен приблизительно на то же самое место, но полоска пыли осталась…

– А может, ты сбился со следа? Откуда такая уверенность, что это тайный офис Акелы? Мало ли кто кому там морду набил?

– Я видел следы пуль. Это «беретта». Та самая. Акелы. Но следов крови не осталось, и следы крови никто не замывал. Значит, Акела промахнулся.

– Откуда ты знаешь, что кровь не замывали?

Танычу не хотелось признаваться, но пришлось:

– Потому что я опоздал всего минут на пятнадцать. Замытый пол не успел бы высохнуть.

– Ладно, принимаю. Но мне опять почему-то кажется, что ты, Соков, не договариваешь.

– Рано докладывать. Достаточно того, что я прорабатываю вопрос и надежду выйти на Акелу не потерял.

– Рано, или не рано, не тебе решать. Докладывай!

– Я опоздал всего на пятнадцать минут, это непростительно. Но есть и обнадеживающий момент. Следы, которые я умею читать. Там была разломанная дискета, значит, адрес золота Акела успел уничтожить. Следы говорят, что Акелу куда-то увезли, наверное, будут пыткой из него тайну выковыривать. И еще там были следы, хорошо знакомые следы. Я отличил отпечаток резинового сапога. Это Фрол, других мнений быть не может. А где Фрол, там и его брат. Парни на сегодняшний момент от нас отдалились и связались с неким отморозком Пиночетом. Я наводил справки, Пиночет заказан-перезаказан очень серьезными людьми, но пока выродку удается выжить. Ему всеми силами надо когти рвать из города. Предполагаю, вот он и решил выжать из Акелы средства на дорожку.

– Может быть, ты знаешь, где кантуется этот Пиночет?

– Пока нет. Но приложу все силы, чтобы узнать. И, кроме того, я знаю подноготную Фрола. Я три года влазил ему в душу. Он не потерян для верящих в Голубя. Когда мы позовем, он вернется.

– Ой ли?

– Мы позовем так, что он не сможет отказаться.

– Ладно, работай дальше. Но доклады жду каждый день. Теперь хватит об этом. Что у тебя еще, Соков?

– Некие люди предлагают нам поучаствовать в производстве липового инсулина. То есть это будет обыкновенный инсулин, только расфасованный не в Западной Германии, а в Тосно. Перспективы очень интересные. Если в инсулин впишемся, можно дальше говорить о самых разных видах лекарств.

– Что-то мне сейчас это неинтересно. Ты вот что, Соков. Подготовь краткий докладец в письменном виде. Перспективы там, то да се. А я ознакомлюсь. И вот еще что... – Станислав Анатольевич вдруг ухватил себя за грудки и дернул. Надо признать, сила в его руках была приличная – алая хламида треснула на два лоскута. – Вот еще что, Соков, распорядись, чтобы отсюда выгребли на помойку все барахло, которое от Акелы осталось. Чтоб и духу не было!

– Будет сделано, – притворился кротким Таныч Соков.

* * *

По рукам Клепы стекал шашлычный уксус. Пахло от Клепы сырым мясом, запекшейся кровью и дымом костра. С приторной улыбочкой профессионального мародера Клепа обшарил карманы Пепла, выудил нательный крестик, из-за которого все и началось, и, гоготнув, засунул его в карман. Пепел запомнил, в какой. Верка, казалось, потеряла к пленнику всякий интерес и целиком сосредоточилась на окучивании шкворчащего на углях шашлыка. Еще пару минут, и готово. Угрюмые братья поливали друг другу из лейки в ладони. Крякали и трясли мокрыми патлами, как искупавшиеся псы.

Неизвестно, чего добивался Пиночет своим шоу, но если устроил все, чтоб вывести Сергея из себя, то своего добился однозначно. И, главное, больше ничего нового Пепел не увидит. А значит, и не узнает, если сам не спросит. Сергей бросил косяка на Пиночета и решил, что, наконец пришло время поболтать откровенно. Хотя бы для того, что бы понять самому, чего же от него хотят.

– Все таки ты, Пина, ненормальный. За твою башку столько денег обещают, и люди-то все конкретные. Нет бы, в начальники Чукотки податься или анашу с таджиками собирать. А ты опять в северной столице асфальт мозолишь. Непродуманно.

– Я в глаза не видел тех, кто мою голову оценивал. С удовольствием бы пообщался. Поговорил. Может быть, даже выпил. Без брудершафту. – Пиночет с серьезным видом заиграл на первой струне «В траве сидел кузнечик...» – Лучше объясни, зачем дискету пожевал? То есть, зачем пожевал, я понимаю. А вот откуда ты обо всем прознал?

– Тебе дискету жалко? – Пепел слегка пошевелился в пределах врезавшихся веревок. – Таких дискет на каждом углу до одури. Иди, покупай.

– Такую дискетку не купишь. – Пиночет с сожалением дернул гитарную струнку. – Такая – одна. Была одна. И не грузи мне, будто бы, когда мочил конька-горбунка Акелу, ты ни во что не врубался. Не ври, деньги нужны всем. Но вот как ты просек, что он один-одинешенек владеет столь бесценной информацией? Ведь покойник так маялся, не зная, что с этой информацией делать, куда ее скинуть. Твои новые друзья, – Пиночет кивнул на Фрола с Силантием, – считали, что скидывать нужно им.

Фрол с Силантием в этот момент отрешенно шептали молитву. У Пепла еще оставалось на самом донышке подозрений, что никакие это не сектанты, а гениальные артисты. Но тогда к чему и против кого этот спектакль? Во всяком случае, не против него. Если угрюмые молчуны и играют, то разводят Пиночета, только Пиночета и никого кроме Пиночета. Но кому надо развести Пиночета? Грохнуть его действительно мечтает полгорода, но развести…

– Акела, видимо, считал по-другому. – Пепел сказал это с видом круто осведомленного человека.

– И был прав, наверное, – согласился Пиночет, – времена меняются и для божьих людей тоже. Какая секта была ядреная, сколько столетий существовала! Сколько злата накопила. Даже коммуняки за семьдесят лет добраться не смогли. А сейчас все похерено. Дети Голубя стали думать так же, как и мы. Дескать, вера верой, а золото золотом. Акела это понимал. Он единственный из них – серьезный дядька. Был. И зачем ты горбуна грохнул, нехороший человек, а? В обновленцы подался? – Пиночет принялся старательно наигрывать диппепловский «Дым над водой», подпевая под нос, будто уже получил ответы на все волнующие вопросы: – Па-па-па, па-па-папа... тра-ля-ля-ляля... И вообще, золотишко-то – мое. Так мне сказали ангелы.

– Пина, золото – вещь конкретно хорошая, но мне бы отлить. – Пепел устал лежать колодой, да и вообще не мешало бы проверить, насколько далеко простираются дружеские чувства закадычного врага. – А то беседа в напряг.

– Терпи, казак, атаманом будешь. – Пиночет привстал с кушетки. – Смогешь, ты ведь упрямый. Прямо как они. – Он кивнул на горбоносых. – И я упрямый тоже. Все тут одного поля ягоды. Так что дальше придется идти вместе. – Он встал с топчана, приблизился к поверженному Пеплу и дурашливо потрепал его за щеку. – Мы будем партнерами!

– А ты уверен, что я что-то знаю? – Пепел обозлился и, кажется, сморозил глупость.

– Ну, не выпадут мои козыри, уйдешь от меня. Не впервой. – Пиночет философски пожал плечами. – А вообще, ты же меня знаешь. И я тебя знаю. Карту ты сейчас не нарисуешь. Уперся. Но зуб даю, если приведешь нас туда... Отпущу на все четыре стороны. Долю получишь, падлой буду. И еще чего-нибудь получишь. – Пиночет огляделся по сторонам. – Ну, вот хотя бы эту милую еврейскую девушку. Кстати, довольно богатую наследницу. Папаша, царствие ему небесное, постарался.

Нет, Пепел на эти слова не дернулся. А ведь Пиночет было уже начал подозревать, что Сергей каким-то боком прежде контачил со старым евреем. Ради проверочки и разговор завернул в эту сторону. Ладно, значит, у Сергея к Соне мелькал чисто мужской интерес. Учтем.

Пепел почти равнодушно взглянул на милашку, которая до сих пор находилась в глубоком отрубе. Поездка в багажнике в обнимку с трупом девушке явно на пользу не пошла. И тем не менее Пепел узнал ее сразу, о чем, естественно, говорить никому не стал. И, сопоставив увиденное с услышанным, легко представил, что произошло на квартире Семена Моисеевича.

Зачем объяснять Пиночету, что отец девицы держал маленького Пепла на руках, что дружили их папаши многие годы? Что тот самый жигуленок, на котором Пепел пытался въехать в мирную жизнь, подарил ему дядя Сема, чья дочка сейчас лежала поодаль без сознания. Увы, Питер – город маленький.

Рядом с Пиночетом неожиданно и тихо появился Фрол.

– Я же говорил тебе: эта женщина наша, – сообщил он. – И ты не возражал.

– Что же тебя так на бабах-то циклит? – злобно отреагировал Пиночет. – Вон Верка, как неприкаянная ходит. Пристройся и оттянись. А с этой биксой я сам определюсь. Тем более, зная вкусы нашего телегида, – он кивнул на Пепла.

– Ты обещал, – упрямо надавил Фрол.

За спиной Фрола лишним аргументом вырос Силантий. Клепа и Байбак притворились шибко увлеченными кулинарией, хотя напрягшиеся спины выдавали их с головой. В Веронике же сцена не возбудила ни страха, ни радости. А одну лишь бабью зависть. Если мужики готовы в горло друг другу вцепиться не ради нее, а ради какой-то полудохлой дурочки, пусть вцепляются себе на здоровье, – читалось по лицу бывшей полюбовницы Сергея.

– Господь тоже обещал. – Пиночет стал заводиться. – Верку не хочешь, значит, никого не хочешь. Иди, в уголке пообижайся. И думай! Думай, что важнее? То, за чем мы все охотимся, или блажь мужицкая?

Фрол отошел в сторону, только свирепо взглянул на Пепла и так же грозно на Пиночета. И еще Пеплу показалось, будто где-то за стенами приглушенно каркнул ворон. Пепел принял к сведению, что нажил врага в лице горбоносого молчуна.

– Ладно. Я вписываюсь в поиски золота Акелы. Доли мне не надо, только дай уйти.

– Тебе чего, денег не надо? – хохотнул Пиночет. – Ты заболел?

– Суеверный я стал, Пина. – Пепел нехотя вздохнул. – Не хочу никаких дел иметь с этой мистикой. И деньги не греют в таком раскладе.

– Ладно... Верю... Главное, дойти вместе. А там бойся бога на здоровье. И денег не бери.

– А ведь нет там золота никакого. – Пепел настолько устал, что начал хамить. – Неужели ты веришь во всю эту чушь? Пина, ты же атеист!

Пиночет рывком подскочил к связанному Пеплу и врезал ногой в область печени.

– Шучу здесь только я, – заметил он строго. – Верка, пырни любимого.

Та манерно поизгибалась в своем бикини и, поигрывая секатором, пододвинулась к Пеплу. Порисовала узоры острой кромкой металла на Пепловском лице (впрочем, не писала, а гладила), издала грудной кошачий звук и резким движением разрезала веревки.

Глава 4. Сбой программы

…Убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, издевательством или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок… (Статья 107 УК РФ)

– Цыц, Верка! – шикнул Пиночет, чуть ли не с хрустом ниток выдирая из-за пояса «беретту». – Всем угаснуть!

Брякнулся о гальку кем-то оброненный шампур с недожеваным шашлыком и заскользил по песчаной горке обмылком. Беседа мгновенно пресеклась, будто из сети выдернули магнитофонный шнур. Осторожный – так беспокоят постояльцев в манерных гостиницах вышколенные горничные – стук во входную дверь повторился. Тук-тук-тук – и дальше думай сам. Хорошее место, конечно, подобрал под логово Пина, вот только ненадежны были здешние дверцы, оборудованные всего-навсего шпингалетами сортирного типа.

В отличие от Пиночета и его удалых бойцов, Пепел не дернулся, он продолжал доедать шашлык, запивая его пивом. Хотели бы застать врасплох – вломились бы на «ура» с разбегу. Хотят обмануть – начнут вести пространные разговоры через утлую перегородку.

Сергей сам себе криво улыбнулся – начались разговоры через перегородку. Фрол и Силантий обдуманно и плавно передвинулись из-под света в тень. Там и замерли. Причем, стали похожи на сучковатые стволы обычных таких корявых деревьев, и Сергей лишний раз пожалел, что судьба свела с этими молчунами на узкой дорожке.

– Это я, слышите? – негромко заблеяли с той стороны двери. – Я, Шелест.

Верка подобрала шампур, весь в инее жира, и попыталась спрятать в руке острием к локтю; гнедые черешни ее глаз заволокло туманом страха. Пиночет, чуть приопустив ствол, беззвучно прокрался к двери, но позицию, чтоб не схлопотать халявный гостинец в живот, выбрал не напротив, а прижавшись к стене:

– А кто еще там лишние сопят?

– Со мной Волчок и Тарзан. Вензелевские пацаны.

– А мусоров ты с собой не приволок? – решая, как себя повести, надумал потянуть время за пружинку вожак.

– Эй, Пиночет, – миротворчески загудел за дверью новый голос, – это Тарзан. Встречай двух гостей. Базар есть. Ну, стали бы мы обзываться, если б думали чего мутить, а?

– А не боязно? Вы ж про меня славу заряжаете, дескать я – беспредельщик. А ну как дверь очередью из калаша перережу?

– Калаша у тебя нет, не пучься выше телеграфного столба. А боялись бы, в ларьках бы сидели, – угрюмо отрезал Тарзан. – Короче, атаман, мы будем типа по-сиротски через дверь шушукаться или как?

– А если их не двое, а шобла? –свистящим шепотом нагнал дрейфу скользнувший к Пиночету Клепа. Тоже со стволом наизготовку.

– Двое. – Почему-то Пиночет был в этом уверен. Пожевал задумчиво губы и прошептал на ухо своему бойцу: – Не щелкай хлебалом, держи их в ракурсе, но и без истеричной дерготни.

Шумно вздохнул и тяжело, будто вагонетку попер, сдвинул шпингалет.

– Привет. – Первым в оранжерею втянулся подобострастно шустрый Шелест. Что это не кто-либо из вензелевцев, угадал бы и курсант школы милиции: по трусливому взгляду, брошенному на вожака, по приторно-заискивающему «Привет».

Следом вшагнули, важно держа фирму, но оглядываясь, пацаны Вензеля, профессионально скупыми бликами срисовали обстановку. Невысокий и необъятный в плечах. И худой, среднего роста, с глазами голодного волка. Пиджаки, мобильники на поясах, в руках демонстративно пусто – не одноразовые торпеды.

– Ну, пошли, потрем за жизнь, – засунув «беретту» за пояс, без особого радушия высказался Пиночет и, не проверяя, следуют ли дорогие гости за ним, зашагал в дальний угол оранжереи, где между лимонным и бутылочным деревьями покоилась стопка из четырех цинковых ведер.

Пиночет, Клепа и два незваных гостя расставили громкие ведра, будто собрались сразиться в наперстки, и без суеты, с показным депутатским достоинством, расселись. (?Какие гости, в них много злости, в них столько злости, что будь здоров?. – Эти песенные строчки пришли в голову Пеплу, наблюдавшему за «встречей на Эльбе» издалека). Чтоб не возвышаться над теми, кто по жизни выше, вьюном ерзающий Шелест присел на корточки по боку. Сурово бычащие брови братья Фрол и Силантий без объяснений выскользнули за дверь.

– Вот ты где, значит, зарылся, Пиночет. С курортным удовольствием, почти как на Канарах. Я – Тарзан, а это Волчок. – Коренастый боец кивнул на спутника. А сам глаз не сводил с выпирающей из-за пояса отморозка «беретты». То, что сектанты отправились в дозор, радости в его голосе не прибавило.

А Пиночет, фиксируя это беспокойство и не скрывая наглой ухмылки, наклонил голову в сторону Шелеста.

– Выходит, подружились? – Голос Пиночета был елеен, как у церковного батюшки, слушающего исповедь семнадцатилетней грешницы.

– Зачем с нами ссориться? По-хорошему с нами всегда можно договориться. – Миролюбия и воинственности в голосе Тарзана содержалось как в стандартном коктейле: два к одному.

Шелест под взглядом вожака все явственнее нервничал и наконец заговорил быстро-быстро, слюняво комкая слова. Ему дальше выпадало ждать на прикупе, и позарез надо было амнистироваться:

– Слушай, Пиночет, они так и так нашли бы… Вензель… тебя… вышли на меня… Не было в «Гриль-мастере» никого с пышными усами, а эти дожидались… Если бы они давить стали, я бы хрен чего им сказал… Ты ж знаешь, я – могила… А они нормально, по-человечески... И дело же предложили, поэтому я и привел их. – Шелест молитвенно приложил руки к груди. – Нам же по-любому не выжить в городе!

Пепел и те, кто остался рядом, не могли слышать подробности беседы под бутылочным и лимонным деревьями. Оттуда внятно долетало только испуганное жужжание Шелеста. Однако Сергей по выражению лиц почти на сто процентов угадывал реплики персонажей. Но не судьба проштрафившегося шестерки заботила Сергея.

Если бы вензелевские герои явились потянуть время, пока займет рубежи основная вензелевская же бригада быстрого реагирования, то вели бы себя иначе. Держали бы бОльшую дистанцию, чтоб, когда начнется, не лечь под кучно выпущенными пулями, и уж всяко остались бы на ногах из соображений сохранения мобильности. Далее – Вензель прислал не пушечный материал, а известных бойцов бригадирского статуса, а это должно свидетельствовать в пользу серьезности намерений. Но Вензель – еще тот старичок-паучок, опутавший почти весь Питер незримой паутиной, он запросто может играть своими гренадерами в темную.

– И чего за дело они предложили? – Пиночет не спеша вынул пачку «Мальборо» из кармана рядом с подвешенным стволом. Не спеша прикурил, скрыл на миг глаза за первым клубом табачного дыма. Приучает вензелевцев к безобидным движениям, чтобы потом рывком?..

– Расклад простой, – заворожено следя за этими манипуляциями, сипло заговорил Волчок. – Хочешь, чтобы облаву сняли – берешь нас в команду. В итоге отдаешь половину навара Вензелю, и разбегаемся довольные. Старик, сам знаешь, слово держит.

По поводу последнего факта Пиночет мог бы ухмыльнуться, да поленился.

– Помнишь, как они со Шрама облаву сняли? – опять встрял Шелест. – Добазарились пучком, и Вензель загнал в гаражи свои и чужие бригады.

Еще Пепла весьма беспокоило, как бы не угодить под шальную пулю, если начнется свистопляска. Да и девчонок жалко, они к таким кордебалетам не привычны, начнут визжать, бегать туда-сюда. Пока ничего лучше, чем по первой тревоге швырнуть лейкой в лампочку, отключить Верку ударом под дых, потом поймать Байбака в захват и закрываться им, Сергей не придумал. Под шумок можно было бы рвануть сквозь зеленые насаждения, выдавить ребрами стекло и вырваться на волю. Но, во-первых, Сергей уже учел перед уходом подаренный пронизывающий взгляд Фрола и понял, что находится под неусыпным контролем. А во-вторых, не известно, что Шелест успел растрезвонить вензелевским ценителям красивой словесности. Конечно, Шелеста в Ледовом дворце не было, но мало ли, шестерка в курсе, кто тут главный носитель информации? А хорониться по тесному Питеру от всей Вензелевской своры у Пепла не возникало никакого желания.

– Помню, – подтвердил Пиночет и повернулся к Волчку. – Ну, а если я не подпишусь?

– Тогда вернется старый расклад. А карта у тебя хреновая. Есть, правда, джокер, но всю колоду ему не покрыть.

(?Значит, про меня в курсе – скрипнул зубами Сергей. – Ну, Шелест, я – твой должник?)

– Но вам-то тогда отсюда не уйти? – Пиночет смотрел на парламентариев через прищур. Поди – разгадай, шутит он или, пугая, получает удовольствие от ситуации. Или вправду не скидывает вариант со стрельбой.

Верка, обозлясь, перестала прятать шампур и им же принялась накалывать нашинкованные помидоры. Ела она быстро и нервно, будто в последний раз, и наверняка совсем не чувствуя вкуса. Пепел по изменению в позах и задеревеневшим лицам прочитал, что у «министров на яхте» напряжение взлетело под самую мачту. И что? Пина сдаст назад, типа соглашаясь на дружбу с Вензелем? Понятно, на самом деле Пиночет такую дружбу оборвет, едва замерцает к тому шанс. Ведь понимает Пина, что и авторитетный старикан скинет с доски его шашку, едва она проскочит в дамки.

Или вырвутся сейчас из-за пазух шпалеры и закурлычут под бутылочным и лимонным деревьями маслины? Застывшие на дверях братья (и не понятно, когда успели вернуться) хищно облизывали незваных гостей глазами.

– Ты на понт не бери! Не с фраерами языки чешешь! – не выдержав напряжения, сорвался Тарзан. – Вензель тебе нас не простит. Не обыкновенно тогда завалит, а устроит конкретное гестапо.

– Ты переоцениваешь свою круть для Вензеля. – Пиночет небрежно втоптал окурок в ботаническую землю. – За половину барыша Вензель забудет и про тебя, и про кореша твоего. И над могилками не поплачет, и букет фиалок не положит.

Пепел вдруг въехал, что Пина просто играет. Сам с собой – в русскую рулетку. «Только в русскую рулетку не садись со мной играть. Знай, что в русскую рулетку я умею побеждать». Устроил что-то типа гадания на пистолетах. Выдержат его экстрим вензелевцы, не повыхватывают волыны, он пойдет на вальс с тигром-Вензелем. А не выдержат – значит, судьбе так интереснее.

И припомнилась Пеплу еще одна песня:

Они достали два зловещих пистолета

И перед нами начали трясти,

Мол, доставайте казначейские билеты,

А если проще, то российские рубли.

И Сергей внезапно вспомнил имя исполнителя этой песни. Вячеслав Ворон.

– Ладно. Ясно. – Волчок поднялся с перевернутого ведра. – Ясно, что передать Вензелю. Пошли, Тарзан.

Клепа подобрался. Не скрываясь, сунул руку в карман пиджака. Братья чуть подались вперед.

– Передашь по «трубе». – Пиночет не торопился вставать. – Скажешь, что я ценю СПОКОЙНУЮ жизнь. Еще скажешь, что пятьдесят процентов я принимаю, но из его рекрутов кроме вас двоих рядом с собой никого не потерплю. И хвосты буду рубить безжалостно. Вот такой у нас с ним будет договор.

Конечно, после этих слов Волчок с Тарзаном не выдохнули расслабленно, не заиграли их лица доверчивыми улыбками. Несколько ударов сердца стороны сверлили друг друга глазами. Потом Тарзан хрипло спросил:

– Это твое верное слово?

– Мое слово, – отчеканил Пиночет.

Волчок и Тарзан переглянулись.

– Тогда давай обсуждать ближайшие дела, – натянуто улыбнувшись, сказал Волчок.

– Давай. Но за столом оно как-то лучше будет, а? – Пиночет стал само радушие. – Шашлычком не угощу, не готовили на вас. Колбасками-огурчиками закусите. Главное, есть чем запивать закусь.

Сергей все еще не верил, что обойдется. И еще одна загадка пришла в голову – а откуда взялась и что тут делает Верка? Сколько всего игроков сегодня играет в покер?

Пиночет поднялся, расслабленно потягиваясь, дескать, засиделся за беседой, шагнул в сторону субтропического дастархана и, будто бритвой полоснул, выхватил «беретту» из-за пояса. Он сделал это быстрее, чем выхватывал смитэндвессоны Юл Бриннер. Шансов опередить у Волчка и Тарзана не было никаких, хотя они, разумеется, пасли взглядами и Пиночета, и Клепу. Не успевали они, да и все тут. Вот и замерли, расставив руки, словно собрались подергать штанги.

Выстрел прозвучал всего один.

Сизый пороховой дымок сквозняком потянуло на бутылочное дерево. Задребезжали в рамах засиженные мухами стекла. Серой ватой заложило уши. Взвизгнула Верка, и Сергей понял, что тоже не успеет ни ее под дых, ни по лампочке, и потому не шевельнулся. С черно-кровавой дыркой во лбу под лимонное дерево завалился Шелест. Сиреневая наколка на лодыжке под задравшейся штаниной, прилипший к подошве окурок.

– Я забыл указать этот пункт нашего договора, – невинно оскалился Пиночет, пряча ствол обратно. – Предателей ведь нам не надо, верно? Гаденыш предал раз, предал бы и второй. Пошли-ка за стол, чего застыли?

Братья выпрямили спины, но Пепел успел подглядеть в их разом окаменевших лицах недовольство исходом переговоров.

Через полчаса тело Шелеста легло во влажную землю ложных субтропиков. Под растущую в чужих широтах развесистую пальму. После похоронной процедуры перед пальмой была обратно воткнута табличка, покрытая резьбой в псевдорусском стиле: «Латинское название. Находится под заботой и покровительством депутата Российской Государственной Думы А. Г. Невзорова»…

* * *

Салон подержанной «мазды» пропах сладковатым дымом сигарилл. Те, что доллар с четвертью пачка. С коллегами на пару Юрий Витальевич Кудрявцев чадил «Союз-Аполлоном», им же и угощал, и ни при чем тут жадность, одна осторожность. Впрочем, все эти его осторожности-предосторожности не сильно помогут, уж если пришла московская беда и его майорская персона попала под свет министерской лампы.

Во рту – словно обжевался горьковатыми кофейными конфетами. А что еще делать, как не сосать одну за другой? Ну, разве что мозолить уши «Радио Шансоном». И надоело, да лень менять позу, тянуться, вертеть рукоять настройки.

…У нас с братишкой на двоих четыре ходочки,

Четыре ходочки, четыре ходочки.

И поменялась у меня походочка,

Походочка моя…

– веселился кто-то в эфире. А у майора настроение – с таким записываются в клуб самоубийц. И никаких изменений на наблюдаемой территории.

Ночь, Аптекарская набережная, вход в Ботанический сад, возле калитки припаркованая «БМВ», на которой прикатили Тарзан, Шелест (они же – Марат Измайлов и Леонид Журавлев) и еще какой-то накачанный клоун. Тоска-а-а. И ведь ясно, что здесь, в этих теплицах, и затаился Пиночет. Да куда в одиночку против стольких стволов?! Ждать, ждать, еще раз ждать и садиться на хвост.

Вот только в сон клонит… Опять закурить? Очередная сигарилла приросла к нижней губе.

Но мысли о сне смыло, как смывает с гранита плевок серой невской волной, когда за оградой замелькали тени. (?А выстрелов не было, перьями обошлись??) Тени оформились в фигуры, выходящие из калитки. Помирился, значитьца, Пиночет с Вензелем, вот фокусники! Ага, значитьца, две машины, что неприкаянно ночевали у речки Карповки – пиночетовские. А вот и сам Павел Поляков. Он же тезка чилийского диктатора.

Опаньки! А Шелест где? Где, где… Майор полуприкрыл глаза, высчитывая, что и как происходило под крышей главного городского парника. Есть гаденькая вероятность, что заслали Шелеста через забор проведать, все ли в спящем Багдаде спокойно, и сейчас это мурло крадется с шилом к «мазде». Но, скорее всего… За то, что навел вензелевских…

Может быть, чуть поднялось бы настроение майора, узнай он, как все правильно угадал. А может, и осталось бы прежним – на полшестого. Майор и без того разумел, что он – отличный опер. Каких на весь Питер – раз, два и ау… А скоро одно «ау» останется.

Занятый мыслями о так некстати наступившем мире между Вензелем и Пиночетом, Юрий Витальевич за широкими мужскими силуэтами не сразу разглядел еще одну фигуру… фигурку. Невысокую и хрупкую. Женскую… Девичью. Руки пленницы не были прихвачены «браслетами» или спутаны веревками, а это – какой-никакой добрый знак.

Но этот знак – пшик. Пиночет легко уничтожит в любой момент любого человека. Например, сейчас он может выхватить ствол и выстрелить Соне в затылок, с него станется.

Группа из семи мужчин и двух женщин (?Кто, интересно, вторая? Держится как своя?.) остановилась возле машин и начала что-то обсуждать. Вероятно, кто в какой тачке поедет.

И тут… тут наконец майор инстинктивно дернулся. Стремительно расплющил окурок в пепельнице и молниеносно расстегнул кобуру. Потому что… потому что там, у речки Карповки, произошло то, чего не ожидал ни майор, ни Пиночет со своими подельниками.

Соня вдруг сорвалась с места, юркнула между не успевшими среагировать пиночетовскими бандюками, в два прыжка добежала до ограды набережной, легко перепрыгнула перила и с каменного выступа, не задумываясь, ласточкой бросилась в реку.

Первой мыслью майора было – разобьется. В большинстве своем питерские речки мелки, особенно возле берегов. Но, судя по реакции гоблинов, девушка не разбилась. Иначе зачем тыкать пальцами, навалившись на парапет, и выхватывать стволы.

Майор так и не вытащил из кобуры табельный пистолет. Ввязываться – пустая затея. Он не Джейс Бонд, а реальная жизнь – не блокбастер. Ничем он Соне не поможет, лишь себя погубит.

Однако там, у Карповки, никто за здорово живешь палить по плывущей мишени не начал. Пиночет похлопал себя по карманам, стал навинчивать на ствол глушак. Потом в ситуацию вмешался незнакомый Кудрявцеву парень (?среднего роста, плотный, шатен, экономный в движениях? – что смог разглядеть, отложил в архив памяти майор). Парень, видимо, приводил весьма убедительные аргументы, так как головы бандюков повернулись к нему.

Вот парень замолчал, и головы бандюков повернулись к Пиночету. Последнее слово за главарем. Пиночет ненадолго задумался, покачиваясь с пятки на носок, потом весело свистнул в два пальца, типа «ату ее, ату!», на том и успокоился. Гоблины нехотя отлепились от перил набережной, бросая прощальные взгляды на реку, и побрели к машинам.

Судя по неторопливости, по отсутствию азарта в телодвижениях, преследовать беглянку на машинах по набережным они тоже не намеревались. Кто же он такой, этот хлопец? Почему к его доводам прислушивается Пиночет? Любопытно…

Майор откинул затылок на подголовник и прикрыл глаза. За несколько секунд решение вызрело. Кудрявцев ПОКА отпускает Пиночета. Гораздо важнее отыскать Соню. Ясно, что перепуганная дочка Семена Моисеевича поплыла к Неве, до которой отсюда не больше сотни метров.

Резко взявшие разбег три бандитские тачки промчались мимо «мазды» Кудрявцева. Дождавшись, когда они скроются из виду, майор выбрался из машины. Он найдет Соню. Ему главное – докричаться до девчонки, убедить ее, запуганную и затравленнную, с помутившимся от страха рассудком, что он не заодно с Пиночетом, что он ее друг, что он поможет ей…

* * *

– Куда, э? – властно протянул мужик, оторвав нос от кроссворда. И начал медленно всплывать над столом, над телефоном, над журналом сдачи дежурств, журналом выдачи ключей, журналом записи посетителей, над кружкой, на которой жрали морковку мультяшные зайцы. Всплывали квадратная фигура, упакованная в новенький камуфляж, короткая непользованная дубинка, глаза, полные превосходства и тупости.

– Ты, чего, не узнаешь, служба? – спросил Пепел, толкая турникет. Бросил реплику, как должен бросать их обслуге, скажем, владелец всего этого трехэтажного хозяйства.

– А может, ты и меня не узнаешь? – Пиночет был сумрачен, целеустремлен и опасен, как танк в голом поле. Словно он и ни кто другой – «крыша» этого гнезда.

Клепа довольствовался тем, что пырнул вертухая взглядом, как заточкой, и прилепил жвачку к настенной коробочке «При пожаре разбей стекло и нажми кнопку». Стопорнуть турникетом столь серьезную троицу охранник не осмелился. До дна прочувствовав собственную ничтожность, он утомленным солнцем закатился обратно за стол.

?Моя любовь на третьем этаже?, – мысленно пропел Пепел, первым выходя из лифта. Дорогу к офисам преграждала дверь с кодовым звонком. На ней солидная табличка «ООО “МасШтаб”». Можно было воспользоваться кнопкой вызова и, поболтав со сладкоголосой секретаршей, получить щелчок замка. Но Пепел предпочел молчаливый вариант.

Он склонился над цифровой панелью, вгляделся. То ли вспоминал цифры, то ли определял по затертости кнопок верную комбинацию. Потом сыграл аккорд. Замок открылся без всяких секретарш. «И пацан ломал замочки, Ухажеров бил, Кольца, серьги и цепочки Только ей дарил», – пришли Пеплу на ум слова из хар-р-рошей песни.

?Прошел он коридорчиком и кончил стенкой, кажется?, – сменил в уме песню Сергей. Рыжий ковролин глотал звук шагов. Стекло каждой двери украшала какая-нибудь рисованная или наклеенная самодеятельность, чтобы визитеры нечаянно не вышибли лбом, – двери-то от порога до верху прозрачные, как родники Предэльбрусья. Вот вырезанный из журнала старина Элвис в обнимку со сборной красоткой (фотоголова Пугачевой плюс обнаженное тело из «Men only»). Вот Билл Гейтс с дорисованными маркером рожками и чапаевскими усами, вот «Джорджу Бушу вход запрещен».

Сергей уверенно ступал по ворсу, будто зная, а может, и вправду зная, какая из дверей ему нужна. Пиночет и Клепа держались сзади, как эсминцы за адмиральским флагманом.

За дверьми бурлила жизнь: офисные мальчики лупили по компьютерным клавишам, вертя задницами креслаили ездя от одного края стола до другого на колесиках; офисные девочки с деловитейшим видом переносили по комнатам бумаги, флиртовали с мальчиками и кушали шоколадки; дама в годах, каким-то причудливым ветром занесенная в молодежный цветник, с угрюмым видом насиловала посредством «мыши» бухгалтерскую программу.

Пепел толкнул, как свою, дверь с трафаретом «Вход торговым агентам – $20». Троица вошла в помещение, метраж которого удовлетворил бы не меньше трех молодых семей сразу, а высота потолков устроила бы дядю Степу. А еще эта территория вещественно воплощала мечту членов кружка «Юный техник». Ладно бы только знакомого компьютерного железа тут было завались, так ведь еще куча… горищи!… анды с кордильерами всякой аппаратуры, предназначение которой фиг отгадаешь. И все жужжит, будто ты на пасеке. И духота.

Здешние работники были отделены друг от друга матовыми пластиковыми перегородками. К вошедшим повернулись две-три из десяти наличествующих голов. Как повернулись, так и отвернулись.

Пепел осматривался, словно космонавт, вернувшийся в Космический Городок после полугода орбитальной вахты на МКС – вроде бы кругом все свое, родное, но кое-что успел-таки подзабыть. Потом твердым быстрым шагом Сергей направился к отсеку, в котором восседал погруженный в компьютерную жизнь патлатый хлопец. За Пеплом, понятно, на незримой привязи потащились Пиночет с Клепой.

– Здорово, читер. – Сергей завис над тощим плечом, прикрытым фланелевой рубахой с кокаиновыми дорожками перхоти. – Какие коды пробил?

Читер не отвлекся от джунглей, от пулемета-противовоздушки ZPU-2 и графики топового уровня. Прохождение «Вьетконга» важнее какого-то внезапного юзера. Но поскольку юзер не лез с глупостями, а спрашивал в жилу, читер снизошел до ответа, не оборачиваясь.

– Бесконечный боезапас через «ammo», трясущийся экран через «rambleon», через «inlep» получаешь гвоздомет. Пока все.

Даже в профиль поражала синева под глазами читера – привет от интернетных ночей.

– Попробуй настучать «Voron», – посоветовал Пепел.

– Знаешь?

– Есть такое предположение.

За соседней перегородкой судачили не о работе:

– Слушай, сон чудной приснился. Из прыща на подбородке я выдавил елочный шарик, а после этого разбил молотком. Что бы это значило?

– Опять, значит, чиф зарплату задержит.

– Ты смотри! – восхищенно воскликнул читер, щелкнув обгрызенным ногтем по экрану девятнадцатидюймового «Флэтрона». Там из тщательно прорисованных соломенных хижин деревеньки, которую штурмовали американские коммандос, выходили желтолицые гуки с поднятыми руками. – На этот код враг сдается.

– Так я и думал, – почему-то без воодушевления пробормотал Пепел. – А кто сейчас из вас свободен на консультацию?

– Петька.

– Ты уверен, что он свободен?

Впервые читер оглянулся, но посмотрел не на Пепла, а мимо него. Проследить, на что уставился читер, не составляло труда.

– Свободен. Ты не гляди, что он с умной видухой чего-то набирает. Это он учится печатать вслепую. Приперло ему осваивать смежные специальности.

– А мне вчера приснилось... – бубнили за перегородкой сачки.

Пепел со своим почетным эскортом подрулил к указанному Петьке.

– Зачем окунаться во вчерашний день, когда есть MobiVoice. Разве это не он? – И Пепел вытащил из-под бланков за шнур, как за хвост кота из-под дивана, гарнитуру, маркированную на наушниках «CYBIT».

– Чего это за прибабах? – на ухо спросил Клепа у Пиночета.

– Не все “запорожец”, что тарахтит. Наверное, эта фигня переводит твой базар с голоса на экран, – предположил Пиночет и угадал.

Клавиатура лежала у Петра на коленях. Не убирая ее, он повернулся к Пеплу. Пальцы компьютерщика забегали по клавишам, и Сергей увидел, как на экране вырастает вопрос, набираемый жирным курсивом.

– Отец, – сказал и написал Петя, – а ты знаешь, что свитер ручной вязки стоит дороже машинного свитера? – Причем, «слепой наборщик» умудрился наделать кучу ошибок. Даже в слове «он». К тому же Петя лепил везде букву "б", видимо, все время нечаянно задевал ее пальцем. Что-то подсознательное.

– Понятно, – кивнул Пепел. – А ты знаешь, как в городе найти человека по электронному адресу? – И положил на клавиатуру зеленую купюру.

– Чайник, – поставил устный и письменный диагноз Петя. – Будем лечить. В заголовках концы реджинейтинг ай пи. Можно понять, откуда «мыло» пришло. Еще могут быть хвосты… Если искомый чел цвета этой купюры, то не предохранялся… – Купюра исчезла в карман. – Меня бы с прожектором не нашли. Только силовики…

– А на человеческом языке?

– Перешли мне его «электронное письмо», – Петя на экране свернул чистописание и развернул почтовую программу, – на этот адрес. – Его палец мазнул экран в самом верху. – За отдельную плату.

– Фишка в том, что нужный человек получил письмо, а не отправил.

– Дело за малым, попроси его ответить и перешли мне ответ.

Пепел пригляделся к электронному адресу компьютерщика:

– Флеров, собака, масштаб, эспэбэ, точка, ру?

– Точно. В «масштабе» не «си», а два «эс», как у доллара. За труд возьму двадцать баков.

– Какой позор, нас приняли за коммивояжеров, – повернулся Пепел к спутникам. – Уходим в оскорбленном молчании.

* * *

Три машины, как три ладьи, стояли друг за другом на парковке перед офисным центром.

– Отбой тревоги, – отчеканил Пиночет в мобильник. Это значило, что Байбак прекращает пастись с той стороны дома на случай попытки Сергея сигануть из окна.

Сбежавшая с крыльца троица направилась к “мерсу”, на заднем сидении которого дожидалась их возвращения Вероника. В «БМВ», стоявшем последним, курили сквозь приспущенное окно вензелевцы. В стоявшим первым джипе сидели Фрол и Силантий. Байбак, дожевывая шаверму, впрыгнул на заднее сидение и поджал Пепла впритык к Пиночету. Клепа, нетерпеливо поерзав за рулем, наконец посигналил, чтобы джипарь трогал с места. Нулевая реакция.

– Что они там, уснули? – пробурчал Пиночет.

– Тарзан подсаживался к братьям в машину, – вдруг бесцветно сообщила Вика с переднего сидения.

– Сговорились? Нет, не верю, что наших дубов-колдунов за пять минут перевербовать можно.

– Он их грохнул, – глухо сообщила Вероника.

– Ха-ха. – Клепа решил, что девка удачно пошутила.

Пиночет, видимо, решил по-другому. Он рванул дверцу и выпрыгнул на поребрик. Клепа несколько запоздало поспешил за ним. Пепел не пошел, он и так мог угадать предстоящий разговор. Байбак посчитал более выгодным остаться сторожить Сергея.

– И зачем? – склонился к приоткрытому окну «БМВ» Пиночет.

– Это наш ответный пункт договора, – заявил Тарзан спокойно, словно не людей только что порешил, а все это время, не выходя из машины, читал газету.

Пиночет вернулся в “мерсюк”. Он вроде бы выглядел взбешенным. Но у Пепла имелись серьезные основания полагать, что Пина доволен. Что именно ради такого развития событий (рассчитывал чужими руками избавиться от двух ставших совсем ненужными, но претендующими на кусок финального приза людей) он впервые не позвал братьев с собой. И, кроме того, Пиночетовские цепные псы – Байбак да Клепа – будут отныне меньше пялиться на сторону. Вензелевцы чересчур выпукло показали, как лихо обходятся с отработанным человеческим материалом. Что ни говори, Пиночет – мощный игрок.

– Как же так, как же? – бормотал Клепа и от волнения никак не мог провернуть ключ зажигания.

– Их концертный мент мог запомнить, – как бы между прочим подкинул оправдалку Байбак.

А вензелевский «БМВ» уже выбирался задом со стоянки.

– Поехали, после разберемся. Сейчас линять отсюда надо, – мягко поторопил его Пиночет. И, типа, очень зло шикнул на Байбака: – А ты нишкни, мразь, профукал стрему, шавермой беньки заялозил!

Пепел подмигнув Верке и озвучил старт словами старой доброй «застойной» песни:

Радуются соседи,

Те, кто пока не едет,

А ходит пешком

Близко и далеко,

Кто с хорошей жизнью не знаком…

* * *

– Здесь не в кайф, – причмокнул Пиночет.

– Тебе подавай «Золотого бригадира» или «Асторию»? А на старых знакомых напороться не боишься? – фыркнула Верка, – Я здесь бывала. Нормально. Днем никого.

Пепел насторожился. С какого лешего обычно молчаливая Верка ратует именно за это заведение? Может, ее прет, что здесь на подмостках живые цыгане?

Милая,

Ты услышь меня,

Под окном стою

Я с гитарою!

– заунывно щипал струны старшой сценического табора. Остальные сонно подпевали.

– Я ничего не боюсь, – для порядка рыкнул Пиночет, но все же не повернул на выход, а уселся на стул с высокой спинкой и сразу же придвинул к себе пепельницу.

Официант поспешил разложить через плечи поредевшей компании – Пина, Тарзан, Волчок, Верка и Пепел – тощие папки меню и винных карт, по просьбе клиента убрал вазу с георгинами (?Флору на хрен отсюда, надоела?, – это сказал Пиночет).

По персональному заказу Тарзана ресторан заперли на щеколду и вывесили табличку «Обслуживание мероприятия». И эту прихоть вензелевцы сразу же оплатили, вложив метрдотелю в ладонь лохматую пачку сотенных купюр. И вот тут Сергей уже поверил, что Пиночет пухнет с досады, а не наигранно. Вензелевцы бурели на глазах. И ведь как все кисло-то, теперь им Пиночет – лишний, ответ знает только Пепел. Поспешил Пина остаться без Клепы и Байбака… На месте Пиночета Сергей бы сейчас прекратил дуться и стал разыгрывать бесшабашного весельчака.

Судя по лицам, цвету кожи и росту, ромалы были не ряженые граждане первой попавшейся национальности, а именно что цыгане. Ну, в самом крайнем случае молдаване, хотя на фига ресторану молдаване? Конечно, маленький концертный табор составляли прилизанные, приглаженные, ухоженные артисты, выгодно отличающиеся от своих собратьев, шерстящих возле рынков и вокзалов.

Так взгляни ж на меня

Хоть один только раз,

Ярче майского дня

Чудный блеск твоих глаз!

– Соленые огурцы здесь аж по тридцать рублей. Однако! – наигранно возмущенно Пиночет захлопнул меню. – Аукни, Верунчик, своих земляков, чтоб душу наискось порвали, раз маячат. Представьте себе, аж по тридцать целковых! Вот бы бросить мне пить, да с начала начать…

Тарзан и Волчок поморщились, их Пиночетовское ерничанье не прикалывало.

– Ну, чего ты накопал в этом компьютерном клоповнике? Давай колись! – будто и не заметив уксусных гримас, широко скалящийся Пиночет стал крутить фарфоровую солонку в виде чертенка с дырочками между рожками. Такие же бесята заплясали в его глазах, не обещая ничего хорошего никому.

– Какой же рассказ, когда в животе урчит, а в горле сухотища? – Пепел откинулся на спинку. И покачал головой, мол, какой ты нетерпеливый, Пина, вот-вот заснуют халдеи с бутылками, фужерами и холодной закусью, что ж за радость прерываться через слово?

– А что за понт тянуть вола за вымя? – передвинул от Пиночета к себе пепельницу Волчок.

Пепел ответил демонстративным молчанием.

– Че он немого корчит? – спросил Волчок Тарзана. – Может, его на кошельки порезать?

– Сначала загляни под стол, – от всей души улыбнулся Волчку Пина.

Волчок поворочал скулами, но все же заглянул. И увидел нацеленную ему в пах «беретту» с глушаком.

– Значит так, соколы, взвившиеся орлами, еще один дешевый наезд, и доля Вензеля умножится на ноль, пять. А с какого-такого бодуна, я вашему папику по мобиле растолкую лично. Дескать, евонные пацаны слово не держат и вести себя за приличным столом не обучены. Ясно?

Повисла пауза.

Ночь тиха была,

Соловьи поют,

Чудный запах роз

Всюду носится...

Мы гуляем с тобой,

Луна светит на нас

И в лазурной воде

Отражается!

– Ясно, – наконец через силу буркнул Волчок.

– Вот и умница. А насчет кошельков, так я тебе, касатик яхонтовый, всю правду сам расскажу. Силой из Пепла слова не выжмешь. И я ему слово дал, что он не пленник, а в доле. Только доля его не в деньгах, а в свободе. Ясно?

– Ясно, – за Волчка проворчал Тарзан.

А Сергей восхитился, как Пина сумел воткнуть быков на место, да между делом Пепла из рабочего материала превратить в их личного врага. Что ж, Сергей тоже постарается играть маржу на фосках. Он тоже насчет лапшовой ухи не плебей.

Так взгляни ж на меня.

Хоть один только раз,

Ярче майского дня

Чудный блеск твоих глаз!

Пепел заговорил только тогда, когда на скатерти утвердились запотевший графин с водочкой, вазочки с икрой, бутерброды и всякие там салаты. Когда вышколенные официанты застыли у стены: откуда видно, чем недоволен клиент, чего еще не хватает клиенту, но откуда не слышно разговоров. Когда эстрадная команда грянула новую песню:

Очи черные, очи страстные!

Очи жгучие и прекрасные!

Как люблю я вас! Как боюсь я вас!

Знать, увидел вас я в недобрый час!

– Значит, так, девчата и хлопцы, мы почти у денег. За что и предлагаю выпить по первой!

Закусив икоркой и утерев губы салфеткой, Пепел таки приступил к отчету о проделанной работе:

– Сложные электоронно-вычислительные копания подарили нам такие результаты. Акела заслал несколько многозначительных цифр человечку, инкогнито из Петербурга, который знает, что эти цифры обозначают.

– Куда? – вырвалось одновременно у Пиночета и у Волчка с Тарзаном.

– «Кому»? – поправил Пепел. – Я подозреваю, что это номер анонимного банковского счета, на котором шелестят приятные суммы, размер которых для меня – тайна. И теперь знает сей заветный номер счета какой-то фраер. И чтобы найти знатока, всего лишь нужно сделать так, чтобы он прислал ответное письмо по «мылу».

– Че за фигня? – сдвинул брови Тарзан.

– Какие цифры? Озвучь, – наморщил лоб Волчок. – Вместе отгадку поищем.

– Я типа длинным языком сам себе могилу вырыть должен? Шалишь. Мне гарантии нужны.

– Ох, недаром вы глубины темней!

Вижу траур в вас по душе моей,

Вижу пламя в вас я победное:

Сожжено на нем сердце бедное.

Но не грустен я, не печален я,

Утешительна мне судьба моя:

Все, что лучшего в жизни бог дал нам,

В жертву отдал я огневым глазам!

Не дожидаясь поддержки товарищей по застолью, Пепел опрокинул в себя полтаху холодной водочки.

– Хочу цыганских плясок! – в наступившей за столом задумчиво-наэлектризованной тишине капризным голосом заявила Верка.

На Верку недоуменно уставились Волчок: «Чего за пургу несет эта баба»? и Тарзан: «Она, чего, совсем не врубается, когда лезть со своими бабскими глупостями, когда сидеть тихо, как клоп под обоями»? Пепел, казалось, был всецело поглощен салатом, Пиночет снисходительно заухмылялся:

– Дама заскучала за мужскими беседами. Дама желает родных напевов. А нам не жалко! – Пина поднял вверх пальцы и щелкнул.

Интернациональный жест был понят правильно. Две гитары, зазвенев, страстно заиграли, забренчали бубны, запиликали скрипки. Взметнулись пестрые юбки, заходили плечи, ноги в туфлях и сапогах пошли вышибать из паркета ритм.

Как грустно, туманно кругом,

Тосклив, безотраден мой путь,

А прошлое кажется сном,

Томит наболевшую грудь!

Ямщик, не гони лошадей!

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить,

Ямщик, не гони лошадей!

Верка вскочила со своего места на первых же аккордах. Действительно, чего ей слушать мужские терки, когда можно гулять-веселиться, гонять танцем молодую кровь по жаждущему удовольствий телу?

Как жажду средь мрачных равнин

Измену забыть и любовь,

Но память, мой злой властелин,

Все будит минувшее вновь.

Ямщик, не гони лошадей...

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить,

Ямщик, не гони лошадей!

– Какие еще гарантии?

– Только я вскроюсь, вы меня грохнете. Так что предпочту работать в темную до финита ля комедии. А это значит, что здесь и сейчас мы прикинем, каким непростым образом я смогу переписаться с этим человеком, чтоб он мне ответил. И чтоб кроме меня никто этого «мыла» не понюхал.

– Я въехал, «мыло» – это на ихней фене «малява», – обрадовался Тарзан.

Пиночет напел не на мотив исполняемой цыганами песни:

– Клофелинщицы образ милый мне не смыть каустическим мылом…

Все было лишь ложь и обман...

Прощай, и мечты и покой!

А боль незакрывшихся ран

Останется вечно со мной…

Ямщик, не гони лощадей.

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить,

Ямщик, не гони лошадей!

Верка затерялась среди половодья цветастых шалей, летающих рук и черных волос. Она, кажется, что-то кричала или пела. Песенный текст был давно исчерпан, сейчас слышалось одно «чавел-л-ла» да яростное и пьянящее, как вольный воздух, как полыхание костров в ночной степи, безумство гитар, скрипок и бубнов. Созерцание танца вдруг прожгло Пепла, как горячий уголь, Вероника становилась то грациозной наездницей, то кувшинкой в водовороте, то насаженным на вертел фазаном… По новой возвращая Сергею память о своем сладком теле.

Когда музыка оборвалось, всем показалось, что в ресторане стало даже как-то темнее. Верка с капельками пота на лбу опустилась и тут же с аппетитом хлопнула рюмаху.

– А с чего ты взял, что этот лох тебе обязательно ответит?

– Потому что я назовусь Акелой. Наш клоп ведь не в курсах, что Акела кони двинул.

Пиночет тихо выматерился и схватился за мобильник:

– Алло! Алло? Клепа? Тормози работу. Пусть мощи еще с нами покатаются… Алло, как – поздно?!.. – Пиночет положил трубу на стол и расхерачил ударом кулака. – Блин, они его уже в Неву сбросили. Как пить дать, всплывет.

– Не понял? Жмура сегодня-завтра обнаружат? – переспросил Тарзан.

– Мы не настолько тупы, чтобы повторять умные вещи, – огрызнулся Пина.

А цыгане, чуть переведя дух, снова тронули струны, снова ударили в упругую ткань бубнов.

Лохматый шмель

На душистый хмель,

Цапля белая в камыши...

– Я не хочу танцевать одна. Я – женщина, в конце концов!

...А цыганская дочь

За любимым в ночь,

По родству бродяжьей души.

И, более не тратя времени на слова, она схватила за руку Пепла. Сергей легко дал себя увести от угрюмых лиц пиночетовско-вензелевской братвы.

– Эй, ты куда? – догнал Сергея недоуменный возглас Тарзана.

– Ладно, пусть девочку побалует, – ответил ему Пиночет.

Так вперед, за цыганской звездой кочевой,

На закат, где дрожат паруса…

Верка встряхнула головой, пуская волну из черных волос, взмахнула руками, топнула ногой.

...И глаза глядят с бесприютной тоской

В багровеющие небеса.

Поигрывая плечами и грудью, Верка приблизилась к Пеплу. Подмигнув и улыбнувшись, сказала:

– Ты умный, тебя даже Пина послушался. Тебе хватило одной фразы: «Сколько у тебя запасных обойм»?, чтобы он не стал стрелять в евреечку, – льстила и ластилась Верка, – Я знаю, откуда ты можешь Акелиному дружку письмо послать. Выскочим через халдейскую дверь. Оттуда к служебному выходу. Оттуда за угол и проходными дворами. С ромалами я договорилась, они прикроют.

Так и будем идти,

Не боясь пути.

Хоть на край земли,

Хоть за край.

Пепел обходил по кругу отчаянную дочь цыганского народа, заводя поочередно руки за голову и потом похлопывая в такт мелодии ладонями по щиколоткам.

Так вперед, за цыганской звездой кочевой,

На закат, где дрожат паруса…

Веркины глаза снова оказались совсем близко от глаз Пепла.

– Я отведу тебя к нашим. Нигде ты не спрячешься надежней. Наши честно возьмут половину и потом помогут тебе уехать, куда пожелаешь. Пойдешь?

Пепел уже все просчитал: играет ли Верка сама, или провоцирует по указке Пини; одна ли Верка надеется удержать возле себя Сергея или их поджидают у ресторана друзья из ее табора; имеет ли смысл ему корешиться с ромалами. И вот ответы: Пине нет смысла проверять Пепла, он и так знает, что тот готов сбежать при любой возможности; конечно, Верка не решилась бы на такой отчаянный шаг без поддержки, кстати, ведь именно она выбрала этот ресторан, да и плюс отличное знание, какие тут дворы поблизости проходные; да, ему есть смысл корешиться с цыганами.

– Пошли, чернобровая, – сказал Сергей.

Тогда Верка что-то громко выкрикнула на языке кочевого народа. И ромалы пестрою толпой тут же слаженно двинулись к столу Пиночета. Пепел и цыганка Вера сразу же оказались за завесой из развевающихся юбок и шалей, за красными мужскими рубахами гитаристов, скрипачей и плясунов. Яркая живая стена растянулась до той самой двери в служебные помещения. За этой стеной Пепел и Верка не бегом, но быстрым шагом добрались до выхода из зала. А по кухням, коридорам, заставленным баками, мимо моек они уже бежали. Выигрыш от одной до трех минут им обеспечен – быстрее Пина не спохватится – а этого довольно даже и без проходных дворов.

Но до дворов, как Пепел и предполагал, дело не дошло. Едва они выскочили на улицу и побежали к углу дома, их нагнала «девятка», остановилась, завизжав тормозами и въехав передними колесами на тротуар. Из распахнувшихся дверей высыпало трое невысоких смуглых парней.

– Это наши! Какая удача! В машину! Быстрее! – радостно, будто и вправду случайно так совпало, закричала Верка, не забыв намертво вцепиться Пеплу в рукав.

Сергея бы запихали, начни он сопротивляться. А начни он сопротивляться всерьез, его бы, конечно, не до смерти порезали ножами. Но Пепел без вопросов, брыканий и прочих глупостей запрыгнул в прокуренный салон «девятки». Ведь он уже все заранее обдумал и решил.

Глава 5. Чавелы

…Незаконное лишение человека свободы, не связанное с его похищением, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет, либо арестом на срок от трех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до двух лет… (Статья 127 УК РФ)

– Весьма интересный жилец, – сказал Юрий Витальевич, брезгливо понюхав кружку с жирно-коричневым осадком на стенках. – И, самое грустное, никаких концов не оставил. – Майор подошел к магнитоле, занес руку над кнопкой «play» но почему-то передумал шуметь.

Соня зябко поежилась, хотя комната сквозь запыленное стекло была залита солнцем по люстру:

– Он нормальный парень, только в жизни не повезло. Папа с его отцом когда-то вместе... Вот папа и решил помочь.

– Только не надо из своего покойного папеньки доброго самаритянина строить, – брезгливо поморщился майор, приставил стул к шкафу, взгромоздился и заглянул наверх. – С твоих слов выходит – решил помочь, а, по моему разумению, Семен Моисеевич подобрал парня, которого воля не шибко ждала. – Кудрявцев, морщась, носовым платком вытер пыль с ладони. – Торпеду готовил для своих мутных игр, вот только против кого? Не против меня ли?

– Вы ведь дружили с отцом…

– Я по службе курирую черный рынок антиквариата. Если нужно расшифровать, что значит – «мы дружили», то твой папа барабанил, как Ринго Старр, на всех вокруг вдоль и поперек. – Майор ударил носком ботинка о батарею, и та жалобно загудела. – Не из дружбы, правда, и не из врожденной подлости. А из выгоды: моими руками убирал конкурентов. – Майор без энтузиазма поковырялся в кожаной сумке с фотопричиндалами «Filips». По его скучной мине было сразу понятно, что ничего интересного в этой берлоге он найти и не ожидает, а шарит так, из привычки и для проформы. – Да, видно, слишком долго мы пахали антикварный чернозем бок о бок, слишком многое я про Моисеевича между делом проведал, слишком близко и к его закромам подобрался. Вот и готовил твой батяня сюрприз. Какая здесь дружба?

– А зачем тогда вы меня вытаскивали из реки? – испуганно спросила Соня.

– Дело тут не в твоем отце, дело в тебе, – под нос пробурчал майор и облапил подушку, не спрятано ли чего под наволочкой.

– Значит, вы из-за меня? – Соня сделала шаг назад. Ее рука потянулась вверх и механически стала расстегивать пуговицы на сарафане. Ее глаза остановились на ядовито-зеленых цифрах электронных часов, словно время для девушки что-то значило. Лицо Сони в этот момент было простым и некрасивым.

Майор придвинулся к окну и попытался сквозь грязь разглядеть обстановку во дворе:

– А жигуленка-то нет, катается…

– Сергей у них в заложниках, – отрешенно выдохнула девушка. – Он с ними не заодно. Он меня специально не узнавал. – Рука Сони вяло трудилась над непокорными пуговицами, глаза завороженно отражали ядовито-зеленые цифры.

Юрий Витальевич реплику проигнорировал:

– Подытожим, что мы знаем про нашего акробата. Сергей Ожогов, кличка «Пепел». Отбыл две судимости. Освободился месяц назад, на работу не устроился… Разъезжает по доверенности от Семена Моисеевича на автомобиле «пятерка» номерной знак… – Майор обернулся и только сейчас увидел, что девушка покорно расстегнула сарафан.

Кудрявцев крякнул:

– Брось, дочка, и так в обиду не дам. Ты теперь богатая невеста, тебя беречь надо… – Майор вернулся к созерцанию двора. – Поживешь здесь, пока на старой квартире ремонт после пожара, то да се. – Майор снял со стены древний дуэльный пистолет и понюхал дуло. – Пустяки, что берлога берлогой. – Юрий Витальевич подвесил пистолет обратно, в сторону Сони он старался не поворачиваться. – Значит, весь сыр-бор из-за золота Акелы. Там очень забавный расклад. Как-то там его по имени-отчеству, уж не помню, все привыкли «отца» секты звать Акелой. Акела сидел на сундуках с золотом Храма Голубя, и все, что попадало ему в руки, обратно не возвращалось. Но различную экономическую деятельность Храм-то вел, и порой весьма успешную, хотя нельзя сказать, чтобы абсолютно легальную. И вот коммерческий директор, некто Станислав Анатольевич Мазуров, стал настырно предлагать, чтобы пустить накопленное добро в оборот. Акела ни в какую. Коммерческий тогда созвал совет, где кругом решили, что Акела не прав. Акела изобразил покорность и на следующий же день взял под ценности Храма солидный кредит. А еще через день исчезли и денежки со счета, и сам Акела.

Соня так и осталась неприкаянно стоять, как чужая в этой квартире. Правда, хоть сарафан застегнула. Сарафан был будто жеванный, а кое-где читались маслянистые пятна – след недавнего купания.

– Зачем вы мне это рассказываете, дядя Юра?

– Зачем я тебе это рассказываю? Затем, что ты пока поселишься здесь, поскольку здесь безопасней всего. Сюда никто не явится, разве что кроме этого Пепла. Но он не опасен. Только попрошу тебя, когда он появится, вот эту шоколадку переломить пополам. И ко мне пойдет сигнал, это чтобы Сергей Ожогов стал безопасней вдвойне. Хлопец ведь после зоны, до женщин голодный, вон, я, старый хрыч, и то еле удержался, твоих коленок насмотревшись. А он женщин пятнадцать лет не знал… Да не морщься, не задумал я ничего худого, так бы обыкновенную засаду из ОМОНа организовал. Просто проведу с парнем профилактическую беседу. Ну, не в тюрьму же его тащить, мне за это не заплатят.

Обыкновеннейшая пятидесятиграммовая плитка «Русских сказок» осталась на столе. Майор еще раз крякнул, поддернул брюки, опустился на колени у двери и начал уже проводить шмон по всем правилам: от плинтусов к потолку, справа налево.

– Да, дядь Юр, я вспомнила. Этот Пиночет одного из своей банды послал в грильник на Невском. Предупредить какого-то усатого, что папа погиб.

– Не было никакого усатого, – вздохнул простукивающий стенку майор. – Это Пиночета обычные фокусы. Он знал, что его гонец прямиком к Вензелю отправится. Пиночету уже было чем торговаться с Вензелем. По крайней мере, Пиночет так считал в тот момент. Откуда ж этот клоун мог предполагать, что между ним и Акелой впишется твой Пепел?

* * *

Посторонние в этой комнате всегда себя чувствовали неловко. Им вечно казалось, что одно лишнее движение, и обязательно зацепятся за антенну или какую-либо другую торчащую деталь плотно набитой сюда электроники. А из-за длинного, во всю стену, и упирающегося в потолок стеллажа с видеокассетами каморка казалась еще тесней.

– Тут по народу весточка расцвела, что Пиночет опять в большом розыске у папы Вензеля, – сообщил пропитой голос на ухо. – Если нужны подробности...

– Подробности не нужны, – оборвал Таныч. – До связи. – Отложил мобильник и отсутствующе уставился на припорошенный пылью рукописный молитвенник в сафьяновом переплете, одиноко лежащий в правом углу стола. Потом на автопилоте подступил к стеллажу. Пробежал пальцами по рядам торопливых каракулей, нашел трехчасовку «Пиночет», воткнул в видак и вернулся за рабочий стол, на фоне богатой аппаратуры предельно скромный. Таныч Соков не любил сорить деньгами без надобности.

Долго раздумывать излишне. Ясно, что опять не поделил Павел Поляков с Вензелем Акелу, вот и вышли вилы. Теперь вопрос, какая первой из держащих город сил до Пиночета доберется. И Таныч Соков имел надежду на этот раз наконец всех опередить. Что должен первым делом учинить Паша Поляков на тропе войны? Сменить машину, при этом вряд ли он рискнет таковую где-нибудь угнать. Машина ему нужна «чистая»…

По телеку пошли кадры. Пиночет в анфас, Пиночет в профиль, причесочка еще прежняя, из прошлого века, и костюмчик уже давно не модный. Любительская запись: Пиночет на дне рождения Тошика в «Тройке»… Сейчас будет место, где Зураб опрокинет на себя супницу.

С той стороны ожидается шесть бойцов, посему за Таныча будет только внезапность – не впервой. Соков, глубоко дыша, мысленно досчитал до десяти и стал собираться.

Зураб опрокинул на себя супницу. Пошли более современные кадры, с операции «Невод»: задержание опергруппой троих подельников Паши Полякова, соучастников по грабежу автозаправки «Нестле». Руки на капот, прикладом по почкам, бегуна мордой об асфальт. Но после, на суде, никто из героев имени Паши не назвал, главарь остался гулять на воле. А было это, дай Бог памяти, в девяносто седьмом. Пошли кадры с пушного аукциона, история приключилась три года тому.

Соков воспринимал видеокартинку вскользь, звук убрал умышленно, поскольку и так за последние пару дней вызубрил видеоряд, а голос Пины смог бы с завязанными глазами вычленить в вокзальной склоке. Сейчас Таныча интересовала только пластика отморозка, сектант «впитывал ее в подкорку», чтобы узнавать того хоть со спины, хоть в парике, и научиться предугадывать будущие телодвижения гражданина Полякова.

Таныч подошел к шкафу, скрипнул облупленной дверцей: во-первых, серые рубашка, джинсы и куртка, чтоб в сумерках не отсвечивать, но все при дневном свете престижное, с лейблами и т. д., – чтоб за чмо не принимали. Кепку в карман, чтоб в случае чего надвинуть на глаза. Затем обувь с подошвой без рисунка.

На экране Пиночет закупил десять кило меха для какой-то ляльки, и у него вдруг не хватило на кармане денег. Вот его пытаются вытолкать взашей. Вот он микрофонной стойкой съездил охранника… Тогда Пина чуть не сел по смешной статье «хулиганка», но на попятную пошли сами устроители аукциона. Сами оплатили ремонт зубов охраннику. Чтоб молчал в тряпочку. История так и не получила огласку.

Руки Таныча работали будто сами собой. Нырнула в нагрудный карман упаковка таблеток. Далее – вокруг пояса обвился банальный шелковый шнурок со свинцовой гирькой, два бритвенных лезвия скользнули в задние карманы джинсов и увесистый «стечкин» заполз под брючный ремень.

Аукционная запись кончилась, пошли записанные скрытой камерой в декабре две тыщи первого сцены в Казачьих банях…

Не оттянут карман новая мобила, подключенная к JSM и зарегистрированная на безвестного Иванова, и краснокожее удостоверение «Службы судебных репортеров» – на Петрова Феликса Эдуардовича (с фоткой Таныча). Не Бог весть что, но достаточно, чтоб ППС отвалила…

Соков выдвинул ящик стола, где горстью лежали жучки и маячки, отобрал по штучке. Навесил на шею смаклаченную под ушастый плеер систему прослушки. Не забыл стоящий сумасшедших денег сканер для дистанционной считки кодов автомобильных сигнализаций. На самом деле в хозяйстве имелись вещицы и того пожестче, но ведь не на Балканскую войну собирался...

– Сиди, че вскакиваешь, как прыщ на третий день? – без стука ввалился в персональный кабинет своего зама по безопасности генеральный доктор голубиной секты Станислав Анатольевич. А за ним еще трое из личной охраны, но не те, кого отбирал и натаскивал Таныч. – Порнушкой балуешься? – кивнул старший на мельтешащие по видаку кадры, где Пиночет резвился с двумя банными проститутками на бильярдном столе.

– Да не оставит истина эти стены, – соблюл ритуал Таныч с каменным лицом.

– Истина?.. Вот где истина! – вдруг всем весом навалившись на стол и упершись в молитвенник левой рукой, потряс перед носом Таныча Станислав Анатольевич новой видеокассетой. – Ты что ж, слякоть, Акелу мочканул?!

Трое телашей кое-как рассредоточились по тесному словно спичечный коробок кабинету. Один у окна, один прикрывает мастера, один перекрывает выход. Не очень здраво, на их месте Соков уделил бы максимум внимания своей персоне. Но ведь это телаши, а не торпеды – выдрессированы на защиту, не атаку. Слабинка, уважаемый Станислав Анатольевич.

Экранный Пиночет стал полотенцем привязывать руки распростертой на зеленом сукне смазливой пухленькой кудряшки к лузам, сидя у нее на груди. Торчащий член дергался у самого лица милашки и в такт возне ударял ее время от времени по губам. А малышка, вытянув губы трубочкой, норовила чмокнуть естество в головку.

Таныч знал, что новый «отец» все равно попытается избавиться от него, дабы поставить на место зама по безопасности верную шестерку, Макиавелли читать не надо. Но чтобы замахнуться на товарища Сокова так оперативно? Начхав на ненайденное золото Акелы? Таныч, следя, как магистр брезгливо выдергивает из «Соньки» кассету с художествами Пиночета, примеривался.

Если на видаке ставится новая кассета, несколько секунд, пока техника самонастраивается, идет нечеткое изображение. И любой человек подсознательно пытается отгадать смысл недопонятого и упускает из сферы внимания прочее. Таныч ждал, когда наступят эти несколько секунд. Ударом кулака в височную кость он положит прикрывающего Станислава Анатольевича хлопца. Затем возьмет магистра за горло и магистром же закроется. Надо только учитывать тесноту и помнить, что и у самого Анатольевича в руках силы вдоволь.

Мелькнули первые кадры... И Соков растерянно опустил руки. Что это была внутренняя милицейская хроника, подтверждал пачкающий правый угол картинки гриф «Служебная съемка». Но не наличие у магистра в ГУВД своих, неведомых Сокову, источников остановило разворачивающуюся пружину смертоубийства. На экране в полный рост, на фоне Невы и Александровского моста, на фоне ментов, санитаров и зевак поперек асфальтовой дорожки лежал слегка опухший и посиневший горбун. Акела собственной персоной. С неестественно вывернутой шеей.

– Кто его так?

– Что ты мне рожу корчишь, будто впервые видишь?! – брызнул слюной в лицо Сокову «отец».

Сквозь жиденькие шторы в окно прямой наводкой било оранжевое солнце и ликовало в темных очках третьего телаша. А на экране участники служебного шоу нехотя возились с трупом.

– В воде пробыл недолго, но в жмуриках уже дня два, – читал Таныч приметы с экрана.

– Вот именно! А ты меня грузил, что он в плену у печенегов!!!

Тут Таныч вернулся в жизнь. Дело не в Макиавелли, Сокова подозревали всерьез и надолго.

– Ты что, думаешь, это я его?..

– Не я сказал!

– А на кой бы я здесь сейчас крутился с такими-то шишами?!

– А вдруг ты его грохнул, но так и ничего не узнал!?

– Я так глупо убивать не научен, – снизил накал первым опомнившийся Соков.

Станислав Анатольевич тоже сообразил, что не выглядит богоизбранником в глазах подчиненных при таких оборотах.

– Ладно, давай спокойно. Докладывай, где застопорился.

– Не застопорился. Иду по следу. Рою, почему Акела держал офис именно в Ледовом дворце.

– А этого паршивца, который ему на заказ вирус для дискеты сочинил, ты не спрашивал, вдруг можно восстановить отправленное письмо в убитом компьютере?

– Спрашивал. Нельзя.

– Любой компьютерщик всегда оставляет лазейку, когда выполняет заказ. Это особая порода людей. Где найти этого пацана? Я спрошу его по настоящему.

– Компьютерщик закатан в асфальт на Сенной площади. Я спрашивал по настоящему.

Лица телашей от этакой новости особой радости не выразили. Вскрывались тайны мадридского двора. Чревато. А по видаку продолжал демонстрироваться скучный фильм про скучные будни милиции.

– А, может, ты спецом от этого хакера избавился? Чтоб он другим не рассказал, что тебе успел?

– Как я могу оправдаться, если ты больше ни единому моему слову не веришь? – Таныч, как мог, изобразил оскорбленную невинность, вроде бы безвольно опустив руки. На самом деле очень удобно бить снизу вверх, под челюсть или по кадыку.

– Ладно, не гоношись. Верю, но держу ушки на макушке. Ты сейчас вокруг золота Акелы – моя единственная надежда. Ну, разве еще где-то гуляют Фрол и Силантий. Говоришь: «По золоту новостей нет»?

– Почему – нет? Есть, – пожал плечами Соков, раздумывая, какую кость бросить собакам. Про «лендровер»? Обойдутся. Он бросит не кость, а гранату. – Фрол и Силантий тоже мертвы.

Повисла гремучая пауза. На экране паталогоанатомы наняли приблудного бомжа, чтобы тот погрузил бездыханное тело Акелы в труповозку. Высокое милицейское начальство воротило носы.

– Это точно? – после паузы неожиданно обошелся без вспышки гнева магистр. Но глаза не утаили принятое Станиславом Анатольевичем решение.

– Проверяю, правду ли мне нежный голосок из морга напел. Туда доставили два трупа, по приметам – наши парни. – Таныч незаметно перевел вес на правую, толчковую, ногу.

– Ладно, продолжай работу, это – главное, – выдохнул магистр. – Кстати, а что у нас с Виршевским нефтеперерабатывающим комбинатом? – неожиданно сменил он тему.

Таныч понимал, что не до комбината сейчас «отцу», поэтому стал докладывать с подчеркнутой обстоятельностью:

– Как удалось выяснить через сына секретарши гендиректора, на самом деле хозяином предприятия выступает физическое лицо по фамилии Шрамов. Мы пробили фамилию по базам и нашли весьма узкие участки в биографии. Очень похоже, что биография подчищалась. – Таныч Соков ждал, когда магистр сделает какой-нибудь четкий жест: почешет нос, потянет мочку уха, хлопнет в ладоши... Это будет сигналом телашам кинуться на Таныча. Брать постараются живьем, чтобы после каленым железом доискиваться до правды, – Я посчитал необходимым провести дополнительную проверку. Оказалось, этот Шрамов в авторитете...

Солнце сквозь шторы слепило перекрывшего дверь бойца. Экран затянуло рябью – кино кончилось. Рука Станислава Анатольевича потянулась в нагрудный карман за носовым платком, хотя особой щепетильности в вопросах гигиены прежде за магистром не наблюдалось. В том и состояло преимущество Таныча, что телаши ждали полностью исполненного сигнала, а Соков не ждал.

Удар в висок. Один готов, свернулся в углу калачиком. Со стеллажа лавиной поползли видеокассеты. Таныч оттолкнулся подошвами, по пути вздыбил стол и толкнул его на двоих, вцепился в глотку магистра, но не чтобы убить – дефицит времени – чтобы дернуть магистра на себя и мимо себя швырнуть в увернувшихся от стола бойцов. Взорвался грохнувшийся телевизор. В выигрыше ровно одна секунда. Достаточно, чтобы оказаться за дверью уже с услужливо впрыгнувшим в ладонь «стечкиным».

* * *

Вместо бескрайней степи – заурядный питерский пригород под названием Всеволожск.

Вместо костров полыхает в окнах электричество, вырабатываемое для Питера и области атомной электростанцией в Сосновом Бору. Вместо шатров – ряд двухэтажных кирпичных коттеджей, окруженных высокими заборами и ненавистью местных жителей. Вместо фыркающих и бьющих копытами коней во дворах дожидаются седоков забрызганные грязью автомобили, преимущественно «нивы» и «девятки».

И табор никуда уходить из Всеволожска не намерен. Ни в небо, ни в иные регионы. Цыгане осели здесь прочно, надолго, с прицелом на «навсегда».

– Это все твое. – Михай Бронко с крыльца особняка щедрым жестом обвел прилегающее пространство.

С этого крыльца отлично просматривалось крыльцо соседнего дома. Цыганские дома обращены входами друг к другу – видно, дает о себе знать генетическая память о кибитках, ограждающих стоянку в степи. А что еще важно – жилище ромал повернуто «лицом» друг к другу и боком к улице, по которой ходят все, кому ни лень.

– Дорогому гостю ромалы отдают самое лучшее, отдают последнее, – сказал Пеплу барон.

Смугляне, доставившие Сергея во Всеволожск, курили и шептались, сбившись в кучку возле остывающих после ездового дня «жигулей». Вроде бы просто беседуют люди, а вообще-то перекрывают дорогому гостю пути к бегству. Верка уже проскочила в дом... и вправду, зачем нужна женщина при мужских разговорах?

– Ты дорогой для нас гость. Ты же не гадже, ты почти что рома, ты наш, – приветливо улыбался Михай, слепя золотозубьем.

Пепел знал, что он не гадже, пусть не говорит по-цыгански и с обычаями знаком весьма поверхностно.

Гадже в переводе с языка ромал означает «нецыган», то есть любой чужак. А чужаков цыгане не любят так же, как не любят и их самих во всех странах и на всех континентах, даже в Румынии и Молдавии недолюбливают. Но если ты когда-то доказал, что не враг кочевому народу, снимут с тебя проклятие слова «гадже» и допустят к цыганской жизни. Пепел однажды, было дело, доказал...

– Проходи в дом, проходи, брат. – Барон взялся за бронзовую, в виде львиной головы дверную ручку.

Конечно, Бронко и Пепел слышали друг о друге, но встретились сегодня впервые. А барон вел себя так, словно они с Пеплом знакомы тысячу лет, со времен исхода племени цыган из Индии, превратившего жизнь ромал в бесконечную дорогу, в нескончаемую «романо дром». И, казалось, барон готов подарить Пеплу все цыганские клады, готов безвозмездно поделиться с ним великими тайнами кочевого племени... так казалось. Пепла же больше интересовало другое: готов ли Бронко подарить ему жизнь и защиту безо всяких «если», аннексий и контрибуций. Хотя нечего тут гадать – конечно, не готов, понятно, потребует взамен ПЛАТЫ. И будут ли условия приемлемы? А если не будут приемлемы, тогда как унести ноги из табора, вросшего бетонными фундаментами во всеволожскую землю?

Они вошли в дом. В доме горели все лампочки до единой. Электричество, выливаясь из многорожковых люстр и многочисленных бра, затапливало коридоры и комнаты. И не было иных дверей, кроме входной. Все прочие дверные проемы завешивались цветастыми пологами, которые сейчас были откинуты.

– Я знаю, что тебе трудно. Я ни о чем тебя не спрашиваю. – Барон, идущий первым, вскинул руку в массивных перстнях. – Мне довольно знать того, что плохие люди ищут тебя и тебе нужна защита.

Они вошли в гостиную, большую часть которой занимал стол. К стенам жались древнего вида горки с посудой, антикварной потрепанности шкафы и прочая кухонная мебель в стиле «до Потопа». Ритм в гостиной отстукивал здоровущий, с каким и на большую дорогу не стыдно выйти, маятник настенных курантов, сработанных «под старину». В углу комнаты на табурете сидела старуха, курила папиросу, вставленную в длинный мундштук. Никаких эмоций не отразилось на ее коричневом морщинистом лице, она не пошевельнулась, лишь окутала себя новым табачным облаком.

Барон снял шляпу, бросил ее на клеенку с пестрохвостыми жар-птицами, опустился на один из могучих, как дубовый пень, стульев, жестом предложив Пеплу разместиться напротив.

– Эй, ромалы, чай! – крикнул Михай. – Неси на стол!

В соседней комнате тут же зазвенели женские голоса и посуда.

– Ты гоним. Кто может понять тебя лучше, чем цыган? Нас гонят по белу свету почти с самого с сотворения мира, мы не знаем покоя, не знаем людской доброты, никто нам не поможет, кроме нас самих. А я должен думать о детях, о моей большой семье.

Так говорил барон Михай Бронко, одетый в старомодный темно-серый костюм, на который выпущен ворот бордовой рубашки. Невысокий, жилистый, крепкий, как пальцы, сжатые в кулак. С седыми волосками в пышных усах, с глазами черными, как ночь конокрада, и хитрыми, как цыганское счастье. Сколько ему лет, не угадаешь. Может, сорок, а может – гораздо больше.

Тем временем цыганки выносили и выставляли на стол угощение: плетеную бутыль с красным вином, граненые стаканы, вазу с виноградом, вазу с красной икрой, лепешки и дымящееся блюдо с пловом.

– Если б ты знал, как часто я обращаюсь к Богу с молитвой. Я говорю ему: «Дэвлалэ, Ту саро дыкхэс. И амари бибахт. Мэ тут мангав: потангинэ амари семья! Пошун ман! Мэ Тут мангав, Дэвлалэ!» «Господи, Ты все видишь. Ты видишь наше несчастье. Я прошу Тебя: смилуйся над нашей семьей. Услышь меня! Прошу Тебя, Господи!»

Пепел знал, что слова цыган фальшивы, как и бриллианты, которыми они торгуют. Но фальшь, фальшь во всем, для цыган – такая же неотъемлемая часть жизни, как воздух. Фальшь нужна им никак не меньше, чем кислород. Фальшь – это цыганская искренность.

– Но цыгане не плачут. – Барон налил вина в стаканы. – Цыгане, когда им грустно и тяжело, поют.

Еще Пепел знал, что цыгану, прежде чем добраться до существа дела, необходим красочный зачин. Словно в песне: чтобы добраться до припева, нужно прежде пропеть куплет.

– Выпьем же, друг Пепел, за то, чтобы меньше нам выпадало грустных песен!

Выпили до дна, поставили стаканы на клеенчатых жар-птиц.

– Но вдруг твои враги не споткнутся на границе табора? Вдруг они поставят меня перед выбором: или выдать тебя, или война всей семье. Что мне тогда делать?! Нарушить законы гостеприимства нельзя, подставить под удар семью нельзя. Придется просить тебя уйти из табора. Но не хочу я, друг, доводить до этого!

Михай Бронко налил вина по новой. Пепел подумал: «А если я тебе сам предложу, мол, пошел я тогда из табора, чтобы никого не подставлять? Что ты будешь говорить, цыганский командир? Отпустить меня подобру-поздорову уж никак не входит в твои планы». Но Сергей ничего не сказал – когда следует подыграть, надо подыграть, а не идти на конфликт с непредсказуемыми последствиями.

– Другое дело: войти в семью! Когда враги узнают, что ты стал членом моей семьи, враги призадумаются, стоит ли воевать с цыганами. Ведь не с одним табором воевать придется. Потому что моя семья – это часть еще большей семьи. Подумав хорошенько, враги отступят. Не для тебя говорю: у того, кто тронет цыгана, везде будет гореть земля под ногами. И я, Михай Бронко, знаю, как сделать тебя членом нашей семьи, чтобы никто не смог бросить мне упрек: «что же ты, дадо, заставляешь нас умирать за чужаков?» Да, я, Михай Бронко, знаю, как сделать из чужака равноправного члена цыганской семьи.

Барон закурил «Приму» без фильтра, дотянувшись до полки шифоньера, снял пепельницу – большой прозрачно-зеленый минерал с выдолбленным углублением.

– Ты слышал о «джелем-джелем»?

– Слышал, – кивнул Пепел. – Так начинается ромалский гимн.

Михай улыбнулся, поднял кверху указательный палец, тяжелый от золота:

– И так называется великая игра российских ромал!

Пепел и без него знал, что есть такая игра «джелем-джелем». Доводилось, слышал. Пепел уже понял, что ему собираются предложить... или, вернее, во что его собираются впутать. «Не очко меня сгубило, а к одиннадцати туз…» – мысленно пропел Сергей. Изобразив неведенье, он взял время на обдумывание.

Михай Бронко принялся рассказывать:

– Пошло это с шестьдесят первого. В тот год меняли деньги. О, многие великие цыганские состояния были нажиты в тот год. А где появляются шальные деньги, там зажигается кровь, там умы начинают бродить, как брага в чане. Много глупостей было понаделано ромами тогда, ой, много. И деньги уходили из таборов в чужие руки. Но цыганам не хотелось, чтобы деньги уходили. И вот в конце шестьдесят первого состоялся ежегодный съезд баронов Советского Союза. Тогда его проводили не восьмого апреля, а в конце ноября. И проводили не в Подмосковье, как теперь, а в Ростове-на-Дону. Там выступил Джафар Матибрагимов, барон из узбекских ром, из тех, что называют себя мугати самарканди. Он сказал, что необходимо пускать лишнюю, дурную кровь. Он сказал, что одно необычайное по силе азартное переживание заменит тьму мелких. И еще важно, чтобы деньги оставались у цыган. С Джафаром согласились, его поддержали, после стали думать и придумали, как быть. С тех пор раз в год цыгане бывшего Советского Союза собираются на «джелем-джелем». Сперва собирались, чтоб подальше от посторонних глаз, в степи под Запорожьем. Но вот уже лет пятнадцать как ходят на пароходах. То по Волге до Астрахани ходили, то по реке Великой до города Острова, то по Уралу до Уральска. На этот раз пойдут по Неве и по Онежскому озеру в Кижи.

Михай подмигнул Пеплу.

– Ждешь, когда скажу, что за игра такая?

– В картишки перекидываетесь, – сказал Пепел, накладывая в тарелку еще не успевший остыть плов.

– Ай, молодец! – с притворной радостью воскликнул барон, взмахнув руками. – Угадал! Угада-а-ал... Да, нет игр азартнее, чем карты. А король среди карт – преферанс. Когда же ставки велики настолько, что цифры слепят глаза, то... – барон щелкнул пальцами. – Ты знаешь, цыгане – равнинный, а не горный народ. Из гор цыгане признают только горы денег, цыгане – альпинисты денежных гор. Чем вершина выше и неприступнее, тем сильнее желание вскарабкаться на нее. Гора, вырастающая каждый год на «джелем-джелем», я тебе скажу, огромна. Взнос за участие с табора такой, что бароны плачут, укладывая деньги в чемоданы для «джелем-джелем». И лишь одному табору достается все. Однако редкий табор не присылает своего человека на игру. Потому что это честь – участвовать в «джелем-джелем», а неучастие позорно. – И тут барон быстро спросил: – Слышал, ты по картам мастер. Или неправду о тебе передавали?

Пепел отложил вилку, неспешно дожевал плов, неторопливо вытер пальцы за неимением на столе салфеток своим носовым платком, пожал плечами:

– Но если б ты знал, Михай Бронко, сколько людей играют получше моего.

– Не говори так! – укоризненно покачал головой барон. – Верь в себя, тогда придет кураж, а с ним победа. Да и нет у меня на примете игрока лучше чем ты. А «джелем-джелем» начинается уже завтра.

– Значит, ты мне предлагаешь играть за ваш табор? Но я же не цыган вообще и не цыган вашего табора в частности?

– Ты футбол любишь? Я вот люблю, хотя на свете нет цыганских команд, и знаю всего одного цыгана, ставшего футболистом. Да и того проклял родной табор, посчитали, что он опозорил род, занявшись нецыганским ремеслом. Так вот, о футболе. Разве мало в командах легионеров? Никто не запрещает французу Зидану играть за лучшую испанскую команду «Реал». Наоборот, испанцы гордятся, что сумели заполучить такого мастера. И мы будем гордиться, что сумели уговорить такого хорошего игрока представлять наш табор.

И тогда Пепел задал вопрос, который не мог не задать, хотя уже все для себя решил:

– А если я проиграю?

Михай Бронко улыбнулся так открыто, приветливо, доброжелательно, что в искренности его слов усомнился бы, наверное, лишь самый недоверчивый из человеков.

– Это же игра! Должны быть проигравшие. «Реал» тоже иногда проигрывает. Из-за этого Зидана не выгоняют из Испании, не лишают зарплаты, не плюют ему под ноги. Победа или поражение – мы встретим тебя как нашего брата, как равного члена нашей семьи.

«Врет. Нагло врет. Красиво врет», – сделал такое заключение Пепел.

Понятно, что не только для игры Пепел понадобился Михаю Бронко.

Ну, во-первых, и это вне всякого сомнения, игра «джелем-джелем» станет оправданием для барона Бронко в неминуемом конфликте с Вензелем и прочими охотниками за сектантским богатством. «Почему ты похитил Пепла, зная, что он нужен нам?! Или ты тоже за золотом Акелы охотишься, цыганская кровь?!» – обязательно насядут на барона Вензели. «Какое золото Акелы? Никогда не слышал, – ответит барон. – Я забрал Пепла для игры в карты, проведав, что он большой дока по это части, и больше ни для чего другого он мне не нужен, богом-Иисусом клянусь. У меня своих проблем полный табор, не до Акел-Шмакел».

Конечно, для игры «джелем-джелем» Пепел барону тоже очень нужен. Да, Сергей нисколько не погрешил против истины, заявив, что хватает в России игроков лучше, чем он. Но таких молодцов не то чтобы уж очень до хрена. А про выдающихся цыган-преферансистов слышать и вовсе не доводилось. Отсюда получается, не так уж призрачны шансы Пепла на цыганский карточный кубок. И Михай Бронко это прекрасно понимает.

Это у нас получается «во-вторых». Ну, и, в-третьих, Михай Бронко облизывается на золото секты так же, как и все прочие любители вцепиться в чужое. Яснее ясного, что барон захочет выкачать из Пепла все золотые тайны. Ну, какой атаман, барон или вожак, скажите на милость, не попробует захапать все золотишко сам?!

Раз, два, три... Итак, трех зайцев задумал стрельнуть цыганский барон с помощью Пепла. Потом Сергей Пепел станет ему не нужен. А наилучший способ лечения ненужности – физическое устранение.

И по-другому барон Михай Бронко действовать не волен. Если бы хотел по-другому – не похищал бы Пепла вовсе.

– Хорошо, я согласен, – сказал Пепел, откидываясь на спинку стула и закуривая. – Сейчас я свободен, типа в отпуске, поэтому могу покататься на вашем пароходе.

– Вот и молодец! – выказывая удовлетворение, Михай щелкнул пальцами обеих рук. – Вот и решили. Что ж, считай, наши дела мы на сегодня переделали. – Михай Бронко наполнил стаканы вином. – Что скажешь, мать? – Неожиданно барон повернулся к старухе, что сидела в углу на табурете.

Та вставила в мундштук новую папиросу, какое-то время молча крутила мундштук в желтых узловатых пальцах, не спеша прикуривать, потом открыла беззубый рот и произнесла:

– Ехал в стародавние времена цыган и вдруг увидел, как ядовитая змея вползла в рот спящего под деревом человека. Цыган начал стегать спящего, не давая тому опомниться, погнал к дереву, под которым валялись кучи гнилых яблок, заставил эти яблоки есть. Человек то и дело пытался убежать и кричал: «Что я тебе сделал, за что ты меня мучаешь»!? Наконец беднягу начало рвать, и вместе с гнилыми яблоками он выплюнул змею. «Если бы ты мне все объяснил, я бы принял лечение с гораздо большей охотой» – сказал спасенный. «Пока бы я тебе объяснял, ты успел бы трижды умереть от яда» – ответил цыган и поехал дальше.

– Теперь я совершенно спокоен, – рассмеялся цыганский барон. – Отдыхай, дорогой гость, набирайся сил. Верка поможет тебе освоиться в цыганском доме. Верка, где ты там! Эй, Верка!

* * *

Было бы нелепо верить, что за дверью Таныч никого не встретит. Однако магистр слишком полагался на выпестованную троицу телашей, и путь, по крайней мере, до конца коридора, оказался свободен. Таныч Соков измерил это расстояние ногами за две секунды, выскочил на лестничную площадку и прикусил губу.

Прямо не него два послушника перли с первого этажа несерьезно золотисто-розовый новенький платяной шкаф, украшенный медными висюльками и заклепками, словно кожаные штаны гитариста «Металлики». В отличие от прежнего «отца» Мазуров любил дешевый понт. Площадка же первого этажа была заставлена пухлыми диваном и креслами цвета капусты. Еще один такой же вычурный шкаф застрял в дверях, и двое очередных грузчиков-послушников вяло барахтались, пытаясь справиться с этим безобразием.

Прорываться сквозь мебельную баррикаду Таныч не стал, а, угрожающе размахивая стволом, пересек площадку и ногой распахнул соседнюю дверь. Двое со шкафом опешили. Ореховое изделие осело назад и придавило ногу заднему грузчику, тот завопил, как мартовский кот. Таныч влетел в пропахшую подмышечным потом квартиру, где «обкатывались» неофиты.

Зашарканный линолеум, неразличимые за лампадками лики на стенах, полумрак и духота, будто в кочегарке. Семеро человек сидело на стульях полукругом, один перед компанией – вроде как исповедовался. Новички уже знали, какую роль Таныч играет в секте. Посему его явление, да еще со «стечкиным» наголо, произвело должный эффект, челюсти так и отвисли. Таныч воспользовался моментом:

– Учебная тревога! Даю вводную: «Облава правоохранительных органов»! Четверо блокируют и удерживают дверь, трое готовят оружие из подручного материала. Особо отличившиеся получат благословение магистра!

Новички продолжали сидеть, доверчиво раскрыв рты.

– Исполнять!!! – пнул носком ботинка в бок ближайшего Таныч Соков, а сам подскочил к окну и стал расшатывать еще с зимы заклеенные бумагой шпингалеты. Второй этаж – сущие пустяки.

За его спиной раздался грохот. Это неофиты разворачивали систему обороны из ножек стульев. Хрясь! Шпингалет провернулся, с мерзким шуршанием отстала от рамы полоска бумаги. Таныч дернул раму на себя и лихо перемахнул подоконник.

Он приземлился рядом с «фордом» магистра и посчитал это знаком судьбы. Кинувшийся со скамеечки к начальнику службы безопасности голубиной секты невзрачный мужичок получил рубцом подошвы в пах и выбыл из игры. Замок дверцы «форда» поддался, как родной, Таныч запрыгнул в салон и исполнил руками необходимы пассы, чтоб заткнулась истошно мяукающая сигнализация.

Взревел мотор, корчащийся невзрачный мужичок нашел силы благоразумно отползти с дороги. В потолке проклюнулось пулевое отверстие – значит, троица телашей сломала хрупкую оборону новобранцев. «Стечкин» спрятался под брючный ремень. Машину выбросило из тесного двора на дорогу. Все, теперь Таныч предоставлен сам себе.

На всякий случай минут пятнадцать Таныч поколесил по дворам и улицам. Затем оставил трофейную машину у Кондратьевского рынка, а сам нырнул в уютное многолюдье метрополитена. Ступеньки эскалатора вниз, пунктир залитых электрической желтизной станций за окнами, ступеньки эскалатора вверх.

Мимо обступивших станцию «пр. Большевиков» ларьков Таныч Соков прошел туда и обратно. Для маскировки, чтоб походить на местного праздного аборигена, купил в ларьке бутылку пива и половину слил в урну. И этим пивом законспирированный потопал вдоль улицы, края которой были заставлены машинами, как прилавок в магазине игрушек. «Лендровер» Акелы стоял на прежнем месте, и разводы грязи на его бортах подсказывали, что с того момента, как Соков осматривал машину последний раз, ею никто не интересовался.

Здесь и пригодился супердорогой сканер, благо, умеющий не только «снимать», но и «возвращать» сигнал. Сигнализация не пикнула – ведь Соков на всякий пожарный тишком засканировал ее еще в ту «далекую» пору, когда Акела был главным.

Еще разок осторожно осмотревшись, Таныч проник в машину, на заднее сидение, и залег на пол, вполне объективно просчитав, что снаружи его никто не заметит. Если надо, Таныч готов был сидеть в засаде хоть сутки, хоть двое. Но долго ждать не пришлось – Бог вернул пятнадцать минут, на которые Соков опоздал в Ледовый дворец. Аккурат через эти пятнадцать минут сигналка цыкнула, но тут же по указке брелка заткнулась, хлопнула дверь, и кто-то пахнущий шавермой плюхнулся на переднее сидение.

Таныч подождал, не объявятся ли еще седоки. Нет, зато врубился мотор «лендровера». И, чтоб не начинать беседу на ходу, Соков поторопился вынырнуть из схрона, предъявить «стечкин» в зеркальце заднего вида и приставить к затылку наглеца:

– Ну, здравствуй, Пашенька, давно хотел с тобой познакомиться.

– Здорово, коль не шутишь, – без малейшей нотки страха в голосе ответил Пиночет. – Ты из чьих головорезов будешь? От Вензеля? От сестрорецких? Или по хазаровские долги?

– По-моему, не твой черед вопросы задавать, а мой.

– Это – смотря как посмотреть. Потому, ежели ты не из вензелевцев, то лучше нам сейчас вечер вопросов и ответов отложить и делать отсюда ноги. – Пиночет кивнул на окно, за которым несколько держащихся стаей внушительных бойцов топали навстречу по тротуару и бдительно заглядывали в салоны припаркованных машин.

– Быстро они тебя, – убрал ствол от затылка нового знакомца Таныч, этим жестом как бы разрешая пленнику трогать с места.

– Пусть догонят! – фыркнул Пиночет, рванул с места и чуть не сшиб правофлангового в Вензелевском дозоре.

Впрочем, дозор тоже оказался навербован не из лохов. Плюющий на гибедедешные правила вежливости «лендровер» выгнал на поребрик встречного «москвича», и трое вензелевцев проворно вытряхнули тамошних пассажиров на обочину. Еще двое бойцов мгновенно взяли штурмом припаркованную «волгу». В хвост погони пристроился мерседесовский микроавтобус, и сама погоня стала похожа на шумную собачью свадьбу.

Глава 6. Проба сил

…Незаконное воспрепятствование деятельности религиозных организаций или совершению религиозных обрядов – наказывается штрафом в размере от двухсот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до двух месяцев, либо исправительными работами на срок до одного года, либо арестом на срок до трех месяцев… (Статья 148 УК РФ)

?Москвич? довольно быстро сошел с дистанции, его водила умел сматываться, но не догонять, и не вписался в первый же поворот. «Волга» тоже показала плохой результат – привыкший к бээмвэшным услугам шофер не справился с отечественным управлением и поцеловал столб. А вот микроавтобус долго сидел на хвосте, как репей. Но все равно «лендровер» продемонстрировал лучшее время, на некоторых участках трассы развив скорость до 130 в час, и ушел дворами.

– В общем, письмецо с какими-то цифирками отправлено некоему иксу, кому – ответ знает только Пепел, – со вздохом улыбнулся Пиночет. – Ну, вот, теперь я перед тобой, как лысый в бане. Авось и ты мне всю правду о себе откроешь.

– Я – охотник-одиночка, – равнодушно процедил Таныч, но ствол убрал под ремень.

Оторвавшиеся от погони, они истекали липким потом в раскаленном салоне «лендровера» (Акела не починил кондишн), – Пина спереди, Таныч сзади. Вдоль Московского проспекта шелестели пыльными листьями тополя. Рядом в клетке-ларе с арбузами скучал продавец, по виду сущий ваххабит. Чуть дальше разморенные прохожие косились на выставленные в витрине мобильные телефоны.

– Не могу не восхищаться, насколько изобретательный пошел народ. Это ты – охотник-одиночка? Да от тебя ладаном за версту… И повадками ты чересчур на безвременно нас оставивших братьев Фрола энд Силантия смахиваешь.

Таныч Соков на это ничего не сказал. Пусть Пиночет считает, что у Таныча за спиной грозная сила – Храм Голубя, меньше козней замышлять станет. Таныч выбрался из «лендровера» на асфальт – машина уже засвечена, как вскрытая кассета с фотопленкой. Если за Пиночетом идет такая бодрая охота, то машину разумней бросить прямо здесь. Танычу захотелось здесь же оставить и Пашу Полякова, предпочтительно, с ножиком между ребер, но не было гарантий, что гонимый отморозок излил душу до последней капли. Подождем, никуда он не денется.

Пина вышел через левую дверь и бережливо поставил машину на сигнализацию, будто связывал с ней какие-то планы.

– Минуточку, – широко улыбнулся он. – Заглянем? – Рука указала на салон мобильной связи. – Подзарядиться надо.

Таныч предпочел держаться слева и чуть сзади. В таком порядке они зашли в салон, где было чуть прохладней. Пиночет, проходя мимо охранника, вынул руку из кармана. И рукояткой «береты» (?Надо было обыскать!? – запоздало укорил себя Соков) саданул бедолаге по носу.

– Стоять! Бабки сюда, живо!!! – наставил ствол Пина на обмершую с капающим на прилавок мороженым кассиршу.

Два посетителя, разглядывавших полки с моделями, как в кино, подкошенно рухнули на пол. Там уже лежал носом в узорную плитку охранник и старательно притворялся, будто лишился сознания. А под люстрой продолжали танцевать в воздухе три мухи.

– У нас крышей малышевские… – пролепетала кассирша. Ее белоснежная блузка мокро прилипла к телу, и стало заметно, что дама не носит бюстгальтер.

– Сначала всех продырявлю, а потом трупаками в пасьянс сыграю, – оскалился грабитель, – чтобы баллистическую экспертизу пустить по ложному следу.

Кассирша от страха уронила мороженое. Пиночет хохотнул, перегнулся через стойку и стал выгребать свободной рукой купюры из кассового ящика. Замерший у дверей Таныч тревожно озирался в поисках видеокамер. Но зря – хозяин салона экономил на безопасности.

У ряженого в дешевую синюю форму истекающего кровавыми соплями охранника вдруг запиликала мобила. Мелодия «Розовая пантера». Пина отвлекся от кассового аппарата, присел на корточки. В том месте, где пульсировала лиловая жилка, ствол прилип к виску распростертого человека. Пленник покорно и медленно вынул из кармана мобильник, оттолкнул по узорной плитке подальше от себя и даже, ерзая ужом, попытался отползти от компрометирующего предмета.

Пиночет со смаком топнул по чужому телефону. «Розовая пантера» заткнулась. Пиночет, обезоруживающе улыбаясь, вернулся к кассе.

Таныч просекал, что подельник с умыслом запутывает нового знакомого в уголовку, чтоб на всякий случай превратить в одного поля ягоду, а заодно и проверить, насколько Таныч нуждается в товарище, да и вообще, что за божий человек – Таныч. Лады, Таныч запомнит должок.

Несколько горстей денег Пина рассовал по карманам. Последний ворох купюр швырнул под потолок, и бледно-зелено-сине-красные бумажки осыпали лежащих осенними листьями. Когда Пиночет стал рукояткой пистолета громить стенды и рассовывать модели по карманам, Соков молча повернул на выход. Это уже был не грабеж, а клоунада.

Понятно, опять пришлось воспользоваться Акеловским «лендровером». Таныч поколебался, не сесть ли за руль, но что-то в хребтине советовало не поворачиваться к Пиночету спиной. Пиночет эти колебания вроде бы отметил, во всяком случае, загадочно хмыкнул, и машина порулила прочь. Короче, ситуация разворачивалась в соответствии с замыслом Сокова. Пиночет наглел, в их паре он тут же повел борьбу за лидерство, и Танычу оставалось только осторожно подыгрывать, изображая неповоротливого исполнителя чужой воли. В скором времени Пина должен зайти на следующий виток и попытаться перевербовать Сокова. Соков и здесь будет играть пластилиново.

Таныч решил не спрашивать, куда они теперь направляются, пусть Пиночет поступками дорисует недосказанное. Они приехали на набережную Карповки, и «лендровер» был остановлен на самом виду.

* * *

Из репродукторов гремело:

Давай, красивая, поехали кататься!

От пристани отчалит теплоход.

На палубе мы будем целоваться,

Пусть пьяный вечер в небесах плывет.

Трехпалубный теплоход «Маршал Гречин» белым бортом терся о причал питерского Речного вокзала, точнее об ожерелье масляно-черных автомобильных покрышек. Зеленая вода с одинаковым усердием лизала и белый борт, и серый бетон. На волне качались апельсиновые корки и окурки. Возле трапа на причале кучковались молодые крепкие парни в черных жилетках поверх цветастых рубах. Лакированные штиблеты блестели ярче, чем янтарного отлива перила сходен.

У тех, кто приближался к трапу, билеты не проверяли, черные жилетки обменивались с претендентами оказаться на палубе двумя-тремя фразами и пропускали, а иногда и вовсе ни о чем не спрашивали, просто обнимались с подошедшими, хлопая руками по спинам на манер мафиозных итальяшек из фильмов о «коза ностра».

Пепел в одних сатиновых трусах подошел к окну каюты первого класса, отодвинул занавеску. Дорогие машины попугайских расцветок выруливали на набережную и тормозили возле крашеных в шаровый цвет железных барьеров, ограждающих причал. Среди тех, кто выбирался из автомобилей, обязательно были люди с чемоданами или со спортивными сумками.

– До отплытия какие-то двадцать минут, а еще едут и едут. И не боятся опоздать, понимаешь, – Сергей в один глоток добил остаток “мукузани”, поставил бокал на столик между живописно рассыпанными мандаринами, бананами и киви, – на самый главный цыганский праздник года.

– А ведь ждать никого не будут. – Верка откинула простыню и села в кровати, обняв руками колени. – Но заметь, что в результате все, кто должен, окажутся на борту.

Двухместная каюта пропахла потом, табаком и любовью. Представители барона Михая Бронко прибыли на «Маршала Гречина» раньше всех – за три часа до отплытия. Барон считал, что Пеплу не следует засиживаться во Всеволожске, а следует, наоборот, поскорее удалиться из неспокойных мест. Да и сам Пепел не настаивал на том, чтобы как можно дольше прокуковать в таборе.

Сергей и Верка эти три часа не скучали. Уединение, комфорт, плеск волн – что еще нужно для «сатарастной» любви? Особенно острым удовольствие получается, когда перспектива пройти живым сквозь ближайшие дни туманна, как мультфильм про ежика. Вот и издавала пронзительные звуки, похожие на истерический смех сумасшедшего, пароходная койка, словно многопалубное корыто уже попало в шторм.

Равным образом Верка с Пеплом не скучали и прошедшей ночью. Но, вишь ты, не приелось...

Жалобный скрип койки, наверняка, крепко донимал обитателей соседней каюты. Там поселились сын и два племянника барона. Эта троица выполняла функции доставщиков денег и охранников Пепла. Ясно, что им поручено оберегать Игрока от всего: происков конкурентов, попыток побега, поступков, которые могут запятнать честь табора…

– Пойду-ка, прогуляюсь, – заявил Пепел, натягивая брюки. – Глотну речного воздуха.

– А может, я тебе надоела, так и скажи! – Верка раскинулась на смятых простынях в соблазнительной позе.

– Скажу, – пообещал Сергей. – Попозже. У нас еще будет время это обсудить.

С выходом Пепла на палубу совпало прибытие к причалу очередной кавалькады автомобилей. Из браво распахнувшихся дверец джипов, «жигулей» и даже «ЗИСов» посыпали нарядные и веселые черноволосые люди. Женщин среди них было не меньше, чем мужчин, и все дамы в гирляндах сумок разной раздутости. Еще Пепел углядел в достатке гитар и скрипок, другой поклажей мужчины себя не обременяли. Их тупые носы и толстые щеки завсегдатаев пивных баров были обращены к теплоходу с напыщенным высокомерием. Комплекция у них была боксерская, их тела, широкие и мускулистые в плечах, к поясам сужались и неожиданно оканчивались короткими кривыми кавалеристскими ногами. Компания, весело гомоня, двинулась к трапу.

Рядом с Пеплом вжикнула зажигалка, повеяло сигаретным дымом.

– Сэрвы пожаловали. Они у нас с югов, на Краснодарье обитают, – сказал Рокки Бронко, сын барона Бронко. – Барон сэрвов Лухве Чогну выдает замуж старшую дочь. За то, что оплатил половину аренды теплохода, ему разрешили продолжить свадьбу на реке во время «джелем-джелем».

Вроде бы случайно одновременно с Пеплом прогуляться захотелось и баронову сынку с одним из бароновых племяшей. Да, в общем-то, и Сергей не надеялся, что его хоть на минуту оставят без стерегущего глаза.

– А вон, видишь человека в черной рубашке, с седыми волосами? Это игрок от сэрвов, звать его Мишка Бокий, – продолжал просвещать Пепла баронов сынок, хотя его об этом и не просили. – Играет раз в год на «джелем-джелем» и больше карты в руки не берет. Зарекся после того, как в запале проиграл сестру заезжему гастролеру, а сестра наложила на себя руки, потому что любила другого конокрада.

Бароновский же племяш помалкивал, храня выражение аристократически надменное и даже чуточку насмешливое, например, как будто он знал, что последние три дня Сергей не менял носки. Впрочем, и Рокки Бронко принадлежал к хорошо известному Пеплу типу цыган – свято верящих в свою национальную исключительность. Мол, я – рома, и, значит, я лучше тебя, а иначе и быть не может. С Пеплом он держался вполне дружелюбно, но в случае чего, ясное дело, пырнет Сережку захалявным ножиком без всяких душевных мук и нравственных терзаний. Подобная огнеопасная ситуация Пепла нисколько не смущала и не беспокоила.

Мир, в котором Пепел обитал, всегда, ежеминутно готов был его прикончить. Если бы Сергей Ожогов желал иного, то давно бы поменял свою жизнь на тихое, мирное прозябание, допустим, в роли управдома или депутата муниципального округа.

За десять минут до отчаливания прибыло несметное количество машин и цыган. Автомобили мигом организовали пробку у въезда на причал, некоторые бодали друг друга, сминая бамперы. Но это не вызвало ссор – слишком все торопились на теплоход. А гвалт стоял – словно бешено ревели тысячи футбольных болельщиков. Рев, мычание, бульканье, кашель – это было непрерывное кипение звуков, будто варился непомерный котел каши.

– Что-то знакомая карточка вон у того, который чапает по трапу в зеленой рубахе, – кивнул, облокотившись на перила фальшборта, Пепел.

– Певец из группы «Вице-премьер», – в голосе Рокки Бронко проскочило легкое презрение. – Из артистических цыган.

– Он нам споет?

– Он нам сыграет. В карты.

– Кто бы мог подумать, – удивился Пепел.

Поглядев еще немного на пеструю цепочку, поднимающуюся наверх, Сергей пофланировал вдоль борта.

– Ты от нас не отходи, – посоветовал Рокки Бронко, догнав Пепла и положив ему руку на плечо. – Пока ромалы не привыкнут к твоей личности, могут возникать недоразумения.

А племяш вдруг рыгнул запахом кильки в томате. Нет, это не была случайная отрыжка, это было заранее обдуманное громкое и продолжительное рыгание, в которое смуглян вложил чисто восточный пыл. Типа, показал Сергею, чего тот стоит. Замер и впился в Пепла взглядом антрацитовых очей, словно хотел убедиться, что подконвойный осознал свое ничтожество. Но Пепел демонстративно не заметил актерский этюд племяша. Не стал Пепел и спорить с Рокки, дескать, что-что, а недоразумения он разрешать умеет, всю жизнь их разрешает направо и налево. Все равно не отстанут.

Дошли до кормы. Там на скамейках с видом на бурунчик сидела и хохотала, хватаясь за животы, группка из пяти молодых цыган. Мимо Пепла со товарищи на корму прошли еще трое. Один пожилой цыган с выбритым лбом и роскошной косицей, в полувоенном френче и хромовых сапогах, и двое цыган помоложе, судя по схожести в лицах, его сыновей.

Старик поднял голову и словно споткнулся.

– Ты?! – прокричал он, побелев лицом. – Здесь?!

Пятеро хохочущих цыган задрали крючковатые носы. Смех сразу оборвался.

– Я, – сказал один из пятерки и пружинисто подхватился с лавки. Высокий, скалистый профиль, стальной голосище, разбитые кулаки, на голове ни волоска. В туфлях не меньше, чем от Густава, и в костюме не слабее, чем от Ланжино. – Это я, Саша Володар, тебе не мерещится.

– Я не убил тебя, когда отнимал свой товар, – прошипел старик, расстегнув верхние пуговицы френча.

– Ты решил, что я стану прятаться?

– Ты божился, что больше никогда не посмеешь показаться мне на глаза!

– Ты не убил меня, потому что был вне себя от радости, когда заполучил свою траву. – Володар поправил стильный галстук. – И на радостях сделал глупость. Сам виноват.

– Поганый выкидыш! Так сдохнешь сейчас! – Старик с лихой удалью выдернул из-за голенища финский нож.

Его сыновья, запоздав лишь на мгновение, нагрузили свои ладони точно такими же финками. Не остались статистами и соперники, тоже повыхватывали ножи разной длины, ширины и конструктивных особенностей, а Саша Володар достал из кармана пиджака шипастый кастет, всунул в отверстия пальцы.

– По-моему, один я тут хожу безоружный, как честный карточный рыцарь. Или как придурок, – негромко произнес Пепел, повернувшись к баронову сынку.

Рокки в ответ лишь хмыкнул.

На корме дело катилось к резне. Парни Володара рассыпались по сторонам, беря противника в клещи. Сыновья же, наоборот, жались к отцу. Старичок отнюдь не производил впечатления божьего одуванчика. Судя по появившейся гибкости в членах и выкрутасам лезвия в руке, нож, как оружие, ему очень даже знаком, и неизвестно, как насчет того, чтобы перерезать все глотки, но пару глоток он обязательно достанет.

Пепел не заметил, откуда на корме появился один из парней в цветастых рубахах, в черных жилетках и лакированных штиблетах. Но появился. И неспешно, как бы с ленцой, вытащил из-за пояса вороненый короткоствольный револьвер. После чего пронзительно свистнул в два пальца. Внимание обеих сторон было ему гарантировано.

– Ну? – Страж порядка почесал стволом подбородок. – Стрелять? Или все-таки вспомните, что вы на «джелем-джелем»?

– Тебе не жить, сын свиньи, – прошипел старик, испепеляя взглядом Володара. Но все-таки первым загнал нож за хромовое голенище.

«М-да, состязание обещает быть веселым», – подумал Пепел, провожая взглядом покидающих поле боя старика с сыновьями. Что-то недоброе проворчал и Саша Володар, уводя свою команду противоположным бортом, но его слова поглотил длинный прощальный гудок теплохода.

Теплоход отчаливал в семнадцать тридцать, как и было запланировано. Пепел разглядывал гранитные набережные, дома с разбрызганным по окнам и крышам солнцем, рыболовов по обеим берегам, снующие по реке катера. Не навсегда ли от этого уплываешь, Пепел?

* * *

– ...Так что прокушенную вдоль и поперек Акелой дискету можешь выкинуть. Восстановлению не подлежит, – равнодушно отмахнулся Таныч.

– Зачем же тогда твой предусмотрительный Акела ее на зуб брал, будто шкет мамкину сиську? Три дня не ел?

– Для надежности. Компьютеробоязнь – слыхал? Люди в возрасте подвержены. А Акела, тем более, мужик был зубастый. Правда, нашлись и зубастее его.

Ботсадовские пейзажи у Таныча не вызывали никаких ассоциаций, и вопросом, на кой ляд Пиночет притащил товарища Сокова в этот богом забытый край города, Таныч не мучился. Время покажет. А вот зачем спутнику-отморозку понадобилось столько разных мобил, бывшему высокопоставленному члену Церкви Голубя было интересно. Причем, Таныч готов ноготь дать, что Пина хватал с разгромленной витрины не все подряд и не обязательно самое дорогое.

– Здесь просто должен кто-то дежурить на стреме, – забубнил под нос, будто сам себя уговаривает, Пиночет, вытряхивая из кармана на сидение «лендровера» обломки той самой, еще позавчера заветной, дискеты. И косо наблюдая, как отреагирует Таныч, вдруг дискета все-таки ценность имеет?

Таныч не моргнул, когда облущенный и мятый, вибрирующий, словно паутина на ветру, диск укатился с сидения вниз.

– Никто из вензелевцев не верит, что я могу сюда вернуться. Но шестерку, заставив выучить мой словесный портрет, обязаны были где-нибудь рядом подселить, – бормотал Пина. – А мне как раз язык почесать с уважаемой публикой нужно.

– Если где-то рядом шестерка, через десять минут появятся и остальные.

– Вот поэтому в десять минут мы и должны уложиться, как на ферме по разведению кроликов. – Пина говорил, а сам искоса по сторонам так и зыркал.

Но не замечал никого и ничего. Набережная вымерла. Только воробьи у поребрика делили корку хлеба, да пылевые волчки вдоль дороги гоняли фольгу от «Дирола».

– Гюльчатай, личико-то покажи, – бросил в пустоту, словно общается с духами, Пиночет и быстро попылил вдоль улицы, шепча одними губами. – Кис, кис, кис…

Таныч Соков – следом, отставая на два корпуса.

– Ну, что я говорил? – не останавливаясь, самодовольно выкрикнул в невключенную мобилу Пиночет. Держал он ее не у самого уха, а чуть ближе к носу, чтобы в окошке читать отражение происходящего сзади. – Не оборачивайся. – Таныч и не собирался. – Повис на хвосте некий карась, сейчас познакомимся.

Пиночет свернул в уютную, воняющую помоями, подворотню, Таныч – следом. Не сговариваясь, прижались к кирпичной стене по краям от арки. «Быстрей, быстрей, быстрей...» – беззвучно артикулировал Пиночет, но Соков умел читать и по губам. Через десяток секунд смешанной с чириканьем воробьев тишины в арку, стараясь не слишком шаркать, вступил невзрачный типчик в футболочке «Люди Икс». Глаза цвета сирени, брови обсмолены, жидкие усики прокурены до соломенности.

– Молодец, – отлип от красно-ржавого кирпича Пиночет, держа незнакомца на мушке. – Шустрый...

– Мужики, вы чего? – стал играть невинность хвост. – Я отлить после пива. – Но призывные движения ствола заставляли незнакомца заворожено подступать к Пине все ближе... Бац – рукоятка «беретты» впечаталась в лоб, и шестерка подкошенно повалился на кирпичную щебень, приминая проросший бурьян.

Пина без скромной брезгливости обчистил карманы и выудил очередной мобильник. Таныч предусмотрительно оттащил пациента за мусорную кучу – оклемается не раньше, чем через пару часов. Но на кой леший Паше Полякову столько мобильных телефонов, не жонглировать же ими?

Оба осторожно выглянули из подворотни. И как раз в этот момент, подняв облако рыжей пыли, рядом с «лендровером» тормознул «чероки» цвета мокрого асфальта. И тут же в руке Пины затрезвонила трофейная связь.

– После поговорим, – прокомментировал Пиночет прерывание входящего звонка, сам же набрал очень короткий номер. – Алло, краснознаменная милиция? Хочу чистосердечно сообщить, что в настоящее время «лендровер», на котором скрылись грабители магазина средств мобильной связи с Московского проспекта, находится на набережной Карповки, напротив входа в Ботанический сад... Что значит – «Какого, на фиг, ограбления»? Проверь по сводке, служба. Медаль получишь. – И отключился.

Таныч с интересом рассматривал выгрузившуюся из «чирка» бригаду – оружие под джинсовыми куртками, лица угрюмы и сосредоточены, зенки перелистывают взглядами окрестности – один укромный уголок за другим. Пина шагнул в глубь двора, за отсутствием носового платка обтер о вывернутый карман и, касаясь только ногтями, швырнул мобильник через мусорную кучу к отдыхающему гражданину:

– Этого бойца мы конкретно спалили на стуке, теперь можно что-нибудь из Маяковского, например: «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб»..? Лишь бы органы не дремали.

Прибывшая бригада покружила вокруг брошенной машины, потом опять зашумел мобильник из-за мусорной кучи. И на этот раз трезвонил он долго – с полторы минуты. Наконец кто-то из бригады рассмотрел за лобовым стеклом «лендровера» осколки дискеты, и дальше торпеды колебаться перестали. Откуда-то возникла арматурина, и дверь машины после недолгого сопротивления сдалась. Еще через несколько секунд заткнулась противно завывавшая сигнализация.

– Это Волчок, – кивнул Пина Танычу на бригадира команды. – Могучей души человечище, я вас сейчас познакомлю.

Таныч, угумкнул, будто не имел на бригадира обширнейшего, как инфаркт, досье. Волчок бережно собрал осколки дискеты. И тут в конце улицы замаячил патрульный сине-белый козелок. Машина уверенно порулила к бойцам, и, словно солнце стало палить еще жарче, у Сокова на лбу выступила испарина.

Считая, что на руках имеет бесспорную ценность, Волчок не посмел рисковать. Короткий приказ, его оболтусы остались у вскрытого «лендровера» отвлекать внимание правоохранительных органов (на оружие есть лицензии, авто вскрыли какие-то пацаны и убежали в ту сторону, через два часа молодцев вытащит адвокат). А Волчок походкой невинного человека побрел прочь с прицелом на маячащую в некотором отдалении подворотню. Чтоб окончательно обезопасить командира, один из быков метнулся бежать в противоположную сторону (?Показалось, знакомого увидал, который мне сто долларов задолжал, начальник?).

Милиция купилась, козелок помчался за марафонцем. Волчок спокойно добрался до подворотни, свернул в пропахшую помоями тень и уперся лбом в пистолет Пиночета. Соков за воротник со спины сдернул летнюю куртку до пояса, «стреножив» руки Волчка в локтях.

– Не кроши зря зубы, – весело подмигнул Пиночет. – Мы повидались только ради одного вопроса. Ответишь, и вольному воля.

– Я лучше язык откушу и проглочу.

– Вопрос банальный. Вы задвинутую Пеплом тему про электронный адрес на спецах проверяли? Я вот проверил, и все больше мне сдается, что Пепел нам в уши горохового супа налил. Совсем не обязательно получать ответное письмо, в большинстве случаев по самому адресу на адресат выйти можно.

Волчок дернулся, будто об лоб затушили окурок.

– Спокойствие. Только спокойствие, – дружески похлопал Волчка по рывками вздымающейся груди Пиночет. – А теперь подскажи, касатик, зачем Вензелю понадобилось Верку затесать в мой отряд?

– Я эту кошку поймаю, хвост на шпроты почикаю, – запальчиво процедил Волчок.

?Вот и задал свой вопрос Пина, и получил недвусмысленный ответ, – мысленно потер руки Таныч Соков. – Ведь пуще всего Пину беспокоило, не заодно ли Вензель с цыганами. И кабы заодно, Пине ловить нечего, а так – еще побарахтается. А этот дурачок – Волчок – совсем рот на замке держать не умеет?.

– На нет и суда нет, – еще шире улыбнулся Паша Поляков, вытащил у пленника из-за пояса ствол «Ческа Збройовка» и, оправляя Волчку куртку, за плечо развернул к выходу. – Ну, ступай с Богом.

– В спину шмальнешь, ты – известный отморозок.

– Очень надо. – Пина взвесил на ладонях «беретту» и чешский ствол, «беретту» спрятал. – Я Верку рядом держал, чтобы самому на крайняк у цыган отсидеться. Держал я, а воспользовался – Пепел. Она, зараза, старую любовь в бизнес приплела. Так и передай папе Вензелю, что я ни при чем. А что в кабаке ноги сделал, пока вы с Тарзаном Пепла по проходнякам и сортирам ловили, так не очень торопился с вами, разгоряченными, объясняться. Решил вернуться к теме, когда остынете.

Волчок, ежа плечи, двинул из подворотни. Поневоле убыстряя шаг. Дав ему скрыться за углом, Пиночет хвастливо предъявил Танычу вместе со стволом тихо выуженную мобилу «Nokia 6650» со встроенной видеокамерой.

– Я этому тормозу на такую же модель подменил. Пусть думает, что пин-код забыл. Не пристало мне с папой Вензелем через третьи уши общаться.

Таныч улыбнулся самыми уголками губ. Ему понравилась многоходовая комбинация с мобильниками, ему даже понравилось, как Пина борется за лидерство в их паре, скоро должно случиться выяснение отношений. Пиночет пощелкал кнопкой, выходя на «записную книжку»:

– Алло, здравствуй, Вензель, надеюсь, ты не в обиде, что я не через секретаря?.. А впрочем, обижайся, не обижайся, мне с новыми друзьями твои обиды не страшны… Кто, кто? За моей спиной Храм Голубя в полном составе, так сказать, законные владельцы золота Акелы.

– Решил, значит, поссорить Храм с Вензелем? – скривил рот Таныч. – А меня спросил?! – Хотя на самом деле только рад был Соков такому финту.

– А ты, грязь подноготная, нишкни. Я тут решаю! – не дослушивая гневные хрипы по мобиле, Пина навел ствол «Ческа Збройовка» на Сокова.

Взметнулась пыль, Таныч, играючи, ногой вышиб пистолет. Теперь уже «стечкин» целился Паше Полякову чуть выше переносицы. Пиночет неожиданно заржал, даже за живот схватился:

– Лихо, дядя. Высший класс. Только ты заметил, дядя, что если все по-моему выгорит, то золото нам на двоих делить останется? Ну, может, на троих, я Пепла имею в виду. Пусть у него земля под ногами от жара лопается. Пусть тогда и я, пардон, мы – в друзья сгодимся. А мне против этого друга напарник нужен.

– Это точно. – Таныч расслабленно сунул руки в карманы. – Одному даже в бане не складно мыться.

* * *

В двадцать один ноль-ноль все собрались в большом салоне. Говорили по-русски: слишком много цыганских диалектов сошлось на «Маршале Гречине», и слишком отличались друг от друга диалекты.

Пепел ощущал себя незваным гостем на чужой пьянке. Лиц нецыганской национальности в салоне наблюдалось раз-два и обчелся. Правда, в этих одиночек и в того же Пепла никто пальцем не тыкал, вопросов вроде «А ты что здесь делаешь, бледнолицая мразь?!» не задавал.

На эстраде, на которой в иных плаваньях зарабатывают копейку увеселительные ансамбли, сейчас возвышался полутораметровый старинный крупповский сейф с замком-колесом, а перед ним монументом стояло кресло красного бархата. К креслу подвели старца в восточном халате. Трость патриарха громко, на весь салон, стучала по подмосткам, будто щелкает метроном.

– Джафар Матибрагимов, основатель «джелем-джелем», – шепнула Верка, подходя к Пеплу с бокалом шампанского. Этим вечером она дразнила жадные мужские взгляды вечерним платьем с открытой спиной и глубоким вырезом. Правда, и спину, и вырез так просто не увидишь из-за наброшенной на плечи цветастой шали.

По салону, заставив поморщиться, пронесся оглушительный и неприятный радиотехнический визг – это к Джафару Матибрагимову поднесли микрофон.

– Братья! – Седобородый патриарх «джелем-джелем» распахнул халат, под которым оказался пиджак с выпущенным наверх воротом гавайской рубахи. Джафар достал из нагрудного кармана сигару, сунул в зубы. – Братья, начинаем. Я рад, что ромы верны традициям. Я рад видеть здесь всех вас, я рад, что таборы не обеднели за этот год. Как всегда, напоминаю правила. – Патриарх говорил, катая в зубах незажженную сигару. – Все вы знаете, как поступают с шулерами. Не забывайте об этом ни на минуту, ромалы...

Рокки, весь день скользящий за Пеплом тенью, услужливо пояснил, приблизив свои губы к уху Пепла:

– Шулера отправляют на дно с брюхом, набитым железом, а табор на десять лет отлучается от «джелем-джелем».

– И при таких строгостях кто-то еще пытается «катать»?

– Соблазн велик. Ящик-то всегда перед глазами, ящик-то большой. Поэтому, Серега, прошу как кровного брата, забудь про нечестные приемчики, даже про самые невинные из нечестных.

«Большой ящик», то есть сейф, в который цыгане загружали привезенные деньги, был набит под завязку. Это могли засвидетельствовать семьи, последними вносившие свои рубли и доллары в призовой фонд. И все содержимое сейфа достанется одному. Как это может не волновать сердце настоящего игрока? Кому не хочется урвать такой куш?

А Джафар со сцены продолжал перечислять правила:

– Помните, что проигравшие на пароходе сразу покидают пароход. Помните, что проигравшие на острове сразу покидают остров. Сейчас играем повременку[8], «сочинку».

– Для тех, кто впервые оказался за игральным столом, подсказываю, – обнажил старик золотые коронки в улыбке, – под игрока ходи с семака, под вистующего – с тузующего. Но это была первая и последняя дозволенная подсказка за «джелем-джелем». Все другие подсказки будут жестоко караться. Ну, все, кажется. Ромалы, я объявляю «джелем-джелем» открытым!

Радостно запели заждавшиеся струны, их тут же поддержали скрипка и бубен. В центр салона вышли музыканты. Цыганки, гоняя воздух юбками, завихрили удалую песню.

Ехал цыган на коне верхом,

Видит, девушка идет с ведром.

Заглянул – в ведре том нет воды,

Понял, что не миновать беды!

Под песню те, кому положено, стали рассаживаться за игровые столы. Пепел отыскал стол, где среди четырех табличек находилась табличка с фамилией Бронко. Затянутый зеленым сукном стол располагался возле окна, а стул, предназначенный Пеплу, – спинкой к окну. Сергею это совсем не понравилось. Он и просто так не любил сидеть спиной к окну, а уж при карточной игре подавно. Случайно ли именно его так посадили?

Ай, нэ-нэ-нэ-нэ-нэ-нэ! Нэ-нэ!

Понял, что не миновать беды!

В соперники на сегодняшний вечер жребий выбрал Пеплу двоих цыган, по лицам которых сразу угадывалось, что их потолок удачной игры в преферанс – купе поезда или веранда дома отдыха. Последним за столом – вот прихоть жребия – сел Саша Володар, чуть не зарезанный давеча на корме.

За одним плечом Пепла встал Рокки, за другим – Верка. Пепел поманил пальцем баронова сынка с именем известного по кино боксера. Тот наклонился.

– Ты мне в карты не пялься. Я и без тебя справлюсь. Ты за окошком приглядывай.

К чести Рокки Бронко, тот отнесся к указанию Пепла серьезно:

– Пригляжу. А ты играй, не отвлекаясь.

– А ты, Верунчик, сходи, попляши, – приказал Сергей – ему не хотелось, чтобы кто-нибудь из противников смог читать розданные масти по ее глазам.

Поплясать Верке не удалось. Скрипки и гитары, подчинившись приказу со сцены, стихли. И за всеми столами стартовала игра. Взяв в баре бутылку красного вина, Вероника отправилась на палубу.

Выиграть этот раунд Пеплу было так же просто, как дураку с горы скатиться. Пожалуй, лишь Саша Володар показывал кое-какой класс, и даже, похоже, не до конца выкладывался, четко ориентируясь на второе место и больше присматриваясь, чем играя. Остальные строили комбинации до зевоты посредственно. Этих, видимо, таборы прислали от полного безрыбья.

Сергей получал от игры такое же слабое удовольствие, какое ведомо гроссмейтеру с мировым именем, вынужденному проходить квалификацию. Пепел (бывают случаи, когда надо с одного слова начать два предложения подряд. Но это явно не тот случай.) больше занимался не игрой, а прихлебыванием текилы (коньяк – враг преферанса), разглядыванием цыганских женщин, которых немало прибыло на этот праздник, и обмозговыванием ситуации, что паутиной обволокла его в последние дни.

Играть (не шлепать картами по столу, а именно играть) Сергей обучился на зоне. Один из профессионалов старой одесской школы, скрюченный туберкулезом и уже не мечтавший увидеть волю, решил из Пепла сделать ученика, даже не спрашивая, желает ли того сам Сергей. Учеба длилась четыре года, пока сенсей не загнулся, а когда Пепел увидел волю, его искусство не очень-то и пригодилось. Уже наступило время казиношек, одиночке промышлять картами стало опасно, а работать на толстого дядю Пепел не пожелал.

По салону прохаживались парни в жилетках и лакированных штиблетах. Как показал случай на корме, служба безопасности «джелем-джелем» не страдает нерешительностью и медлительностью. Но вмешиваться во что-либо ей пока не приходилось – огонь под котлом страстей еще только разгорался, весь пожар впереди.

А за столом Пепла двое проигрывающих определились с первой раздачи. И не сказать, чтобы неудачники, которым теперь на первой пристани предстояло сойти с теплохода, прихватив с собой группы поддержки из родных таборов, очень уж расстраивались. Похоже, от них большего и не требовали. Друзья и родственники, наверное, давали напутствие типа: «На тебе денег, ром, пусть сообщество знает, что наша семья жива». Еще может быть, поручили с кем-то перевидеться, что-то обговорить. Многие цыгане за этим только и приезжают. «Нет, – заспорил сам с собой Пепел, – все-таки главное в другом. Главное – показать, что цыганское в цыганах никуда не подевалось, что они не дрожат над деньгами, что деньги для них, как и прежде, лишь материал для широкого жеста. Показать, что нет ничего важнее для цыгана, чем воля, удаль и веселье. Вот в чем истинный смысл „джелем-джелем“. На выигрыш всерьез могут надеяться очень и очень немногие. Я, например, могу».

Рокки надежно нес вахту за спиной, попыток читать карты с той стороны стекла и условными сигналами – «маячками» – засылать подсказки игрокам не предпринималось. Также никто не норовил углядеть отражение Сергеевых козырей в самом оконном стекле. Впрочем, и Пепел держал карты, как обучен, по особому – или все в кулаке, так что масть самым краешком из-под большого пальца выглядывает, и сам ее скорее не видишь, а угадываешь. Либо – аккуратной стопкой на столе, демонстративно не глядя, вынимая для очередного хода из стопки именно нужную карту.

И, кстати, все едино в честную игру Сергей не верил. Если один из игроков фигово закрывается, другой станет подглядывать. Стопудово. Это честная игра? Вот и на зоне Пепла учили, что среди профиков честной игры не бывает, бывают игры, в которых катал не могут поймать за руку.

Оставалось три минуты, пуля Пепла приближалась к «колесу»[9] при десятке в горе, у Володара всего к тридцати, зато гора оставалась чистой. Два других игрока при одиннадцати и двенадцати в горках в пулях имели смешные результаты. Пеплу сдали две малки в пике, туза и короля треф, туза, даму и семерку бубей, и туза, даму, десятку, восьмерку и семерку в червах. Пепел объявил «раз», и остальные пропасовали.

Сергей мог бы спокойно отыграть шестерную, но язык сам повернулся заявить семь червей – при любом исходе выигрыш этой партии за ним. Снеся пиковых валета и семерку, Пепел зашел с трефы – забрать отходы.

Володар вистанул, третий игрок паснул, и по решению Володара они «легли»[10]

У Володара оказались король и девятка в пиках, валет, девять по трефе, Король, валет, десять в бубнах и король, валет, девять в червях.

– Разыграв трефу, выйду с десятки червей. Вы ответите с пик. Дальше я играю с козырных туза и дамы. Последнюю пику бью оставшимся козырем и выхожу с восьмерки бубен, – равнодушно объяснил Сергей[11].

– Финита, – промычал Саша Володар, будто всерьез переживая, скрипнул зубами и бросил карты рубашкой вверх.

– Финита, – без улыбки согласился Пепел.

Третий игрок и игрок на прикупе согласно закивали, будто спешили с помпой отметить проигрыш.

Первый день «джелем-джелем» закончился. Надвигалась первая ночь «джелем-джелем». Игроков ждала ночная игра, а новобрачных – свадьба.

* * *

В тесном кабинете бывшего руководителя службы безопасности царил дурдом. Пыль стояла столбом в просвечивающем шторы в солнечном неистовстве. Присутствие Станислава Анатольевича только усугубляло бардак. Отцу безгрешному в голову ударила кровь, и подчиненные старались не смотреть на азартно побагровевшие щеки и выпученные глаза.

– Ищите! Переройте все! – подгонял двоих бойцов генеральный магистр, размахивая зажатой в руке видеокассетой с телеверсией осмотра трупа Акелы.

Боец у окна изо всех сил стремился выслужиться, он лихорадочно листал найденную в столе записную книжку:

– Шеф, здесь только четырехзначные числа! Как в «Семнадцать мгновений весны». Шифровался, гад!

– Мне нужна любая запись, начинающаяся на "А" и "З"!

Второй воин угодливо распихивал по полкам стеллажа рассыпанные видеокассеты:

– «Зыкин»?

– Это из другой оперы.

– «Айдар Павлов»?

– Холодно.

– «Черный ворон»?

– Отложи, просмотрим.

Боец послушно положил кассету в стопку на краешек стола, туда, где прежде пылился молитвенник. Физиономию рекрута украшал наливающийся синькой фингал. Передняя правая ножка во время стычки с беглым хозяином кабинета сломалась, и стол подперли стопкой журналов «Бди» за 98-й год.

– А оружия-то, на арсенал: «глок», «астра», «люгер»… – от жадности задрожали руки у второго пехотинца.

– А может, у него что-то зашифровано в молитвеннике? – проявил инициативу боец, уставший искать истину в записной книжке, и пнул носком высокого шнурованного ботинка лежащий на полу том.

– Ты видел, какой пылью он оброс? Соков в него никогда не заглядывал. А ведь это мой подарок ему на день рождения.

– «Источники» откладывать? – подобрал и завертел в руках очередную кассету второй воин. – Тяжелая – наверное, пятичасовка.

– «Источники»? Конечно, откладывай, узнаем его источники, – обрадовался генеральный сектант.

В распахнувшуюся дверь вдвинулся, бережно неся перед собой новый телевизор взамен угроханного, третий боец.

– Ставь прямо на стол. Видик сюда. Подсоединяй! – командовал шеф.

– Хорошо бы дверной косяк простучать.

– И углы. И стены. Пол и потолки тоже… Не верю, что этот медведь никаких концов не держал в кабинете. Потом еще всю аппаратуру вскрывать придется, черт бы побрал этого Таныча. Сплошные расходы.

– Подсоединил.

– Кстати, что там с раненным неофитом?

– Баба Марья сказала, что кость не задета.

– И то хорошо. Ах, как нас Таныч вокруг пальца-то… придурков молодых вместо себя подставил. Ладно, злее будем. Объявите кадету, что переводится в послушники за геройство. И пусть все продолжают считать, будто учебная тревога была.

– Работает, – доложился третий боец, кивнув на замерцавший телеэкран.

– Начнем с «Источников», по горячим следам. – Станислав Анатольевич чуть не опрокинул гору аппаратуры, задев болтающиеся шнуры, сунул видеокассету в прорезь видака.

Третий боец услужливо нажал «play»… И тут полыхнуло с душераздирающим треском. Взрыв растопырил языки пламени, как бандит пальцы на стрелке. Видак рассыпался на тысячу осколков и иссек в кровавое мясо незащищенные лица и руки. Это был сюрприз предусмотрительного Таныча – кассета «Источники» оказалась начиненной пластиковой взрывчаткой.

Затылком бойца с записной книжкой высадило оконное стекло, и съехавшая вниз оставшаяся плоскость гильотиной рубанула по горлу. Выроненную книжку на лету обдал горячий темно-красный фонтан. Второго бойца впечатало в стеллаж и смяло, как промокашку. Третьему раздавило грудную клетку отброшенным взрывной волной телевизором. Взрывом также вынесло дверь, и горький кудрявый дым поплыл по коридору.

– Слыхал, как бабахнуло? – спросил Толик Рубль у Кактуса. Оба дозорных прятались в подъезде давно расселенного дома напротив сектантской цитадели. – Чего это они без нас взрываются?

Кактус тут же изготовил мобилу:

– Алло, Кактус докладывает. Там у подопечных какой-то шухер раньше времени. Вроде бы чего-то взорвалось. – Кактус нервничал, несколько раз за короткий доклад переступил с ноги на ногу, хрустя мусором, поскреб небритую щеку.

– Чего взорвалось? – скрипнул зубами обеспечивающий прибытие Вензеля Тарзан. – Что там могло еще взорваться?! Я же сказал: никого не взрывать без команды!!! – Тарзан топтался посреди пустыря, засеянного водочными пробками и бутылочным стеклом. Когда в окружающих пустырь домах еще обитали граждане, здесь процветал пивной ларек.

– Да мы, как рыбы, тут в тряпочку молчим! Никого не трогали!

А уже из-за облупленного угла зияющей пустыми рамами пятиэтажки появилась процессия с машиной Вензеля, и Тарзану стало совсем не до телефонной беседы.

– Ладно, потом разберемся, кто кого надинамитил, продолжайте тихо сидеть!

Первой на узкую улочку втиснулась обыкновенная такая черная «волга», за ней микроавтобус, последним – «мерседес» с непроглядно тонированными стеклами. Кортеж дал ленивый круг по пустырю и тихо тормознул. Из «волги» выбрались три телохранителя с квадратными челюстями, в одинаковых мышино-серых тесных костюмах, и каждый посчитал долгом не только пропеленговать взглядом окрестности, но и со значением заглянуть в глаза Тарзану. Из микроавтобуса трое бойцов рангом пониже по очереди вынесли: большой раскладной зонт от солнца, оранжево-золотистое кресло-качалку, журнальный столик, серебряный поднос с играющим на солнце виски «Краун Роял» ведерком колотого льда и хрустальным четырехгранным стаканом, и серебряный поднос со сладко дрыхнущим персидским котом.

Наконец из “мерса” выбрался щуплый старичок, но даже постороннему по тому, как разом подтянулись присутствующие, стало бы ясно, кто тут главный. Впрочем, посторонних вокруг не могло оказаться в принципе.

– Шеф, у них внутри только что бабахнуло. Наблюдатели докладывают – реальный взрыв, – виновато пожал плечами Тарзан, повысивший голос, чтобы перекрыть удары по не желающему входить в утоптанную землю зонту.

Зонт наконец подчинился и распахнулся с шорохом орлиных крыльев. Подносы заняли места на столике. Из окна пятого этажа сверкнула оптическая линза. Это обеспечивал безопасность снайпер.

– Что может взорваться там, когда я – здесь? – вяло пошутил Вензель, опустил щуплый зад в кресло-качалку, левую руку зарыл в кошачью шерсть, а правой небрежно махнул. – Начинайте.

– Пора! – рявкнул Тарзан в мобильник.

– Пора!!! – рыкнул в мобильник Кактус.

И с разных сторон к дому с богобоязненными жильцами из дверей и окон предназначенных на снос домов рвануло человек двадцать. Топча пробившуюся сквозь потрескавшийся асфальт траву, немного на всякий случай петляя, соблюдая режим тишины, только малость шурша адидасовскими рукавами и штанинами. Кто с пистолетом, а трое в брониках и с «узи».

К сожалению, внешние окна первого этажа дома-колодца были зарешечены, да и двери все выходили во внутрь двора – не здание, а Брестская крепость. Посему счастливчиков пять рассредоточилось по периметру, а остальным пришлось, рискуя нарваться на кинжальный встречный огонь, сунуться во внутренний двор.

Нарвались они на мужичка в мешковатом пиджачке, лихо вскочившего с лавки и потянувшего из-под полы древний обрез. Пули не потребовалось. Со свернутой челюстью мужичок упал под ноги ворвавшейся в «монастырские» пределы толпе, и под чьей-то кованой подошвой его пальцы на обрезе жалобно хрустнули.

Дверь слетела с одного продуманного удара ногой. На ворвавшихся внутрь пахнуло смесью ладана и мочи. Об обороне второго уровня здесь тоже никто не задумывался – братва потекла вперед беспрепятственно. Глаза братвы слепо заморгали, невороненые стволы засеребрились в чахлом свете подъездных лампочек, но не салажня работала и зря в белый свет, как в копеечку, не палила.

Первый реальный шум произвел сброшенный с лестничного пролета, чтоб не путался под ногами, оставленный на площадке второго этажа помпезный шкаф. И тут же откуда-то из подвала ударило тоскливое хоровое пение:

Дитя Световое!

Пробуждайся к Свету!

Огонь Любви, Ввосходи!

Группа бойцов ломанула направо, в затхлой комнате обнаружила сидящую на корточках вокруг грязного матраца человеческую массу и не встретила никакого сопротивления. Только от дружного топота грохнулась на пол закопченная икона, и лампадное масло растеклось осминогом.

– Это ж кто тебя так, сердешный? – даже посочувствовал корчащемуся на матрасе патлатому юнцу самый сентиментальный из ворвавшихся быков.

– Опять учебная! – пискнул кто-то из массы.

Остальных сектантов подняли с корточек пинками и выстроили упором вдоль стенки – ноги шире плеч, кто повернется или сползет по стеночке – носком по почкам. Больше в этом вшивом закутке ловить было нечего.

Сияние Вечности

Золотое!

Храм Голубя

Восхити!

– завывали в подвале.

Часть бойцов тяжело и дробно затопала на третий этаж, а часть завернула по второму налево и врезалась в толпу зевак с пустыми ведрами. Кто-то споткнулся о валявшуюся дверь, засверкали кастеты и телескопические дубинки, свежая кровь брызнула на побуревшие пятна. В давке ведра то и дело встречались боками и цинково ворчали. Толпа зевак была перемолота и вытеснена назад по коридору, а перед бойцами предстало пугающее зрелище. Три мертвеца в живописных позах и человек с лицом без кожи, ползающий по ковру мокрых, а кое-где еще чадящих блестяще-коричневых видеокассетных ленточек.

– Этот?

Едкая химическая вонь резала глаза. Один из группы захвата извлек из под броника фотку, попытался сквозь выступившие слезы сличить:

– Не уверен, – и уже ползающему слепцу: – Слышь, контуженный, обзовись!

– Врача! Любые деньги!!!

– Этот! – обрадовался боец с фоткой.

Раненого подхватили за руки-ноги и, как был полусогнутым, бегом через рассеивающийся химический дым понесли по коридору, вниз по ступенькам, на выход. Кровь по пути – кап, кап, кап…

Огненный Крест!

Изойди Свеченьем!

Пространство Возжги

Собой!

Волей Небес!

Божьим Свершеньем!

Кровь Станет Золотой!

– провожали их заунывные голоса из подвала.

Когда компания с полуживым доктором религиозных наук предстала перед Вензелем и раненого опустили на четыре точки к ногам старичка, старший в четверке посчитал нужным оправдаться:

– Это не мы, шеф, это до нас.

– Нарушение техники безопасности, наверное, – зачем-то поддакнул обеспечивающий операцию Тарзан.

Унюхавший запах свежей крови кот на подносе сквозь сон задергал розовым треугольничком носа, будто хотел чихнуть.

– Ты сам-то понял, чего сморозил? – Тень от зонта упала на дряблое лицо, Вензель поморщился, но некогда ему было распекать подчиненных. Старик пригубил виски и склонился над пленником:

– Блин, а это точно Мазуров Станислав Анатольевич?

– Умоляю, врача… – простонал человек без лица. – Сто тысяч долларов за врача! – Кровь с подбородка – кап, кап, кап…

– Ага, – еще пригубил золотой напиток старик и, неловко нагнувшись вперед, ухватил страдальца за волосы. – Сейчас ты мне, нехристь, все про золото Акелы расскажешь!

– Расскажу!!! Только сначала врача!

– Здесь я решаю, что сначала, а что потом! – Вензель за волосы повернул голову раненого к себе лицом и выплеснул в кровавое месиво остатки виски из бокала.

Жертва завизжала, затряслась, будто под током, руки-ноги подломились. Жертва осела в пыль.

– Это тебе за то, что с Пиночетом против меня дружить задумал. Теперь про золото Акелы выкладывай!

– Шеф, – несмело встрял Тарзан, – а он, кажись, ноги двинул.

Кот на подносе встал, потянулся и завалился на другой бок. Вензель медленно разжал пальцы. Голова глухо стукнулась о землю. Вензель посопел какое-то время, а потом бесцветно сообщил:

– А что? Секта – не фиговая идея. Ребята работали хорошо, только не масштабно. Надо поднять, теперь ты, Тарзанушка, за тему в ответе, назначаю тебя здешним магистром. Послезавтра жду на доклад о том, как дела принял.

Глава 7. Цыганское счастье

…Клевета, то есть распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию, – наказывается штрафом в размере от пятидесяти до ста минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного месяца, либо обязательными работами на срок от ста двадцати до ста восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок до одного года… (Статья 129 УК РФ)

Три часа Пепел использовал на сон. Хороший игрок – выспавшийся игрок. Верка была выставлена из каюты, Рокки и его подручным наказано беспокоить только в случае столкновения «Маршала Гречина» с айсбергом. Обошлось.

Проснувшись, Сергей обнаружил за окном распустившуюся бледно-синим цветком июньскую ночь. Медитировать в четырех стенах как-то не тянуло, и Сергей вышел на палубу. Вокруг перекатывалось небольшими волнами Ладожское озеро, пришедшее на смену Неве.

Чего уж там, хороша июньская ночь на Ладожском озере... особенно когда вдыхаешь ее с борта оборудованного всеми удобствами теплохода. Тут тебе и тишина, и свежесть, и медитирующие над головой звездочки, и проплывающие мимо в сиреневой дымке холмы, леса да деревеньки, лодки ночных рыболовов на залитой серебряной луной воде. И есть куда отступать, когда надоест природа – позади не Москва, а сплошные удовольствия: бары, женщины, сауны, бильярд, еще кое-что. Короче, лепота.

Появление за спиной Рокки не вызвало у Пепла приступа удивления, тень и есть тень. Удивиться можно было другому – по борту мерцали огни крупной пристани, и теплоход явно забирал к берегу, сбрасывая обороты. Пополняем запасы топлива и продовольствия?

– С отцом говорил? – спросил Пепел, не оборачиваясь.

Часто моргающий заспанными глазами Рокки не стал отнекиваться.

– Он доволен началом. – Сын барона ненадолго задумался, видимо, над тем, что еще раскрыть из разговора с бароном Бронко. – Он верит в тебя, Пепел.

– Я рад, – зевнув, отозвался Пепел. – Что это за станция? – Пауза в ответе укрепила подозрение Пепла, что насчет планов барона он не заблуждается.

– Новая Ладога. Город такой.

Сонная перебранка на баке, на берег сиганул матросик, ему перекинули канат, и «Маршал Гречин» пришвартовался к новоладожскому причалу. Заскрипел трап. На берег в сопровождении подавленной свиты сходили неудачники первого раунда. Их встречала безлюдная пристань, размазанный по бетонному причалу желтый свет фонарей, роющиеся в мусоре собаки.

Одна группа неудачников отстала. Цыгане сбились в кучу, принялись бурно жестикулировать. Незнакомые слова сдабривались посконным матом, будто булочки изюмом, только гораздо щедрее. Не вызывало сомнений, что там идет разговор повышенной серьезности.

Пепел увидел, как группа внезапно расступилась и ночь окрасилась блеском металла. Потом от группы отделилось двое цыган, они подтащили и столкнули в воду большой темный предмет, который ничем, кроме как человеческим телом, быть не мог. Плеска сброшенного в воду тела на борту теплохода не услышали.

– Редкий случай, – спокойно, словно речь шла о невинном природном явлении вроде радуги, сказал Рокки. – Обычно проигрыши прощают. Видимо, покойник слишком много наобещал. «Я поеду, я поеду, не посылайте других, пошлите меня, уж я не осрамлю табор!» Выходит, осрамил. А кому это понравится, правда?

– Правда, – согласился Пепел. – Пошли, Рокки Небальбоа, в пароходные салоны. Пора готовиться к ночному марафону.

Пошли. Из двери в палубные надстройки навстречу им шагнул цыган с мятым лицом и в мятой одежде, от него мощно разило алкоголем, будто сладкими духами от дешевой шлюхи. Из брючного кармана гуляки высовывалось бутылочное горлышко.

– Братья! – Он раскинул объятия. – Ромы! Великие дни, великие! – Он выхватил из кармана бутылку “каберне”. – Давайте помянем тех братьев, которых нет сейчас с нами! Пусть знают, что мы их помним! – Мятый протянул початую бутылку Сергею. – И ты, русский, выпей со мной, уважь рому!

Студеный сквознячок просочился под рубашку и щекотнул нервы. Пить из неизвестной бутылки и неизвестно с кем в Пепловские планы на вечер не входило.

– Извини, друг, но я всегда сажусь за игровой стол трезвым, – миролюбиво произнес Сергей, рукой отодвигая незнакомца и намереваясь уйти-таки с палубы.

Но цыган не сдвинулся с места, за три глубоких вдоха глаза мятого налились черной кровью и убедительно-картинно выперли из орбит.

– Ты оскорбил меня, гадже! – заорал гуляка на всю палубу, замахиваясь бутылкой. – Сын свиньи! Я убью тебя!

Тогда Рокки, оттеснив Пепла, выдвинулся вперед. И заговорил по-цыгански, показывая то на берег, то на небо, прикладывая то палец к своей груди, то кулак к груди собеседника. Обидчивый незнакомец тоже не безмолствовал. Получалось, что одновременно говорили оба, трещали не умолкая. Пеплу удавалось разобрать знакомые слова: «гадже», «чавэлла», «тэ мэрав», «романы чавэ». Накал разговора нарастал.

Вдоль фальшборта, игриво ведя ладонью по перилам, брела цыганка. У женщин цыганской национальности существует по сути всего три возраста: возраст нераспустившегося бутона, золотая пора и время усыхания. Эта ночная незнакомка принадлежала к среднему из сезонов. Сергей невольно залюбовался.

Красавица неожиданно остановилась, внимательно посмотрела на Пепла. И вдруг, тряхнув черными косами и звякнув монистом, бросилась навстречу.

– А дай, погадаю! – Она захватила руку несколько опешившего Пепла, повернула пойманную кисть ладонью вверх. – Ой, молодой, какая непростая судьба у тебя! Судьба твоя ползет змеей через колючий кустарник. Много настрадался ты, много слез кровавых пролил. Но вижу твою удачу, касатик. Ждет тебя солнечный свет в окнах, звон бокалов и здравицы в твою честь. И велика будет твоя удача, ой, велика! Я буду потом гордиться, что гадала такому большому человеку. А про любовь скажу тебе вот что – бойся женщин с карими глазами. Твое сердце лежит к женщине, рожденной под северной звездой, к женщине со ржаными волосами. Ищи ее.

И ушла за мгновение до того, как Пепел собрался вырвать ладонь. Ушла, то и дело оглядываясь. Навеянный же сквозняком холодок в душе Сергея не растаял.

А Рокки со вспыльчивым цыганом уже пожимали друг другу руки.

– Прости, русский, я тебя обидел. – Вспыльчивый цыган протянул руку и Пеплу. – Держи за обиду!

И он попытался стащить с пальца массивный золотой перстень. Сергей перстень не взял, он предпочел обойти навязчивого участника «джелем-джелем» и попасть, наконец, в коридор, застеленный бордовой ковровой дорожкой и залитый приторно-яичным светом ламп.

– Бывает, – сказал Рокки, ободряюще похлопав Пепла по плечу. – Мы – народ горячий, взрывной.

– Бывает, – типа согласился Сергей. При этом подумав: «Бывает, да только не должно так бывать».

Все, происшедшее на палубе, чересчур походило на дешевый балаган. И не так уж пьян был темпераментный любитель “каберне”, как хотел казаться, больше изображал. Да и эмоции предъявлялись какие-то искусственные. Нормальный цыган, если усмотрел обиду, сразу бы схватился за нож, ну, в крайнем случае, за грудки обидчика. И гадание это иначе как театральщиной в расчете на лоха не назовешь. «Дай погадаю! Касатик!» Еще вставила бы «брильянтовый» и «дальнюю дорогу с бубновыми хлопотами». Будто впервые Пепел имел дело с цыганскими нравами и цыганским гаданием. Но, видимо, кто-то полагал именно так. Полагал, что этого русского можно купить на туфту.

Они разминулись в узком коридоре с двумя усатыми чавэллами: пышные алые гвоздики в петлицах пиджаков, воротники кремовых рубашек, понятно, поверху. Чавэллы спорили.

– Я поднесу, а ты споешь, – убеждал один.

– Нет, давай так, – не соглашался второй, – ты выносишь корзину с цветами и произносишь слово, тут вхожу я и разворачиваю ковер. А потом я спою.

– Какой еще ковер, а?!

– В который завернем. Ты что, хочешь просто так взять и выйти с телевизором? Чтобы все сразу поняли, что у нас за подарок?

Издали доносилась заводная до полной лихости музыка и чьи-то неразборчивые возгласы, усиленные микрофоном.

В случайности Пепел верил лишь тогда, когда других вариантов, как ни крути, не просматривалось. Если представление на палубе – не случайность, то что же? Уж не излюбленный ли цыганский прием закручивали лицедеи на палубе, то есть не отводили ли просто-напросто глаза? Когда одни отвлекают и задерживают, другие в это время... Вот очень бы хотелось вызнать, чем были заняты другие. И что это за падлы такие объявились?

Вполне допустимо, что отводили глаза не конкретно Сергею Ожогову и его цыганскому приятелю Рокки, а просто людям, оказавшимся в то самое время в том самом месте. Потому что где-нибудь поблизости, скажем, за поворотом коридора, происходили некие события, которым противопоказаны любые свидетели. Если все именно так, тогда и голову ломать не над чем. Однако Пепел предпочитал поломать голову, чтоб не сложить ее бесславно.

Может быть, ближайшее окружение химичит? Сын роет под отца, или племянникам почему-то помешал нынешний барон, короче, кому-то из них понадобилось подложить свинью Михаю Бронко с его идеей послать на «джелем-джелем» нецыгана? Ладно, пока следствие по этой версии отложим, очень уж романтическая.

Кому еще может мешать Пепел? Вензель дотянулся шаловливыми ручонками? Вероятность мала, как бледная спирохета. Химичат конкуренты по картам? Бесстрашные конкуренты, надо признать. Ведь на этом празднике цыганского азарта с нарушителями заповедей поступают круто. Верка затеяла нехорошую игру? А ей-то зачем самостоятельная игра?..

Пепел и Рокки вошли в большой салон. А там гуляли. И гуляли вовсю.

Вдоль стен были расставлены столы. Или, лучше сказать, по периметру салона тянулся каре один большой стол. Скатерть, которой он несомненно накрыт, не разглядишь за рядами и когортами блюд, тарелок, ваз, стаканов, рюмок и бутылок. Возникало даже беспокойство за крепость ножек стола – потому что если уж лежит на блюде, скажем, икра, то не просто горой навалена, а сложена вавилонской башней.

Бесконечный стол окружал карточные столы, где на зеленом сукне уже были разложены нераспечатанные колоды и расчерченные под роспись листы бумаги. Между карточными столами и сценой плясали. Какое там – плясали! Слишком рядовое слово для огненного зажига, выдаваемого танцорами. Убойную помесь чардаша с рок-н-роллом вкаблучивали в пол даже старухи и дети. Это больше походило на буйство лесного пожара, чем на танцы.

Не в силах я!

Эти цепи, цепи разорвать! – перемешанные с нотами слова рвались на волю из магнитофона.

На сцене у микрофона дожидалась паузы высокая цыганка жгучей красоты, одетая во все черное. Наверное, вдова какого-то барона, теперь сама ведущая дела табора – эмансипация.

– Хей, ромы! Переведите дух! – Она наконец-то дождалась. – Мы, влахи, знаем, что такое настоящая любовь! И знаем толк в музыке. Наши песни о любви сводят с ума даже глухих! Поэтому, когда станет грустно, сыграй, молодой, песню влахов, а жена тебе споет. Про это и наш подарок молодым. Хей, влахи, несите!

Двое парней внесли на сцену коробку из-под пылесоса. Женщина в черном раскинула картонные лепестки и достала из коробки нечто продолговатое, завернутое в батистовый платок. Развернула платок, бросила батистовый ручей за спину и подняла над головой скрипку.

– Мы дарим вам скрипку самого Страдивари! В России таких всего шесть...

– А Страдивари знает, что его скрипка теперь у нас?! – выкрикнул брюнет с лентой через плечо, стоявший рядом с женихом.

– Ты бы школу сперва закончил, Жора! – рассмеялась цыганка в черном. – Хей, где тут лучший скрипач? Эй, Лухво Бабич, на, опробуй! Сыграй нам так, чтобы пароход закачался!

Тем временем Пепел отыскал взглядом Верку. Та заливалась смехом в компании нескольких кудрявых усачей. Сергей направился в ее сторону, но мысли по-прежнему всецело занимало происшествие на палубе.

Пепел зашел в своих размышлениях с другой стороны. Тупиково гадать, кто закручивает поганку, пока не просечешь, в чем состоит сама поганка. А есть поганка, есть, чтоб не жить! Чутье Сергея Ожогова вопило об этом сильнее ментовской сирены.

Что могли закручивать против Пепла? Готовить устранение? Нет, слишком уж топорная подготовка. Заряжать жучков в каюту? Очень может быть. Но не проще ли зарядить, когда Пепел будет сидеть за столом? Или... Так, уже горячее. Значит, потребовалось сделать что-то именно ПЕРЕД сегодняшней игрой и не позже. Подкинуть? Подкинуть...

– А ты не скучала без меня. – Когда Пепел подошел к Верке, развлекавшие ее кавалеры уже откатились прочь.

Верка была пьяна вдрызг. Щеки полыхали румянцем, глаза блестели черными льдинками. Еще бокал-другой шампанского, и у нее начнут подламываться каблуки. По своей ли охоте она так набралась, или ей в этом помогли? Вообще-то, если Пепла от чего-то отвлекали, то и ее должны были отвлекать от Пепла.

– А ты знаешь, – она обхватила Сергея за талию, прильнула к нему всеми жаркими выступами, – чем цыганская любовь отличается от остальной? А тем же, чем настоящий цветок отличается от засушенного. Наша любовь полноводна и не знает дна. Это катание на огненном коне и стальные цепи. Это незамутненный родник и черная вода в омутах… Ты меня не слушаешь! – Верка обиженно надула губы. – О ком ты думаешь, русский?

– Да вот, думаю, с какой карты сегодня заходить. С семерки червей или дамы треф.

Пока Верка разглагольствовала о любви цыган, Сергей вертел в уме так и этак вариант: кто, куда, зачем и что именно мог подкинуть Сергею Пеплу.

Подкинуть, потом «найти», подняв шум на весь пароход, свести все стрелки на Пепле, и готово. Вор! И не просто вор, а осквернитель лучшего из праздников. Его, чужака, доводы и оправдания выслушивать не станут. И уж точно не простят. Увы, шикарный способ избавить эту землю, тьфу, черт, палубу, от Сереги Пепла. И безопасный для организаторов маскарада. Зачем устранять своими руками, когда за тебя грязную работу выполнят парни в жилетках и лакированных бутсах?

В каюту. А куда еще можно подбросить так, чтобы не оставалось сомнений в виновности Пепла? Разве, потеревшись рядом, аккуратно зарядить карман. Нет, не годится, рискованно и ненадежно. Полезет Пепел за сморкательным платком или за зажигалкой «зиппо» и нашарит «вкладыш».

Что подкинуть? Да что угодно. Хоть медальон красного золота с шеи старикана, который днем схватился на корме с Сашей Володаром. Надо ж такому быть, что старик именно в этот момент попался Пеплу на глаза – медальон болтался на исконном месте. Ну, значит, это будет не медальон.

– Скоро вернусь. – Пепел поцеловал Веронику в щеку. – Забыл в каюте любимого бубнового туза.

Оставив даму сердца, Сергей ловко просочился сквозь вновь пустившихся в пляс под «Дорогой дальнею, да ночкой лунною…» цыган, двигаясь по кратчайшей к стеклянным дверям салона. Он и не мечтал избавиться от Рокки – конечно, тот не сводил глаз с подопечного.

– Эй, куда ты это так припустил?! – Окрик Рокки настиг Сергея в коридоре. – Подожди!

Но некогда было отвлекаться на разговоры с бароновым сынком. Лишь возле каюты Пепел дал себя нагнать.

– Кое-что забыл. А ты стой здесь, не заходи.

– Через десять минут начинается игра. За опоздание снимают с «джелема»! Это самый большой позор, какой можно придумать!

Под заклинания Рокки Пепел вошел в каюту и запер дверь. Побывал здесь кто-то или нет в его отсутствие, Сергей установить не мог. Всяких там волосков на косяке и прочих «сигналок» он не оставлял. Равно как и положение вещей в каюте до микрона не запоминал. На беглый взгляд вроде бы ничего не сдвинуто.

Итак, формулируем задачу: куда подкинуть, чтобы находку однозначно связали с гражданином Пеплом? Чтоб, как говорится, вышло без трактовок. Худо – неизвестно, что за предмет, каковы его габариты. Может, по ментовскому методу поделить хату на квадратики и участок за участком прощупывать-пронюхивать?

– Пепел! – Голос баронова сынка звучал умоляюще. – Мы на грани! Выходи, пошли!

Вот именно поэтому ментовский метод не подходит. Не успеть.

Где? Пепел сосредоточился. "Допустим, я – сука подлая – залетаю в каюту Сереги Пепла, времени в обрез, потому что мои подельники могут Серегу надолго и не задержать, а если меня застукают в каюте, то цацкаться не станут, ножом по горлу и в гальюн по кусочкам. Надо эту хреновину куда-то по быстрому засунуть”...

Вот именно – сунуть. Не отдирать панели, не откручивать потолочный светильник, не сдвигать стол, чтобы запихнуть что-нибудь под ковер. Короче, задача предельно проста – запрятать туда, куда Пепел не полезет накануне игры, если этого Пепла вдруг каким-то лешим занесет в каюту.

При цейтноте возрастает влияние штампов. Какие у нас самые расхожие?

Нужник, бачок. Пепел сразу же проверил тему. Бачок был чист, как душа девственницы.

Постель. Матрас, подушка, одеяло. Ничего не прощупывается.

Сумка Пепла. Сергей вытряхнул содержимое на постель. Мимо.

Шкаф для одежды. Сергей прощупал свои шмотки за две секунды, чуть больше времени ушло на Веркины шмотки.

Ящик для обуви. Пусто.

Холодильник. Пахнуло морозцем, как прежде на палубе. Осмотр много времени не отнял – без результата. Бляха, бедные менты, вот как они мучаются на своих шмонах.

Рокки замолотил в дверь:

– Пепел! Осталось две минуты! Я убью тебя, гадже, клянусь свободой!

«Врет, я хоть на часы не зырю, а прошло пять-шесть минут, не больше», – подумал Пепел. И голосом, полным фальшивой беззаботности, попробовал успокоить баронова сынка:

– Не боись, укладываемся!

После чего Пепел заставил себя забыть о Рокки. Хотя это было и непросто – сын цыганского барона бил в дверь уже ногой и продолжал грозить расправой. Вот-вот на крик подтянутся где-то расслабившиеся племянники.

Думай, Пепел, думай. Необходимо подбросить, но так, чтобы не возникло никаких вариантов. Чтобы нельзя было подумать на кого-то еще, чтобы обвинение падало только на Пепла. Каюту занимают Пепел и Верка, мужчина и женщина... Чтобы никто не подумал на женщину. Например, тяжесть, которую сдвинуть может только мужик. Скажем, тумбу с зеркалом, ее приподнять женщина не осилит.

Не смог ее сдвинуть и Пепел – тумба была привинчена к полу.

Неужели он ошибся в своих выкладках? И ничего другого не остается, кроме как возвращаться в салон и надеяться, что пронесет?

Сдаваться Пепел не привык. Однако время было на исходе. Опоздание на игру перечеркнет даже конечный успех обыска. «Не в силах я эти цепи, цепи разорвать» – мысленно пропел Пепел заразный шлягер.

Рокки неистовствовал по ту сторону каюты. Дверь ходила ходуном под натиском его тела. Будь бароновский отпрыск потяжелее килограммов на пятьдесят, вылетела бы к чертям. А так – пока держала напор. Но еще немного, и Бронко-младший начнет палить в замок. Он не притормозит. Потом попробует вырубить Пепла и приволочь на себе в салон. Выйдет меньше позору, чем если реально опоздать.

Думай, Серега, думай! Что ж еще? Пепел в который уже раз обвел взглядом каюту. Вроде бы и потайных мест всего ничего... Где? Взгляд задержался на холодильнике. Возникло ощущение, что упустил важную деталь... Именно деталь!

Поддон под агрегатом, предназначенный для сбора воды при размораживании холодильника. Если и там нет – тогда все, волевым решением обыск сворачивается, и галопом в салон...

* * *

В недопитой чашке кофе барахталась муха, но хозяин кабинета не нее умышленно не обращал внимания, как бы проводя параллель между мухой и посетительницей и как бы подчеркивая, что не брезглив. Вытоптанный линолеум от грязи казался жирным. Прямо перед Соней на столе возвышался весь в дактилоскопических узорах серый телефон, и уже добрый час по телефону не было ни одного звонка.

– Значит, ваш отец оказался знаком с пришедшими преступниками?

Соня в который раз тяжело вздохнула, отрешенно посмотрела за пропитанные табачным дымом шторы в давненько не мытое окно. Выдержав паузу, Соня ответила, как учил Кудрявцев:

– Я не знаю. Они называли его по имени, он их не называл. Вон, во всех газетах только и пишут, что бандиты заранее следят за своими жертвами. – На лице должна быть задумчивость, в необходимой пропорции смешанная с искренним желанием угодить.

– Что вы из себя дурочку-то, Софья Семеновна, корчите? И ежу понятно, что это было никакое не ограбление. – Капитан привычно строчил дешевой одноразовой ручкой. Его пальцы покрывали похожие на заживающие синяки никотиновые пятна.

В кабинете был и компьютер, снятый со стола и задвинутый в угол. На нем лохматой стопкой пылились какие-то лиловые папки. На обросшем бархатной пылью экране можно было рисовать пальцем. Помещение обширное, но узкое, длинное от двери до зарешеченного окна, и неестественно высокое, метра четыре до потолка, а может быть, и все пять. В углу, у самого окна, большой железный шкаф, выкрашенный коричневой краской небрежно, с потеками.

– Я плохо помню происходившее. Я очень сильно перепугалась.

– Но кто именно стрелял в вашего отца, вы помните? И, кстати, вы составили перечень пропавших вещей?

– Да. – Соня протянула мелко исписанный лист.

– Ого, сколько тут понаписано. А вы говорите, что не ограбление!

– Это мелочи. Гораздо больше сгорело. Да и пожарники «постарались»…

– Софья Семеновна, у следствия крепнет впечатление, что вы не хотите нам помочь. Ведь вы что-то скрываете? – У капитана – редко мигающие прозрачные глаза, русая шевелюра пирожком и маленький, но заметный шрам на верхней губе.

– У меня разболелась голова, можно мне наконец пойти домой?

– А ведь я вам не враг, я на вашей стороне. А начальство требует раскрытия, слишком уж громкое дело. А знаете, что в моей практике случаи, когда родственники заказывают родственников ради наследства, очень даже…

И опять вопросы, вопросы, вопросы…

– Вы, конечно, догадываетесь, что нас интересует?.. Так уж совсем и не догадываетесь?.. Отец вам говорил, на кого отписал завещание?.. Вы знакомы с Семеном Ефимовичем Матушкиным?.. – Так сколько, вы говорите, пропало из квартиры ценных вещей?.. Вам ничего не говорит кличка «Майданный»?.. Часто ли вы сорились со своим отцом?.. Зачем вы утверждаете, что не знакомы с Иваном Андреевичем Мариновичем?.. Что вы можете сказать по поводу деятельности якобы мало знакомого вам Николая Карповича Быстрых?.. Так сколько, вы говорите, пропало из квартиры ценных вещей?.. У вашего отца были недруги?.. Кому выгодна смерть вашего отца?.. Часто ли вы сорились со своим отцом?.. Отец вам говорил, на кого отписал завещание?.. Лично у вас были недруги среди знакомых отца?..

Распахнулась дверь.

– Кешка, извиняй, что от дел отрываю, я проездом на минуточку, пошли – перекурим. – С порога неузнающе глянул майор Кудрявцев на Соню. И широко улыбнулся ведущему дело о насильственной смерти Семена Моисеевича капитану.

– Ладно, Софья Семеновна, на сегодня вы свободны, распишитесь, пожалуйста, здесь, здесь и вот здесь.

Соня, прежде чем расписаться, стала читать составленную бумагу. Муха в кофе сдалась. В одном месте Соня непреклонно вычеркнула капитанскую импровизацию, на что капитан только поморщился. Юрий Витальевич в дверях нетерпеливо притоптывал подошвой и продолжал рассматривать Соню с таким интересом, будто видит впервые.

Соня, получив капитанскую подпись в пропуск, ушла.

– Угостишь «аполлоном», а то…

– …Так жрать хочется, что и переночевать негде. Это дочь антиквара? – когда приятели обосновались пообочь фаянсовой урны в курилке, невзначай поинтересовался майор. Не курить в оставленном кабинете у знакомых имелись уважительные причины.

– Темнит красавица, – выуживая из протянутой Кудрявцевым пачки сигарету, вздохнул капитан. – А дело мутное, ниточек миллион, и за какую ни дергай, скелеты в шкафах трясутся. Ты ж этих антикварщиков, как родню, знаешь, подсказал бы чего?

Здесь они могли говорить откровенно, благо прочие сослуживцы проходили мимо. Чуть мешал стук молотка и визг ножовки – бригада работяг реставрировала милицейский сортир.

– Знать-то знаю, только чего? Стукачи воды в рот набрали, как один, значит, дело не антикварное. Надо бы пошелестеть страницами, чего ты уже накопал, авось что-нибудь и подскажу.

– Не вопрос. Дай огоньку.

– Нет. Сейчас мне некогда. Вот завтра с утра… Кстати, клоун, может, за тебя и покурить? – Юрий Витальевич чиркнул зажигалкой.

– Насчет завтра – заметано. А губы у меня собственные.

Из сортира понесся беззлобный мат, работяги заспорили, что раньше – класть плитку или штукатурить стены?

– А сейчас мне взаимоуслуга нужна. Нужно поднять, что у нас есть на некоего Сергея Ожогова. Только мне по своим каналам не резон. У нас московская проверка – слыхал? Начнут доставать: что, зачем и как? А я пока ничего конкретного не нашел, да, может, и не найду никогда. – Майор и сам считал свои объяснения малоубедительными, но зато был готов платить.

– Без проблем. Кстати, у тебя сотню до получки перехватить можно? – притворно тяжело вздохнул капитан.

– Земную жизнь пройдя до половины, не накопить и на квартиру? – холодно улыбнулся майор. – Без проблем. – И протянул капитану заранее приготовленные в ладони четыре золотые монеты номиналом по 25 рублей со знаком Скорпиона[12]. – А это, – Кудрявцев к взятке присовокупил клочок бумаги, – этапы большого пути Ожогова, чтоб в архивах легче найти. – Майор отпустил окурок в урну. – Ну, я побежал.

– Дай еще сигаретку, а лучше – пару, – виновато улыбнулся капитан. – И не забывай расписку. – Тут же, на подоконнике, капитан написал, выдрав страницу из блокнота: «Я, Иннокентий Иванович Вернидуб, получил от Кудрявцева Юрия Витальевича в долг сто рублей, каковые обязуюсь вернуть в течение месяца». Теперь к взяточнику было не придраться, пусть прямо на этом месте их обоих скрутят парни из Службы внутреннего надзора.

– Держи уж всю пачку, побирушка.

Майор небрежно спрятал расписку, пожал приятелю руку и уверенной походкой двинул к лестнице. Капитан убрал подаренную пачку, жадно трижды затянулся и вслед за майором прогулялся до лестничного пролета. Поздоровался с поднимающимся коллегой:

– Привет семье!

– Красные штаны – два раза «ку»! (Вчера по Первому каналу вечером давали «Кин-дза-дзу»).

Спускаться капитан не стал, а, приподнявшись на цыпочки, заглянул вниз. Он увидел плечо и затылок покидающего дом приятеля и, кажется, остался доволен.

Вернувшись в кабинет, капитан придвинул к себе телефон. Звонил он ни кому иному, как московскому потрошителю майору Горяинову.

– Алло, Инокентий Вернидуб беспокоит. Как вы и предполагали, Кудрявцев у меня появился… Да, четыре золотых… Да, очень интересовался делом и притворился, что дочь убитого не узнает… для отвода глаз попросил меня найти досье на какого-то урку… Завтра!

* * *

Они открыли дверь большого салона, когда патриарха «джелем-джелем» Джафара Матибрагимова вели к сцене, где его уже поджидал один из черножилеточных молодцов. Молодец держал внушительный деревянный молоток, которым патриарх должен ударить в гонг. Отбить начало второго раунда.

– Мы приносим извинение за опоздание. – Запыхавшийся Пепел догнал патриарха у самой сцены, ухватил за рукав халата и виновато заглянул в выцветшие глаза. – Не наша вина.

Хотя формально они, конечно, успели – гонг еще не прозвучал.

Джафар ожег гадже взглядом. Этот взгляд предназначался даже не Пеплу – всем собравшимся давалось понять, что старец очень не в восторге от присутствия нецыганских личностей на празднике цыган. В прежние времена, наверное, с этим делом было строже.

Рокки, который был чернее тучи, демонстративно отступил от Пепла. Дескать, перед вами русский, что с него возьмешь! Мол, я сам не рад, что вынужден сопровождать этого гадже, не по своей воле, мне приказали.

– Тебе еще надо занять свое место, – пробурчал патриарх, начиная величественное восхождение по ступенькам на сцену.

Свое место Пепел нашел без труда – лишь за одним столом недоставало игрока. Сергей опустился на стул под удар гонга. Первым делом Сергей выхлестал залпом бутылку минералки. Потом вытер пот. Не последний пот на сегодня он вытер, выступит еще. Сергей знал, что впереди всех пассажиров и его лично ждут неслабые события. Всем событиям события.

А пока началась игра. Во втором раунде за игровыми столами сидели по трое. Две «тридцатки», оба раза из-за стола победителем встанет один. Каждый игрок по очереди осмотрел нераспечатанную колоду, претензий не появилось.

Колоду вскрыл игрок справа, отбросил джокеров и шестерки в сторону и, рисуясь, начал тасовать то продольной, то поперечной врезкой – дешевый понт, поскольку все равно полагалось сдвигать выложенную из рук колоду. Картинки колоды Сергею были знакомы – «Белый Палех», сувенирные карты с лаковым покрытием, 58х90 мм, Ленинградский комбинат цветной печати, артикул 2619-р. Жаль, рубашка не полосатая, Пепел бы ее вызубрил с третьей сдачи и знал бы и прикуп, и кому что привалило.

Выкинули на туза, колода осталась у противника справа. Когда пошла первая сдача, грянули скрипки, гитары и бубны. И больше не умолкали. Такой вот экстремальный преферанс. «В шумном балагане…» – мысленно напел Сергей.

Сергею пришли дама и семерка в трефе, четыре верхних в бубнах и туз, король, валет, девять в черве.

– Раз.

– Мизер, – еще раскладывая в руке карты по мастям, поторопился объявить сосед слева.

– Пас.

– Пас.

Сергею тут же вспомнился анекдот: "Вовочка приходит в школу с фингалом и объясняет: "Я готовлю уроки, а папа с друзьями играет в преф. Я: «Папа, который час»?. Папа: «Девять!» Приятели: «Пас», «Пас»…

Объявивший мизер снесся, Пепел с напарником легли. У того были туз, дама, десять, восемь по пике, валет, десятка и девятка по трефе и десять, девять, восемь по бубне. Понятно, что мизерящийся, если не контуженный, снес трефовых туза с королем.

Единственная ловленная масть на руках объявившего мизер была трефа, передача хода не требовалась, да и не было мастей для передачи. Сергей зашел по очереди с червовых туза и короля. Объявивший слил червовые десятку и восьмерку, оставляя себе червовый перехват. Третий снес две трефы.

– Две в гору, – предложил Сергей, – в червового валета я заходить не собираюсь.

– Пусть покажет, что не снес даму червей, тогда я тоже согласен на две, – выставил условие третий.

– Я ловлю, я – решаю, – отмахнулся Сергей.

Мизерящийся беззвучно пошевелил губами, прикидывая возможные ходы так и эдак, и нехотя кивнул, дескать, согласен на две в гору.

Всю первую раздачу и игру Сергей нервно ерзал, бдительно высматривая, откуда зрители могут сечь его расклады. Наконец выбрал наиболее «заградительную» позу, в ней и застыл.

Когда после очередного урагана из музыки и танца образовалась пауза, под спокойный перебор струн со сцены зазвучал голос следующего из гостей:

– Кишиневцы радуются вместе с семьями, решившими смешать свою кровь. Пусть ваша новая кровь будет хмельной и терпкой, как вино! А вино, которое дарят вам кишиневцы, не даст этой крови разжижаться. В этом деревянном ящике не только бутылки с вином, ромалы. Это еще и выбор между наслаждениями. Вино коллекционное, столетней выдержки, и, черт возьми, каждая из шести бутылок будет украшением любого из винных аукционов. Можно выпить эту бутылку, когда родится первенец, а можно превратить ее в «мерседес». Можно разбить во время ссоры, а можно обменять на жеребца чистых кровей. Можно расплатиться бутылкой с русскими за дрова, а можно продать на аукционе и купить акции «Лукойла».

На очередной раздаче Сергею пришли пиковые туз, король и семь, трефовые туз, дама, десять, семь, бубновые дама, десять, семь.

– Пас, – решили справа.

– Раз, – решил Сергей, хотя распасы его не очень пугали.

– Пас, – осторожно откликнулись слева.

Прикуп принес Пеплу бубнового туза и червовую семерку. Сергей снес пиковую и червовую семерки, и не со своим ходом объявил шесть бубен. Оба противника завистовали.

Правый зашел червой, сокращая козыри разыгрывающего. Пепел забрал и пожертвовал туза пик. После второго хода в черву он отобрал бубнового туза и отдал короля пик на последнего козыря правой руки. Еще один ход в черву выбил у Пепла последнего козыря, но и прервал коммуникации между руками вистующих. Теперь Сергей впустил правого игрока по даме треф. Тому осталось только добрать черву, получая на нее четвертую и последнюю взятку. Вся старшая пика вистунов осталась неразыгранной. Своя игра.

Сейчас Сергей меньше косил по сторонам, зато пристально изучал жесты противников. С удовольствием отметил, что перед игрой участников обязали снять перстни, дабы не накрапить колоду шипованной гайкой, не углядеть отражение в шлифованном металле. Тем временем новый даритель оккупировал микрофон. И игроки при желании могли отвлечься на следующие речи:

– Поклон от всех крымов. Молодоженам желаем, чтоб из одних ваших детей получился целый табор. Этот табор отныне сможет всегда найти стоянку под Бердянском, потому что у меня в руках конверт, а в конверте...

Не дотерпев, грянули бубны и гитары, заглушили тайну конверта.

Пусть был на сто процентов уверен, что из-за спины не суют нос в карты и не шлют противникам закодированных «маяков», Сергей, держа карты, упорно делал ладонью окошко и добросовестно учитывал, куда шастают взгляды соперников. Меж тем до закрытия оставалась банальная шестерная. Пепел же задумал с шиком завершить игрой покрупнее, чтобы и чуточку списать с горы, хотя и так лидировал, опутав соперников вистами и залив по пол пули.

– Эй, ромалы, проводим молодых!

Большой салон задрожал от криков, пронзительного свиста и рукоплесканий. Даже игроки отвлекались от партий, чтобы поддержать молодых.

У Сергея были туз, король, дама, девять, восемь по пике, туз, король по бубне и туз, король, дама, валет, десять по трефам. Ход под Сергея, но, снеся обе бубны, Пепел отважно объявил девятерную…

Возле окна в кресле отдыхала, иногда прикемаривая, Верка. Она поднялась, заметно пошатываясь, подошла к Пеплу. Наклонилась, обдав духами и вином. Объяснила:

– Пошли выводить честь невесты.

Пепел кивнул. Этот цыганский обычай он знал. Впрочем, обычай общемировой, но сохранившийся лишь у некоторых упертых в обычаях народов. Например, у ромал.

Простыню, как раньше делали, выносить на показ гостям, конечно, не станут. Простыню будут смотреть эксперты, потом они же удостоверят честность невесты. Эксперты – отец и мать жениха, какие-то старухи – вышли в стеклянные двери салона следом за молодыми. Они вернутся в зал и объявят результат. Если результат плохой, то и свадьба закончится плохо. Для невесты и ее родни.

Пепел сменил стол и партнеров. Первая сдача в новой «тридцатке» выпала ему. Колода – карты «Княжеские», артикул 7с80-02424448, автор С. Спиров, художник Б. Аджиев, дизайн Е. Шиляев. Сергей забрал две бубны, две трефы и вышел с дамы пиковой. На ответный ход с пики сбросил семерку треф. Вистующие оказались вынуждены играть с червы и наиграли седьмую взятку.

Радостные крики гостей и салют пробками от шампанского возвестили о возвращении экспертов с доброй вестью – невеста честна. Тут же по салону пошли крючконосые шамкающие старухи с подносами. На широких блестящих черным лаком и расписанных ало-оранжевыми яблоками плоскостях вырастали горы скомканных купюр, украшений, часов, мобильников, туго набитых кошельков; бросили даже пистолет. Переполненные подносы относили к эстраде и ставили на край сцены, здесь брали новые подносы и продолжали обход гостей.

Верка снова наклонилась к Пеплу. Она из каких-то неясных побуждений взвалила на себя комментаторскую ношу:

– Сейчас свой подарок сделает Джафар. Считается – главный подарок вечера.

Однако шло время, продолжалась игра, а Джафар с подарком все чего-то медлил. Зато вокруг Джафара у сцены поднялась суета. Закончилось все рыком в микрофон:

– Тихо!

Раздухарившихся музыкантов и танцоров окриком не остановишь. Их заставил замолчать выстрел в потолок.

Окутанные пороховым дымом гости недоуменно оглядывались, кто-то выхватывал оружие. Кружившиеся юбки опали и свернулись в поникшие бутоны. Некоторые игроки повскакивали со своих мест. У кого-то карты были брошены на стол, у кого-то полетели на пол.

– Братья! Замолчите! Сейчас будет говорить дадо Джафар! – объявил тот, кто стрелял.

Патриах «джелема» поднялся из кресла, где сидел уже с минуту, опустив руки и голову на трость. Тяжелой походкой древнего старца прошаркал к микрофону. Оглядел зал слезящимися глазами. Последние звуки затихли в салоне.

– Не думал, что доживу до такого. – Тихий голос Джафара пронесся по залу. – Никогда... С шестьдесят первого года! Воровство на «джелем-джелем»!

Тут повскакивали с мест и те, кто еще не успел сделать этого.

– Тихо!

– Объясни им, Борис, – вялым мановением руки Джафар вызвал вперед одного из парней в жилетках. Казалось, больше ничего старик сказать не в силах. Патриарх «джелема» все той же шаркающей походкой отошел от микрофона и без сил рухнул в кресло.

Борис еще раз вынужден был призвать к тишине, лишь потом поднял над головой деревянный ящичек, видом и размерами похожий на сигарный.

– Вот в этой коробке лежал подарок. Коробка хранилась в каюте дадо Джафара. Коробка пуста.

Борис откинул крышку ящика и показал залу пустое нутро, обитое бархатом.

Не скоро улеглось волнение, вызванное этой демонстрацией. Кто-то разбил бокал, какая-то женщина взвыла и запричитала, кто-то размахивал ножом, и никто не молчал. Членораздельные выкрики сводились к такому набору:

– Вор здесь! На пароходе! Никуда не мог деться! Перерыть! Что там было? Что искать? Да, правда, что искать?

– Скажи им, Борис, – разрешил осунувшийся и, казалось, за последние минуты пуще поседевший Джафар.

Борис сказал:

– Мобильный телефон из золота. Алмазные кнопки. Стоимостью в двадцать тысяч долларов.

– Обыскать всех! Перерыть пароход! – закричал невдалеке от Пепла старик, участник стычки на корме.

– Я хочу сказать! Я хочу сказать! – К сцене пробился молодой цыган, ловко вскочил на эстраду, поднял руки, призывая к тишине. Тишина тут же наступила.

– Рома этого сделать не мог, – сказал молодой цыган. – Каждый наш с детства мечтает о «джелеме» и предать его не сможет. А главное, наш понимает, что про его преступление рано или поздно узнают свои. И свои не простят. Поэтому мы зря говорим о позоре для «джелем-джелем». Если виноват чужак, то это позор не наш, а чужаков.

Пепел был одним из немногих, кто не вскакивал, не кричал и не размахивал руками и оружием. Он сидел, потягивая минералку, и ждал, когда придет его очередь.

И пришла. До этого никто не обращал внимания на игрока славянской внешности, но после слов о чужаках Сергей тут же попал под лазерные лучи цыганских взглядов. А еще Пепел не сомневался, что сейчас кто-то обязательно вспомнит про его опоздание.

Вспомнил тот самый мятый персонаж, который не выпускал Сергея с палубы, навязывая выпивку на брудершафт. Случайного совпадения Пепел в этом не усмотрел.

– Чужак опоздал на игру! – закричал из толпы «засланный казачок». – Почему он опоздал? Спросим его! Не потому ли, что прятал ворованное?

Рокки и племянники барона взяли Сергея в кольцо. Вовремя взяли. Потому что к столу Пепла рванулись злые лица и решительные тела. Рокки и племянники повыхватывали ножи.

– Кто сунется, будем резать! – предупредил Бронко-младший.

В ответ раздавалось:

– Отойди, парень! Кого защищаешь! Мы вытянем из него правду! Уйди, не позорь табор!

Еще один раз выстрелили со сцены в потолок. Не помогло. Борису понадобился третий выстрел.

– Дадо Джафар говорит, пусть скажет чужак.

Пепел поднялся:

– Я могу сказать только одно. Я честный игрок, я здесь для того, чтобы побеждать за карточным столом, и ни для чего более. И, кстати, если уж что-то ненавижу по-настоящему, так это крысятничество и крысятников.

– Обыскать! Проверить каюту! – опять завопил «засланный казачок».

– Разрешим им, дадо?! – поддержал «казачка» Борис.

Патриарх «джелема» подманил пальцем Бориса и что-то нашептал ему. Борис вернулся к микрофону:

– Дадо Джафар сказал, чтобы я обыскал чужака. Затем мы пойдем в его каюту, с нами пойдет Рокки Бронко, а чужак останется на своем месте.

Охлопывание и копание в карманах Пепла, разумеется, ничего не дало. Тогда из салона на обыск каюты Сергея Ожогова отправилась горящая праведным гневом делегация.

– Скажи мне честно, – перед уходом делегации склонился к Пеплу Рокки Бронко, – ты виноват или нет, я должен знать. Если ты ни при чем, я не дам им тебя тронуть.

– Неужели ты мог подумать, друг мой Рокки, что я позарюсь на какой-то сраный телефон?

И делегация ушла.

Тягостное молчание с шушуканьем разбившихся на группы цыган, с недобрыми взглядами в сторону Пепла длилось недолго. Цыгане и есть цыгане. Сначала одна гитара заиграла печальную мелодию о том, что «Не ходи на тот, конец, не гуляй с ворами…», ее поддержала вторая гитара. Темп все убыстрялся, вступили скрипки, довели ритм до плясового, и вот уже салон сотрясается под грохот каблуков. Большинство гостей праздника про Пепла забыли.

События развивались по сценарию, который Пепел просчитал прежде, только сел за карточный стол. Поэтому Сергей не нервничал, кусая ногти, а кропотливо следил за людьми, вычисляя затеявших подставу врагов.

Он уже учел, с кем обменялся взглядами тот самый «засланный казачок», что разыгрывал на палубе идиотский пьяный спектакль. И Пепел уже знал, к какому клану принадлежал молодой цыган, первым закричавший про «работу чужака». Да и некоторые другие мелочи не прошли мимо Пепла. Картина вырисовывалась.

Наконец вернулась делегация. С разным выражением на лицах депутатов. Обыск в каюте, понятное дело, ничего не дал. Проворно сориентировавшись в ситуации, «засланный казачок» тут же завопил вновь:

– Хитрый русский спрятал где-то на корабле!

И его неожиданно поддержал... сам Пепел.

– Он прав! В том, что «где-то на корабле»! Я тут и сам кое о чем подумал.

Сергея заглушил возмущенный рев. Его смысл сводился к одному – «не лезь, не вмешивайся, русский, тебя пока не режут, сиди и радуйся».

Но Пепел не отступался.

– Пусть скажет, – наконец смилостивился патриарх Джафар.

Пепел прошел к сцене.

– Я сперва спрошу уважаемого дадо Джафара. Был ли подключен мобильник?

– Да.

– Значит, у него есть номер. Тогда не скажет ли мне его уважаемый дадо Джафар?..

– Зачем он тебе, русский?

– Мы наберем номер, разойдемся по теплоходу и станем слушать.

– Ты думаешь, что похититель так глуп, что не отключил телефон?

– Он тянет время, он выгораживает себя! – закричал молодой цыган-провокатор.

– Немало я встречал и глупых щипачей, – говорил Пепел, глядя только на Джафара. – Мы просто испробуем эту возможность. Нет, так нет.

– Хорошо, – пожал плечами Джафар. – Номер состоит из одних семерок. – И, как настоящий цыган, не смог не добавить: – За это пришлось заплатить отдельно. Это очень дорогой номер.

Одновременно набирать номер стало ползала – конечно, никто не смог дозвониться.

– Перестаньте! – крикнул Джафар. – Набери ты, Борис.

Подручный патриарха достал из кармана свой мобильник. Его жестом остановил Джафар.

– Но прежде я вот что тебе скажу, гадже. – Патриарх смотрел на Пепла. – Цыгане перенимают веру тех народов, среди которых живут. Многие считали это цыганской хитростью. Нет, русский, это цыганская мудрость. Например, мы, мугати самарканди, переняли веру в аллаха. А по законам шариата вору отрубают руку. Не знаю, по какому закону будут судить вора. Я думаю, ЕМУ есть смысл надеяться на шариат. Ведь отрубают всего руку.

Пепел ничего не ответил на эту грозную речь. Он просто дождался, когда Борис наберет положенные семь семерок.

В притихшем салоне отчетливо зазвучала электронная мелодия, в которой можно было узнать один из хитов «Джипси Кингз». (Чего ж ей не зазвучать, когда Пепел собственноручно включил отключенный мобильник.) Доносилась мелодия откуда-то со сцены.

Патриарх Джафар сунул руку в халат. Вытащил из бокового кармана продолговатый предмет, вгляделся в него, наморщил брови. Потом показал залу мобильный телефон, отделанный золотом и заманчиво бликующий брильянтами. (Пепел слышал про такие эксклюзивные штуки. Собирают вручную где-то в Голландии, всяких прибабахов немеряно, не только снаружи, но и внутри сплошные золото и платина. Слышать-то слышал, но в руках подержал такую хреновину сегодня впервые).

– Дадо... – вытаращив глаза, пробормотал Борис. – Выходит, ты сам сунул и забыл...

Он не стал продолжать. Иначе пришлось бы обвинить патриарха в маразме. Видимо, и сам патриарх подумал о том же – если он начнет нудно вызнавать, как очутился в кармане халата сотовый, все подумают, что старик просто спасает лицо. Патриах молча отдал подарок отцу жениха и стукнул тростью об пол:

– Продолжаем игру!

Пепел получил толчок в плечо. Это был Рокки:

– Я верил в тебя! А им я этого так не оставлю! Они мне заплатят за оскорбление семьи! – И уже шепотом: – Наш отец «джелема», похоже, уже того... – И Рокки выразительно присвистнул.

О том же, о старческих недомоганиях, наверное, шушукались в салоне и остальные. Пепел не стал никого разуверять. Хотя мог бы. Пепел мог бы посоперничать с самим Эркюлем Пуаро. Вывести на чистую воду преступников, объяснить мотивы их подлючести, расписать, как они все обстряпали, и растолковать ход своих рассуждений. Но тогда пришлось бы не только рассказывать, как стоящий фантастических денег телефон попал в каюту Пепла, но и про то, что и в карман халата его подсунул сам Пепел. А это, несомненно, вызвало бы, как пишут в газетах, неоднозначные отклики.

Главное – Пепел установил для самого себя главную гниду. Кто-то из подручных гниды выкрал телефон у старичка Джафара из каюты. Именно эта главная гнида подписала одного цыгана и одну цыганку задержать Пепла как можно дольше на палубе, пока кто-то третий в каюте Пепла закладывал телефончик в поддон холодильника. Где его бы и обнаружила делегация шмонателей, и тогда только вмешательство высших сил спасло бы Серегу Ожогова от цыганского суда Линча. И плавать бы ему сейчас с рыбами, да с раками разговаривать, не будь он таким тертым, умным, осторожным.

Пепел вычислил главную гниду. Он думал на длинные руки Вензеля, на происки детей барона Бронко, но все оказалось и проще, и неожиданней.

Саша Володар, может, что-то и до вчерашнего вечера слышал о Пепле. Однако за игровым столом судьба их свела впервые только вчера. И Саша понял, что этот русский – крайне умелый, а значит, крайне опасный игрок. Сам Володар играл весьма прилично и, видимо, всерьез рассчитывал взять главный приз. И, углядев перед собой реального конкурента, решил убрать конкурента задолго до финала. Надо признать, комбинация была задумана им неплохо, чувствуется голова хорошего преферансиста. Но эту раздачу Саша Володар все-таки проиграл...

А за своим столом Пепел пер к выигрышу.

Глава 8. Ставим крестик

…Использование лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, своих полномочий вопреки законным интересам этой организации и в целях извлечения выгод и преимуществ для себя или других лиц либо нанесения вреда другим лицам, если это деяние повлекло причинение существенного вреда правам и законным интересам граждан или организаций либо охраняемым законом интересам общества или государства, – наказывается штрафом в размере от двухсот до пятисот минимальных размеров оплаты труда… либо арестом на срок от трех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до трех лет… (Статья 201 УК РФ)

– Погоди, что-то у меня в башке все кувырком, давай сначала, – хмуро проворчал майор.

– По-моему, все просто, – почти обиженно пожал плечами капитан. – Вот протокол осмотра места преступления. Тело находилось… тыры-пыры, восемь дыр, медицинское заключение – кожный покров на девяносто процентов обгорел… Характер внутренних повреждений свидетельствует, что потерпевший подвергался… Баллистическая экспертиза полагает, что выстрел был произведен сверху вниз под наклоном порядка сорок градусов, иными словами, в лежащего… Кстати, в протоколе осмотра места преступления есть интересная фишка: перед смертью потерпевший произвел один звонок со стационарного телефона…

– Кому, установили?

– Ты что, впервые замужем? На этих телефонных станциях такой бардак, что мама не горюй.

– Я бы приложил все усилия, чтобы установить, – поскреб затылок майор Кудрявцев. – Последний звонок перед смертью, это как исповедь. Хотя, там ведь полк пожарников прогарцевал, могли чего зацепить, обрушить. Может, и не было лебединой песни по телефону? Может, сам покойничек в агонии шнур этак простенько дернул?

– Может, и дернул. Давай не заморачиваться. Вот опросы свидетелей, то есть, соседей. Не видел, не слышал, никого не трогал, не привлекался.

– Под копирку написаны? – Юрий Витальевич хотел наклониться ближе к бумагам, но для этого пришлось бы водружать локти на грязнющий, весь в каких-то крошках и липких следах стаканов, капитанский стол. И майор побрезговал. Был майор одет в светлый, не дешевый, льняной костюм – жалко.

– Да нет, вроде. Участковый – молодой и старательный. Прочесал на совесть.

– А это что?

– Это уже опрос реального свидетеля. То есть тоже потерпевшей, но оставшейся в живых. То есть свидетеля. ПОКА. Дочка нашего Семена Моисеевича. Еще та краля. То ли она кем-то зашугана, то ли конкретно – истеричка, тургеневская барышня, чуть что, и в отключку. Шиш с маслом что толковое запомнила. Думаю добровольно-принудительно направить гражданочку на психиатрическую экспертизу.

– Ты, вообще-то, поосторожней, дров не наломай, как приятель советую. Это ж круг антикваров, одна почти семья, и народ интеллигентный. У каждого второго знакомые журналисты, а тем только дай наводочку. Вмиг твои следственные методы по «Комсомольским правдам» и «Новостям Петербурга» так распишут, что будешь счастлив по неполному служебному несоответствию из органов отчислиться.

– Ты считаешь?

– Я с этой антикварной сворой не первый десяток лет прею, здесь свои нюансы. – Майор посчитал, что достаточно напряг капитана, и тот больше к Соне не сунется. Для решения этой тактической задачи и появился майор в капитанском «офисе» – помочь «по-шефски» капитану в пыхтении над глухарем. Ради Сони и, не будем забывать, ради подробностей прежней жизни Сереги Ожогова, запрашивать которые через свое Управление в рамках московского шмона Кудрявцеву было не с руки.

– Ладно, отложим психиатрию на десерт. Все равно мне кажется, что красавица при делах.

– А она – красавица? – Нет, к сожалению майора, не успокоился капитан, и Кудрявцев начал изобретать добавочные аргументы, чтобы убойник отступился от дочки покойного антиквара.

– Ты ж ее у меня за столом видел, когда заглядывал.

– Надо было внимательней присмотреться.

– Думаю, еще насмотришься.

– Э, нет, я пришел тебе подсобить факультативно. А глухарей таких и у меня полный сейф. Так что, чем могу – помогу, но тонуть в твоем расследовании не собираюсь.

Оба невольно посмотрели на притулившийся в углу «мойдодыром из маминой, из спальни» небрежно, с потеками, выкрашенный грязно-коричневой краской внушительный сейф. Даже не сейф, а железный шкаф.

– С миру по нитке.

– С миру по Шнитке, получаются виртуозы Московского вокзала.

– Не понял.

– Проехали. А это что за бумажка? Кстати, ты б чайку заварил.

– Коллеги повадились и все пакетики расхитили. «И по камешку, по кирпичику растащили любимый завод». Давай лучше закурим.

– Мои?

– Нет, давай пойдем к генералу стрелять.

– Все-таки ты – клоун. – Юрий Витальевич небрежно бросил на стол мятую пачку «Аполлона».

Закурили. Капитан отодвинул подальше в сторону путешествующую по столу уже неделю чашку с недопитым кофе и утопшей мухой, и придвинул пепельницу с намертво въевшейся в стекло сажей.

– Так что это за серьезная бумага? – помяв виски и выпустив расплывчатое колечко дыма, небрежно поинтересовался Кудрявцев. – Э, да тут не одна бумага, а целая тетрадочка.

– Это как бы сборная характеристика на покойника. Я послал стажеров опросить твой антикварный народ, и интересная картина получается. Покойник был морально неустойчив, это – мягко говоря. Не в смысле извращений, наркоты или женского пола. Подлец он был законченный.

Дым сигарет всплывал к неестественно высокому потолку, а потом струился прочь, сквозь зарешеченное окно.

– Интересно. – Майор стал небрежно шелестеть страницами, – О, у тебя тут и Иван Андреевич Маринович, и Николай Карпович Быстрых, и Михаил Ильич. Знакомые все лица. Глубоко копаешь.

– Не брезгую. – Тихой радостью от похвалы засветилось лицо капитана, и шрам на губе проступил отчетливей. – Ты вчитайся!

– Да я и так все знаю, все эти помои. Увы, это даже правда, не очень ладили с жертвой серьезные антикварные люди. Так не очень, что даже незнакомым стажерам в серых шинелях не погнушались обиды излить. Ты, конечно, торопишься сделать из этого выводы?

– Они сами напрашиваются. Об этом я и хотел с тобой посоветоваться. А если убийство – месть?

Майор поморщился, будто в зубе застряла рыбья косточка:

– Не тот контингент. Подставить с новоделом – да. Кинуть на сделке – да. Развести с фальшаком – почетное дело. Но мокруха…

– Нет, ты глянь, как аккуратно все складывается. Это не ограбление – по показаниям дочери пропала сплошная дребедень. Я ведь потом нажал на пожарников, и один раскололся, что молодцы в камине отковыряли тайничок с царскими золотыми червонцами. Уговорил сдать добровольно, без возбуждения уголовки. Даже банальные закладки под подоконником и в стенах никто из непрошенных гостей не искал. Далее – покойник подлец, то есть врагов нажить успел. Так что я имею две рабочих версии – месть, или добыча информации – жмурика, похоже, добросовестно пытали, или кому-то серьезному дорогу перешел.

– Это уже три.

– Не понял?

– Это уже три версии.

– А я разве сказал «две»?

– Проехали. И ты хочешь, чтобы я опытным пальцем ткнул в наиболее перспективную?

– Хочу, – честно признался капитан и вытянул из майоровой пачки следующую сигарету. – Ты ведь тоже краем бока знал покойника.

– Ладно. – Глаза майора стали свинцовыми. – Можешь не мыкаться вокруг да около, как шелудивая лиса. Ты прав, я был знаком с Семеном Моисеевичем, и, поскольку это ему уже не повредит, выдам тебе профессиональную тайну. Это был мой стукач. Ты доволен? Но, подчеркиваю, если бы среди его сигналов промелькнул хоть один, который помог бы взять след, я бы не промолчал. Ты меня понял?!

– Ну, что ты встаешь в позу оскорбленного верблюда. Я же все понимаю. Спасибо и за это. А все-таки, как насчет версий?

Майор внешне успокоился. Листнул документы дальше:

– А тут почему страницы пропущены?

– Ну, самый шапочный портрет непрошенных гостей мы кое-как собрали и сейчас на компьютере прототипы ищем. Просто место под них оставлено.

– Тогда откуда знаешь, сколько прототипов подшивать? Темнишь, – кисло ухмыльнулся майор. – А насчет версий что я тебе могу сказать? Мало данных, все может быть.

– Есть еще косвенные данные, что в деле замешан некий оморозок Пиночет…

– Что за данные?

– Из оперативных источников: Вензель охотится за Эрмитажными списками.

– Эрмитажные списки – это легенда.

– Может, и легенда, – хитро ощерился капитан, – но это не мешает Вензелю за ними охотиться.

– Ладно, охотится, и?.. При чем тут Эрмитажные списки?

– Антикварный мир же рядом. Редко какой сильный коллекционер не мечтает эти списки откопать, плюя, что за ними смерть по следу бродит. Кто-то где-то что-то слышал… Да и бандитский мир не дремлет, пресловутый Михаил Хазаров тоже имел к ним интерес.

– Тот самый?[13]

– Он. Вензель, конечно, не сам, а бильярдным карамболем через сестрорецких бойцов отправил к Хазарову ходока за объявившимся свидетелем по спискам. А гонец по дороге сгинул, у Хазарова не проявился и назад не вернулся. Со свидетелем – погоняло «Храм» – вообще мутная история, растворился буквально в воздухе. И прошел слушок, что схоронил сестрорецкого ходока именно Пиночет. Подстерег на тропинке каки Соловей Разбойник.

– Не «каки», а «аки».

– И так хорошо.

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. Я б тебе дружески советовал забыть все эти слухи и шепоты.

– Не перебивай зря. А далее есть мнение, что слушок про Пиночета, дескать, это он сестрорецкого братана Ртуть чик по горлу и в колодец, распускал, кто бы ты думал? Наш Семен Моисеевич…

– Бред!

– Бред, не бред, а мнение есть. Кстати, гляжу, ты мобильник, – капитан завистливо кивнул на майорский «Сименс», – перестал в поясном чехле носить.

– Очень бы советовал растереть и забыть. Даже если что-то такое маячит на самом деле, не по зубам проблема. Твое дело – щипачей, да карманников, пописавших друг дружке рожи бритвами, строить и бытовухи раскрывать. А тут… – Майор невольно нащупал болтающийся на шнурке, почти заменяющий галстук, сотовый телефон. – Сейчас все карманники переориентировались с бумажников и кошельков на мобильники, с пояса мигом тырят. А я частенько вынужден пользоваться услугами общественного транспорта. Шнурок надежнее.

– Симпатичная веревочка, где купил?

– Да у любого метро.

– Мне цвет прикинулся, сиреневенький.

– У метро «Елизаровская» на выходе есть ларек. Но у тебя и мобилы-то нет.

– Будет.

– Пойду, отолью, и другие версии прошерстим поподробней. – Майор тяжело встал с шаткого, вот-вот наступит кирдык, стула и покинул кабинет. Капитан тут же ухватился за испещренную дактилоскопическими узорами телефонную трубку.

– Это я. Ситуация под контролем. Он очень задергался, когда я начал развивать темы про личную месть и перевод стрелок… Про тайник с червонцами пропустил мимо ушей… Пробел в нумерации страниц заметил и, кажется, что то заподозрил… А на это очень советовал, «по дружески» советовал забыть… Подначивал, что я на собственную мобилу не заработал. Хвастался своей, на сиреневеньком шнурке носит, в вестибюле «Елизаровской» купил, подонок… Нет, продолжаем, сейчас вернется… Окурок?.. И вам того же.

Потом капитан, хотя и не был брезглив, обнаружившимся в ящике стола пинцетом разгреб в пепельнице свои безжалостно раздавленные окурки и поймал аккуратный окурок майора. Этот трофей нырнул в полиэтиленовый пакетик и спрятался в ящике стола. Когда майор вернулся, капитан вытягивал из оставленной пачки последнюю сигарету.

– Кстати, пока не забыл. – Юрий Витальевич тяжело плюхнулся на стул. – Я тебя просил материалы на одного паренька поискать. Пепел, он же Сергей Ожогов. – Майор тоже потянулся к пачке и нашел ее пустой. – Нет, ты все-таки курить чужие – большой акробат.

– Давно готовы. – Капитан из стола выудил дискету с чирканной-перечирканной наклейкой и положил на место отправившейся в пепельницу пачки. – И все-таки, как считаешь, личная месть или перевод стрелок?

* * *

В пять минут седьмого вечера по двери, охраняющей самую заповедную территорию острова Кижи, настырно заходил кулак. За бревенчатой оградой, наверное, вздрогнуло крестами и куполами знаменитое «русское деревянное зодчество»: собор, церквушка, колокольня и всякие там прочие постройки и пристройки. Ведь оно, зодчество, привыкло к боголепной тишине.

Дверь деревянного КПП открылась незамедлительно. В проеме нарисовалась фигура, мало совместимая с древнерусским духом здешних мест: иссиня-черные волосы, смуглая кожа инородца, нахально-пестрая рубаха навыпуск и надетая поверх жилетка. Особым вызовом смотрелись самоварно надраенные лакированные штиблеты, попирающие ветхий порог. Так и хотелось возопить: «Где вы, русые и синеглазые, с носами картошкой, в льняных косоворотках, опоясанных витым шнуром, где вы, в лаптях и онучах? Куда ты подевалась, Русь, и куда идешь... вернее, камо грядеши?»

– Я там свой зонтик забыл, – надменно сказал гражданин в панаме. Тот, что молотил в дверь. Сказал и попытался пройти внутрь.

– Закрыто, – отрезал инородец и попытался дверь захлопнуть.

Не получилось ни у одного, ни у другого. Первому загородили дорогу, второму помешала выставленная нога.

– Да только что было открыто! Я из экскурсии! Мы же только что отсюда! – заверещал гражданин в панамке.

– Нельзя. – По всему было видно, что инородец примеривается, куда больней ударить докучливого экскурсанта.

– Я быстро! Туда и обратно! – Учуяв настроение противной стороны, экскурсант заговорил торопливо и заискивающе. – Когда фотографировал иконостас, положил зонтик на скамейку. Одна минута. Заскочить и взять.

– В храме фотографировать запрещено, – нашелся вдруг страж.

– Хотите – пленку засвечу. Но зонтик верните, – секунду подумав, предложил забывчивый.

– Какой у тебя зонтик? – чуть подобрел смуглявый.

– Складной.

– Дорогой?

– Обыкновенный.

– Ну, сколько он стоит?

– Да я знаю что ли?! Жена покупала. Такой хай поднимет…

– Сколько стоят такие зонтики, Леха? – обернувшись, спросил у кого-то инородец.

– Рублей сто, – ответил этот кто-то.

– На, держи! Купишь себе три зонтика. И давай – живей догоняй свою экскурсию.

Звякнув петлями, дверь захлопнулась. Офонаревший экскурсант, сжимая три сотеных в кулаке, отошел от КПП. Оглянулся. Вскинув голову, посмотрел на собор, залитый утомленным солнцем и утыканный чешуйчатыми луковками с крестами. Снизу похожий на пень, густо обсиженный опятами.

– Суки черномазые, нигде покоя нет, – процедил он зло, сплюнув на святую землю. И спрятал деньги в карман.

Солнышко устало за день парить землю-матушку и досвечивало с приятной ленцой. В травах чирикали кузнечики и жужжали усердные шмели. Пахло мятой и еще чем-то забытым из детства. А по ту строну ограды инородец достал из брючного кармана рацию, нажал кнопку передачи.

– Эй, ромалы! Первый говорит. Посматривайте там внимательней, болтаются всякие вокруг. – Убрав рацию, он повернулся к напарнику по КПП. – Знаешь, Леха, пойду-ка я прогуляюсь. Никого не пускай, дверь вообще не открывай.

Напутствовав напарника, «номер первый» двинулся по утоптанному пыльному подворью. Обошел запертую церквушку. Остановился, запрокинул голову, помахал рукой засевшему на колокольне наблюдателю. Тот помахал в ответ. Из дома, в котором располагалась местная администрация, никто не выходил и не выглядывал. Персонал соблюдал условия щедро оплаченного договора.

У дверей собора сидел на корточках цыган, одетый точно так же, как и «номер первый», и сам с собой баловался в детскую игру «ножичек» солидным армейским тесаком типа «клык бультерьера»[14]

– Порядок? – спросил первый.

– Тихо. – Тесак смачно входил в рассыпчатую землю при бросках и с локтя, и с колена.

А в соборе уже десять минут как шла финальная игра. Остались зрителями лишь цыгане из тех трех таборов, чьи представители пробились в финал. Еще здесь на почетных местах сопереживали игре старейшины и прочие отцы, за те или иные заслуги удостоенные чести присутствия, еще охранники и, конечно, Джафар Матибрагимов. Все лишние отчислились на теплоход, в том числе и свадебная тусовка.

«Номер первый», стараясь не привлечь внимание скрипом, чуть приоткрыл дверь собора и заглянул в щель. Посреди храма стоял круглый стол, за которым гнули хребты трое финалистов. По их позам и лицам можно было догадаться, какое напряжение нагнетено под сводами деревянного храма.

Вдали просматривался иконостас. «Чем-то очень ценный иконостас», – вспомнил «номер первый». То ли тем, что срублен без единого гвоздя, как и сам собор, то ли тем, что его рисовали знаменитые художники. Или вроде бы тем, что каждого, кто воровал отсюда иконы, настигала мучительная смерть за железной решеткой. А иконы возвращались на место.

Спиной к «номеру первому» восседал русский – игрок от табора барона Бронко. Цыгана раздирали сомнения – как относиться к чужакам на «джелеме»? С одной стороны, деньги все равно останутся у цыган; если победит, русский получит лишь премию. С другой стороны... может быть, все-таки следовало прислушаться к цыганам, которые утверждают, что заслужили право хотя бы раз в год, хотя бы пару дней не видеть никаких чужаков... Но раз сообщество дозволяет... Ведь дозволяет же! Как дозволяет смешивать цыганскую кровь с нецыганской, то есть допускает смешанные браки, которые тоже многие не одобряют, от которых родня христом-богом и угрозами отговаривает непутевых цыганских дочерей и реже сыновей.

Других людей в дверную щель было не видно – они расположились где-то сбоку. Открывать дверь шире, отвлекать игроков скрипом «номер первый» ни за что бы не решился. Глянул одним глазком – и ладно. И прикрыл дверь...

Финал играли колодой «Caravelle» бельгийской фирмы «Carta Mund», где туз обозначался не "А", а "1", а король – "R", плюс непривычный размер – 56хХ 87 миллиметров, все, чтобы разладить шулерские потуги. Пепла игра под иконами в храме божьем, честно говоря, смущала. Хотя не ему бы вроде смущаться – где только ни играл, разве не довелось с чертями в аду и с ангелами в райских казино.

Приучив с начала игры противников, что раскладывает полученные карты по мастям, две последние сдачи Сергей операцию выполнял, уже перемещая карты в руке бессистемно. Уловка дала результат – певец из «Вице-премьера» крепко нахватался на распасах. Никто не отмачивал оскоминные преферансовые прибаутки типа «В картишки нет братишки» или «Выпустил играющего – залез в свой карман». В гнетущей тишине звучали только необходимые слова: «Раз», «Два», «Шесть без прикупа», «Семь первых», «Мизер», «Пас»… Мизер объявил Саша Володар, за которым числился скромный должок Пеплу.

В прикупе оказались две красные десятки, на лице Володара не дрогнул ни один мускул. Володар снесся и зашел с червовой девятки. Сергей и певец из группы «Вице-премьер» открыли карты. У Пепла туз, король, десять, семь по пике, валет, восемь по трефе, туз, король в бубне и червовый марьяж. У певца – остальная трефа, бубновые дама, валет и туз, валет по червям.

– Жаль, что пика… – возбужденно потер ладони певец.

– Пять в гору, – бесцветно предложил Сергей Володару.

– Не согласен, – зачем-то уперся Володар, хотя дальнейший сюжет охоты на мизер был неизбежен: отобрать красные масти и одну пику. Затем отдаться в семь пик.

– Наш паровоз, вперед лети… – равнодушно определил Сергей.

Потрескивали и поскрипывали разогретые солнцем и теперь остывающие церковные своды. Стемнело, зажгли свечи.

* * *

– Ну, почему ты мне сразу не сказала, что эти отморозки сняли с Пепла крестик?! – в запале потряс перед Соней расползающейся стопкой заполненных принтером страниц Юрий Витальевич. Вторая его рука лежала на телефонной трубке.

Дело происходило на кухне квартиры, где некоторое время укрывался Пепел, а затем поселилась дочь Семена Моисеевича. Рабочий кабинет майора больше не обыскивали, но в то, что от него отстали, Кудрявцев не верил, скорее, решили работать более тонко. И потому майор предпочитал со служебного телефона по серьезным делам не распространяться, да и вообще старался проводить на рабочем месте как можно меньше времени.

– Я не поняла, что это важно. Какой-то убогий алюминиевый крестик… У нас дома они полные карманы всякой мелочи нагребли, пока папу пытали, а тут какой-то крестик…

– Милая моя, это не какой-нибудь крестик! – Майор в сердцах шваркнул перед Соней на стол страницы в принтованных буквах, будто в налипшей шелухе от семечек. – Ты вдумчиво почитай личное дело этого Сергея Ожогова. Он же здесь как на ладони. И предсказуем, будто шутки конферансье. Он ведь теперь только этот крестик и искать будет. А на остальное ему с высокой колокольни!.. – Кудрявцев нервно закрутил телефонный диск.

– Юрий Витальевич, вы на меня не кричите!

Юрий Витальевич взмахнул рукой, будто отгоняет муху, и заговорил в трубку неожиданно спокойно и взвешенно:

– День добрый, Михаил Ильич, Кудрявцев беспокоит… Это вы будете долго жить… Вашими молитвами… Как бизнес?.. Повод пустяшный, не приносили ли вам на последней неделе по перечню? – Майор придвинул измятый листок и начал читать: – Часы марки “Brenets”, карманные, с откидывающейся крышкой, серебряные. На циферблате стоит дата «тысяча восемьсот сорок третий год» и надпись – «Mepailles dor Lapalme»? Следующее: золотое кольцо пятьсот восемьдесят третьей пробы с восемью алмазами огранки «роза», общий вес ноль семьдесят сотых карата. Общий вес кольца – три целых, девяносто восемь грамма. Следующее – фигурки Королевских датских мануфактур: фигурка девочки, прижимающей подол платья от ветра «Bing and Grondahl», фигурка детей «Побег в Америку», «Rohal Copenhagen „три волны“», и фигурка фавна с серином «Rohal Copenhagen „три волны“». Последнее: пепельница в виде спящей собаки. Голова и лапы выполнены из серебра. Надпись по кругу «Fraget n plaque»... Пусто?.. Вы, Михаил Ильич, правильно спросили – увы, все из собственности покойного Семена Моисеевича… А как с моей просьбой на той неделе?.. Ну, ладно, если что, я на связи. – Юрий Витальевич положил трубку на рычаг и сказал, глядя в потолок: – Похоже, не врет. Ладно, еще десять тысяч ведер, и золотой ключик у нас в кармане.

Соня поставила чайник на плиту, движения ее были плавны и медлительны. Кудрявцев, сам не зная зачем, глянул в распечатку личного дела Пепла, поскреб затылок и взъерошил волосы. Шанс через двух пиночетовских шестерок выйти на Сергея Ожогова, в текущий момент начиненного тайной Акелы, будто осетр – икрой, казался не ахти каким, но других ниточек не было.

– Чайку, дочка, это ты здорово придумала. – Юрий Витальевич перевернул страницу в записной книжке и набрал следующий номер. – Алло, Дмитрия Даниловича можно услышать?.. Кудрявцев Юрий Витальевич спрашивает… День добрый, Дмитрий Данилович, впрочем, ни к черту не добрый… Не буду долго отрывать, не приносили ли вам на последней неделе по перечню. – Майор начал перечислять уже по памяти: – часы марки “Brenets”, карманные, с откидывающейся крышкой, серебряные. На циферблате стоит дата «тысяча восемьсот сорок третий год» и надпись – «Mepailles dor Lapalme»? Следующее: золотое кольцо пятьсот восемьдесят третьей пробы с восемью алмазами огранки «роза», общий вес ноль целых, семьдесят сотых карата. Общий вес кольца – три целых, девяносто восемь сотых грамма?.. Что?!.. (Есть! – радостно крикнул Кудрявцев заваривающей чай девушке.) А фигурки Королевских датских мануфактур?.. Нет?.. А пепельница в виде барбоса калачиком? Голова, лапы… Сегодня с утра?!.. Конечно, изымать не буду, я же приличный человек… А как он выглядел?.. – Кудрявцев слушал трубку еще минуту, потом скупо поблагодарил и отключился.

Соня поставила перед ним чашку, но майор к чаю не притронулся.

– По приметам, безделушки в антикварный салон сдавать носит Клепа, хотя и на чужой паспорт. Спер мандат где-то наш клоун. Является дважды в день, как штык – экономить эти акробаты не научены. Но датский фарфор еще не приносил. Значит, принесет сегодня к вечеру. Тут мы его и… Но главное не это. Главное в том, что Дмитрию Даниловичу уже звонили. Причем, звонил «некто майор Горяинов», это мой на данный момент основной враг, рука Москвы. И этот Горяинов спрашивал, как и я только что: «Не приносили ли чего» по липовому списку, который мы с тобой эксклюзивно для капитана составили.

– «Карманные часы Павла Буре, тысяча девятьсот третий год, серебро, – угрюмо изогнула губы Соня, – с именной подарочной надписью “От Николая Второго за отличную стрельбу”. Состояние идеальное»?

– И «состояние идеальное», и “фигурка Оле Лукойе – героя сказки Андерсена, и “большая пепельница с крабом”.

– Дядя Юра, они все против вас?

– Уж всяко любящий покурить мои сигареты капитан меня сдал. Еще хорошо, что я вовремя это раскусил.

* * *

Наступила такая тишина, что, казалось, можно расслышать, как плавится воск свечей. И в этой черной дыре молчания спокойно и даже чуточку насмешливо Сергей объявил:

– Мизер!

– Пас, – злобно скрипнул зубами Володар. Перед финальной игрой он настоял, что лично будет вести запись, достал огрызок карандаша, наверняка, фартового. Возможно, над этим огрызком в Сашином таборе старухи исполнили пару-тройку магических ритуалов «на счастье». И вот теперь грифель от нажима предательски хрустнул.

– Пас, – тяжело вздохнул певец, поскольку до конца игры оставалась десятерная, а лидировал русский.

Открыв прикуп, Пепел только рассмеялся, хотя привалили к голой даме пиковые туз и король. В трефе у Сергея были король, валет, девять, семь. Бубна – с валета до последней фоски.

Противники встретились взглядами, и в этих взглядах читалось торжество.

– Играю в открытую, – еще шире улыбнулся Пепел и, не пряча, снес пиковый марьяж.

Легли и противники. На правой руке – туз, дама, десять, восемь треф, туз, король, дама в бубне и девять, восемь, семь в черве.

– Чистый, – разрезал нависшую тишину Сергей, – с пики под меня захода нет, бланкованный туз не ловится. – По одной, факирским приемом переводя внимание с себя на карты, выложил их перед собой картинками вверх. Встал с низкого неуклюжего табурета, с хрустом и смаком потянулся. – Партия окончена. Гоните денежки.

– Ты читаешь наши карты по рубашке! – прошипел Володар.

– Это предъява? – в глаза Саше презрительно улыбнулся Сергей, помня про должок.

– Нет, – после повисшей паузы в десять гулких ударов сердца отвел взгляд Саша Володар.

– Не ловится, – развел руками певец.

Зрители купились. Тут же набежали болельщики, и взмыл под своды сумбурный гомон:

– Бланкованный туз!!! Надо свое отожрать и зайти с пики!

– А как ты с нее зайдешь?!

– А если зайти с бубны?

– А если…

– А если…

Пепел отступил в темноту. Сейчас его никто не опекает, сейчас о нем все забыли. Четыре чемодана денег стучат в цыганских сердцах и умах.

Пепел еще до игры присмотрел несколько вариантов, как выбраться из собора в обход двери. Присмотрел, когда компания с корабля заявилась в собор и до стартового свистка окруженные свитами претенденты разбежались по интересам. Карузо сидел, погрузившись в себя, Володар угрюмо цедил вино с товарищами по табору, а Пепел, взяв Верку под ручку, осмотрел, каная под туриста, старую деревянную церковь. Больше всего Пеплу понравилась стремянка, поставленная под одним из окошек храма. С этой лесенки, поди, протирают стекла, снимают паутину, подсчитывают, сколько прибавилось древоточцев со вчерашнего дня.

Стремянка ябедно скрипела. Окно, открываясь, хрустально звякнуло. Но Пепел не дрожал, что его услышат. Слишком заняты сейчас опекуны, чтобы обращать внимание на скрипы и звяки.

– А все-таки, если попробовать в пику? – бесновался один из болельщиков.

– Нельзя было русских пускать на «джелем»! – вторили радикалы.

Пепел выбрался на скат. Единой крыши у архитектурной достопримечательности не имелось. Зато имелось несчитано-немеряно луковок-куполов, под каждой из которых располагалась своя небольшая крыша в виде той же луковицы. Сергей перебирался со ската на скат легко и быстро, как слаломист, огибал луковки-маковки. Он спускался на землю с той стороны собора, откуда не заметишь ни с колокольни, ни от ворот. Зря он, что ли, прежде чем войти, обошел вокруг собора, якобы любуясь знаменитым безгвоздевым строением? Впрочем, и любуясь тоже. Что-то в этом есть. Типа Русь изначальная, мшистое дыхание старины и все такое.

* * *

Бар назывался «Парк Юрского периода», естественно, в оформлении – резиновые и пластиковые динозавры «Мейд ин Чайна». На полочках, на стойке и по одному, намертво приклеенному, чтоб не сперли, на каждом столе между солонкой и перечницей. Где-то рядом находился какой-то институт, и хозяин бара явно ориентировался на студенчество. Пиво подешевле – «Степан Разин», да «Калинкин». И музыка из динамиков – оглохнуть можно:

Холодный ветер с дождем усилился стократно.

Все говорит об одном – что нет пути обратно,

Что ты – не мой лопушок, а я – не твой Андрейка,

Что у любви, у нашей, села батарейка.

О-уо-ри-я-ри-ё, батарейка,

О-уо-ри-я-ри-ё, батарейка!

В углу десяток парней безнадежно и неторопливо пропивали стипендию. Еще за тремя столиками парами экономно сидели девушки, одна кружечка 0,25 пива на персону, или стакан сока с гордо торчащей соломинкой. Красавицы степенно болтали и старательно не оглядывались в сторону компании, Юрий Витальевич их тоже не интересовал, но уже искренне. Впрочем, майор Кудрявцев верил, что хозяин не прогадал, ползала в четыре вечера – весьма неплохо. Можно представить, как тут набито и накурено в девять.

Юрий Витальевич занимал столик у окна, успел выдымить сигариллу и даже отследить сквозь жалюзи, как двое искомых – Клепа и Байбак – на другой стороне улицы вошли под вывеской «Славное прошлое» в дверь антикварного салона.

Я тосковал по тебе в минуты расставанья,

Ты возвращалась ко мне сквозь сны и расстоянья,

Но, несмотря ни на что, пришла судьба-злодейка,

И у любви у нашей села батарейка.

– Повторить капучино?! – Официант сменил пепельницу. Костюм у официанта был вполне приличный, и рубашка свежая. А вот туфли – разбитые и нечищенные.

– Сто «Хеннеси» и капучино. – Юрий Витальевич вытянул шею, поскольку официант зашел со стороны окна и испортил обзор.

О-уо-ри-я-ри-ё, батарейка,

О-уо-ри-я-ри-ё, батарейка!

– Не слышу! – весело сообщил официант.

Клепа и Байбак вышли из салона на свежий воздух, рожи, даже отсюда заметно, какие довольные.

– Счет!

И вроде все как всегда, все те же чашки-ложки,

Все та же в кране вода, все тот же стул без ножки.

По дороге одна за другой промчались “девятка”, старенький «крайслер» и новое «пежо». Светофор мигнул желтым, и на желтый нарушила правила маршрутка. Вдруг Клепа ткнул пальцем прямо в сидящего за стеклом майора и что-то доверительно пробормотал Байбаку почти на самое ухо.

И все о том же с утра щебечет канарейка,

Лишь у любви, у нашей, села батарейка.

– Не слышу! – жизнерадостно повторил официант.

Конечно, Клепа тыкал пальцем не в Кудрявцева, просто он предложил подельнику обмыть успех в баре. Клепа и Байбак, как лепшие кореша, чуть ли не держа друг друга под ручку, направились через дорогу. На их рожах даже самый посредственный физиономист прочитал бы недвусмысленное желание выпить.

О-уо-ри-я-ри-ё, батарейка,

О-уо-ри-я-ри-ё, батарейка!

– Триста водки! – мгновенно переориентировался в ситуации майор.

– «Флагман»?!

– «Флагман»! Быстрее!

– Одну минуточку. – Официант окончательно растаял в улыбке и удалился.

Пара девиц медленно встала и томной походочкой направилась к дверям, очень не спеша, как бы давая парням время опомниться. Официант что-то шепнул бармену. Вероятно, шепнул об этих девицах, и новость вызвала на лице последнего кривую ухмылку. Вдруг встал один из пропивающей стипендию компании, девушки у самых дверей притормозили, но паренек, не проявив к движущимся мишеням никакого интереса, нацелился в туалет. Девицы хлопнули дверью. Динамики запулеметили следующую песню:

Мы не знали друг друга до этого лета,

Мы болтались по свету в земле и воде,

И совершенно случайно мы взяли билеты

На соседние кресла на большой высоте.

И мое сердце остановилось,

Мое сердце замерло.

Мое сердце остановилось

Мое сердце замерло!

Клепа и Байбак замешкались перед входом (может, попытались склеить студенток?), и когда вошли в заведение, запотевший графинчик уже маячил по стойке смирно перед майором. Да и майор уже несколько отличался от того гражданина, который сидел за столом три минуты назад: узел галстука ослаблен, поза разморенная, глазки блестят, так и хотелось поверить, будто этот клиент уже принял на грудь грамм двести и является заурядным завсегдатаем бара – тихим алкоголиком-одиночкой.

И ровно тысячу лет мы просыпаемся вместе,

Даже если уснули в разных местах.

Мы идем ставить кофе под Элвиса Пресли,

Кофе сбежал под “Propellerheads”, ах!

Клепа и Байбак с порога сторожко осмотрели зал, больше всего внимания уделили в меру шумной компании парней и бармену с читающим меню, будто впервые видит, официантом. На Юрия Витальевича они почти не обратили внимания, но вдруг уверенно направились к его столику.

– Свободно?!

– А то! – благодушно откликнулся «поддатый».

– Громче говори! Слышь, братуха, мы в этом городе чужие, сами с северов. «Сургутнефтегаз», слыхал?!

– Ась?

– «Сургутнефтегаз»!

– С Сургута?! – Кудрявцев, устав пытаться переорать дикую музыку, просто приглашающее выдвинул стул из-за стола.

Клепа присел на краешек. Байбак сам себе выдвинул стул. Намерения подсевших были для Юрия Витальевича прозрачны, аки горный воздух. Антикварных бирюлек у подельников оставалось на день. Пиночета в большом городе они потеряли безнадежно и теперь шакалили, кого бы наспех обобрать. А тут расселся в баре клиент, уже не слабо подогрет и еще на триста граммов замахивается. Грех пройти мимо.

И, может быть, ты не стала звездой в Голливуде,

Не выходишь на подиум в нижнем белье,

У тебя не берут автографы люди,

И поешь ты чуть тише, чем Монсеррат Кабалье.

Ну и я, слава Богу, ни Рикки, ни Мартин,

Не выдвигался на “Оскар”,

Французам не забивал.

Моим именем не назван город на карте,

Но задернуты шторы и разложен диван.

– Как там в Сургуте?! – Если эдак повернулись обстоятельства, Кудрявцев решил пока не противиться течению. А параллельно стал морщить лоб, вспоминая телефон и фамилию лейтенанта из здешнего отделения. Наклевывалась интересная комбинация.

– Нормально! Капусты море, но дубарь страшенный, и гнус до жил кожу прогрызает! – степенно играл роль Клепа.

– Приехали квартиры покупать, хватит с нас северных сияний! – подыгрывал Байбак. – Мужик, может, тебя угостить за знакомство? «Конину» будешь?! – И уже нарисовавшемуся рядом официанту: – Бутылку коньяка. Это, это и вот это! – Байбак потыкал пальцем в меню, не утруждаясь прочитать, что заказывает.

Я наяву вижу то, что многим даже не снилось,

Не являлось под кайфом,

Не стучалось в стекло.

Мое сердце остановилось

Отдышалось немного…

И снова пошло!

– Ну, вздрогнем?

– Может, подождем, пока закусь притаранят?

– Да фиг с ней!

– Ну, вздрогнем!

– За знакомство!

– Юрий!

– Толик!

– Просто – Клепа!

Майор очень удивился, что подсевшие граждане уголовнички назвались собственными именами. И очень это майора напрягло. Решили не церемониться и обобрать клиента до закрытия заведения? Знакомого лейтенанта в здешнем отделении звали Виктор Сунчелеев, а вот номер телефона не хотел вспоминаться мучительно. Записную же книжку при «свидетелях» майор доставать не рисковал – там между страницами полно милицейских и адвокатских визиток. Стоит Клепе скосить глаза через плечо…

Мое сердце остановилось,

Мое сердце замерло.

Мое сердце остановилось,

Мое сердце замерло.

И мое сердце astalavista,

Мое сердце замерло.

И мое сердце остановилось,

Мое сердце замерло.

– Дай бог, чтоб не последняя!

– За знакомство!

Дзин-н-нь!

– Хорошо пошла.

– А кем трудишься, Юрик?

– Кондиционерами торгуем.

– А прикинут ты ничего. Наверно, платят хорошо?

– Не жалуюсь!

– И, небось, холостяк, сам своему кошельку хозяин?

Если бы Кудрявцев сейчас заявил, что женат (кольца на соответствующем пальце нет), урки с разработкой клиента поторопились бы.

– Много баб, это больше чем одна, законная, – прикинулся майор заправским ловеласом.

– Мы вот переселимся, тоже работу искать надо, у вас мест нету?!

– Поищем, для хороших людей.

Кудрявцеву было ясно, как дважды два, что не пройдет и пяти минут, как урки начнут к торговцу кондиционерами напрашиваться в гости с прицелом на ночевку. В динамиках пришла очередь Алсу:

Кто это выдумал, где это видано,

Чтоб полюбить, мне еще надо вырасти,

А пока и думать рано о любви своей.

Как в этом городе жить в этом холоде?

Ну, почему до сих пор не приходишь ты,

Я тебе ключи оставлю от своих дверей.

– Урод! – Клепа затушил окурок о морду приклеенного между солонкой и перечницей тиранозаврика.

Завоняло химией, и Кудрявцев наконец вспомнил телефон Виктора Сунчелеева.

Иногда я жду тебя, как звезда веду тебя

И тогда мне кажется, что плывут облака подо мной.

Иногда зову тебя, иногда пою тебя,

Знаешь, я ищу тебя, ищу уже давно.

* * *

Капитан «Маршала Гречина» и первый помощник курили на мостике. Ветерок игриво мыкался без конкретной цели и доносил то терпкий аромат скошенной травы, то болотную вонь, умноженную на писк комаров. Стены камышей мерно раскачивались из стороны в сторону и калейдоскопно переливались с буро-зеленого до зелено-серебристого. Маршалогречевцы от матросов до капитанов ходили в Кижи не меньше чем раз в неделю, и никого из них побродить по обросшему кольцом камышей и понурых ив острову, разумеется, не тянуло.

– Не люблю такие рейсы, – сказал подтянуто застегнутый на все пуговицы капитан. – Сжигаешь лишние нервные клетки, постоянно ожидая пассажирских безобразий.

– Нынче нет уж таких безобразий, чай, не девяностые, – с ностальгической ноткой протянул красноносый помощник, – прошли те времена. – Помощник глубоко затянулся сигаретой. – Помнишь рейс в девяносто третьем, когда возили сюда «Рекламу-Шанс»? Как чуть не перевернулись, как думали, что моторист надрался и за борт брыкнулся, а он в следующем рейсе вдруг объявляется…

– Забудешь такое. – Капитан нервно растер окурок по пепельнице.

– А, погляди-ка туда. – Помощник вытянул руку в сторону купающегося в закате собора. – Какой-то хрен спрыгнул с крыши. Смотри, смотри, перебрался через стену. К причалу бежит. Возможно, ты и дождался своих безобразий.

– Да, этот хрен с нашего парохода, – уверенно заявил капитан. – Я его помню.

– С нашего, да не к нам. Смотри-ка, к малышу торопится.

Обозванное малышом судно на воздушной подушке с надписью на борту «Метеор-25» альтернативно покачивалось на другой стороне кижевской дощатой пристани. Пепел не закручивал хитрый маневр, он действительно направлялся к «метеору». Уже издали Сергей убедился, что рубка – стеклянный нарост над акульим туловищем речного судна – пуста.

Люди, однако, нашлись. Один загорал, растянувшись на корме и задрав промасленный тельник на пузе, под песенку из приемника. Надо же: «В флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса…» Другой, свесив ноги с закатанными штанинами, сидел с удочкой на «плавнике» «метеора». Его голову покрывала треуголка из газеты.

– Капитан? – Пепел подошел к тому, что с удочкой.

– Ну, – отозвался рыболов, не отрывая взгляда от поплавка. Лишь истомно пошевелил пальцами босых ног.

– А я пассажир. Нужно в Петрозаводск. Немедленно. Плачу тысячу бакинских. – Пепел достал деньги, бросил перетянутую непользованным презервативом пачку на остывающую дюраль. Деньги упали мокрым шлепком рядом с полиэтиленовым пакетом, в котором трепыхалась мельхиоровая плотвичка. – Отчаливать надо немедленно. Да или нет?

– Не понял. – Главный по «метеору» сперва покосился на капустно-салатную перетяжку, потом на этого резкого пацана.

Пепел сдернул газетную треуголку с головы капитана, швырнул в Онежское озеро. Присел на корточки, заглянул в глаза. И сказал так, чтобы проняло до печени:

– Послушай меня, флибустьер. Только очень внимательно, мне некогда с тобой точить лясы. Совсем некогда. Такого предложения в твоей малобюджетной жизни больше не будет, как не было и до сегодняшнего дня. Штука баков за два часа скольжения по водам.

– Я в некотором роде на работе, – промямлил капитан. – Вон, экскурсия по берегу бродит. Это мои.

– Час туда, час обратно. Потом вернетесь, заберете. Поскучают на траве, и всех делов. Это твой матрос загорает? Матроса ссадишь на берег, пусть успокоит экскурсантов, запудрит мозги, что мы сорвались на помощь терпящим бедствие рыболовам. Ты мужик? Ты способен на поступок? Ну, получишь выговор, зато сколько всего жене накупишь.

– Хм, выговор! Могут и попереть.

– Вот еще полштуки. Подмаслить недовольное руководство. Все, капитан, больше масла не будет. Да или не да? Или я валю с твоей посудины? – Пять купюр оказались измяты до безобразия, но американский президент даже в жеваном виде выглядел успешным дьяволом-искусителем.

– А меня потом твои дружки...

– За что тебя-то? Ты сериалов пересмотрел, капитан. Ну и трусливый пират пошел ныне...

– Ай, чтоб мне не дышать! – Капитан сгреб деньги с «крыла», не забыл вытряхнуть из Серегиной ладони надбавку и вскочил на ноги. – Пошли в Петрозаводск!

Онежское озеро пролетало под «метеором», как мокрый асфальт под «мерседесом». Капитан, взявшись за гуж, желал закончить с неформальным мероприятием как можно скорее, и судно на воздушной подушке покрывало пресноводные просторы на скорости «самый полный вперед». Пепел пребывал в рубке рядом с капитаном, разделяя, так сказать, тяготы и радости управления кораблем. Еще он не хотел пропустить волнительный момент приближения к Петрозаводску.

Пепел так и не сподобился до конца разгадать замысел работодателя – цыганского барона. Мечтал ли дадо лично запустить лапу в сектантский золотой запас, или за толику малую, когда Сергей станет не нужен, намеревался уступить такого жирного ферзя в шахматной партии Вензелю? При втором раскладе на петрозаводском причале Серегу мог ждать комитет по встрече. Это должно выглядеть, как бригада крепких парней, рассредоточившихся по пристани. У кого-то из них бинокли, то и дело направляемые на Онежское озеро. Эфир загажен идиотскими переговорами типа: "Чисто "Сокол? говорит, «Незабудка», отзовись конкретно!?, « “Сокол”, “Сокол”, я – “Незабудка”, вызываю на брудершафт!» Они уже, конечно, получили от цыганят барона Бронко сообщение о Пепле, сбежавшем на «метеоре». И очень надеются на скорую встречу. Ну, надейтесь...

Внизу бабахнула дверь, и по ведущему к рубке трапу загромыхали сандалеты. Пепел и капитан переглянулись. В капитанских глазах мелькнул испуг. Действительно, начинался какой-то триллер – на пустом судне вдруг раздаются звуки необъяснимого происхождения.

– Эй, здесь есть кто-нибудь?! – донесся громкий человеческий голос.

Отвечать не стали. Пепел просто распахнул дверь рубки и впустил в святая святых невысокого полного человечка в рубашке-гавайке.

– Вы кто? – Сергей задал свой вопрос первым и постарался, чтобы в голосе гремела бертолетовая соль.

– Ясенев, – без раздумий ответил гость, обалдело озираясь. – Игорь Константинович, сотрудник вневедомственной охраны «Кировского завода». А где все? Куда мы плывем?

Капитан молча отвернулся и предоставил Пеплу разбираться с таинственным незнакомцем.

– Фамилия ваша мне ни о чем не говорит. – Пепел избрал сухой начальственный тон. – Что вы делаете на судне, гражданин? Извольте объясниться!

Мелкие зубчики изумрудных волн смыкались за кормой. Справа барражировала одинокая чайка. В рубке пахло железом и масляной краской. Гражданин вытер набежавший пот.

– Как – что? Я, это... плыл в Кижи вместе с группой. Из Петрозаводска. Я плохо себя почувствовал, укачало. Поэтому остался на «метеоре». Заснул в кресле, просыпаюсь, а тут – такое... Плывем неизвестно куда, и людей никого.

– У нас не плавают, а ходят, – пробурчал капитан, излишне пристально вглядываясь в водную дорогу и излишне крепко сжимая штурвал.

– Извините, – совсем поник гражданин в гавайке. – Но не могли бы вы объяснить...

– Начинается! – рассерженно взмахнул рукой Сергей. – Они, никого не предупреждая, остаются, а им еще объясняй! Значит, так, гражданин, «метеор» в виду особых обстоятельств передан в распоряжение силовой структуры для проведения спецоперации. Или вам еще назвать номер силового подразделения и сообщить цель спецоперации? Не надо? Очень хорошо. Через час и тридцать минут судно вернется на остров Кижи, где вы присоединитесь к группе, забыв все, чему стали несанкционированным свидетелем. А пока вы отправляетесь в кормовой салон и не покидаете его вплоть до особого распоряжения. Понятно?

– Понятно, но...

Пепел не дал развиться этому «но».

– А сейчас будьте добры покинуть рубку! Посторонним здесь находиться строго запрещено.

– Беда с этими штатскими! – громко, чтобы обязательно расслышал товарищ Ясенев, произнес Пепел, когда неучтенный пассажир закрыл за собой дверь рубки.

А капитан на это выругался – длинно, вычурно, семиэтажно. Видимо, вложил в сложную конструкцию фразы все свои переживания.

Переживания капитана подошли к концу раньше, чем он ожидал. Когда очертания Петрозаводска лишь замаячили на горизонте.

– Ну-ка изобрази малый ход, шкипер, – вдруг приказал Пепел. – И загребай по-тихоньку вон к той моторке.

Рыбацкие лодки встречались им постоянно от самых Кижей. Катера, моторки, весельные лоханки. Много деревень разбросано по берегам Онеги. А от чего еще кормиться их жителям, как не от озера?

Капитан пожал плечами и сделал, что велели: сбавил ход до минимального и направил «метеор» к указанной моторке. Метрах в десяти от рыбацкого плавсредства капитан, следуя указаниям арендатора судна, и вовсе заглушил мотор.

Рыбак, обложенный прутьями донок, уже давно махал руками, вскакивал с сиденья и надсаживал горло. Среди слов, выстреливающих в направлении «метеора», цензурных набиралось не так чтобы много: «куда прешь», «охренел», «козлы» и «распугаешь».

– Будем прощаться, гроза морей. Решил пересеть, – огорошил Пепел капитана. – Претензии имеются?

– Это что – твой друг? – ответил шкипер вопросом на вопрос.

– Подружимся. Куда он денется.

Сперва могло сложиться впечатление, что этой дружбе не сложиться вовек. Если судить по той тираде, какой встретил рыбак появление Сергея на открытой палубе «метеора».

Пепел не торопился, Пепел дал человеку выговориться. Когда пар вышел и фонтан заткнулся, Сергей, улыбаясь, негромко произнес странные слова:

– Я – твоя золотая рыбка, мужик. Двести баков – это сто двадцать бутылок водки «Карелия». Первые сто баков только за то, что я перейду на твою моторку. Вторые, когда ссадишь меня на берег. Молчишь? А вон в той лодке с красным мотором не твой друг рыбачит? Спрошу-ка я у него про сто двадцать бутылок водки.

– Он не пьет, – сообщил рыболов, шустро выбирая якорь. – Язвенник. Сейчас подойду...

Петрозаводск уходил вправо. «Метеор» уходил к Кижам и уже превратился в белую точку на Онежской глади. Деревня, название которой Пепел решил не заносить в картотеку мозга, неуклонно приближалась серыми избами, банями, поставленными по онежскому обычаю метрах в тридцати от берега прямо на воде, дощатыми мостками, привязанными к ним лодками и лодками, вытащенными на берег.

Автобусы ходили и от Петрозаводска в любом возможном направлении. Пепел, чтобы не светиться в столице Карелии, мог выйти на любое, по своему выбору, шоссе и сесть в междугородник. В отличие от поездов автобусы охотно подбирали голосующих на трассе. Так он и сделает. Остается лишь выбрать направление...

Перед Сергеем Ожоговым простирались большие возможности: Свердловск, Екатеринбург, на худой конец Владивосток. То есть любой достаточно вместительный город, в котором человек с его талантом не пропадет. В кармане Сергея лежал бумажник Саши Володара, где еще оставалась пара зеленых трехнулевок – компенсация за пережитые неприятности. Пепел покинет пределы негостеприимного Северо-Запада России, где никому ничего не должен.

И тут на лицо Сергея упала тень. Не чайка, а невесть как залетевший не в свою среду обитания ворон прошуршал крыльями в сгущающихся сумерках. И Пепел вспомнил об оловянном крестике.

* * *

Отхожее место – изнанка любого кабака, и об уровне кабака в первую очередь следует судить по качеству отделки туалета, особенно если питейное заведение ориентируется на пивную аудиторию. Здешний хозяин не пожадничал обложить туалет белым кафелем и установить финские писсуары.

Юрий Витальевич защелкнул за собой замок и для пущего шума спустил воду.

– Привет, Виктор, – ласково проворковал Кудрявцев в мобилу, – Помнишь, я тебе обещал следующую звездочку на погоны? Так вот, пришло время моему обещанию исполниться... На твоей территории в баре «Парк Юрского периода», знаешь такой?.. Да, рядом с институтом, напротив антикварного салона... У окна сидит компашка, двое в компашке – некие Клепа и Байбак – твои погоны. Наверняка в розыске, и наверняка за этими факирами букет статей волочится... До связи. – С чувством выполненного долга майор отключил мобилу и зачем-то помыл руки.

На выходе из туалета Кудрявцева по ушам ударили повизгивающие из динамиков неприлично детские голоса:

Я сошла с ума, я сошла с ума,

Мне нужна она, мне нужна она, мне нужна она.

Я сошла с ума, я сошла с ума,

Мне нужна она, мне нужна она, мне нужна она!

Майор сел на свое место за столиком, между делом отметив, что его рюмка наполнена водкой «с горкой».

– С облегчением!

– Ну, между первой и второй!.. – Байбак заботливо придвинул к Кудрявцеву слегка побрызганый майонезом салат. – Юрик, ты не стесняйся, закусывай!

Пить из рюмки, которую наполнили в его отсутствие и неизвестно что туда подмешали, майор не торопился:

– Погодите, мужики, что-то у меня кишки прихватило.

– Водочка и есть первейшее лекарство от желудка. Сполоснешь, и сразу отпустит.

– Я, конечно, сполосну, но чуть погодя. Пока мне малость не по себе.

– Брезгуешь?! – набычился Байбак.

– Да погоди ты, чушка. Человеку реально плохо, – остудил чересчур прыткого подельника Клепа. – Лимончика? – Клепа, не поворачиваясь к стойке, прищелкнул над головой пальцами. – Эй, шнырь, лимончика моему другу!

Меня полностью нет абсолютно всерьез —

Ситуация «Help», ситуация SOS.

Я себя не пойму: ты откуда взялась?

Почему, почему? На тебя повелась.

Через полкуплета официант оказался рядом:

– Хотите заказать что-нибудь еще?

– Лимончика!

– Не расслышал! – жизнерадостно улыбнулся официант.

– Лимон гони, рябая харя!

– Не слышно, я сейчас сделаю тише музыку, – растаял в улыбке официант и отбыл.

Выключается свет, я куда-то лечу,

Без тебя меня нет, ничего не хочу.

Это медленный яд, это сводит с ума,

А они говорят – виновата сама.

А они говорят – виновата сама.

Я сошла с ума, мне нужна она.

– Слышь, а о чем эти малявки пищат? – вдруг заинтересовался Байбак. – Что-то я песню не догоняю.

Клепа не стал тратить время на объяснения.

– Алло, Юрик, че мы, как буржуи, в кабаке капусту транжирим? У тебя хата свободная на предмет переночевать? Погудим всласть. А по дороге в аптеке для твоего пуза ношпы купим.

– Ну че, отпустило? – Байбак непреклонно подвинул к Кудрявцеву рюмку.

Урки с такой надеждой смотрели на рюмку и в рот майору, что тому пить водку перехотелось окончательно. Стало чуть тише. Опять рядом со столиком возник официант:

– Вы лимон заказывали?

– Мы заказывали счет! – стал брать быка за рога на предмет ночевки у кондиционерщика Клепа.

– Тихо сидим! – вдруг зашипел Байбак. Потому что в бар заглянули два сержанта патрульно-постовой службы.

Серая форма, без броников, на поясах обшарпанные кобуры и черные дубинки, физиономии небритые, у правого в зубах спичка. Майор безрадостно засопел: лейтенанту следовало лично руководить процессом, а не сваливать грязную работу на сержантов. Пэпээсники для отвода глаз сначала отправились к стойке.

– У тебя ствол с собой? – стараясь, чтобы Кудрявцев не расслышал, поинтересовался Клепа у напарника.

– На хазе.

– Я тоже пустой. Тогда не рыпаемся.

Сержанты от стойки решительно направились к их столику.

– Сержант Хлебников, сержант Флеров. Предъявите документы. – Правый сержант сплюнул спичку на пол.

Готовые к такому повороту Клепа и Байбак небрежно шмякнули на стол две засаленные краснокожие паспортины, черт их знает на какие липовые имена и фамилии. Но сержанты в первую очередь буравили глазами Юрия Витальевича, потому что майор был лучше одет, и ежели сержантам и светило поживиться, то за счет этого прилично одетого и наверняка богатенького Буратино. «Блин, Сунчелеев их даже толком не проинструктировал» Тоже мне эквилибрист, не видать ему очередной звездочки?, – с тоской подумал майор, хребтом чувствуя, как ситуация уходит из-под контроля.

– У меня нет при себе документов, – абсолютно трезвым голосом ответил Кудрявцев. Не светить же ксиву перед разрабатываемыми урками. Остается чахленькая надежда, что их вместе повезут в клетке в отделение, да по дороге подельники начнут общую отмазку строить. Авось Кудрявцев какие-нибудь подробности про Пиночета услышит.

Без тебя – я не я, без тебя меня нет,

А они говорят, говорят – это бред.

Это солнечный яд, золотые лучи,

А они говорят – надо срочно лечить.

Сержант Хлебников собрал расползающиеся на странички и нитки паспорта, и спрятал в карман. Сержант Флеров навис над Кудрявцевым:

– Встаньте, пожалуйста. Наркотики, оружие, недозволенные предметы при себе есть?

– Начальник, чего пристал к человеку? У него язва, – неожиданно проявил сочувствие Байбак.

Кудрявцев нехотя встал, сержант Флеров с проворством бабника полез шарить в его карманах. Кудрявцев брезгливо оттолкнул руку.

– Обыск только в отделении, с занесением изъятых вещей в протокол!

– Да, ладно, Юрик. Дай себя обшмонать, на фига нам из-за тебя путешествовать в отделение? – как бы равнодушно, а на самом деле с нажимом посоветовал Клепа.

– Вы оказываете сопротивление, – с угрозой констатировал сержант, но больше в карманы не полез, а стал охлопывать майора поверх костюма.

– Ствол! – неожиданно взвизгнул он, нашарив кобуру на брючном ремне.

Очевидно, Клепа и Байбак правильно поняли сержантский вопль, но неправильно сориентировались в обстановке, откуда же им, наивным, было знать, что пистолет нащупали не у одного из них, а у раскручиваемого лоха. Клепа саданул Флерова носком в подколенный сгиб и рванулся на выход, сшибая стулья, как кегли. Байбак схватил вилку и попытался воткнуть в сжавшую его плечо руку Хлебникова.

Охнувший Флеров успел поймать Клепу за рукав, гнилые нитки электрически треснули, и об пол коцнул заветный алюминиевый крестик. Майор кинулся на крестик соколом и вдруг пропустил нокаутирующий удар в нос от Хлебникова, просто не ждал.

– Стоять, будем стрелять на поражение!!!

В закружившейся и потемневшей действительности сползающий майор успел различить впечатываемую в фас Хлебникова Байбаком тарелку с салатом и ворвавшуюся в бар милицейскую подмогу во главе с Сунчелеевым. Аккурат на пути улепетывающего Клепы. Выходит, зря Юрий Витальевич грешил на лейтенанта, банально случилась накладка, и два сержанта ППС оказались в ненужное время в ненужном месте по личной инициативе. А далее майор некоторое время ничего не видел, только в голове неотступно гремело:

Москва пьёт пиво!

Молдавия пьёт пиво!

Литва пьёт пиво!

Анталия пьёт пиво!

Через час прижимающий мокрый платок к распухшему носу Кудрявцев, уже в крашеном до потолка ядовито-зеленой дрянью, неимоверно грязном и удушающе вонючем туалете отделения, отдавал по мобильнику распоряжения:

– ...Здорово, Одуван, где ты провел сегодняшний вечер?.. Нет, Одуван, ошибаешься, сегодняшний вечер ты провел в отделении, куда тебя замели за мелкую пьяную хулиганку... Не спорь, мне виднее, даже протокол соответствующий уже написан, и если ты настаиваешь, за тобой сейчас луноход отправится... Не настаиваешь? Вот и молодец. И вот сидишь ты, Одуван, на шконке, мечтаешь покурить, и тут в соседнюю холодуху сажают, кого бы вы думали?.. Нет, папы римского там не было, а вот те самые Клепа и Байбак, которые раньше с Пиночетом, который против самого Вензеля попер, были... Ты не суетись, а слушай, чтоб потом дословно своим дружкам из низовых вензелевцев повторить. Значит, приводят этих клоунов, и давай на них вешать сопротивление при задержании и физический ущерб сотрудникам при исполнении... А еще в отделении по своим делам оказался майор Юрий Витальевич Кудрявцев. Так он очень заинтересовался изъятым у Клепы простеньким алюминиевым крестиком и даже заначил крестик себе, типа пробивать по другим делам попытается. И Клепа насвистел, что одолжил сей крестик у некоего Пепла. Так и повтори: «У Пепла», тебя за эту новость вензелевцы очень похвалят... Нет, пока больше ничего на Клепу с Байбаком не вешали, имя Пиночета не всплывало, и так с их славным прошлым акробатам по три года корячится.

– ...Здравствуй, Соня... Ты не перебивай, ты слушай. Когда наш Пепел объявится у тебя в гостях, ты ему зря не расписывай, какой я добрый, как с твоим покойным батюшкой дружил и как помочь могу. Ты ему просто скажи, что его алюминиевый крестик у меня, и дай номер моего мобильного телефона...

А в голове майора продолжали тяжело ворочаться назойливо-бодрые речевки, хотя ненавистные динамики бара «Парк Юрского периода» остались в нескольких кварталах отсюда:

Пей пиво на заре,

Пей пиво перед сном,

Пей пиво на траве,

Пей пиво за столом,

Пей пиво натощак,

Пей пиво со хмеля,

Пей пиво просто так...

Глава 9. Музобоз

…Умышленные уничтожение или повреждение чужого имущества, если эти деяния повлекли причинение значительного ущерба, – наказываются штрафом в размере от пятидесяти до ста минимальных размеров оплаты труда… либо исправительными работами на срок до одного года, либо арестом на срок до трех месяцев, либо лишением свободы на срок до двух лет…(Ст 167 УК РФ)

– Цыганщина – это голимо, мы этим не прозябаем. Мы профилируемся на попсе, – отчеканил собеседник Пепла, пилкой увлеченно полируя ногти. Молодой да рыхлый. Весь разговор напролет Рома кривил физиономию, позевывал и выразительно поглядывал на титановые часики «Боччиа».

– Народ по всему миру прется от Горана Бреговича, – напомнил Пепел. – Это медицинский факт. А какая из Бреговича попса? Типичный славяно-цыганский рок-н-ролл. По-другому говоря, зажигательная бомба из огненного цыганского фолка, забубенного славянского рока и души нараспашку. Вот, смотрите. У нас был свой «Битлз», это я про «Секрет». Есть наши «Спайз Гелс» – всякие «Блестящие» и «Стрелки». Ну, и так далее. А своего Бреговича нет. Ниша не заполнена. Если мы не заполним, то найдутся другие. А еще путевая нераспаханная тема – забацать цыганский мюзикл. – Вот что нес Пепел, сидя в вертящемся кресле.

– Вы, случайно, не музыкальный критик? – оживился молодой да рыхлый, его зрачки почему-то испуганно превратились в два маковых зернышка. Но о том, чтобы встретиться с Пеплом взглядом, и речи быть не могло. Глазки Ромы гуляли от повешенного на стену декоративно раздолбанного ксилофона к фотографии, где Валера Леонтьев шкодно приставлял Роме рожки (плюс дарственная подпись), от фото к плакату Орбакайте, густо исписанному пожеланиями Роме коптить этот мир долго и счастливо.

– Увы.

И опять Пепла слушали вполуха, слушали едва ли не брезгливо. Его уже слушали из последних сил. Разговор безнадежно пробуксовывал.

– Ха, Брегович. – Рома Круглый оглядел обрабатываемый ноготь. – Брегович как раскрутился? На фильмах Кустурицы. Значит, нужен еще и свой Кустурица. Не многовато ли набирается всяких сложностей? Ладно, объявится российский Кустурица, звоните, не откладывая. Шлите эсэмэски. До свидания, мон шер. – Рома умудрялся коситься разом на циферблат, на настольное фото Димы Маликова и в раскрытый еженедельник, где значилось: «Боярского – в шею!»

Пепел недовольно засопел, демонстрируя, что разговор не закончен. Но Рома Круглый сосредоточился на ногте с той же отрешенностью от прочего мира, с какой медитирующий буддист сосредотачивается на внутреннем "я".

И тогда Пепел произнес волшебные слова:

– Ваши деньги не понадобятся. Цыгане дают деньги. Они готовы крупно вложиться. Они уверены, что проект пойдет.

Рома Круглый оторвал взгляд от ногтя. В его лице и позе произошли изменения. В маленьких глазках появился наркотический блеск, и зрачки в диаметре выросли до формата гречневых зерен. Сидел вполоборота – повернулся лицом.

– Насколько крупно вложиться? Они понимают, сколько стоит унасосить звезду с нуля?

– Они – разумные люди. Здоровые инстинкты подсказывают им, что никуда не денешься – надо вкладываться в честный бизнес. Михай Бронко, барон всех цыган Санкт-Петербурга, горит желанием увидеть своих ромал на пьедестале российской эстрады. Идею согласен поддержать деньгами Джафар Матибрагимов, самое влиятельное лицо среди цыган Средней Азии. Загорелся проектом и его финансированием Саша Володар, один из самых честных и самых деятельных цыган Подмосковья.

Конечно, эти имена ничего не говорили товарищу продюсеру, но когда звучат конкретные имена – возникает доверие. Пухлые губки сложились ватрушкой, будто Рома замыслил внезапно кинуться на Сергея и расцеловать. Зато зрачки, вытянувшиеся по вертикали и превратившиеся в треугольнички вроде семечек, все едино Сергея избегали. Вот они прыгнули на выцветшую афишу «Ногу свело» (с дарственной подписью), вот переметнулись на фотку, где Рома нежно опустил руку на плечо Укупника (с дарственной подписью), вот зацепились за гриф электрогитары без струн, борт которой тоже венчали чьи-то каракули.

– Ну, а на вас, моншеры, – откинувшись на спинку кресла, Пепел сложил руки на груди, – залы, техника, имидж, пиар, раскрутка, короче, все, что вам так знакомо и так вами любимо.

Пилка была заброшена за компьютерные колонки. Рома Круглый навалился жировыми складками на столешницу.

– У меня есть одна старая задумка. Так и быть, поделюсь. Правда, идея дорогая, а то давно бы подняли. – Продюсерские глаза возбужденно бегали, запах больших бабок выветрил из продюсерской души сонливое безразличие. – Сериал из клипов, ферштейн? Из сюжетно связанных клипов. Где в главных ролях наши исполнители. Например, ваши цыгане. Как бы большой мюзикл. Шлепают же рекламы с продолжением. Так и тут. Гнать недельки две по серии в день на одном из ведущих каналов в прайм-тайм. Если, не скупясь, вложиться в толкового композитора типа Корнелюка, я могу договориться; в громкого режиссера типа Рогожкина – мне договориться нет проблем; если не пожабиться на костюмы и натуру, то группа автоматом взлетает на вершины хит-парадов. Как идея? Если нравится, с этого можно и начать.

С серьезной рожей Пепел какое-то время как бы обдумывал услышанное. Теперь уже глаза Сергея миновали Рому, как пустое место, и гуляли от задвинутого в угол баяна с протершимися мехами до фото, на котором Рома, в банных простынях, с завязанными глазами, ловил девушку, похожую на Патрисию Каас (дарственная подпись отсутствует).

– Лично мне идея нравится. К тому же... только между нами, денег у этих людей хватит и на такой чудесный проект, – выдал Пепел, когда посчитал, что пора заканчивать «обдумывание». – Я постараюсь убедить. Что касается людей, чьи интересы я представляю, – он развел руки в стороны, – сами понимаете...

– Да я все понимаю, понимаю. Тут же вот еще что... – Продюсер Рома заводился не по часам, а по секундам, его понесло бурными волнами фантазии. – Скажите им, что таким клип-сериалом мы сразу убиваем целую семью жирных зайцев. Не только пускаем в продажу аудио, но и видеоверсию. Еще мы получаем готовый мюзикл для сцены. Начнем его прогон с питерских площадок, потом турне по России, после возьмем Москву. Между прочим, я не уверен, что пресыщенный Бродвей когда-нибудь видел цыганско-славянский мюзикл. И кто знает...

Пепел понял, что пора заканчивать увлекательную беседу с творческой индивидуальностью, иначе дождется межгалактического турне.

– Тут вот еще что, – перебил Сергей помпезный поток, взял из-под носа Круглого нотный лист, свернул самолетик и запустил в баян. Попал. – Мне велено походить, доложить, как поставлено дело. Так сказать, провести разведку. Цыгане трепетно относятся к внешнему лоску. Если глава продюсерского центра, допустим, ездит на «девятке» или на подержанной «хонде», цыгане не станут иметь с ним дело, будь он хоть самый талантливый продюсер на свете. Такой уж они народ. Им важнее не сколько здоровых зубов во рту, а сколько во рту золота. Видите, как я с вами откровенен.

– Я с вами тоже буду откровенен. – Рома Круглый успокоился так же стремительно, как и завелся. Из глубокого космоса со скоростью падающего метеорита вернулся на деловую почву. – Ваши проценты от цыган – это ваши дела с цыганами. В случае заключения договора и сразу по переводу денег вы получите и от нас лично самую высокую агентскую ставку – десять процентов.

– Дело хорошее. Я уж постараюсь, чтобы деньги перевели поскорее. Однако я должен честно описать, что увижу, не могу лакировать действительность, не имею права. Цыган обманывать нельзя, к тому же очень опасно. – Сергей демонстративно завертел шеей от афиши «Машины времени» к фото, где Рома вручал букет Анжелике Варум, далее к конверту виниловой пластинки Гюнтера Грапса, в углу также мелко исписанному шариковой ручкой. Кабинет гендиректора продюсерского центра «Башетунмай» ломился от подобных сувениров.

– Да это ради Бога! Смотрите, чего хотите! – воскликнул Рома Круглый. – Что вы тут увидите? Да то же, что и везде. Офис как офис. А о моей машине пусть не волнуются – «ягуар» прошлого года выпуска.

– Совсем хорошо, если бы у нее были номера из одних девяток, или прозрачный капот – сказал Пепел, вставая. – Цыганам очень бы понравилось.

– Если б я знал, что вы ко мне придете, обязательно купил бы новые номера, – поднялся и Рома. – Я вам покажу наше хозяйство.

– Не утруждайте себя, – мягко притормозил его Сергей. – К тому же ваше присутствие будет напрягать подчиненных, а мне бы хотелось взглянуть на них в естественных условиях.

На круглом лице Ромы проступило облегчение – такие как он на своих ногах ходить не любят. Но и отпустить Сергея без присмотра глава продюсерской конторы тоже не мог. Не из-за опасений, что Сергей сопрет какой-нибудь пюпитр. Просто нужно, чтобы рядом с гостем дежурил свой человек, который проведет мимо неприглядного и нежелательного, в нужный момент отвлечет, в нужный момент прервет лишний разговор.

Продюсер Рома Круглый нажал кнопку на селекторе:

– Любонька, забеги ко мне, солнышко...

В кабинете нарисовалось солнышко. Метр девяносто. Лицо Бриджит Бардо, тело богини – девяносто, шестьдесят, девяносто – облаченное в белый марлевый пиджак с вытертыми железными пуговками.

– Вы замужем? – Пепел начал складывать отношения, едва они с девочкой Любой двинулись по коридору.

Пепел мог и не задавать свой идиотский вопрос. Он и так видел, что девочка не замужем, но имеет друга, по-русски говоря, бойфренда, с которым пока счастлива. Спокойная, ублаженная, незаинтересованная Любонька кокетничала без куража, без страсти, без вдохновенья. Лишь по зову инстинкта и служебной обязанности. Вступать в конкуренцию с заочным бойфрендом Сергей не собирался, ему просто требовалась сексуальная нотка в их кратковременном дуэте, чтобы легко наводить на нужную тему – на женский вопрос.

А вокруг – офис как офис. Столы, компьютеры, стеклянные перегородки, девочки в чистеньких блузках, худосочные трепливые мальчики.

Зашли в первую комнату. Плакаты с фотографиями: Юра Шатунов играет в футбол, Пугачева целуется с Киркоровым, Юра Шатунов удит рыбу, Киркоров целуется с Машей Распутиной…

– Вы что, собираетесь покупать нашу фирму? – спросила Люба, когда Пепел пропускал ее в дверь. – Роман попросил показать вам все...

Да, Пепла можно было принять за человека, за которым могут стоять большие деньги. Костюмчик, башмаки, галстуки-запонки – ясный хрен, куплены не в народных магазинах. Перед тем, как ввинтиться в эту околомузыкальную малину, Сергей посетил также и парикмахерскую из категории «VIP». Отсюда источаемое им вместе с благовониями дорогой туалетной воды впечатление ухоженности и лощености.

– Не исключено, не исключено, – ответил Пепел, влив в голос многозначительность. Пусть девочка отнесется к нему по высшему разряду предупредительности, не помешает.

Сергей описал “круг почета”. Занимался тем, что приветливо улыбался, смотрел и анализировал. Мужская составляющая продюсерского центра Пепла нисколько не интересовала. Ему нужны женщины, вернее, одна-единственная. Та, которой всецело доверял Акела и послал предсмертную весточку электронной почтой. А доверял, потому что любил. Какие еще тут могут быть причины для доверия? Сергей имел сомнительное счастье видеть Акелу, значит, есть все шансы вычислить и его женщину.

Обитатели музыкального офиса на постороннего мужика внимания обращали мало. Видно, дело обычное. Видно, здесь целыми днями шляется посторонний народ.

Златокудрая васильковоокая милашка, закусив губу, щелкающая по клавиатуре, на роль подруги Акелы не годилась. Пустышка. Пустышка быть подругой Акелы не могла. Такие гладенькие и надменные девчонки с глазами кукол – надеялся Пепел – упростят его задачу. Пустышек в этой попсовой шарашке должно хватать с переизбытком. За их вычетом наберется не так уж и много кандидатур.

– …В прошлом сезоне в почете были милитари, неопанк и прочие шалости – вызывающие формы, неровные концы, несведенные зоны. Была жесткая, крикливая тема, ассоциирующаяся с готикой. Ты меня понимаешь? – Еще одна красотка, чирикающая по телефону, слишком молода, чтобы быть искомой барышней. – А сейчас властвует ренессанс, различные кучеряшки, но не ярко выраженные, а волнообразные… – Лет восемнадцати от силы. Даже если Акела был падок на лолиток, он был все-таки умен, а стало быть, довериться молоденькой не мог. – Цвета тоже расплылись. Если раньше был какой-то определенный оттенок, то сейчас такие оттенки, которые на первый взгляд и фигос различишь, прикинь: медово-медно-пшеничный. Ты меня понимаешь? – Не потому что молоденькая – обязательно дура, а просто не взрослая еще, в башке ветер гуляет. – Причем, это не сложная окраска и не многослойное мелирование, а именно оттенок сам по себе… – И любой порыв нового ветра может выдуть из-под прически у девоньки былые чувства и пламенные клятвы.

Стало быть, лялек до двадцати лет можно тоже откидывать. Ясен лебедь, допустимы исключения. Но буде такое исключение попадется, Пепел усечет его, потому как глаз имеет, чтобы врубаться, кто и что перед ним.

– …В мире, вообще, на мой взгляд, ощущается влияние всего трех известных школ: “Tony and Guy”, “Vidal Sassun” и французской Академии парикмахерского искусства. “Tony and Guy” – это авангард, англо-американский стиль. Это экстремальная окраска, блестящие патлы – чересчур прилизанные или чересчур взъерошенные, у них все «чересчур». “Vidal Sassun” ближе к классике – более правильные формы, идеальные пропорции и немножечко экстрима в цвете. Французская Академия – это более приземленные формы, мягкие линии, профилированные стрижки – аккуратные, но чуть-чуть растрепанные головы. Типа для старух, ты меня понимаешь?.. – демонстрировала недюжинный визажный опыт в телефонном трепе мысленно забракованная Пеплом крошка.

Между прочим, девочка Люба, сопровождающая Сергея, не так проста, какой старается быть. И по возрасту (ей лет двадцать пять) в самый раз годится на роль любовницы золотого вождя сектантов. Есть у нее какая-то подкладочка. «Я гляжу ей в след, ничего в ней нет, а я все гляжу, глаз не отвожу», – пели в прошлом веке дворовые пацаны под гитары. Ладно, будет еще возможность проверить ее на лакмусовую бумажку.

– У всех сотрудников центра электронные адреса начинаются с «Башетунмай»?

– Фирменный стиль. Ромик на фирменном стиле буквально поехал, – равнодушно рапортовала продюсерская секретарша. – Только в «башетунмае» не игрек, а "i" с точкой.

Сергей равнодушно кивнул, хотя интерес был не праздный. Акела отправил весточку на адрес, дай Бог памяти, bashetunmai@podruga.ru, такие адреса мужики только с пошлой ориентации себе придумывают. Уличный же адрес ООО «Башетунмай» Пепел нашел в телефонном справочнике, сочинил легенду, и вот он здесь.

В следующей комнате, где, по всему видать, размещался бухгалтерский отдел, наличествовало три женщины. Одна была похожа на башенный кран, а одета во что-то балахонистое и воздушное. Во взгляде, каким она окатила Пепла, читалась злоба на всех мужчин этого мира, на этих грязных, вонючих, похотливых козлов, обходящих ее своим вниманием. Какой уж тут Акела...

По бухгалтерше номер два тоже вопросов не возникало. Там через все мелочи – от морщин до сумочки – проступал полный комплект женского счастья: муж, ребенок (а то и не один), вся положенная бытовуха. Эта самая мадам, наоборот, одарила Пепла взглядом, полным авансов. Ей, конечно, не столько нужно изменить своему благоверному с симпатичным малым, сколько проверить свою привлекательность. Грызет... не может не грызть мадам червячок сомнения – «а не зашло ли уже за гору мое женское солнце, могут ли меня еще захотеть нормальные мужчины?» Сергей не стал ее обижать невниманием, отломил от себя какой-то комплимент, потом о чем-то ерундовом спросил, получил ответ, в который не вслушивался, и перешел к следующей кандидатке.

Третья – явно одинокая женщина. И возраст подходящий – в самом женском расцвете. Весьма привлекательна, одета в чертовски дорогие шмотки и смотрит в калькулятор, как в косметичку. Вроде бы все в жилу, даже ее бухгалтерская сущность, которая должна помочь в приумножении украденных богатств.

И то, что в ней обнаружилась натянутая до звона истерическая нота, тоже вписывается в состояние женщины, у которой недавно трагически погиб любимый мужчина. На невинный вопрос Сергея, на этакий игривый закидон к возможному флирту (что-то там про погоду и одиночество), она чуть ли не огрызнулась.

Подходит, ой, подходит. Пепел в уме обвел ее личность жирным кружком.

– Какие у вас кадры трудятся! – в коридоре Сергей обратился к своей спутнице. – С этой вашей бухгалтершей, что в черном костюмчике, я, пожалуй, подбил бы дебет с кредитом в нешумном месте. Только какая-то она взведенная. С возлюбленным поцапалась?

– Не привыкла еще, – со странной улыбкой сказала Люба.

– К чему не привыкла?

– К российской действительности. Все ей не так, все не по ней. Что ж вы хотите! Два года проторчала в Торонто, на буржуйских рябчиках жила. Только полторы недели здесь. Ей еще долго осваиваться.

– Да ну! Чего ж она тогда эмигрировала из Торонто?

– С мужем развелась, с хоккеистом, кстати, вернулась к маме. А ее мама здесь при музыкальных делах не последний человек. Пристроила дочку на хорошее место. Неплохо некоторые устраиваются, правда? А другим приходится самим пробиваться, выгрызать себе куски зубами, идти на неприятные компромиссы.

– Вот оно как... – протянул Пепел.

Перспективная кандидатура поблекла в виду вновь открывшихся обстоятельств. Теоретически, конечно, допустимо, что они с Акелой знали друг друга с сарафанного детства, она всегда любила именно сектанта, а не хоккеиста из Торонто, и, едва вернувшись из Канады, бросилась в Акеловские объятия, а он сходу поверил ей... И так далее. Но практически такое развитие событий маловероятно. Поэтому пока задвинем бухгалтершу в графу «убытки».

Зубастую задачку Пепел получил в комнате имиджмейкеров и вебдизайнеров. Там люди вовсю трудились за компьютерами повышенной наворочености. Судя по картинкам на дисплеях, они разрабатывали звездные имиджи для начинающей под их кураторством попсы, декорации для концертов, макеты афиш, макеты для обложек дисков и прочие штуки.

– Вась, у тебя на плакате «Иванушки» какого-то лешего с усами!

– Не подлинковалось.

– Мишаня, а Глызин-то три аккорда у Дворжака спер!

– Дворжак – ладно, а за полонез Огинского ответит. Государство, в котором голодают фальшивомонетчики – обречено.

– Войди в меня! У меня там уже все есть, ты только немножко добавишь.

И – вот интересно! – женщины среди этого патлатого сколиозного народца были. Аж две. Левая небрежно листала «Эль», правая, опять же, погрязла (наверное, тоже фирменный стиль продюсерского центра) в бесконечном телефонном трепе:

– Расцветки «клетка бербери» или «нестандартная гусиная лапка» оставь маме. Выбирай коктейль из анималистического рисунка и цветов.

Пепел забросил в рот жвачную подушечку «Орбит». Смял фантик и швырнул скомканный комок в пластиковое мусорное ведро, уже (или еще?) занятое пустой бутылкой «Мартини бьянко» и тремя синими жестянками от джин-тоника. И, как хотел, промазал.

– Акела промахнулся, – громко типа пошутил Пепел. Но один раз произнесенное имя «Акела» могло кому-то показаться случайностью. Чтобы не показалось, Пепел повторил его: – Акела совсем старым стал.

Он выдал этот текст, прежде заняв позицию, с которой удобнее всего было наблюдать за обеими женщинами. Всплыло в памяти из Высоцкого: «Только помню, что кухня с обоями… Целовался на кухне с обоими…»

Дамы отреагировали так, как должны реагировать на несмешную, идиотскую шутку какого-то залетного хлыща. И не более. Никто из них не выдал своего особого отношения к имени «Акела». А ведь женщина Акелы обязательно среагировала бы на такое нарочитое произнесение имени героя ее сердца.

– Очень модны цвета бордо – брусничные и однотонные с геометрическим рисунком. Из акрила с шерстью – это вещи надолго! – продолжила консультировать невидимую собеседницу правая, левая долистала «Эль» и взялась за «Домовой».

Люба тоже посмотрела на персону, которую вынуждена сопровождать, не более чем с недоумением.

«Опять мимо, – констатировал Пепел. – Акела действительно промахнулся».

Была еще курилка. Посетили и ее, даже здесь не обошлось без плаката с дарственной подписью. Правда, нецензурной – от группы «Ленинград». Перекурили. Люба пыхтела ментолом. Сергей поглядел на тех, кого не видел на рабочих местах. И тоже все не то.

– Зайди ко мне, когда освободишься, – сказала Любе короткостриженная мамзель в кожаных штанах и топике, чуть задев секретаршу плечом. Похоже, что умышленно.

Тон, обмен взглядами, едва уловимые изменения в лицах, запунцовевшие щеки, приоткрывшиеся губы. Е-мое... Ну, вот тебе, бабушка, и Любина подкладка. Ошибся Пепел немного. Угадав с «френдом», промахнулся с первой частью. Вишь ты, не «бой», оказывается, а «гел». М-да, бывает.

Однако, где же женщина его сегодняшней мечты? Он кого-то неправильно оценил? Или пропустил? Не приходящей же уборщицей работает здесь пассия богатенького покойника Акелы?

Так, есть один прокол. Три комнаты назад.

Пустой стол, никаких бумаг на нем, все аккуратно прибрано. Стул плотно задвинут. Компьютер не включен. Значит, человек не просто на ланч отвалил или в курилку вышел, а отсутствует на работе. Стол несомненно принадлежит женщине: коврик под «мышь» с изображнием мультяшных зверушек, розовые стаканчик для карандашей, вазочка под цветочки (сегодня пустая), канцелярская мелочевка заботливо прикрыта от пыли тряпочкой (что ни одному мужику на ум бы не пришло сделать).

Пепел надумал вернуться к занятному столу. Увлек Любу в том направлении, развлекая шутливым трепом. Остановился в нужном месте, договорил анекдот про прогульщиков и в тему показал сквозь прозрачную стенку на тот самый стол.

– Вот и у вас, смотрю, прогуливают. Нигде дисциплины нет.

– Мне бы так прогуливать! – В возгласе Любы были и зависть, и злость. – Слышали про конкурс «Евровидение»? Вот там и прогуливает наша Маша.

– Поет, что ли? Или в подтанцовке?

– Издеваетесь? Тусуется в составе нашей делегации. Так сказать, группа поддержки, составленная из околомузыкального народа. Можете по телеку полюбоваться. Сидят в зале люди, машут российскими флажками. Я бы тоже не отказалась.

– А когда у нас конкурс?

– Конкурс завтра ночью.

– Значит, послезавтра вы узнаете все закулисные евробайки. Завидую.

– Ага, что она, дура – так быстро возвращаться назад? Она просидит в Риге еще дня три. А этими вашими байками я вот так сыта. – Люба провела маникюром по горлу. – Хотите, расскажу, почему на самом деле Фоменко укатил в Москву, а «Она прошла, как каравелла, по зеленым волнам…» вернулся из Израиля?

– Хочу, – сказал Пепел. – А где, кстати, у вас тут кофейку можно испить, графиня?

За байками и о Маше порасспрашивает. Об этой Маше ему вдруг захотелось узнать как можно больше. Похоже, интер-р-ресная девочка... А еще предстояло выспросить, во сколько закрывается продюсерский центр «Башетунмай», да как охраняется. И не только выспросить, а и самому шеей повертеть, чтобы потом без свидетелей прокрасться к Машиному компьютеру и невосстановимо вывести технику из строя, вместе с хранящимся там пока так и никем не прочитанным электронным письмом Акелы.

Тогда Сергей останется единственным носителем этой информации.

* * *

Дом напротив.

Попытки еще раз, и уже лично, опросить ближайших соседей покойного Семена Моисеевича дали пшиковый результат.

Второй этаж.

Не смотря на то, что капитан по три раза перед каждым жильцом веерил фотографии самых распоследних злодеев из картотеки плюс фотку Кудрявцева по гражданке, что уже само по себе являлось нарушением строгих инструкций.

Квартира двадцать четыре.

Даже те из соседей, кто «чего-то смутно видел», тупо пожимали плечами. И вот теперь капитан Иннокентий Вернидуб отправился расспрашивать жильцов дома напротив.

За дверью противно резко дзынькнул звонок, такие звонки, по опыту капитана, чаще всего устанавливали в склочных многодетных семьях. Но открыла дверь не растрепанная мегера в заляпанном борщом затрапезном халате, а внятная дама лет пятидесяти, похожая на школьного завуча.

Капитан хотел без спросу ввинтиться в квартиру, да обломила цепочка. Явно новенькая, но это легко объяснимо. Когда в соседнем доме случается убийство, жильцы кидаются в меру разумения обустраиваться средствами безопасности.

– Я вас слушаю? – надменно изрекла дама. Точно, завуч, даже прическа из прошлого, этакий выпестованный шиньон, а костюмчик – ветхозаветный, но хорошо сохранившийся крепдешин.

– Из милиции.

– По поводу?..

– По поводу произошедшего в соседнем доме уголовного преступления, – в пятидесятый раз за день повторил Вернидуб, гадая, не натер ли уже мозоль на языке. – Вы обязаны ответить на несколько вопросов! – Здесь важно вести себя нагло, построй капитан фразу: «Вы не согласились бы ответить»..?, стопудово нарвался бы на гордое «Нет!».

– Какого преступления? – сделала невинные глаза гражданка. Типичное нежелание населения способствовать следственной работе.

– Не притворяйтесь, будто не в курсе. – Капитан чуть не добавил грубое слово «мымра». – Цепочку второго дня поставили?

– А у вас есть удостоверение?

Было бы хуже, если бы дама воспользовалась растиражированным дрянными газетенками советом затребовать с официального гостя телефон службы, и долго и муторно звонила бы туда и выясняла, числится ли там таковой капитан, не на месте ли он в данный момент, и может ли он гипотетически находиться сейчас перед дверью номер двадцать четыре.

Демонстрации удостоверения хватило. Дама сбросила цепочку.

– Мы будем говорить в прихожей?

– Проходите на кухню, только обувь снимайте, вот шлепанцы.

На кухне царила образцовая чистота и гордая бедность. Единственным не совсем аккуратным предметом выглядела стопка бесплатных газет с объявлениями об обмене. Верхняя страница была часто исчиркана карандашом. (исчиркана подчеркиваниями – страдает фоника) "Ой, как нас напугало убийство, съехать мечтаем, – поставил диагноз капитан. – "А денежек-то гуль с маслом, это мы понимаем?.

– Маргарита Антоновна, – продемонстрировал капитан, что знает имя хозяйки, – что вы можете сообщить по интересующему нас делу? – И без спросу освоил табурет.

– То, что и все, – в ответ на наглость тут же собралась дать бой «нахалу при исполнении» хозяйка квартиры.

Капитан понял, что выбрал неправильный тон:

– Вот, смотрю, у вас газетки по недвижимости, вы извините, что я официально в душу лезу, это просто служба. Да ведь понимаю, что никто ничего... Начальство требует раскрываемости... А недвижимость... Я сам с этим так намаялся, пока хорошего маклера не встретил. Он мне устроил вариант обмена с Гражданки на Шотмана, из двухкомнатной в трехкомнатную без всякой доплаты. Причем, там у меня до метро было – пять минут, а стало семь...

Маргарита Антоновна оттаяла в один миг. Сначала растворилась гневная складка на лбу, затем ресницы перестали торчать колом и как бы распушились. Затем уж и губы приобрели живой оттенок.

– Я вам не верю, – пророкотала она в манере соблазняемой тенором оперной певицы.

– А какой мне резон врать? Я с вами быстренько протокол составил, и мы разбежались, как в море чайные клипера. А вот телефон маклера хорошему человеку оставить могу.

Вообще-то только в кино следак сам бродит-ходит-шатается по квартирам возможных свидетелей и опрашивает, опрашивает, опрашивает, не видели ли чего, граждане добропорядочные, имеющего касательства к делу. В реальности же следак не слазит с кабинетного стула, как Илья Муромец до истечения тридцатитрехлетнего возраста с печи, и только повесточки рассылает. Конечно, если следак просто отрабатывает скудную зарплату, и лишний глухарь ему – как с гуся вода. Но если у следака появился влиятельный покровитель, посуливший в случае успешной операции перевод в Первопрестольную и непыльную работу в суровой должности, с гораздо более ощутимыми полномочиями и деньгами, то можно и ногами поработать.

– Вы чаю не хотите?

– Не помешает. А вы в какой район перебраться собираетесь? – развивал капитан жиденький успех.

– В центр бы хотелось, да не по карману, – робко зарделась дама.

– А, извините, какой у вас метраж?

– Хотите посмотреть?

– Давайте, за чаем расскажете. А то получится, будто я к вам с обыском. Несанкционированным.

Дама вежливо хохотнула шутке. Включила чайник и от щедрот поставила перед капитаном блюдечко с задубевшим печеньем. Капитан не возражал, с утра не жрамши.

– У меня двушка. Шестнадцать и восемнадцать, раздельный, без балкона, – назубок перечислила свои жилищные условия завуч.

– На однокомнатную в центре можете рассчитывать, – сказал капитан именно так, чтобы за кадром звучало: «Но мы ж друг друга понимаем, бывают гораздо более сладкие варианты».

– Увы, – вздохнула Маргарита Антоновна.

– Равноценный, в центре? Только с доплатой.

– Да я понимаю, – вздохнула Маргарита Антоновна, взмахнув рукой, дескать, не бередите рану, и стала разливать чай.

– А вам знаком такой майор милиции Юрий Витальевич? – вдруг с бухты-барахты бабахнула Маргарита Антоновна.

Печенье предательски громко хрустнуло меж пальцами капитана, и он взмолился богу, чтобы этот хруст не был замечен. Что ответить? Сказать, что закадычные приятели, или – впервые слышу?.

Ведь вот заявил покровитель капитану Иннокентию Вернидубу, что устраивает лишь один вариант раскрытия дела – когда обвиняемым на скамью подсудимых сядет приятель капитана, пусть шапочный, майор Кудрявцев. И теперь роет капитан копытом землю, аж за ушами трещит.

– Вроде бы есть у нас такой, – бесцветно промямлил капитан и во избежание следующих вопросов набил рот халявным печеньем.

– Вы с ним не в близких отношениях?

Капитан долго и тщательно пережевывал пищу, пытаясь понять, какого ответа ждет дама? Кажется, в ее голосе особого тепла не крылось. Кроме того, всплыли в памяти регулярные подношения Кудрявцева в виде злата-серебра. Зачем всплыли – отгадывать некогда, сколько дама может ждать? А вот неприязни к Кудрявцеву воспоминания добавили. Была – не была...

– У нас – служба. Друзей нет, есть коллеги и карьера. Оступился я – другие подтолкнут, оступился другой – я милосердные сопли жевать не буду.

– А программа защиты свидетелей у вас есть? – Этим вопросом дама продемонстрировала, что с ответом капитан угадал.

– Значит, так, Маргарита Антоновна, разговор у нас получается сугубо интересный. Вы мечтаете по каким-то причинам съехать из этой квартиры. Вам не хватает средств. И я сейчас сообщаю вам совершенно официально, что не в наших правилах подставлять столь ценного свидетеля, как вы. Поэтому я вам обещаю, что помогу с переездом. Будет ли это некоторая сумма, будет ли это бескорыстная – я подчеркиваю – бескорыстная помощь моего знакомого маклера, пока не знаю. Вы думаете, маклер бы мне безвозмездно помог с разменом, если бы не погоны? Возможно, вернемся и к разговору о программе защиты свидетелей.

Теперь в уме капитан пел осанну желтым газетенкам, забивающим головы своих жертв романтической пургой про защиту свидетелей.

Несмотря на голод, чай и печенье были забыты. Иннокентий приготовил бумагу и ручку.

– Вы, главное, Маргарита Антоновна, ничего не бойтесь, чем подробней расскажете, тем хуже будут себя чувствовать ваши враги. И бумаги не бойтесь, чем больше ваших слов будет запротоколировано, тем бессмысленней будет любая месть со стороны врагов.

Лицо у Маргариты Антоновны было красней пожарной машины. Но она решилась:

– Дайте расписку, что обещаете переселить в двухкомнатную квартиру в центре.

Капитан посмотрел в глаза даме и понял, что лучше немедленно такую расписку выдать. На обратной стороне протокольного бланка капитан быстро написал: «Я, капитан милиции Иннокентий Петрович Вернидуб, обещаю гражданке Маргарите Анатольевне Курило обеспечить необходимую материальную помощь для обмена имеющегося жилья на двухкомнатную квартиру в Центральном или Адмиралтейском районе города Санкт-Петербурга». Подпись.

– Покажите ваше служебное удостоверение, что ничего не наврали, – с интонацией крутой героини боевика потребовала дама.

И опять в ее глазах Иннокентий прочитал, что правильно будет предъявить удостоверение.

– Это началось год назад, – с многозначительным придыханием начала Маргарита Антоновна, и Вернидуб заспешил вносить показания в протокол допроса столь неожиданно найденного свидетеля. – С майором милиции Юрием Витальевичем Кудрявцевым мы познакомились в очереди овощного магазина. Понимаю, что это была не случайная встреча... В результате беседы майор Кудрявцев предложил мне неофициально с ним сотрудничать. По вашему говоря – «завербовал»... При этом ваш сотрудник мне объяснил, что мое настоящее имя нигде зафиксировано не будет... Главной и до сегодняшнего дня единственной моей задачей было наблюдать за подъездом и окнами квартиры в доме напротив... Деньги за эту работу выплачивались регулярно, но суммы были смешные. Подозреваю, что часть выделенных на меня денег майор присваивал... В день убийства антиквара Юрий Витальевич появился у меня дома...

– Стоп! – Капитан добросовестно дописал последнюю фразу показаний. – Дальше давайте продолжим через пару часиков. Мне нужно срочно сбегать в аптеку и купить лекарства. – Понимая, что врет совершенно неубедительно, капитан мысленно ругал себя самыми последними словами. – У меня диабет, нужно принимать лекарства каждые два часа.

– При диабете достаточно что-нибудь съесть, возьмите печенье.

– У меня особая форма, диабет "Г". Только специальные лекарства. Подпишите пока, я через пару часиков вернусь.

В глазах капитана было столько мольбы, что Маргарита Антоновна подписала показания, хотя в болезнь не поверила ни на грамм. Наверное, решила насмотревшаяся детективных фильмов дама, капитану нужны не любые показания, а какие-то особенные. Что-то в показаниях должно быть отражено, а что-то лучше оставить за кадром. Расписку капитана, прежде чем подписать протокол, дама, кося, чтоб капитан за ней не подглядывал, отнесла в комнату и спрятала. Наверное, под матрац.

Действительно, Иннокентий прервал допрос, потому что ему были нужны не любые показания. И теперь они с майором Горяиновым оседлали лавочку в сквере, куда Горяинов был спешно вызван и помчался, как только из телефонных намеков капитана понял, в чем дело.

– Я остановил допрос вот почему... – торопился капитан.

– Правильно остановил. – Майор Горяинов, уже ознакомившись с официальной бумагой, вертел ее в руках.

– Нет, ну, когда свидетель дает показания против сотрудника органов... – Капитан заткнулся, поскольку урной у их лавочки заинтересовалась старушка. Не обнаружив в урне пустых пивных бутылок, старушка осмотрела двух мужиков с большим недоумением и отчалила.

– Ты обязан самостоятельное ведение следствия прекратить и передать материал в органы внутреннего контроля, – самым скучным тоном закончил майор.

– Ваши обещания московской синекуры далеко. А здесь, если я попру поперек инструкции, как бы вообще меня самого из органов не поперли. Ваши обещания – далеко и устно, а мои у этой цепкой грымзы на бумаге! – Иннокентий вдруг поймал себя на том, что торгуется точно как оставленная в двадцать четвертой квартире дама.

– Не суетись под клиентом! Сделаем так. Сейчас ты возвращаешься в свой кабинет и беззамедлительно свой протокол – держи – по начальству пустишь. А остальные показания я тем временем сам с гражданки Курило сниму. Тихо сиди, не пугай воробьев. Сниму, как положено, типа сам на нее вышел, и далее свою бумагу заряжу по своим каналам. Так вернее будет, да и мне к расследованию обязательно причастным оказаться надо. Типа я пришел к толстухе и, узнав, что меня опередил некий капитан Вернидуб, принял решение в интересах следствия отстранить капитана от дела, поскольку тот имеет приятельские отношения с подозреваемым. Все, не мандражируй, Москва за нами.

Рядом со скамейкой спикировал голубь. За ним еще несколько. Походив вокруг скамейки и жалобно покурлыкав, стая поняла, что птицам тут ничего не обломится.

* * *

Звонок был долгий и требовательный.

– Кто там?

– Гражданка Курило Маргарита Антоновна, откройте, пожалуйста, я из милиции.

– Покажите в глазок удостоверение! – Гражданке Курило показали удостоверение.

– А?.. – сказала она, открыв дверь, но на цепочку.

– Капитан не смог лично. Плохи дела с капитаном. С диабетом "Г" не шутят. Приступ, срочно госпитализирован. Ввиду важности дела попросил меня закончить оформление показаний.

– Действительно, диабет? – расчувствовалась Маргарита Антоновна, пропуская гостя в квартиру. Она себя корила, что не поверила такому хорошему человеку, а он ведь обещал с обменом уладить.

– Все его обещания остаются в силе, – отчеканил гость на пороге и сам закрыл за собой дверь. – Я даже прихватил печать, чтобы завизировать подписанную им бумагу.

– Тапочки... – пискнула хозяйка.

Гость вроде бы не расслышал, уверенно двинулся на кухню, доставая калабаху из кармана. Это была обычная деревянная печать с резиновой пришлепкой, завернутая в полиэтилен и оставившая на прозрачной пленке богатые чернильные пятна. Печать была заслуженная и стимулировала доверие. Маргарита Антоновна метнулась в комнату за бумагой; поскольку успела перепрятать, прошли какие-то секунды – подвинуть стул, забраться на него, вынуть расписку из шкатулки на шкафу. Когда дама вернулась на кухню, гость уже освоился. Но не присел на табурет, а почему-то оставался на ногах.

– Из какой чашки пил капитан "! Не молчать!!! – стал он вдруг напирать на даму.

Маргарита Антоновна крепко перебздела и совсем в другом свете увидела два милицейских визита.

– Вы думаете, это я его отравила"! – Грудь гражданки Курило стала вздыматься в ритме оскорбленной невинности.

– Не молчать! Где его чашка?! Что он ел?

– Только печенье.

– Это?

– Это! – Маргарита Антоновна двинула к гостю блюдце, почти швырнула, будто партизанка фашисту гранату. Потом, передумав, дернула блюдце назад и демонстративно бросила в рот печенюшку, как профессор Плейшнер ампулу с цианидом. Хрусь!

– Теперь успокаиваемся. И показываем мне чашку, из которой пил капитан.

– Одна из... – На глазах прибавившая в возрасте годков десяток дама ткнула пальцем в полку, на которой сверкали вымытые чашки.

– Успели уничтожить следы?! Впрочем, вы вне подозрений. Он пил чай с сахаром?

– Четыре ложки! – пожаловалась по бедности бережливая Маргарита Антоновна.

– Где сахарница?

Маргарита Антоновна наклонилась к дверце буфета, и тут ее горло захлестнул витой шнурок. Ногти обреченной дамочки пропахали по полировке буфета бороздки, куда-то в сторону отлетел отфутболенный убийцей, чтоб не мешал, табурет, Маргарита Антоновна тяжело рухнула на колени, глаза полезли из орбит, как лишенные проволоки пробки на откупориваемых бутылках шампанского. Старуха перед смертью что-то прошипела. Скорее всего желала похожего конца и убийце.

А через какой-нибудь час с хвостиком капитан Вернидуб и майор Горяинов снова встретились в парке. С той лишь разницей, что теперь вызвал безотлагательным звонком капитана майор.

– А почему опять здесь? – еще не подойдя к занятой Горяиновым лавочке, начал возмущаться капитан.

– Ты не сучь ножками, ты толком скажи, начальству уже доложился?

– Как договорились. – Капитан остановился рядом с лавкой.

– Да ты сядь, не маячь.

Капитан покорно сел, аккуратно поддернув брючины.

– А теперь внимательно слушай. Привет тебе от Маргариты Антоновны. ПОКОЙНОЙ.

Капитан поверил в новость сразу и бесповоротно. И подхватился на ноги. Взмели крыльями грязный песок подкрадывавшиеся голуби.

– Сидеть!

Капитан сел.

– Слушать внимательно, второй раз повторять не буду. Покойница передавала привет и отписала мне в наследство бумажку с твоими квартирными обещаниями. Так что ты видишь перед собой человека, застегнувшего на твоей шее ошейник. А я рядом с собой вижу человечка, которому главная теперь по жизни мечта, чтобы кроме нас об этой бумажке никто не знал. Верно?

Капитан поникнул головой. Он прикидывал, что если сейчас броситься на майора, заломить руку и несколько раз трахнуть майорской головой об лавку, компроментирующую бумажку еще можно вернуть.

– Теперь ты работаешь не на меня. У тебя более знатный работодатель – Вензель.

Капитан поник головой еще ниже. Нет, ни за что не решится он ринуться на Горяинова, вокруг люди. Мамаши с колясками, собирающая бутылки бабка, пенсионеры за шахматами.

– Я теперь буду только его распоряжения тебе передавать. А бумажка твоя в его архивы закладной отправится. Это первое. Да что ты, Вася-Василек, голову повесил?

– Я не Вася! – выплеснул остатки гонора капитан, но только на это его и хватило.

– Кем Вензель наречет, тем и будешь. Но зря ты кукожишься. Все остальное – и должность, и Москва – в силе. Я действительно реальный московский майор, и здесь с реальной проверкой. И реально тебя с собой заберу, потому как тесновато стало Вензелю в городе трех революций, и засмотрелся он на столицу. А плацдарм надо кому-то вспахивать. Может, еще мной командовать доведется, если выслужишься. И, кстати, большое спасибо тебе за наколку, где Кудрявцев шнурок для мобильника купил. Теперь это не просто шнурок, а улика. Знаешь, как проверить, насколько человек пьян? Нужно выговорить: «Сиреневенький». Если удалось внятно – бухай спокойно дальше.

* * *

Темно на чердаках ночной порой. Лишь фонарик вырывает у мрака молочно-белый конус, в котором плавают хлопья чердачной пыли. Осторожно ступают по дощатым мосткам, проложенным поверх шлака, двое полуночников.

– Люк. – Пиночет осветил металлический квадрат на полу.

– Свети сверху. – Таныч Соков достал из кармана плаща режущее титановое полотно. Вставил в щель между люком и полом, провел им по всему периметру – полотно нигде не натолкнулось на преграду.

– Что за чертовщина! Как же он закрывается? – Таныч поднял взгляд на подельника.

– Может, он не закрыт? – Пиночет тоже был в недоумении.

– Не может быть.

– Ну-ка, сойди с люка.

Таныч сошел. Скоба для подъема люка давно была выдрана с корнем, голыми руками не справиться. Пиночет отдал фонарик, вытащил из кармана выкидной нож, завел лезвие в зазор, подцепил крышку, приподнял, ухватился за край пальцами и откинул, стараясь производить шума по минимуму.

– Неаккуратно с их стороны не запирать люки, – сказал Таныч. О том, что и с местной сигнализацией сплошные непонятки, Соков предпочел промолчать.

– Посвети сюда. Гляди...

Пиночет, придерживая крышку в вертикальном положении, покачал огрызок металлической пластины, на которую, по идее, должен навешиваться замок. Провел пальцем по ее краю. Пластина была перепилена.

– А спил-то свежий, Таныч.

– Ну?

– Баранки гну.

И без того каждый из них не с большой охоты полез бы в люк первым, подставляя спину подельнику, а теперь и подавно первым нырять в квадратный зев не хотелось – не только в спину, но и в лоб могут закатать девять граммов свинца. Кто его знает, где засел фрукт, так успешно поработавший пилкой?

Вопрос решило то, у кого в руках фонарик. Ведь внизу так же темно, как и на чердаке, и когда один станет спускаться, другой должен подсвечивать сверху. Поскольку фонарик к моменту обнаружения спила оказался у Таныча, в люк первым, сжимая в руке пистолет, полез Пиночет.

Если кто-то захотел бы засесть здесь – внизу – в засаде, то без труда бы засел, укрывшись за продавленным кожаным диванчиком или стульями, сцепленными в тройник. Обошлось. Эта площадка, под лестницей на чердак, использовалась обитателями этажа, как курилка. Спустился Таныч, тоже с пистолетом наизготовку. И, разумеется, прикрыл за собой люк.

– Может, не сегодня кто-то шел нашим путем? Допустим, вчера или даже раньше? – прошептал Соков. Рассмотрел похабный плакат и гадливо сплюнул.

Пиночет пожал плечами и махнул стволом, мол, пошли, чего теперь.

По лестнице спускались не торопясь, сторожко. Фонарик выключили – зачем создавать дополнительные удобства тем, кто захочет прицелиться. А за первым поворотом лестницы надобность в фонарике и вовсе отпала – там на каждой площадке горели ночные контрольные лампы. Тишина в здании стояла, как на подводной лодке, залегшей на дно в поисках спасения от радаров крейсера.

В таком беззвучии Таныча Сокова нервировал даже скрип собственных подошв. Если учитывать только сорванный замок люка – пятьдесят на пятьдесят, что в здании есть еще люди, такие же незваные, как и они сами. Если приплюсовать к загадкам шутку с сигнализацией, вероятность неприятной встречи возрастала до семидесяти процентов. Нервы отставного руководителя службы безопасности секты были напряжены, словно высоковольтные линии.

«Кто? – думал Пиночет. – Простое ворье? Значит, совпадение? Ой, не верится. Тогда остается пехота Вензеля, или Пепел. Если первое – будем стреляться до последнего живого. Если второе – сперва поговорим».

Вход на нужный этаж оказался заперт.

– Этот замок можно запереть и изнутри, – Пиночет, присев, рассмотрел замочную скважину. Хмыкнул. – На пять замков запирай вороного, выкраду вместе с замками. Короче, фигня замок.

Пина достал из куртки набор отмычек. Связку он перебирал недолго, выбранную отмычку засунул в скважину, повернул до щелчка.

– Сам видишь, офисы не грабит только ленивый, – хмыкнул Пиночет, открывая дверь и делая приглашающий жест рукой.

Таныч оценил его предупредительность. Мол, я первым в люк, значит, твоя очередь быть первым в дверь.

Соков перешагнул порог, тут же скользнул вбок и прижался спиной к стене. На любое движение или звук готов был стрелять.

Но обошлось без движения. Также нигде не горел свет, ниоткуда не раздавалось подозрительных звуков. Правда, здесь тишину нарушали негромкие звуки электротехнического происхождения: гудение и пощелкивания.

Вошел Пиночет. Он прикрыл дверь, но запирать не стал – вдруг придется спешно отступать.

Они не торопились, постояли, переминаясь с ноги на ногу и давая глазам привыкнуть к полумраку. И вот уже можно разглядеть коридор, двери, огромный, как собачья конура, ксерокс. Они двинулись по ковровой дорожке, славно глушащей шаги. Им нужен был самый главный кабинет этого офиса. Если нет таблички, значит, обязательно имеется приемная с секретарским столом. Найдут. Тем более, времени у них…

Повод к неурочному появлению средь неосвещенных офисных стен был банален. Потеряв концы золота Акелы и превратившись в изгоев, Таныч и Пиночет не сдались, они усердно ломали головы, пока не вспомнили одну ниточку, впопыхах оставленную без внимания. Почему Акела арендовал офис в неудобном и дорогом Ледовом дворце, а не в каком-нибудь бизнес-центре? Конечно, может, только для того, чтобы надежней обрубить хвосты. Но Таныч под личиной курьера прогулялся по околомузыкальным мирам и насовал всюду клопов. И удача улыбнулась.

Если во всех иных продюсерских центрах главной темой телефонных разговоров были склоки и нытье по поводу отсутствия денег, то фирмочка «Башетунмай» исхитрилась отправить делегацию аж на «Евровидение». А вчера вообще все телефоны «Башетунмая» взорвались кропотливо-деловыми переговорами. Гендиректор центра Рома Круглый объявлял о далеко идущих намерениях ставить крутой цыганский мюзикл. Спрашивается, откуда деньги, с учетом того, что последний раз Пепел исчез в голубых далях на нафаршированной смуглянами «девятке»?

Пиночет остановился и молча вытянул руку. Таныч проследил ее направление. Дверь в одну из комнат была приоткрыта. Дверь, как и все тут – прозрачная, правда, от ее прозрачности в ночном офисе толку мало.

Таныч взглянул на напарника, тот кивком показал – надо входить. Ну да, не оставлять же за спиной неизвестно кого. Но входить тоже можно по-разному. Соков тронул Пиночета за рукав, прошептал:

– Посвечу фонариком.

– Давай.

Таныч встал по одну сторону двери, Пина – по другую. Таныч включил фонарик и, выставив руку, направил луч на дверь. Поводил лучом туда-сюда – пятно света обежало комнату, прыгая по столам и стульям, взбегая по жалюзи на окнах, скользя по стенам. Зацепилось за одно из когорты настенных фото. Три тяжеловеса сосут пиво, один – Крылов («Дева-дева-девочка моя…»), второй часто по телеку мелькает («– Ты, где был? – Пиво пил?.»), а третий – человек-загадка.

И никого.

– Давай гранату, – сказал Пиночет громче нужного. И ногой толкнул дверь, та отъехала на всю ширину. После чего Пина достал запасную пистолетную обойму и зашвырнул в комнату. Обойма стукнулась о стол и затихла в ворсе ковра.

Расчет на нервы.

Однако неизвестный ничем себя не выдал – или с нервами у него оказалось все в порядке, или раскусил нехитрую обманку.

Пиночет вопросительно посмотрел на Таныча.

– Входим вместе, – прошетал Соков. – За тобой левая половина, на мне правая.

Они вскользнули в комнату, держа оружие перед собой. Но ни слева, ни справа никакого движения, никаких выстрелов.

Напряжение спадало. Пиночет шагнул к ближайшему столу, включил настольную лампу. Они обошли комнату, заглянули подо все столы. Шкафов, в которых мог бы укрыться человек, не наблюдалось. Все, здесь никто не прячется.

– Дергаными мы стали за последние дни – Пиночет опустил пистолет и нагнулся за обоймой, которую никто так и не принял за гранату.

Таныч опять вспомнил непонятку с сигнализацией. Когда ковырялся в соответствующем ящике, то не сразу допер, в чем хитрость. А необъяснимое явление крылось в том, что офисная сигнализация в здании как бы исправно функционировала, но обеспечивала только охрану дежурной комнаты секьюрити. Контур был замкнут сам на себя, во всех прочих помещениях датчики пространства исправно питали зеленую лампочку, но ничего не сторожили. Конечно, это могло являться самодеятельностью самой ленивой охраны, уставшей от бестолковых тревог, когда населяющая дом публика элементарно набирает коды доступа. Но могло быть и с точностью до наоборот.

И тут в коридоре сперва раздался скрип, потом послышались приглушенные ковром крадущиеся шаги.

Они, не сговариваясь, стремительно выскочили из комнаты в коридор и успели заметить, как беззвучно затворилась входная дверь офиса.

Преследовать не стали. Таныч Соков и Пиночет постояли, направив пистолеты на вход в офис. Наконец Пиночет шумно выдохнул, опустил руки и, бормоча ругательства, запихнул пистолет за пояс.

– Достали эти призраки замка Моррисвиль.

Таныч пистолет опустил, но за пояс засовывать не торопился:

– Но это был один человек, точно?

– Вряд ли кто-то из торпед Вензеля, те поодиночке не ходят. Может, Пепел, а может, и вор.

– Не поднимет тревогу?

– Вор?

– Пепел или вензелевец?

– А на хрена им? Да пусть поднимают, прорвемся. Куда интереснее, что он здесь делал? Пепел или вензелевец. Пепел… Скорее, он. Интуиция, знаешь, шепчет. Вот что, – Пиночет на секунду задумался, похоже, у него мелькнула какая-то догадка, – давай потрогаем компьютеры. Нет ли тепленьких...

Обойдя две комнаты, нашли. Таныч даже позавидовал догадливости Пиночета. Все компьютеры были выключены, но корпус одного из них хранил тепло разогретого процессора. Пиночет вдавил кнопку «вкл».

– Поглядим, чего он тут смотрел.

– Ты разбираешься?

– Слегка, – сказал Пиночет. – Я думал, ты разбираешься. Ты ж любишь всякую технику.

– Ну, разбираюсь – сильно сказано. Так, немного. Как пользователь.

На озарившемся внутренним светом мониторе привычные символы не проявились. Вместо них по экрану зашлепали стилизованные отпечатки босых ног, все чаще и чаще, все больше следов и больше. К хакеру не ходи – вирус.

– Вот сейчас и будешь его пользовать, до тех пор, пока не докопаешься. Ну, а нет – значит, нет. Тогда все узнаем утром не от машины, а от человека, как и собирались. Человек же всегда умнее машины.

Глава 10. Кастинг

…Нанесение побоев или совершение иных насильственных действий, причинивших физическую боль, но не повлекших последствий, указанных в статье 115 настоящего Кодекса, – наказываются штрафом в размере до ста минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного месяца, либо обязательными работами на срок от ста двадцати до ста восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок до шести месяцев, либо арестом на срок до трех месяцев… (Статья 116 УК РФ)

Визовых заморочек удалось избежать, стартовав со скромного аэропортика (Ржевка) в одномоторном самолетике с занудно сыпящим анекдотами частником, – любительская контрабандная тропа.

Улицы были полны гуляющими – паточный конкурс для домохозяек латыши превратили во внеплановый День Независимости. Ну, как же, картинки с субтитрами «Маде ин Латвия» транслировать будут на всю обожаемую ими Европу, счастье-то какое! Все, кто не знал, узнают: есть такое место – Рига, есть такие люди – латыши.

Крест к кресту, зубец к зубцу

Построен город Рига.

Сквозь кресты, сквозь зубцы

Солнышка не видно.

Стихи вполне годились для какой-нибудь тюряги, но сложены все-таки про Ригу. Сергей однажды услышал их за карточной игрой на зоне и впитал намертво профессиональной памятью картежника. Стишки выпрыгнули на ум, когда Пепел топал узкой улочкой по булдыганам старинной мостовой. Да, тут и вправду «солнышка не видно», а живущие в домах напротив рижане могут протягивать руки через улицу и воровать друг у друга горшки с подоконников.

Теперь нужен был отель разумной крутизны. Сергей остановил свой выбор на отеле «Редиссон латышская», расположенном в центре города, на берегу реки Даугава. В такой гостинице, ясен пень, не могли не проживать попсовые звезды, а также вылепившие их продюсеры, звездная обслуга числом легион, теле-радио братия и некоторые писаки из особо модных журналов. Но как всегда, догадывался Сергей, шоу-персонажи сначала набронируют мест, а потом – в отказ, посему отель должен был терзаться финансовым голодом.

Подрулив к стойке, Пепел на чисто русском языке спросил у симпатичной, правда, чересчур веснушчатой прибалтки в форменном костюмчике, где тут у них бизнес-центр. В ответ представитель недавних оккупантов и душителей латышской свободы получил славную девичью улыбку и подробное объяснение на русском с мягким прибалтийским акцентом про то, где тут у них этот самый бизнес-центр. И направился туда.

Стоит отдать должное, вместе с независимостью латыши обзавелись не только путевыми гостиницами, но и оргтехникой европейского уровня. Чего тут только не было, в бизнес-центре-то! Собственно говоря, тут имелось все, не поместившееся в номера, но требующееся предприимчивым и энергичным бизнес-людям. Понятно, цена услуг раз в десять превышала нормальную, поэтому посетителями это место сегодня, как, думается, и всегда, избаловано не было.

Пепел расположился в одном из кресел, заказал сто текилы – кактусовый самогон ему нравился все больше и больше – и вытащил мобильник, который приобрел по дороге в аэропорт.

– Привет, Обормот, это Пепел. Звоню из Риги. Зависаю тут на «Евровиденье»… Ты угадал, решил рубить бабки на музыкальной поляне… А надоело все!.. Короче, Толик, чего звоню, тут тема вскочила. Яркая, как чирей, и, по-моему, черноземная. У меня же перед тобой типа должок автографовый. А Пепел долги всегда отдает. Значитца так, здешние ребятки из русского меньшинства, которого в Латвии, как ты знаешь, пятьдесят процентов, хотят двигать наш шансон. А чтоб наверняка не промазать, они планируют стартовать с Юрмалы в июле или августе, когда там полно русского курортника. Давай запустим им твоего Фарта. Попоет, отдохнет, соснами подышит… – Пепел слизал соль и зажевал текилу лимонной долькой. – Какие с тебя проценты, раз я твой должник?! А со здешними мы сами договоримся. Сколько он берет за концерт?.. Думаю, устроит. Ты, Толян, вот о чем подсуетись... Мне необходимо официальное подтверждение. Скинь банковские реквизиты, прочие верительные грамоты и на всякий пожарный официальную заявку на фестивальную аккредитацию. По факсу, сейчас прямо. Я остановился в «Редиссон латышская». Давай... – Сергей дернул мальчика из обслуги: “Какой у вас номер?” – и, поленившись повторять, дал трубку, чтоб тот сам продиктовал.

– Девочку не желаете? – вкрадчиво предложил сотрудник, возвращая мобилу.

– Только в подтанцовку, – отмахнулся Сергей.

Пока то да се, Пепел «оседлал» компьютер и надыбал через Интернет адресок одного из рижских музыкально-продюсерских центров. Пепел выбирал его по территориальному принципу – какой ближе к отелю. Правда, из трех относительно равноудаленных Сергей предпочел тот, который возглавлял человек с русской фамилией.

И, расплатившись за все оргтехнически-текильные удовольствия плюс стоимость рожденных факсом страниц, Пепел двинул по надыбанному адресу.

Чем ближе к концертному комплексу, тем толпа становилась гуще. Пепел мог бы и не лезть в самую давку, потоптаться возле заградительных кордонови дождаться, когда российская делегация потянется на выход, счастливо лыбясь или размазывая слезы по щекам. Но это уже был бы не Пепел. Подстегивали к проявлению инициативы и здравые резоны: в экстремально-праздничных условиях проще завязать контакт с нужной особой и легче добиться ответной симпатии (теорема, доказана Сергеем Пеплом). И, наконец, чтобы форму не терять, нужно иногда нагружать себя задачками повышенной неразрешимости.

Русская фамилия принадлежала человеку, который мог бы хоть завтра эмигрировать в Израиль, документально не доказывая никому свое происхождение, а лишь предъявив табло посольским работникам. Хозяин с русской фамилией долго и проникновенно жал руку, заговорщицки заглядывал в глаза и пытался вдвое срезать цену.

– Я – подумаю, – взяв хозяина за пуговицу, ответил гость и сунул в карман слизанный с груди человека с русской фамилией аккредитационный беджик евроконкурса. Тащиться в пресс-центр ради официальной прописки надобность отпала.

С беджиком на сердце Пепел прошагал сквозь кордоны как белый человек.

До стартового конкурсного свистка оставалось около получаса. По фойе национальными островами перемещались те, кто заполнит собой зрительный зал. Не надо было пристально вглядываться в отдельные фейсы, чтобы ущучить очевидное – простых, трудовых граждан сюда не заходило. Простые, трудовые граждане и одеты были бы подешевле, и средний возраст особей мужского пола был бы поменьше, а женского – с точностью до наоборот. И рожи встречались бы попроще, без надписей на лбу «как я крут, раз я сюда попал».

Нашу делегацию Сергей обнаружил на слух в одном из буфетов. Вокруг компании фоном витал вялый бубнеж:

– А снег пенопластовый будут пускать?

– Eminem выйдет на сцену в следующем году. Заявил – возьмет первое место.

– Киркоров, Пугачева и Алсу не смогли взять, а он возьмет?

– Из-за «Премьер-министра» нам обеспечено одно из последних мест.

– «Евро» – само по себе дело приторное. Какие-то подростки в стиле «Демо/Вирус/Акула» выдавливают ржавые звуки…

Благодаря обилию фоток на стенах «Башетунмая» Пепел знал разыскиваемую подружку Акелы в лицо. Однако искомой девушки Марии среди единородичей не обнаружилось. "Вариантов масса. Она еще не подошла. Она пудрит носик в заведении с латышской буквой "Ж". Она уединилась в отдельном буфете. Она заболела сыпным тифом и госпитализирована".

С этими мыслями Пепел подсел к компании:

– Здорово, земели. А где остальные наши?

– Кого-то ищешь? – сразу ухватил суть за жабры беловолосый парень с декоративными мышцами, проступающими сквозь обтягивающую футболку «Спартак – чемпион».

– Точно так, – кивнул Сергей. – Одного нашего человека.

– Женщину?

– Не без этого.

– А из каких она?

– Да так, по продюсерской части. Из Питера.

– Может, она среди ближайшей тусни? Видел прежние трансляции?

– Видел, – соврал Пепел.

– Ну, вот, в ложах, может. Сейчас ближайшая тусня околачивается за кулисами, потом перейдут в ложи, куда после пения направляют певцов и где они будут дожидаться выставления баллов.

– А-а... – понятливо протянул Пепел. А потом высказал, что его мучило, – Слушай, мне что-то твое обличье знакомо. Где я тебя видел?

– В конюшне.

– "

– В рекламе с конюшней. Я там играю этого... Ну, до половины лошадь, до половины человек.

– Кентавр, – подсказал Пепел, но уточнять, какую именно половину изображал в рекламе его собеседник, не стал.

– Можно минуточку внимания? – Над Пеплом, словно злой «Титаник» над беззащитным айсбергом, выросла черно-крашенная девица, которой не хватало лишь эсэсовской фуражки и плетки, чтобы фотографироваться на обложки специфических журналов. – Это вы заказывали подтанцовку?

– Оставьте визитку, – сдержал зубами улыбку Сергей.

– А какие условия?

– По таксе, – спрятал визитку Сергей в карман.

Хотя теперь все с интересом косились на Сергея, ленивый бубнеж продолжался:

– Кому попадья, а кому – свиной хрящик. Может, и «Премьер-министр» кому-нибудь по кайфу. И потом, местные слов не понимают – уже фора.

– Ой, ладно вам! Будто в том году не видели, какая самодеятельность приветствуется на «Евровидении»!!! Да, «Премьер-министра» «на ура» не примут скорее всего, но не потому, что парни в чем-то уступают остальным конкурсантам. Просто, когда смотришь на это убожество – сам конкурс – становится понятно, что чем академичнее и прилизаннее будет исполнитель, тем больше у него шансов на победу. Вот и заливаются пафосно немецкие тётеньки в стиле Селин Дион, тухло зажигают причесанные прибалты а-ля «Бекстрит Бойс – восемьдесят два» и так далее, и так далее... Вот если бы наши туда Юлю Началову, например, послали с её голосовыми данными и страстью к задушевным балладам, тогда, быть может…

С тем Сергей и покинул сие изысканное общество.

«Что ж, проверим ближайшую тусню. Даже самому интересно». Пепел подошел к одной из многих дверей зрительного зала. Все они были, разумеется, закрыты. Но вот уж с чем, с чем не могло возникнуть проблемных запар, так это с дверным замочком. Пепел открыл его зажимом для галстука. После этого Сергей, за неимением поблизости ничего более изящного, взял мусорную урну, водрузил на плечо и так вошел в зрительный зал. И не просто закрыл дверь за собой, а добросовестно защелкнул замок.

Урна – круглая блестящая дура на длинной тонкой ножке – снизу походила на осветительный прибор. А поскольку в зале кипела подготовительная телевизионная работа (гоняли в разных режимах освещение, пробовали кран для съемок «парение над залом», разматывали кабели, бегали туда-сюда телевизионщики), то Сергей со своей урной вписался в ситуацию как родной. Даже дорогой отутюженный костюм не выдавал Пепла, а создавал ему вполне узнаваемый образ: менеджер среднего телезвена, который под давлением аврала снизошел до черновой работы.

Пепел запрыгнул на сцену с уверенной наглецой человека, для которого все эти концертные залы – колыбель и среда обитания. В той толчее, что царила на сцене, а в особенности за сценой, Пепел почувствовал себя спокойнее собаки, закопавшей кость. И никто на него внимания не обращал. Где там обратить в этом разноязыком и разномастном броуновском движении!

Сергей поставил урну на пол. Отряхнул руки и огляделся, пытаясь определить, где тут могут скрываться граждане России.

Возле стеклянных дверей, за которыми вытянулся коридор и по обе стороны его – гримерки, гримерки, гримерки, торчали бугаи с глазами некормленых удавов. При желании Пепел проник бы и в святая святых, но такого желания у него не проклюнулось. Что делать Маше там, где перед зеркалом вертелись и наверняка без удержу икали всуе поминаемые герои, чьим голосам доверено защищать честь России. Рядом возможны лишь гримерши с костюмершами, да кукловод-продюсер. Значит, Маша где-то не там. А что у нас с закулисными буфетами, кстати? Где они тут?

Пепел быстро нашел буфет для отборных особ, определяясь по тому, откуда двигались люди с пластиковыми стаканчиками в руках. Удача пришла – за стеклянными стенками буфета он увидел Марию. Она сидела за столиком в компании неких Гоги и Магоги. И мило с ними беседовала.

Мимо Пепла прошкандыбал(а) знаменитый(ая) трансвестит Дана Интернешенел, и Сергей брезгливо посторонился. И лишь потом вошел в кафе. Сергей пока не знал, как будет складывать знакомство. Импровизация вывезет.

Говорил Гога:

– …Сомневаюсь. Впрочем, есть продюсеры, готовые вкладывать свои деньги, или, по крайней мере, найти их под исполнителей. Шаповалов – в «Тату», Пудовкин – в Витаса, Матвиенко, Фридлянд… Но таких проектов – десяток, не больше.

Свободного стула за столом не было, Сергей взял его от другого стола, приставил к столу Марии со словами:

– Извините, братцы. Но помогите, как земляки земляку, скрыться от Даны. Преследует, гад, с самыми двусмысленными намереньями. Вон, так и зыркает!

Ни о чем не подозревающий Интернэшенел, покупавший что-то съестное, почувствовав на себе взгляды, обернулся. Увидел обращенные к себе лица и, как воспитанный человек, улыбнулся.

– Вот ведь привязался, – произнес Пепел так жалостливо, что все рассмеялись. – Слушайте, но вот скажите, что он во мне нашел? Уж вроде я не мальчик.

– Оно и само не очень молодо, – сказал прерванный на половине мысли Гога, вертя соломинку в коктейле. Хотя, особой неприязни не излучал.

– А вы, наверное, не из тусовки, раз так реагируете на эту публику? – вступил в беседу Магога. Видно было, что обо всем своем они давным-давно переговорили и рады любой развлекухе, дабы скрасить последние минуты ожидания.

– Я – смежник, – охотно признался Пепел. – Сюда приехал хлопца Фарта пристраивать.

– А-а, шансон! – чуть ли не обрадовался Гога. – Да, вы ж там по понятиям живете. Признаете только натуралов. Как это у вас... – Гога наморщил лоб. – Гоп-стоп, бычок, понтов не надо, пока не двинул парашу задом.

– У вас тоже песенки ничего. – Пепел не собирался оставаться в долгу и пропел: – Я маленькая лошадка, но стою очень много денег. Я везу свою ношу с того на этот берег. – Пепел – это вам, конечно, не Карузо в годы расцвета. Но для любительского пения он выводил вполне сносно. Выводил больше душой, чем поставленным вокалом.

– Что-то в тебе есть! Азарт, что ли? Ты не устал жить, – заинтересовался Магога. – Да, у меня нет лишних денег, а то бы я из тебя звезду за месяц слепил. Очень часто хватает одной песни. Так было у Муромова с «Яблоками», у Серова с «Мадонной». Та же Долина, спев «Погоду в доме», перепрыгнула в разряд самых оплачиваемых певиц. Вон, и Дана на тебя запал, а он попой чувствует!

– А про любовь, – Сергей, словно и не слыша этой сорочьей трескотни, бросил взгляд на Марию, – про главную тему попсовой лирики как ваши проникновенно поют, а? «Такого, как Путин, чтоб не обижал. Такого как Путин, чтоб не убежал».

– Ха! – хмыкнул Гога. – Представляю, как бы шансонщики объяснялись в любви! Э-э...

Он задумался, страдальчески морщась и теребя ухо. Но ничего не вспомнил. Пепел пришел ему на помощь:

– Я покажу – как.

Сергей развернул плечи к Маше, накрыл ее ладонь своею. Объявили начало концерта-конкурса. В буфетном телевизоре запестрела цветами радуги заставка. Потом камера представила ведущих, а они – друг дружку. Но Мария заинтригованно смотрела не на экран, а на Пепла.

Не откажите старому еврею.

И проживете очень много лет.

Вы посмотрите, как от страсти и волненья

В руке мозолистой трясется пистолет.

Хороша была Маша. В симпатичном личике явственно проступала порода. Крепкое тело казачки, русые волосы и жгучие, чувственные глаза Кармен. И Пеплу удалось не сфальшивить ни в голосе, ни в образе.

– Я бы не устояла перед таким объяснением. – Вот наконец Сергей и услышал ее голос. Хороший, сильный голос, который не портила легкая хрипотца, скорее, придавала некий шарм.

– Так это еще не вся любовь, – пообещал Пепел. – Еще я вам скажу вот что. – И сказал музыкальным языком шансона, приложив ладонь к груди:

А сегодня я не в форме,

Завтра буду в форме я.

Завтра можно брак оформить.

И здравствуй, Калифорния!

– И что мне отвечать? – в притворной задумчивости Мария наклонила голову набок. – Впрочем, я знаю, что. – И она ответила в стиле латин-мьюзик, помогая себе не кастаньетами, но щелчками пальцев:

За четыре моря, за четыре солнца,

Ты меня увез бы, обещал мне все на свете.

Говорил, что я твоя, королева звезд я.

Оказалось, просто ты бросал слова на ветер.

– Вы мне не верите! – насупил брови Пепел.

Ну да, наверно, немножко грубый.

Так ведь кожу дубил в тайге.

Ну, наверно, немножко глупый.

Без понятия о тебе...

За соседним столиком знаменитый сатирик давал интервью:

– …Это белые ночи, это Ульянка, улица Стойкости, цвет неба, вот эта весна тамошняя. Это не совсем Петербург, но это такое… полудревнее что-то, где очень много неба почему-то. Очень много неба, и цистерна с пивом, и этот топот, когда все с бидонами рвут к этой цистерне, и я тоже мчусь, и все мы после вчерашнего, и мы с дикой жадностью пьем это пиво, и все как-то вместе. Для меня вот это – Ленинград. И потом, театры и ленинградские женщины. Это совсем другие женщины!

Но патриотически настроенная знаменитость была Пеплу побоку, он откровенно любовался новой знакомой.

– Пора, граждане певуны, – хлопнул в ладоши Магога. – Нас зовут фановые трубы «Евровидения».

Пепел как-то незаметно (то есть, чего он и добивался) стал своим в этой компании. И органически вписался вместе с ними в поход к ложе для отборных среди избранных.

Продолжая песенный диалог, Пепел взял Марию под ручку. На что идущие сзади Гога с Магогой немедленно отреагировали, выдав дуэтом:

Крепче обнимай, май, май, май.

К сердцу прижимай, май, май, май, май.

Чаще понимай, май, май, май.

И в моей душе наступит май, май, май.

Рефрену «май, май, май» азартно подпевал и дуэт Пепел-Мария.

– Крейзи рашен, – услышал Пепел от проходящего мимо солидного господина в тройке.

Они несколько опоздали к началу. Их пропустили в паузу между выступлениями, когда распорядители убедились, что опоздавшие не попадут в эфир. Вовсю шла трансляция, а непогрешимость картинки евротелевизионщики оберегают, как золотой запас. Евродомохозяйки, евроквочки, клуши всей Европы должны получить безупречный, как немецкая свинина, шоу-продукт.

Пепел, ловко оттеснив Гогу и Магогу, занял место в ложе рядом с Марией. А вокруг, в секции рассейских болельщиков с видом, будто в очереди к зубному врачу, ерзал в креслах народ все больше известный. И, наверное, здесь такие понятия правили, что на сцену россияне поглядывали мельком, больше общались, словно на рауте.

Вот знаменитый музыкальный критик нагнулся к сидящей перед ним эстрадной диве:

– Ставлю косую, что Карина Мей по рейтингу сделает турков.

– У нее голос чем-то похож на Тину Тернер. А букет Бенгесу и Сапфир в своей Турции стоит на вершинах чартов, – ушла от спора дива.

Тягомотина на сцене «Евровидения» однообразием и бездарностью напоминала смотр художественной самодеятельности. Ну, разве костюмчики побогаче, чем у любителей, да всякие там недоступные непрофессионалам лазерные сполохи и бэк-вокалы.

Вот известный сценический попрыгун погладил спортивное колено своего сегодняшнего друга – молодого, перспективного теннисиста.

– …Приходят постоянно, но делать звезд из «девушек новых русских» себе дороже. Жен новых русских на экранах сразу видно – дорогие и безвкусные клипы, слабый голос, желание красиво выглядеть… Двести эфиров в месяц и два месяца прогона не спасут. А потом дурная слава от меня нормальных людей отфутболит.

Оравшая так, что у первых рядов уши закладывало, Франсис Джорди оставила сцену. Ведущие, лучезарно строя залу глазки, объявили исполнительниц под номером двенадцать. Трио «Афро-дит» из Швеции. Появились три чернокожих Афродиты в блестящих платьешках.

Вот Пепел склонился к ушку Марии:

– От всего происходящего тянет на советские песни. И большей частью на революционные. Типа «Вихри враждебные веют над нами, черные тучи смятенье несут!»

– Тихо, товарищи, тихо, – хихикал в кулак Гога.

В сумочке Марии тоненько задребезжало «Подмосковными вечерами». Она достала мобильный, взглянула на номер, высветившийся на дисплее, и ее лицо приняло озабоченное выражение. Вздохнув, приложила «трубу» к уху.

Пепел, стараясь отвлечься от завываний шведского дуэта, вслушивался в реплики девушки Марии. Финальными ее репликами были: «Без меня никак?» и «Ладно, иду».

Надо опережать, понял Пепел. И в то время как Мария убирала сотовый в сумочку, он наклонился к самому ее уху.

– У меня предложение смелое, откровенное и непатриотичное. В здоровом рок-н-ролльном духе. Давайте сбежим из этого зоопарка!

– Мне и так надо бежать, – сказала Маша. – Я ж тут по делам.

– И дела без вас пробуксовывывают? – проявил Пепел чудеса догадливости.

– Увы.

– Могу предложить посильную помощь. Впрочем, я отсюда точно ухожу. Нет никаких сил слушать. До ушей уже не дотронуться – все в сиропе.

Дела Маши заключались в скучном торге со сдающей в аренду музаппаратуру группой очень кисло по-русски понимающих панков-рокеров. Зато Пепел, наконец, узнал, с какой задачей девушка покинула Питер. «Евровидение» – это, конечно же, не только большое шоу в огромном зале, это и масса маленьких концертиков по местным танцполам и кабачкам, где раскручиваемым командам и засветиться не повредит, и какая-никакая копейка срубится.

В авангардно расписанном из баллончиков подвале Пепла настигла очередная незнакомка. На этот раз поджарая, лохматая, как пудель, вся эдакая хип-хоповская. За спиной девчонки мялись три соучастницы, завизажированные в том же духе.

– Простите, это вы ищете подтанцовку? Нам подсказали в отеле…

– Нам!!! Нам нужна подтанцовка! – сразу повысили разговорный уровень русского панки-рокеры и согласились на Машину цену.

Хип-хоп остался в залоге за аппаратуру.

А дальше были Рига, вино и музыка. Средневековые кабачки на улицах Марсталю и Пилс. Ресторан с «Курземес строгановс»[15] по марсианским ценам.

На улице Шкюню они пили сухое красное «Меридон Божоле» урожая девяносто девятого года. На улице Аудею угощались «Каберне Совиньон. Жан-Поль Шене».

На террасе открытого кафе на улице Амату Пепел взял в руки микрофон караоке. И весьма неожидан был его выбор мелодии.

Сначала латыши не понимали. Потом потихоньку стали врубаться и, отрываясь от своего пива, переглядываться. Сказывалась национальная медлительность. Первые латыши зароптали и что-то стали выкрикивать, обращаясь к хозяину заведения, когда Пепел уже добрался до строчек:

По степи грохочут танки,

Самолеты петли вьют,

О буденовской тачанке

В небе летчики поют.

Первые латыши поднялись со своих мест на строчках:

И врагам поныне снится

Разудалый и крутой

На веселой колеснице

Пулеметчик молодой.

А превращение кафе-шантана в техасский салун состоялось во время исполнения Пеплом припева удалой песни советских оккупантов:

Эх, тачанка-ростовчанка,

Наша гордость и краса.

Пулеметная тачанка,

Все четыре колеса!

Скоротечен был бой при рижском кафе. Первый латышский стрелок, крутанувшись «мельницей», перелетел через оградку и рухнул на капот припаркованного автомобиля. Второго бойца Сергей отправил сбивать свободные пластиковые стулья. Еще одним латышом Пепел протер стойку бара. Под удары последнего бойца Пеплу пришлось подставиться, иначе его задумка не удалась бы вполне. Сергей дал латышу заехать себе в лоб, позволил раскровянить губу и оцарапать перстнем щеку. После этого Пепел успокоил горячего латышского парня броском через плечо. Крепкий прибалтийский лоб встретился со столом, да так и на столе и остался.

Больше никто не спешил на выручку своим независимым согражданам. Вместо этого остальные стали дружно звать голосами и по телефонам полицию.

– Бежим! – Пепел схватил Марию за руку и поволок в давно присмотренный им переулок.

Погони не случилось.

Пепел рассчитал все правильно. Лечить царапины и ушибы Мария повела его в свой гостиничный номер.

* * *

Рому Круглого похищали два раза. Первый раз это произошло в накрепко забытом девяносто пятом. Тогда Рома был еще далек от музона высших сфер. Он всего-навсего возглавлял в страховом обществе «Подмога» отдел страхования грузоперевозок. Поэтому и похитили его ребята незамысловатые: два вчерашних школьника и абхазский беженец. Причем, как выяснилось, навел их на Рому его сосед по лестничной площадке, который слишком часто прилипал к дверному «глазку» и насквозь пропитался ядовитой завистью.

Троица похитила страховщика на выходе из подъезда, затолкала – вот несмываемый позор! – в «запорожец», вывезла за город, спрятала в садоводческом доме.

Рома не стал утаивать от тех ублюдков ничего: ни где он хранит деньги в квартире, ни месторасположение дачи, где он прячет еще какую-то мелочь, ни даже номеров заграничного банковского счета. Рома не любил, когда его пытают. Но переписывать квартиру на абхазского беженца он не стал. Впрочем, он не отказывался переписать, просто честно предупредил, что на жилплощади прописаны еще двое жильцов, а стало быть, совладельцев и наследников. (Рома вообще-то и достиг всего, чего достиг, как раз потому, что был умным и осторожными. И в своей шестикомнатной квартире он предусмотрительно прописал псковскую бабку и тетку из Ленобласти. Как раз на случай подобных осложнений).

В город поехал абхазский беженец – как самый заинтересованный и самый грамотный. Поехал он за тем, чтобы забрать деньги из тайника и выяснить, не наврал ли пленник про прописанных родственников. С Ромой остались бывшие школьники.

Между тем, хотя тогда мало кто страховался, но деньги в страховых обществах отмывались немалые. А где большие деньги, там хорошая служба безопасности и надежная «крыша». Служба безопасности общества «Подмога» берегла своих персон высокого страхового ранга, слишком многое они знали. И у каждой из таких персон (а Рома был в их числе) имелся маячок, вмонтированный в неказистый с виду брелок, который предписывалось цеплять к брючному ремню. Надо было только включить этот маячок. И Рома включил.

В общем, когда абхазский беженец вернулся в садоводческий домик, его там поджидали сюрпризы: развязанный Рома, два связанных подельника и какие-то хмурые незнакомые люди с интересными предметами в руках.

Рома забрал у абхазца свои деньги и ключи от дома, после чего уехал. И больше не интересовался судьбой незадачливых похитителей. Однако, что любопытно, своего завистливого соседа по лестничной клетке Рома с тех пор больше не видел, а из соседской квартиры выходили совсем другие люди.

Второй раз его похитили на Таиланде, куда Рома отправился пробовать азиатскую «клубничку». Там как раз наоборот: похитители косили под кемеровских простаков, которым, дескать, не хватило денег на продолжение тайского сексуального банкета, вот они и придумали, как их раздобыть. На самом деле в те годы в самом разгаре был дележ шоу-рынка, и похищение заказал один из участников дележа, играющий против тогдашнего хозяина Ромы (а Рома уже ушел к тому времени в шоу-бизнес). Заказал, чтобы иметь лишние козыри в разговоре с хозяином Ромы Круглого.

Его ни о чем не спрашивали, не били, держали в отдельной комнате без окон и очень плохо кормили какой-то несъедобной местной жратвой. Рома за те дни сильно настрадался душевными муками – а ну как переговоры пройдут неудачно? Ведь Рому могли и грохнуть от расстройства и за дальнейшей ненадобностью.

Но обошлось. Переговоры сложились. И Рома, проведя две трети отпуска в душном помещении, вернулся в Питер недогулявшим и с расстроенным желудком.

Однако привыкнуть к похищениям Рома Круглый так и не сумел. Тем более, когда уже уверовал, что позади времена огульного беспредела, что настали времена, когда все решается за ресторанным столом или на худой конец в арбитражных судах. А тут – на тебе…

Рома пришел, как обычно, за час до начала рабочего дня. На это имелись две причины: во-первых, он был типичным «жаворонком», то есть так и так вставал ни свет ни заря, во-вторых, он считал, что раз тебе, подчиненный, подфартило работать на непыльном месте за хорошие бабки, то будь добр вкалывать по полной. Поэтому Рома приходил раньше других сотрудников и отмечал в специальном журнальчике, кто когда является на работу. Одно опоздание – штраф, два – увольнение.

Сегодня господина Круглого впервые опередили с приходом на рабочее место. Эх, лучше бы он впервые проспал. Или у него прихватило бы испорченный Таиландом живот, или… да чего уж теперь.

В своем родном любимом кабинете он застал двух посторонних. Он и возмутиться не успел тому, что один развалился в его рабочем кресле, цены охрененной, забросив ноги на стол. Не успел, потому что второй, зайдя сзади, сунул под ребра холодный даже сквозь рубашку пистолетный ствол.

– Вякнешь – пуля. Выкинешь фортель – две пули. Не будешь делать, что мы говорим – разрывная пуля.

Роме вдруг и совсем некстати пришло в голову, что из этих сволочных слов можно состряпать нормальную рэп-речевку. Да, профессионал – он и под дулом профессионал.

После такого ударного вступления Рома дал себя увезти на собственном «ягуаре» прошлого года выпуска к нему же, к Роме Круглому, домой. Там он первым делом дал уговорить себя позвонить в офис, сказаться больным и неспособным к работе. Потом он дал себя обыскать и банально пристегнуть наручниками к кухонной батарее. Как и в предыдущих случаях, Рома настроился на предельную откровенность, хотя даже приблизительно не мог вычислить, что это за люди и чего им будет надо.

– Давай колись, старый барабанщик, о чем ты трендел с Пеплом, – нажал один из похитителей, который выглядел наиболее опасно. Его глаза напоминали безжалостные ледяные провалы из телепередач про экстремальный спорт. Говорил он с набитым ртом. А жрал он колбасу из холодильника Ромы и запивал ее «боржоми», которое тоже не с собой принес.

– С каким Пеплом? – честно не понял Рома.

– Не понимаешь, – вздохнул «колбасник» и врезал бутылкой «боржоми» сзади по шее. Бутылка разбилась, и «боржоми» потекло за шиворот.

Это было неожиданно, неприятно и отчего-то крайне унизительно. Рома заметался рвущим цепь бобиком и завыл кастрируемым без наркоза котом. Второй бандюган привычно нашел пульт под подушкой и выгнал телевизор на максимальный звук.

– …Победителем по итогам голосования в странах-участниках стала латышка Мари Энн, в жизни – Мария Наумова. Российские участники – группа «Премьер-министр» – заняли десятое место, – заорал телевизор. – Мария Наумова – лауреат многих международных конкурсов певцов и композиторов. О ее популярности, как говорят представители Риги, свидетельствует тот факт, что каждую неделю девушка дает в среднем четыре концерта и семь интервью. А ее первый альбом был выпущен в тысяча девятьсот девяносто девятом году. Как сообщила сама Мария Наумова, еще в детстве в составе детского ансамбля «Рондо» она выступала на различных фестивалях и конкурсах. Ее победа, как считают специалисты, не является случайной. В этом году победителя отборочного тура «Евровидения» в Латвии выбирали только зрители. По телефону проголосовало почти шестьдесят пять тысяч меломанов. Примерно треть всех голосов была отдана за Марию Наумову и ее композицию…

– Кажется, я поставил не на ту лошадку, – тяжело вздохнул прикованный.

– Переключи канал. Он что-то начал говорить, а я не слышу!

Переключили. Следующий диктор кипел восторгом:

– Победительнице конкурса лучшей европейской песни вручен «гран-при», это конусообразный кристалл, изготовленный известной ювелирной фирмой «Сваровски». Второе место на конкурсе “Евровидение” заняла двадцатиоднолетняя мальтийская певица Айра Лоско. Она также неоднократно представляла свою страну на международных песенных конкурсах. В прошлом году ей был присвоен титул лучшей певицы Мальты. Третье место получила двадцатишестилетняя шведская певица Аанна Сесилия Салин, представляющая на «Евровидении» Эстонию…

– Ладно, верни прежний канал, и чуть потише. Всюду кудахчут одно и то же. А ты колись про того, кто приходил к тебе недавно, – снизошел пояснить, наклонившись к уху пленника, второй. Этот второй, в виду того, что спокойно сидел на кухонном табурете и не рвался бить Рому Круглого, показался Роме едва ли не интеллигентом. – Представиться он мог кем угодно. Я тебе опишу, как он выглядел…

И описал. И Рома сразу понял, о ком идет речь.

– Да, да. Он приходил. Он сказал, что пришел от цыган, которые задумали выйти на большую эстраду. Предлагал ставить мюзикл вроде «Нотр-Дама». Он называл цыганские имена… Я их не помню, к сожалению. Очень жаль, но я забыл. Я вообще…

– Выруби шумилку, видишь, клиент дал сок, – перебил «интеллигент». – Что дальше?

Злой вырубил.

– Он пообещал приличные цыганские вливания финансов, и мы обговаривали имиджевые вопросы. Надо подробно?

– Об этом не надо, – сказал «колбасник». – Дальше гони.

– Дальше он пошел знакомиться с офисом. Я потом заслушал секретаршу, особо гость нос никуда не совал. Но если вы считаете, что цыганские романсы несвоевременны?..

Злой вдруг сбоку заехал кулаком в ухо:

– Порожняки гнать?! Тебе бабки на “Евровидение” Пепел дал, или сам Акела? Это вы Акелу на паях с Пеплом грохнули?! Колись, тля, пока пальцы по очереди не поотстреливал!!!

– Какие там бабки? Я же не приму послал, а три дешевые группы. – При имени Акелы Рома не дрогнул, и это не ускользнуло от палачей. – Две развалятся, третью кто-нибудь заметит. Пять концертов по семьсот баков, дорогу окупить, да на центр пятихатку заработать… Ребята, если вы от студии «Союз», я готов цыганами поделиться!

– В третьей комнате чей компьютер? – Злой нежно взял Рому за ухо.

– Маши! Марии Петрушкиной!

– У тебя все компьютеры с электронной почтой? – «Интеллигенту» не понравилось, что подельник зарядил самый важный вопрос без обиняков, и Добрый попытался замылить явный интерес.

– Да.

– А во второй – чьи машины?

– Антонина Полищук. Надя Суслова. Анжелика Бернгард.

– В Ледовом дворце дела имеешь?

– Кто ж их не имеет?

– Сколько процентов цыганских отдашь «Союзу»? – маскировался Добрый.

– Двадцать!

– Восемьдесят.

– Семьдесят.

– Мы подумаем и перезвоним.

– Заканчиваем здесь, – сказал «колбасник».

– Трудозатраты не соразмерны улову, – выдал загадочную фразу «интеллигент».

Не знал Рома Круглый, кто сейчас перед ним. Не стали они ему представляться, дескать, меня зовут Пиночет, а это кореш мой лепший – Таныч Соков, мол, люби нас после этого, как родных брательников.

Пиночет достал ствол. Таныч врубил по новой телик:

– …Российская группа «Премьер-министр», участвовавшая в конкурсе, получила по итогам голосования пятьдесят пять очков и заняла десятое место среди двадцати четырех участников. За российскую группу отдали свои голоса на Кипре, в Эстонии, Греции, Израиле, Финляндии, на Мальте, в Румынии, Латвии и Литве. Причем наибольшее количество голосов «Премьер-министр» завоевал в Эстонии, Румынии, Латвии и на Мальте…

– Что мне с тобой делать? Может быть, отпустить на все четыре?

Пиночет похлопал себя по карманам, вытащил пятидесятикопеечную монету. Подбросил, поймал, сжал в кулаке, хлопнул себя по рукаву, отнял руку и посмотрел, что выпало.

– Решка, – сообщил Пина. – Поздравляю. Ты везунчик, приятель. Живешь дальше. – Ствол спрятался под рубашку.

Но отвязывать Рому похитители не стали. Ушли, оставив его пристегнутым к кухонной батарее. И унесли с собой два мобильника, изъятые при обыске Ромы: «эмтээсовский» и «джиэсэмовский». Первый выудили из пиджачного кармана, второй сняли с пояса.

Чтобы успокоиться, помятый продюсер с минуту слушал телеболтунью:

– …Ирландия, музыканты которой семь раз побеждали на конкурсе «Евровидение», недавно была снята со следующего конкурса. Решение это было принято после того, как песня, исполненная на «Евровидении – Две тысячи один» «Without Your Love» набрала всего лишь шесть очков. Напомним, что конкурс проходил в в Копенгагене, его посмотрели шестьсот миллионов человек…

Чуть отпустило, сердце уже не колотилось изнутри о ребра, кишки прекратили вибрировать, стращая приступом медвежьей болезни. Свободной от наручников рукой Рома вытащил из рубашечного кармана третий свой мобильник – «дельтовский». Полистал электронную записную книжку и нашел нужный номер.

Можно было и не звонить по этому телефону – ведь вроде обошлось, вроде его оставили в покое и, может быть, навсегда. Можно позвонить по другому телефону, владелец… вернее, владелица которого владеет еще и вторым комплектом ключей от квартиры, она приедет и освободит его. И на этом можно успокоиться и забыть. Однако если человек, крышующий его продюсерский центр, прознает, что Рома умолчал о приключившемся ЧП, то… Да стоит ли гадать, что будет тогда? Проще позвонить. И как можно скорее.

Трубку взял не сам Вензель, а его секретарь по имени Волчок…

* * *

Одеяло краем сползло на надраенный паркет, но это никого не беспокоило. Сквозь вертикальные серебристые жалюзи в просторный номер отеля пробивался мелко нашинкованный солнечный свет.

– Никому не надо звонить! – командовала раскрашенная полосками света под зебру Мария сотовой трубке, – возьми из НЗ двести евриков и отправляйся к директору сцены, спросишь господина Проди, плешивенький такой, передашь привет от Валдиса Пельша и покажешь еврики. Только ни в коем случае сразу не отдавай. Первую сотню отдашь, когда декорации установят и проверят. Прогон перед концертом – обязательно! Вторую сотню отдашь после концерта. Понял? До связи.

Маша не столько увидела, сколько ощутила щеку Сергея, гладко выбритую, тонко пахнущую одеколоном, запах которого властно чеканился в памяти. И, наконец, Маша ощутила вкус его горячих губ, сначала терпеливых и предупредительных, а потом все более неистовых и жадных. Кончики грудей встали дыбом под его руками, сильными и нежными, с наполненными кипящей кровью венами.

Хлопковая рубашка, чумовой галстук, льняные брюки «Etro» и туфли «Marithe et Fracois Gilbaud» валялись у ножек кровати дохлым осьминогом. А рядом эмансипированно самостоятельный ворох – вышитые булавки на трикотажной блузке, хлопковые джинсы с набивным рисунком из крупных цветов.

До селезенки доставшими «Подмосковными вечерами» проснулся мобильник.

– Слушаю… Я же объясняла. Чаще всего заказчик слабо представляет себе, что такое телевизионная реклама. Он либо ориентируется на запад, либо достает своими гегами, с точки зрения профессионала, неприемлемыми. Иногда приходится просто отказываться от заказа. Ха-ха, конечно, так поступают далеко не все. Кроме этого, заказчик с самим производителем, как правило, не общается, все согласования – а заказчик должен лично подписать все листы раскадровки – идут через посредников. Порой копирайтеры-сценаристы пишут до двадцати вариантов сценария. Я всегда лично пересекаюсь с заказчиком, чтобы лучше понять, что ему надо. Но даже и в этом случае у меня за все время работы только три раза сразу принимали сценарий… И помни, как говорила моя подруга Марина: «Если фирма вложит а рекламу скудную тысячу рублей, к ней придет одна старушка с грибком!» Чао, бамбино. – Она говорила, озорно подставив Серегиному взору безупречно впитавшую кварцевое пламя соляриев попку. А он водил по загорелой коже пальцами, будто подбирал мелодию на рояле.

Она бросила трубку за подушку, и простыни закружило водоворотом.

Стоны испуганными птицами взмыли под потолок, тело Марии извивалось, как пожарный гидрант под давлением. Но в планы Пепла не входил кроличий финал. Он остановился, медленно вышел из покрытого бриллиантовыми капельками пота раскаленного женского тела. Маша повернулась на бок, ее персиковое бедро на фоне белоснежных простыней напоминало краски Сарьяна и Рериха. Маша повернулась к Сергею, на ее лице читалось лишь одно – испепеляющая жажда продолжения. Жадные руки обвили мужскую шею. Ее дыхание обжигало.

Но опять грянули «Не слышны в саду даже шорохи» – мобильник заявил о своем присутствии.

– У аппарата… Как правило, заказ к производителю поступает через посредника. Часто не через одного. От этого бюджет ролика, естественно, увеличивается. Так что тебя, милочка, натурально грузят… Происходит все так: посредники, агенты рекламных и телевизионных рекламных агентств, предлагают заказчику сделать рекламный ролик, а потом уже ищут производителя. Бывает и по-другому, когда на производителя работает имя, но это не твой вариант… Как-нибудь поужинаем.

Он на мгновение оторвал палец от ее живота, чтобы смочить его своим языком и вновь прикоснулся к ней уже слегка увлажненным. Это трепетное, теплое прикосновение отозвалось невольной сладкой судорогой мышц вокруг пупка. Далее дрожь разлилась по ее напряженному телу. Большой палец Сергея начал медленно огибать холмик Венеры, безудержно стремясь вниз.

Сердце Марии буквально выпрыгивало из груди и таяло где-то в вышине, и капель со звоном в ушах падала сверху и обжигала изнутри грудь и живот, и их скручивало спазмами сводящего с ума наслаждения.

«Подмосковные вечера» вклинились с неотвратимостью возмездия.

– Слушаю!.. А без меня не решить?.. Значит, так, закупаешь в ближайшем детском магазине триста обыкновенных надувных шариков, только смотри, чтобы не красно-сине-зеленые, не так поймут. Не забудь моток ниток. Находишь ближайшую станцию заправки газовых баллонов для дачников… Должна быть где-нибудь рядом с железнодорожным вокзалом. Вербуешь там местного националиста… Я пошутила, просто вербуешь кого-нибудь, только не вздумай надувать шарики на самой станции, как ты их потом на сцену надутыми перевезешь? И, кстати, следи, чтобы шарики по сцене подальше от осветительных приборов и оголенных проводов терлись, а то неангажированный фейерверк получится.

Мария и дальше бы мешала секс с решением производственных вопросов, если бы Сергей властно не отнял и вырубил мобильник.

Ее спутанные волосы упали на глаза. И тогда Сергей своей щекой отвел девичью челку в сторону. Маша тут же умерла, хотя и продолжала стоять на коленках, с замиранием сердца ожидая, что будет дальше.

И все было как никогда. А потом, блаженно растянувшаяся на жеванных простынях, она вдруг услышала.

– Я мог бы соврать тебе, будто представляю силовиков, охотящихся за наследством Акелы, и ты, как миленькая, выложила бы мне все, что знаешь. Но я не хочу тебе лгать, я предлагаю сделку. Да, ты правильно вздрогнула на слове «наследство». Акелы больше нет в живых. Его убили, не важно, кто убил, потому что не убил бы один, убили бы другие, охотящиеся за его богатством. И такая же опасность угрожает тебе. – Сергей прокашлялся, исподволь подглядывая, какое действие оказали его слова на девушку; девушка кусала губы, чтобы сдержать слезы. – Но я берусь тебя спасти, ты можешь прямо из отеля, не отвечая на мои вопросы, рвануть в аэропорт, а дальше в любую шенгенскую страну. А можешь вернуться со мной в Питер. Подожди, не перебивай, я потом отвечу на все твои вопросы. А сейчас только слушай. Случилось так, что только я знаю ряд цифр, который Акела перед гибелью отправил тебе электронным письмом. Больше эти цифры не узнает никто, твой офисный компьютер сломан. Я думаю, что это шифр для открытия индивидуального банковского сейфа. И я думаю, что номер сейфа, и в каком банке этот сейф находится, знаешь ты...

Глава 11. Высокое напряжение

…Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа, военнослужащего, а равно их близких в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности либо из мести за такую деятельность – наказывается лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет либо смертной казнью или пожизненным лишением свободы… (Статья 317 УК РФ)

Это потом Пепел понял, что, как ни старался не светить собственным портретом, его срисовали еще на пассажирском терминале. Наверняка среди встречающих крутилась пара внимательных глаз. И только дозорный (может быть, это была гадалка в китайском засаленном пуховике и шерстяном платке адыгейской вязки, а может, пацаненок, канючивший в стоячем кафе «на хлеб») засек появление Пепла, как тут же просигналил своим. И «свои» приготовились.

Если бы Пепел был наивен, как дитя, и считал, что про него в городе Питере позабыли, он вышел бы из терминала аэропорта «Пулково» под ручку с Марией. И показал бы всем – вот, глядите, у меня с этой гражданкой или теплые, или деловые отношения, поэтому берите ее и суйте женские нежные пальчики в тостер, пока она не выложит все.

В общем, Пепел наивностью не страдал. Он, договорившись с Марией, где и когда они встретятся, отстал от рассеяно мурлычущей старые и новые хиты делегации, дескать, я сам по себе пассажир. И покинул пассажирский туннель одним из последних.

Из аэропорта он собирался по жлобской цене доехать до города на такси. Таксист, крутя ключи на пальце, отправился подгонять машину к аэровокзалу. Но раньше автомобиля с шашечками к одинокой фигуре Пепла подкатил другой автомобиль. До тошноты знакомая «девятка». Замызганная, как и в прошлый раз.

Распахнулась передняя дверца. Из «жигуля» без большой спешки выбрался Рокки Бронко собственной персоной. Улыбаясь парадно. Из всех прочих дверец на свет божий тоже выползали, ясен бубен, цыгане. Среди них была и Верка Золотая Сучка.

– Будешь бегать или сядешь по-хорошему? – поинтересовался баронов сынок.

Куда тут убежишь... от молодых и быстроногих. В конце концов Пепел и сам собирался навестить барона. Правда, несколько позже и несколько в ином формате.

– Поехали, конечно, – пожал плечами Сергей. – На такси сэкономлю. А то дерут втридорога, шакалье.

Дорога от аэропорта до Пулковского шоссе, как обычно, была пустынна. Блестело по обочинам битое стекло, и ветер пинал пыльные пластиковые бутылки. Редко проскочит встречная или попутная машина, а люди вдоль этой трассы по доброй воле вообще не ходят.

Верка сидела справа от водителя, плечи напряжены, сквозняк из приоткрытого окна теребил прядь на виске. Она иногда поворачивалась к зеркалу над лобовым стеклом, чтобы взглянуть на Пепла. И тут же виновато отводила взгляд.

Зачем, интересно, ее взяли с собой? Или она сама напросилась, следуя каким-то своим, женским, побуждениям? В общем, кто ее знает, а спрашивать не тянет...

Шутками обмениваться было бы глупо, если принять во внимание, что через пару часов, возможно, придется друг друга резать, на воспоминания вроде «а помнишь, как мы... а как ты... как они нам и тут мы им... да на пароходе, да в Кижах...» не тянуло. Вот и ехали молча.

Где-то за сотню метров до выезда на шоссе дорога сделала поворот и за буйной порослью кустов открылась картина маслом: гаишная машина на обочине, два важных, как индюки, гаишника с полосатыми палками ходят вокруг остановленного микроавтобуса «мерседес», из распахнутых дверец автобуса выбираются наружу пассажиры с дергаемыми ветром флажками и воздушными шариками «Евровидение». Еще мазок в картине: метрах в семи перед гаишной машиной на обочине стоит «вольво».

Цыганская «девятка», сбросив скорость, обогнула эту группу. Пепел не отрывал взгляда от происходящего на пустынной трассе – не потому что любопытный, а потому что это касалось впрямую его самого. Из микроавтобуса «Мерседес» среди прочего знакомого народа – возвращенцев из Риги – находилась Мария. Один из гаишников как раз запихивал в карман документы, судя по всему, именно ее. Потому что Маша что-то взахлеб объясняла ему, жестикулируя. Гаишник же, непреклонно качая кокардой, тянул Марию за руку в сторону «вольво». Еще что-то втюхивал про необходимость уточнить и проверить, помойная душа. Дескать, поступил сигнал, а мы люди подневольные. А от «вольво» к эпицентру сцены вразвалочку направлялись двое угрюмых персонажей очень плотного телосложения, в черных кожаных куртках.

Пепел был гостеприимно посажен посередине заднего сиденья, дружески сдавлен с боков цыганскими хлопцами, поэтому разглядеть его и опознать – что гаишникам, что господам из «вольво» – было бы крайне затруднительно. Но Сергея это обстоятельство радовало не сильно.

Сейчас не до гаданий, как они (вензелевцы, пиночетовцы или кто-то еще?) вышли на Марию. Вычислили ли, топая по тропе, проложенной Сергеем Пеплом, или же некие соглядатаи, кому-то стучащие за долю малую, срисовали их интимные карамболи в городе Риге. Или... или сама Мария связалась с игроками по другую сторону шахматной доски?

Сейчас не до головоломок в духе умника Шерлока ибн Холмса. Девочку надо вытаскивать.

– Девочку надо вытаскивать, – сказал Сергей. – Видели спектакль на дороге?

– А нам зачем? – по-еврейски вопросом на вопрос откликнулся сынок цыганского барона, полубернувшись к Пеплу.

– Твой отец знает «зачем». Стоит сказать ему одно слово. Акела.

– Да? – слегка заинтересовался Рокки. – Ну, это мы мигом.

Он достал мобильник (конечно, не за двадцать тысяч уешек, но тоже не из дешевеньких моделей). Набрал номер. Ответили ему быстро.

«Девятка» тем временем остановилась у въезда на шоссе и ждала своей очереди влиться в чадящий поток.

Говорил Рокки, разумеется, по-цыгански, причем многозначительным шепотом. Общался с абонентом не больше пяти слов. Отведя «трубку» от уха, связь не отключил.

– Отец спрашивает, что взамен?

Сергей знал, что ему придется торговаться.

– Взамен моя откровенность.

Рокки на цыганском ретранслировал ответ Пепла сотовому абоненту.

– Ладно. – На сей раз баронов сынок отключил телефон. – Тогда вытаскиваем.

И что-то сказал шоферу на языке ромал.

«Девятка», взвизгнув тормозами, лихо развернулась и помчалась обратно. Колеса разбрызгивали редкие невысохшие лужи – приветы от ночного или вечернего дождя.

– Как у вас со стволами, которые нам совсем не помешают? – спросил Пепел.

– Неплохо, – усмехнулся Рокки.

Ситуация на дороге за пролетевшие минуты чуть сдвинулась. Как говорится, те же, но в других позициях. Марию впихивали в «вольво» парни в черных кожанках, она упиралась, хваталась за дверцу, что-то кричала, обращаясь к коллегам по попсовой тусовке. Коллеги ей на выручку не спешили, только от растерянности трясли шариками и флажками. Ее коллег гаишники, покрикивая, полосатыми палками загоняли в микроавтобус, как баранов в стойло.

– Как думаешь, гаишники настоящие? – Рокки повернулся к Пеплу.

– Могут быть какие угодно. – Пепел сказал, что думал.

– Вот это нехорошо.

Цыганский «жигуль» резко свернул с прямого пути, влетел на участок между «вольво» и другими автомобилями, затормозил способом «полицейский разворот». Синхронно распахнулись все четыре дверцы.

– А ты сиди, отдыхай, представление смотри, – бросил Рокки Пеплу.

Стволы, казалось, появлялись в цыганских ладонях из воздуха, как тузы в ладони шулера: автомобильные кресла цыгане покидали безоружными – на асфальт выскакивали с волынами в руках.

В ситуациях, подобных теперешней, верх остается за теми, кто первым выхватит оружие. А ездуны на «вольво» вовремя не поняли эту простую истину. Да и гаишники тоже.

И вот уже Рокки держит на мушке пацанов в кожаных куртках, водитель цыганской «девятки,» открыв заднюю дверцу, контролирует оставшихся в салоне «вольво», а Верка с еще одним цыганом – «гаишников».

– Ты! – Рокки подошел к вконец перепуганной Марии, взял за плечо, толкнул к «жигулям». – Быстро в машину! А ты, глупый гуцул, почему наших девочек трогаешь?

И баронов сынок поддел пистолетным стволом подбородок ближайшего к нему пацана.

– Ты знаешь, на кого поднимаешься? – глядя исподлобья, пробасил с переднего сиденья тип в кожанке. Видимо, самый главный пацан в «Вольво».

– Так говорить нехорошо, дорогой, – с грузинским акцентом произнес Рокки. Поцокал языком и выстрелил.

Лопнула резина, автомобиль осел, воздух с драконьим шипением вырывался из простреленного колеса. Выпущенные шарики взмыли вверх, а флажки посыпались на асфальт.

Марию втолкнули на заднее сиденье.

– Сергей?! – воскликнула она, когда разглядела, кто находится рядом.

– И тоже в гостях, – не стал отрицать Пепел. – Как и ты.

– А эти гостеприимные хозяева лучше прежних?

– Эти, по крайней мере, мне лучше знакомы.

– О, господи!.. – Мария накрыла лицо ладонями.

Выстрел Рокки в колесо прозвучал сигналом. Разом заработали четыре цыганских пистолета. И пошла пальба, как на утиной охоте. Цыгане продырявили колеса у «вольво», у гаишной машины и у микроавтобуса. Отправив гаишников в нокауты пистолетными рукоятями, ромалы размазали милицейские рации по асфальту на диоды, после чего попрыгали в «девятку» и газанули прочь.

Набитое машинами Пулковское шоссе неохотно пропускало разогнавшийся «жигуль». Что позволено на трассе иномаркам – не позволено «ВАЗам». Но, наплевав на запреты и обычаи, цыганский автомобиль вовсю подрезал и обгонял. Чуть не впилились в «Газель» и еле проскользнули между «МАЗом» и «КРАЗом», даже сквозь рев моторов было слышно, как запричитали с одной стороны пассажиры. А с другой заматерился шофер.

Один цыган устроился на полу, чтоб не торчала в салоне неположенная голова. Судя по ловкости, с какой он сложился, будто телескопическая удочка, ему не впервой разъезжать таким манером. В общем, правильно спрятался – незачем привлекать к себе внимание дополнительных гаишников.

– Нас догоняют, – с полнейшим безразличием сообщил водитель цыганской «девятки». – «Пассат», зеленый металлик.

– Это, конечно, наши добрые знакомые из «вольво». Ах, как не повезло хозяевам «пассата», зеленый металлик, не там они проезжали и не в тот час. А твои друзья, Пепел, не рассыпаются из-за пустяковых неудач. К сожалению. Почему ты не настоял, чтобы мы их пристрелили? – Рокки разглагольствовал с таким видом, будто он заранее все предвидел, вплоть до цвета «пассата».

– Хорошо, пока менты на хвост не сели, а то, не ровен час, перегородят дорогу, – вступила в мужской разговор Верка.

– У них на все про все пять, – цыганский водитель показал всем растопыреннную пятерню, – пять минут. Тут ехать осталось совсем ничего. После этого они получат в подарок машину, но потеряют нас.

Беглецы как раз неслись к метро «Московская», куда можно было бы нырнуть, бросив тачку, кабы на хвосте не висели отморозки. Пока будешь выкарабкиваться из тесного салона наружу, налетят злые пассажиры зеленого «пассата»...

Цыганская «девятка» сменила Московский проспект на Ленинский. Пепел пока не понимал, куда так уверенно жмут цыгане. К железной дороге? Очень может быть. Тем более, если учесть национальную тягу к вокзалам, поездам, к прочим средствам дальнего следования. Только нет на пути вокзалов, есть лишь платформа, от которой толку немного. Разве что к перрону подойдет электричка, в которую они и запрыгнут?

Под мысли Пепла о согласованных электричках они промчались под железнодорожным мостом, оставляя позади ту самую платформу.

Назойливому «пассату», чтоб настичь, оставался последний рывок – его отделяло от «девятки» всего две машины. Поскольку стволы у пацанов из «вольво» не отбирали (наверное, правильно, иначе фактор внезапности мог сойти на ноль, и кто-нибудь из пацанов наверняка надумал бы погеройствовать), те могли, сблизившись, открыть пальбу и посреди уличного движения.

– Ну, и куда мы теперь? – все-таки не выдержал Пепел.

– Знай и люби свой город, русский! – рассмеялся баронов сынок. – Много в нем прелестных уголков, куда просто так не заносит горожанина. А цыган заносит всюду.

«Девятка» свернула с широкого Ленинского проспекта на боковую малопроезжую улицу. «Пассат», понятно, увязался следом, на радостях выжимая полный газ. Гонок по неизвестной улице не получилось. «Девятка» недолго мчала вдоль железных сараев, потом резко повернула и, сбив деревянный шлагбаум, влетела на территорию гаражного кооператива.

– Держитесь крепче! – предупредил Рокки.

Цыганский «жигуль» свернул за один угол гаражного городка, за другой угол и на полной скорости врезался в деревянный заборчик. Пробив в нем брешь, «девятка» выскочила на железнодорожные пути. Одним колесом по шпалам, другим по откосу из щебня – машина двигалась, пока не уткнулась капотом в металлические ворота, закрытые на висячий замок.

– Приехали! Теперь пешком! – Рокки первым покинул цыганское авто. – Живее, дьяволята!

Висячий замок держал оборону десять секунд – пока бывший водитель «жигуля» не достал отмычку. (Простейшую – уж Пепел-то понимал в этих делах). Замок упал на шпалы, со скрипом отъехала решетчатая створа, открывая доступ... (только теперь Сергей понял, где они оказались) на территорию депо метрополитена.

Наконец показался и «пассат». Он педантично рулил по следу «жигулей». Вот он просунул свою блестящую зеленую морду в дыру в заборе, но не решился на скорости съезжать вниз, к насыпи, по крутому откосу, заваленному всяким гаражным и житейским мусором. Принялся съезжать медленно, аккуратно. Не нашлось у пацанов группы преследования цыганской удали.

– К цеху! – скомандовал Рокки.

Большое здание из бетонных плит находилось метрах в ста от ворот. За его грязными оконными стеклами проплывали какие-то железяки в захватах кранов, сверкала сине-белым сварка. Вот туда они и припустили.

Без всяких команд и дополнительных указаний возле ворот остался один из команды беглецов – тот цыган, что сидел в машине на полу. Смуглянин вытащил пистолет и передернул затвор, загоняя патрон в патронник. Он задержит упорных пацанов-преследователей, заставит их попрыгать из «пассата» и залечь за колесами. Потом цыган должен без труда уйти – подходящих для отхода направлений хватает. Заросли кустов, даже небольшой лесок, помойки, котлован, башенный кран, большие и небольшие здания, старые вагоны на глухих путях.

Когда они отбежали метров на десять, Пепел услышал за спиной первый выстрел.

(Не вполне справедливы были слова Рокки о горожанах, города не знающих. Сергей не раз проезжал по проспекту Стачек и видел на холме ворота с синей буквой "М". Правда, он не предполагал, что территория депо столь огромна и простирается до сих пределов).

Женские каблучки застревали в щебне и вонзались в сырую землю, что замедляло движение. А до твердого асфальта им еще надо перепрыгнуть через несколько рельсов, да потоптать заваленную всяким хламом, пропитанную мазутом землю междупутий. В общем, Пепел поднял Марию на руки и понес, и получил ожог от Вероникиного косого взгляда.

Сказать, что Маша была смятена и подавлена – это значит ничего не сказать. Довольная жизнью, преуспевающая девушка, привыкшая к лучшим ресторанам и легкому флирту на фоне стереоустановок, вдруг вляпывается в грязную и опасную историю. Потрясение, смятение, ужас, шок. Вся это половодье переживаний закончится, не может не закончиться истерикой. Ну, будем надеяться, что ее прорвет уже после всех скачек с препятствиями. Кстати, Маше будет не объяснить, разве сама поймет со временем, что рано или поздно на нее бы все равно вышли. И еще хорошо, что рядом случился Пепел, который пытается вытащить подругу из передряги. Деповские мытарства – «если мы все-таки выкрутимся», поправил сам себя Пепел – детские забавы, аттракционы в парке культуры по сравнению с тем, что ждало бы ее в гостях у паучка Вензеля.

Сергей опустил Машу на асфальт. Они добежали до цеха. Пепел оглянулся, чтоб увидеть, как в ворота проходят преследователи числом четверо и в их руках бликуют пистолеты. А цыган, оставленный прикрывать отход, отползал в сторону, к дренажному рву. Один из парней в черных кожанках поднял руку. Дважды вырвалось пламя из ствола, дважды грохот прокатился по деповским задворкам, и цыган, дернувшись, замер на краю рва. Рядом с Пеплом вскрикнула Мария.

– В темпе! Внутрь! – поторопил Рокки.

Мужик в синей спецовке, перекуривающий в предбаннике цеха, без удивления проводил взглядом странную компанию. А может, она и не показалась ему странной. Может быть, принял драпающую компанию за какую-нибудь комиссию из управления, прихватившую на производственный выезд и любимых секретарш.

Цех встретил лязгом, скрежетом, звоном и веселыми матерками работяг. На верстаке возле шлифовального станка на разбросанных доминошинах возвышалась магнитола. Из ее потресканного корпуса, захватанного грязными пролетарскими пальцами, вырывалась задорная магнитофонная песня:

В солярке до колен и по уши в мазуте,

Горбатый, как верблюд, и хилый, как Кощей.

Эх, лучше б, парни, я учился в институте,

Болванок не носил, не ел столовых щей.

Вдаль, к противоположной оконечности цеха уходили ремонтные канавы (то, что у автомобилистов зовется «ямами», только гораздо длиннее). Над ними равнодушно ржавели забракованные ревизией вагоны метропоездов, ждущие ремонта или профилактики.

– Вперед! Между вагонами. С той стороны есть выход.

Рокки возглавил движение.

– Хорошо тут ориентируешься, как погляжу, – бросил Сергей.

Еще же Пепел смотрел под ноги за себя и за Марию, которую поддерживал за локоток и направлял, готовый подхватить споткнувшегося товарища в любой момент. Потому как девушка, говоря боксерским языком, находилась в классическом «состоянии гроги». Она механически переставляла ноги, ничего перед собой не видя. А свободному проходу по дорожке между канавами мешали болванки и детали разной величины и непонятности, инструменты, катушки кабелей, табельные столы с чертежами и графиками.

Баронов сынок обернулся:

– Хорошее место, легко отрываться от погонь, мы не раз пользовались. Есть где затеряться, раз. Не одна тысяча людей тут работает, никто чужих от своих не отличит, это – два. К депо много всего примыкает. Кладбище, автобусный парк, гаражи, дороги. Можно забежать в туннель, если тебе это нужно.

«Может, и понадобится». – Пепел на всякий случай запоминал, что говорит баронов сынок.

Они прошли цех до конца. Их встретили огромные распахнутые настежь ворота. И навстречу, слегка постукивая на стыках рельс, заезжал очередной вагон, подталкиваемый снаружи. Между вагоном и воротами оставался зазор, которым можно было аккуратненько выйти на улицу. Что бы они и сделали, если бы путь им не перекрыл, разбросав руки в стороны, мужик пенсионного возраста, с красной повязкой на руке.

– Назад! Не видишь, что ли, распили тебя вкось! Размажет к ядреням! Кто такие? – и через паузу, тише, глядя куда-то наверх. – А это еще что?

Меньше чем за мгновение Пепел все понял. Бывает такое, когда чутье обострено до предела. Ссполох озарения.

Пепел переместился, встал перед Марией, чтобы закрыть ее собой. В него стрелять не должны, его старичку Вензелю жуть как хочется захватить живым. По идее. Хотя идея идеей, приказ Вензеля приказом, а рядовые исполнители – народ со своими странностями и прибабахами...

Преследователи оказались сообразительней, чем можно было от них ожидать. И, возможно, сообразительней преследуемых. Вместо того, чтобы мерять цех шагами, они взобрались на мостовой кран, приставили пистолет к затылку крановщика и заставили того выполнить их нехитрое требование – перевезти на другой конец цеха. Пепел успел бросить взгляд наверх и разглядел три широкие фигуры на площадке возле кабины крановщика.

Выстрела в цеховом грохоте было не слышно. Но Пепел увидел, как мужик с повязкой на рукаве отлетает назад, словно от удара невидимого кулака, а на его рубашке появилось темное округлое пятно, явно огнестрельного происхождения.

Крепко обхватив Машу, Пепел потащил ее к ремонтной канаве, на которой уже стоял вагон. Столкнул вниз, спрыгнул следом, затолкал под вагон. Теперь сверху их пулей не снять.

– Сюда! – закричал Пепел что есть мочи.

Верка, пригибаясь, уже бежала к ним. А Рокки с водителем цыганской «девятки», оставаясь там, где их застал обстрел, вели ответный огонь.

И продолжал вдвигаться с улицы в цех вагон. Вот разлетелось вдребезги переднее стекло, и машинист исчез из поля видимости. То ли пуля задела его, то ли просто напугала.

Наверху, заставив инстинктивно вжать головы в плечи, грохотнуло железо. Похоже, кого-то из преследователей зацепили-таки цыганские пули и он, перевалившись через оградку крановой площадки, рухнул на крышу вагона.

И тут же упал водитель цыганской машины. Рокки наклонился к соплеменнику, ухватил за ворот рубашки и, отстреливаясь, поволок в зазор между стеной и вагоном, на улицу. В этот момент вагон окончательно закрыл Рокки от Пепла.

Зато до них добралась Вероника.

– Хорошо, хоть у тебя ствол имеется. – Пепел протянул руку к револьверу, но Верка проворно убрала оружие за спину.

– Осталось два патрона, – сказала она. – Пять ушли в колеса гаишной лайбы.

– Запасные? – быстро спросил Сергей. Выяснять, почему на четыре колеса потрачены пять патронов, он не посчитал необходимым.

– Не взяла.

– М-да...

Что тут еще скажешь?

– Куда теперь? – напористо спросила Верка.

– Не пойду! Все!!! Хватит! – Мария села на бетонный пол «канавы», накрыла лицо и голову руками.

Началась та самая истерика, которую предвидел Пепел. Что ж, придется лечить, рецепты известны. Пощечины и встряска за плечи.

– Дай я, – оттеснила Пепла цыганка Верка. – У меня получится быстрее и надежнее.

Сергей не стал возражать. Верка подошла к русской девушке, присела рядом на корточки. Обхватила тонкими пальцами подбородок Марии и высоко вздернула ее голову. Мария замотала головой, что-то пытаясь кричать, потом попыталась отодрать пальцы цыганки руками. Но Верка держала крепко и сжимала, видимо, больно. И что-то говорила отрывисто и негромко. Говорила – Пепел сумел раслышать – по-цыгански.

И Мария вдруг успокоилась.

– Куда бежим? – Верка поднялась и оглянулась на Пепла.

Пока женщина лечила женщину от истерики, Сергей прокачал ситуацию.

Кожаным пацанам батьки Вензеля делать на кране больше нечего. Значит, они должны сейчас спускаться вниз. И у них, у беглецов, есть в запасе несколько секунд, чтобы проскочить, не боясь выстрелов в затылок. Удирать же по «канаве» опасно. Далеко убежать они не сумеют, а стоит кому-то из вражин спрыгнуть в этот бетонный желоб, как он получает прекрасный шанс поупражняться в стрельбе по ничем не защищенным мишеням.

– За мной, бабоньки! – скомандовал Пепел.

Они вернулись в торец «канавы», взбежали по бетонным ступеням. Вагон, так и не заехав в цех, загородил собой проход на улицу, но протиснуться все-таки можно. Можно, и вроде бы так и должны они поступить по уму. И преследователи решат именно так. Туда и ломанутся их искать. Поэтому...

– К будке! – приказал Сергей. – Быстро, как можно быстрее!

Будка (наверное, что-то вроде табельной или диспетчерской) находилась в конце «канавного» ряда. Пепел не сомневался, что где-то там обнаружится какая-нибудь дверь, выводящая на другую сторону цеха.

– Там же Рокки! – крикнула Верка, показывая на открытые ворота.

– Одному ему легче уйти! Бежим!

И они побежали.

Еще одно обстоятельство настораживало Пепла. Он разглядел на кране троих преследователей, в то время как на территорию депо их вступило четверо. Правда, четвертый мог в тот момент держать под прицелом крановщика. Будем считать, что так и было.

Будка. Внутри какая-то женщина в синей униформе яростно вращает телефонный диск. Наперерез Пеплу и его женщинам бросается мужик пропитого вида в оранжевой жилетке. Может быть, он хотел предупредить об опасности. Но некогда прояснять его намеренья и уж точно не до церемоний – и Пепел сметает его с пути.

Коридор, двери с табличками. «Мастер первого участка», «Техотдел», «Раздевалка», «Бойлерная». Из некоторых дверей люди выбегают, в некоторые двери вбегают. Приходится огибать и отталкивать.

Есть. Вот она. Наружная дверь.

Они выскочили на улицу. Пепел остановился, чтобы хоть как-то прикинуть, куда рвать дальше.

Перед ним два пути. За ними – за решетчатой оградой хранилище неких серебристых цистерн. И вдоль этого хранилища по рельсам еще одного пути движется хреновина смешного вида и синего цвета, название которой Пепел знал. Мотовоз. В кабине двое. Движется мотовоз в направлении от цеха. В очень подходящем направлении.

Вот оно – решение.

– Не отставать!

Пепел рванул с места, зная, что женщины все равно отстанут. Ну, да не беда.

Сергей выбежал на путь и встал посередине колеи. Мотовоз, которому до наезда на человека оставалось метров тридцать, дал длинный, грозный гудок. Но, ясен бубен, гудком он Пепла не напугал. Сергей с места не сдвинулся. Мотовоз остановился. Из кабины высунулись две потные головы и обрушили на Пепла... Впрочем, Пепел их не слушал.

– Маша, Верка, живо на эту байду! – прокричал Сергей. – Верка, предъявишь водилам нашу вороненую подорожную.

Маша чуть отстала, захромав. Наверное, опять что-то с каблуками. Поэтому Верка, оказавшаяся первой возле мотовоза, первой и поставила ногу на подножку.

Дело происходило уже не в цеху, поэтому грохот выстрела нельзя было не услышать.

Руки отставной Сергеевой приятельницы отпустили поручни, ноги соскользнули с подножки – и Вероника, взметнув взрыв черных кос, упала с двухметровой высоты на грязный щебень насыпи.

А возле штабелей старых шпал, сложенных возле стрелки, стоял, расставив по-ковбойски ноги, один из пацанов в кожаных куртках. Вот он – тот самый четвертый, недостающий. Пистолет голодно рыскал, нащупывая следующую мишень.

Пепел уже летел к Веронике. Подчинясь чутью, он упал на щебень и перекатился. Над ним просвистела пуля-дура.

Сергей вскочил, прыгнул, снова упал и подкатился к лежащей лицом вверх цыганке. Он видел, куда упал Веркин револьвер. И схватил его. Револьвер с двумя последними патронами.

С первого выстрела Пепел промазал. А вторым уложил пацана в кожаной куртке, попытавшегося укрыться за штабелями шпал. Пацан вдруг остановился, как вкопанный, потом, подламываясь в коленках, стал валиться вбок. Выроненный пистолет юркнул в щель штабеля. Задерживая падение, пацан ухватился за металлический стержень с краном наверху, свернул крановую рукоять, и вверх с шипением ударила струя сжатого воздуха.

Мотовоз, едва путь освободился, завелся и помчал подальше от этого безобразия.

– Жива? – Пепел склонился над Вероникой.

– Дай руку... – тихо потребовала она, – левую.

– Зачем?

– Дай.

Она поднесла его ладонь к глазам. Вгляделась. Ее губы зашевелились, словно она читала. Потом Вероника улыбнулась и отпустила руку.

– Все хорошо, – сказала она и закрыла глаза. Закрыла навсегда.

А Марию рвало аэрофлотовским обедом. Выворачивало наизнанку. Веронике уже нельзя было ничем помочь, и Сергей подошел к Маше, обнял ее за плечи.

– Ну, успокойся, успокойся. Все будет хорошо, девочка. Ты только слушайся меня. Тебе надо уходить. Сейчас. Немедленно. Я отвлеку их, уведу за собой. А ты успеешь вырваться в город. Это очень просто. Посмотри... – Пепел повысил голос: – Посмотри! В той стороне Автово. Видишь асфальтовую дорогу, по ней ходят люди и ездят машины? Она выведет в Автово. А там лови машину, садись в автобус, иди к метро, как хочешь. Там тебя никто уже не найдет и не тронет. Сам черт не найдет. Ты меня поняла? Ты все поняла? И еще. Домой тебе нельзя. Я тебе сейчас дам адрес. Запоминай...

Маша послушно вникала, кивая. Потом Пепел поднял ее с земли, всунул в безвольную руку ключи и легко подтолкнул в спину.

– Иди. Мы увидимся и обо всем поговорим. Все будет хорошо...

Пепел не стал объяснять, что отнюдь не из благородства отпускает ее, а сам остается. Потребовалось бы немало времени, чтобы посвятить девушку в тонкости игры, а тонкости эти такие: если он, Пепел, бросит сейчас Рокки, а того вдруг убьют, на хвосте у них с Марией повиснут бригады цыганских мстителей. И задача перед сводными силами цыган, думается, будет поставлена куда более радикальная, чем сегодняшняя, а именно – не обязательно доставлять барону Пепла целиком, можно и частями.

Пепел вернулся к зданию ремонтного цеха, будь он проклят. Двинулся в обход здания. Ворота, в них по-прежнему торчит вагон. Возле ворот никого. Сергей завернул за ближайший угол.

Заросли кустов, а за кустами железнодорожные пути. “Зачем ходила Катя на пути, спецовки желтой не надев...” Еще в этой песне были сильные строчки: «Зачем Герасим утопил Муму, Она еще могла бы жить, Тяжелый камень потащил ко дну...» Опять пути, они тут на каждом шагу, спасения от них никакого.

За кустами, на шпалах бились насмерть. Двое.

Пепел вломился в заросли. Провалился в какую-то яму, еле отодрал от штанины прицепившуюся проволоку, исцарапался, но вылез. И, перескочив через контактный рельс, очутился на пути.

Схватку вели Рокки и здоровенный, штангистской комплекции вензелевец. Последний брал верх. Он завалил сына барона на щебень и обрушивал на голову Рокки кулачищи-кувалдометры. Но штангист был слишком медлителен, поэтому легкому и подвижному Рокки до поры удавалось уворачиваться от ударов, ему доставалось лишь по касательной.

Рокки сможет еще продержаться – по крайней мере до тех пор, пока тугодум-штангист не сообразит, что проще задушить соперника или раздавить массой.

Метрах в пяти от дерущихся на рельсах стояла тележка путейцев (разбежавшихся куда подальше от таких дел). На ней лежали домкраты, «лапы», ржавые болты, шаблон для замера ширины колеи, изоляторы, кувалда и прочее барахло. Но даже от кувалды Пепел отказался. Слишком сильное впечатление производил череп штангиста.

Пепел взял с телеги скрутку медной проволоки, длиной метра два, со струбцинами на концах. Он не знал, что эта фиговина называется «закоротка», но в ее предназначение врубался: ограждать обесточенные места работ от случайного пуска тока. Скрутка покоилась на телеге, а не соединяла ходовые рельсы с контактным – значит, контактный рельс все еще под напряжением.

Пепел шагнул к контактному, так называемому «третьему» рельсу, накрытому пластиковым коробом. Из какого-то ила памяти выплыла случайно залетевшая в ухо информация – «в Ленинградском метрополитене напряжение 828 вольт».

Пепел сорвал короб, обнажая стальное туловище «третьего» рельса.

Шаг к дерущимся.

Сергей быстро обернул «закоротку» петлей вокруг бычьей шеи вензелевца. Затягивать не стал, незачем.

Вензелевец повернулся, удивленно вскинул брови, вскочил на ноги, бросив уже побежденного Рокки, схватился рукой за медную скрутку, чтобы сорвать с шеи как можно быстрее...

И тогда Пепел бросил второй конец скрутки на контактный рельс. И отскочил подальше.

Зрелище вышло еще то! Сине-оранжевый сполох, искры из закипевших глаз и дым из ушей. И еще черный солярочный дым с привкусом жженого мяса.

Пепел вытер пиджачным рукавом пот.

– Считай, что суд проявил гуманность и приговорил тебя всего-навсего к казни на электрическом стуле.

Сергей обошел стороной обугленный на шее труп с вздыбившимися волосами и подступил к Рокки. Нагнулся. Рокки в ответ слабо улыбнулся разбитыми губами. Самостоятельно подняться на ноги у смугляна сил уже не оставалось.

– Ты жив? – задал Сергей необязательный вопрос.

Что-то просвистело в воздухе. Пепел оглянулся...

Нет, только начал оборачиваться, когда...

Когда затылок промялся под ударом.

Падая, Сергей увидел на шпалах лом, которого до этого не было. В тумане, затопившем сознание, прозвучала глупая фраза «Против лома нет приема». И наступила тишина...

* * *

Маша повернула ключ и толкнула дверь, та открылась без скрипа. Маша вынула ключ, ступила в прихожую и захлопнула дверь за собой. Только теперь девочка почувствовала себя в некоторой безопасности.

Прогулялась на кухню, нашла в холодильнике бутылку молока, а в хлебнице не успевшую зачерстветь булку. Отщипнув приличный шмат булки, девушка стала пить молоко с булкой вприкуску, загнав в потайные уголки души думы про избыток калорий. Заглянула в ванну, набор шампуней Машу не устроил, с булкой и молоком гостья направилась в комнату.

Здесь первым делом в глаза Маше бросились две вещи: ядовито-пронзительные тревожно-зеленые цифры на электронных часах и спящая в железной, с шишечками, кровати поверх покрывала незнакомая девица. Маша отставила молоко, положила булку и внимательно осмотрела спящую.

В домашнем халатике; миловидное, но не более, личико гражданки еврейской национальности; фигурка приятная, правда, годика через четыре попа раздастся, талия трапецевидно упростится, грудь опадет и щеки свесятся. И крошка станет перемещаться исключительно гусиной походкой. Впрочем, зря Маша сходу окрысилась на бедняжку, еще не известно, кто она Сергею такая. Вряд ли знойная полюбовница, на таких подружках обычно женятся, а не крутят лихую любовь; причем, женятся исключительно мужчины «не первой молодости», желающие найти «тихую гавань».

Маша оглянулась на вычищенный до блеска и повешенный на стену дуэльный пистолет двухвековой давности и решила не мешкать с допросом. Крутнула ручку громкости на полную и ткнула кнопку «power» на магнитоле. Из динамиков хлынул торжественный гимн «Лав-радио»:

Мне моя душа на исходе дня

Пропоет о том, что любовь прошла!

Девушка испуганно подхватилась и сонно захлопала ресницами. На словах «Мне мое солнышко больше не светит, Мне мое солнышко больше не светит…» Маша заткнула глотку динамикам.

– Ты кто такая? – нагло, будто имеет на это право, возмутилась проснувшаяся.

– Это ты что за коза?

– Я здесь хозяйка.

– Сейчас появится Сергей, и выясним, что ты за хозяйка! – презрительно надула губки Мария.

– А Сергей сюда собирается? – На лице незнакомки мелькнула радость, и Машу обвеяло сквознячком мимолетных подозрений. – Так, девочка моя, рассказывай мне все по порядку. Откуда ты знаешь моего жениха!? – Приемчик с «женихом» Маша одолжила у одной из подруг, безотказное оружие против соперниц.

– Поздравляю, – сказала незнакомка, и не было в ее голосе ни капли завистливого яда.

Так не играют, эта соня действительно была равнодушна к Сергею Ожогову. Маша опять приободрилась.

– Не переживайте, я равнодушна к Сергею. Меня зовут Соня, но я действительно хозяйка этой квартиры на правах наследства.

– Маша. – Хитрая Маша умолчала, что незнакомка почти прочитала ее мысли, и решила вести себя с этой еврейской девушкой очень осторожно. – Мария Петрушкина. С Сережей я познакомилась на фестивале «Евровидение» в Риге.

– Так вот где он пропадал. А я жду, жду. Нет, Мария, вы ничего такого не подумайте. Просто в эту квартиру Сергея поселил мой отец. И вообще, мой папа Сергею покровительствовал, потому что когда-то дружил с Сергеевым папой. Вы знаете, что Сергей долго сидел в тюрьме? Вот папа и помогал вышедшему на волю Сергею на первых порах.

– А теперь решил, что помог достаточно, и выставляет из квартиры? – опять растопырила боевые плавники Маша.

– Нет, папу убили бандиты, а меня захватили в заложницы. Мне чудом удалось сбежать, и теперь я на этой квартире прячусь.

– Извини. – Маше стало стыдно за резкий тон. И еще, с учетом произошедшего в последние два дня, Маша поняла, что Соня – не случайный персонаж.

– И жду Сергея, – кивком поблагодарив за сочувствие, договорила Соня.

– Долг платежом красен? – Марии было стыдно, но разобраться в ситуации казалось более важным, чем поддаться сантиментам. И, не будем забывать, Мария вела допрос, поскольку сама оказалась запутана по уши в кровавые разборки, а жить хотелось.

– Нет, Сергей тоже стал невольным участником этой истории. И сейчас является единственным, кто знает какой-то пароль, открывающий доступ к очень дорогой коллекции золотых вещей. Понятно, из-за этого на Сергея охотятся все бандиты Петербурга.

– Клад Наполеона, утонувший в реке Березине, библиотека Ивана Грозного, Янтарная комната, анонимные счета Че Гевары, золото Коммунистической партии?.. – Маша демонстративно иронизировала, провоцируя собеседницу. Услышанное про Сергея легло на душу бальзамом, он не врал, оставалось выжать из этой сироты остальные подробности. Мало ли, пригодятся.

– Нет.

– Клад Чингисхана? Золото Святополка? Золото Тысячелетнего Рейха?

– Все гораздо скучней. Семидесятилетние накопления секты Голубя, послушники которой перед обращением отдавали все имущество.

Дальше Мария иронизировать не смогла, горло стянула горькая судорога; боясь, что сейчас брызнут слезы, Маша отвернулась к окну. Потом машинально отщипнула кус булки, сжевала и запила молоком:

– В Риге все казалось проще – приехать, забрать, разделить. А здесь... На нас напали рядом с аэропортом. Сергей дал мне ключи от этой квартиры и увел погоню, – чуть не плача, вместо того, чтобы допрашивать, зачем-то стала отчитываться Мария.

– Я не претендую ни на миллионную долю этого золота. Я просто хочу остаться в живых, – жалобно призналась Соня.

И пусть потом Марии было об этом противно вспоминать, девушки разрыдались друг у друга на груди. С пролитием молока, соплями, размазыванием косметики; короче, обе повели себя, как заправские истерички. Фу!

Зазвонил телефон. Трубку подняла всхлипывающая Соня и ответила, что не туда попали.

Слезы высохли через пять минут. Маша была вынуждена вывалить на покрывало кровати из сумки малый походный набор косметики.

– Мне годятся краски интенсивного ярко-красного цвета: тени для век – зеленоватые, коричневатые, серых оттенков; губная помада – ярко-розовая, – учила Мария неискушенную в тайнах макияжа Соню. – Тебе подойдут бежевые и светло-коричневые оттенки, может быть, даже золотистые. Попробуй.

Соня несмело и неловко мазнула кисточкой по собственному лбу.

– Не так, глупая, – улыбнулась Мария. – Пудра должна по цвету соответствовать тональному препарату. Рыжеволосым со светлой кожей и зеленоватыми глазами подойдут зеленоватые тени для век, а также золотистые или медных оттенков. Губная помада и румяна могут быть темно-розовыми.

– У тебя такая интересная жизнь, наверное, знакома со всеми звездами? – неловко льстила Соня.

Маша понимала, что льстят без подвоха, от чистого сердца, а кроме того, лесть была приятна.

– Что такое – звезда? Главное – не спеть, а продать.

– Но звезды зарабатывают бешеные деньги!

– Больше пускают пыль в глаза. За концерт получают штуку баксов, а в интервьюхах врут про пятнадцать. Это только тебе кажется, что эстрада – такое же важное дело, как торговля нефтью. Но в реальности это рулетка. Можно заработать кучу денег без больших вложений, а можно просандалить все, на прокладки не останется. Не так. При близко поставленных глазах следует нанести очень светлый оттенок с внутреннего уголка глаза и до половины верхнего века.

– В шоу-бизнесе нет денег?

– Деньги есть у продюсеров. Сегодня есть, а завтра нет, а послезавтра опять есть. Сплошная суходрочка. И вокруг не мужики, а гомики. Суженого в тусовке не найдешь.

– А для кого ты тогда так здорово научилась краситься? – наивно спросила Соня.

Маша не ответила, задорно подмигнула себе в зеркальце:

– Теперь бы принять ванну, и я снова – человек. Как говорила моя подруга Лариса: «Представляешь, мой муж сейчас мыл в ванной велосипед! Боюсь, сегодня лягу спать грязной!»

– Прими, горячую воду не отключили.

– Действительно. – Маша встала с продавленной койки и сладко потянулась. – Где-то здесь был кошелек. – Маша разыскала кошелек среди беспорядочно разбросанных косметических карандашей и губных помад. – Я смотаюсь за шампунем, где у вас рядом магазин?

– У метро.

Маша боялась, что Соня от чистого сердца предложит воспользоваться ее шампунем, и будет трудно объяснить, почему сие неудобно. Но Соня не догадалась, она влюблено-восторженно таращилась на Марию и, кажется, совершенно потеряла способность мыслить самостоятельно.

– Где-то здесь еще были ключи. – Маша нашла ключи и покинула квартиру.

Соня вернулась к косметическим наворотам, стала подолгу разглядывать каждый предмет, шевеля губами, чтобы крепче запомнить экзотически звучащие названия: “Max Azria”, “VERGE”, “Jeremy Scott”… От этого занятия ее оторвал дверной звонок. Точнее, три коротких подряд – так обозначал свое появление Юрий Витальевич.

– Что это с тобой? – удивленно воззрился майор на косметически безупречное девичье лицо. – Маскировка? – нервно и неудачно пошутил Кудрявцев и мимо Сони прошел в комнату. – Ну и жара, на улице с меня семь потов согнало.

– Прими ванну, – отрешенно посоветовала Соня, и, спохватившись, что обратилась на «ты», поправилась: – Дядя Юра, примите ванну.

– Мне надо с тобой серьезно поговорить. – Юрий Витальевич устроился на стуле, но усидеть не смог и нервно заходил по комнате.

– Я оказался на крючке у Службы внутреннего надзора. Представляешь, еду по своим делам и вдруг замечаю хвост. Хорошо, что я три года назад в ведомственном летнем лагере на День Родителя появился. Так, по правилам мы этих «внутренних» ребят в лицо не должны знать, но на Дне Родителя я всех запомнил. Про запас. Вот когда пригодилось.

– Я не очень понимаю, дядя Юра, чем это грозит?

– Это значит, что против меня начата разработка уголовного дела. Не буду уж объяснять, каким образом и сколько мне это стоило, но я – все текущие дела по боку – проверил, откуда дым. Оказывается, против меня возбуждено дело в убийстве ТВОЕГО ОТЦА, Семена Моесеевича. Ты скажешь – бред? Я тоже понимаю, что это бред сивой кобылы. Но приметы убийц размыты, и мой московский враг решил воспользоваться ситуацией.

– Но ведь я – свидетель?

– Именно такой свидетель подлецу Горяинову и не нужен. Может быть, он видит тебя соучастницей, может, потребует психиатрическую экспертизу, постарается выставить тебя невменяемой. Но по сути ты ему не нужна, ему нужен я! Жирный карась, гордость Управления, оказавшийся «оборотнем».

– Насколько я понимаю, это еще надо доказать?

– Скорее всего, обломается он что-нибудь доказывать. Хотя, в нашей системе хватит и такого пятна, чтоб турнуть меня под зад коленом, а комиссию наградить за бдительность. Дело в другом – против меня начата разработка, а значит, я под микроскопом. Слежка, прослушка, – Юрий Витальевич сорвал с шеи и швырнул в угол сиреневый шнурок с мобилой, приборчик предсмертно крякнул о паркет, – опрос знакомых… Очень не вовремя.

– Значит, нам лучше больше не встречаться?

– И не в этом дело, Сонечка, все гораздо круче. Ведь я знаю настоящую причину смерти твоего отца. Ведь он не только моим стукачом был, мы с ним на пару дела прокручивали. – Майор сунул в зубы сигариллу.

– Я подозревала, – бесцветно сообщила Соня.

– Было бы нелепо не догадываться. Это была разработанная нами вдвоем операция, мы с твоим отцом год назад решили добраться до золота Акелы, только все пошло наперекосяк. В секту несли всякое, не только золотишко, которое Акела прижимисто не выпускал из рук. Приносили и фарфор, и иконы, все это сбывалось через антикварные магазины. И, чтобы там не обманули, Акела пригласил за скромную мзду консультанта – твоего батюшку. Это была непоправимая ошибка Акелы, поскольку Семен Моисеевич смекнул, что через его руки проходит лишь ручеек от полноводной реки, просчитал объемы оседающего в Храме золота, и под ногтями от жадности завелись загребущие гоблины.

Соня слушала с каменным лицом, только пальцы теребили пуговицу халата.

– Сам бы твой папа не справился, и позвал меня. Я по своим каналам проведал, что ближайший помощник руководителя Храма Голубя метит на место своего шефа, и потихоньку загодя начал копить убойный компромат на этого клоуна. Затем нам был нужен реальный отморозок. Я надыбал контакт с недавно освободившимся Пиночетом и перебросил концы твоему папе. Семен Моесеевич предложил Пиночету необременительную и щедро оплачиваемую работу – где долги выбить, где богатую хату бомбануть, за сбыт краденого отвечал опять же твой папа. Так он приручал Пиночета. Между делом твой папа дал Пиночету наколку на большой Акеловский куш, расчет прост – к кому отморозок потащит сбывать хапнутые бирюльки, как не к Семену Моесеевичу, а на квартире окажусь я с табельным оружием; Пиночет в розыске, и его смерть легла бы в пределы допустимой самообороны. Чтобы ускорить процесс, мы зажгли у Пиночета под ногами землю – распустили нехороший слушок, по которому Пиночет оказался кругом виновен перед очень серьезными людьми. Теперь он был просто обязан вломиться к Акеле с обрезом и выпытать, где зарыто золото. Если бы отморозок перестарался, золото нам бы добровольно в плату за молчание пожертвовал помощник не выдержавшего пыток Акелы. Но Пиночет начал свою игру. – Майор жадно дохлебал из горлышка остававшееся в бутылке молоко. – Вот так, девочка моя, обстоят дела на самом деле.

– И что дальше? – прошептали побелевшие губы Сони.

– Я не виновен в гибели твоего отца, он сам знал, что затевает опасную игру! Теперь же его доля по наследству переходит к тебе.

– Эту долю еще следует взять! – отведя глаза к окну, визгливо произнесла Соня.

– Пожалуйста, без истерик. Где золото, из живых знает только наш Сергей Ожогов. И он явится ко мне вот за этим!!! – Майор торжественно положил на стол рядом с пустой бутылкой оловянный крестик. – Правда, привести ко мне Пепла сможешь только ты. Я – под микроскопом. Чтобы оборвать концы, мне пришлось лечь на дно. У меня есть старая и кое-чем мне обязанная приятельница, врач-онколог. Она диагностировала у меня рак предстательной железы в неизлечимой стадии, и в свидетельских показаниях покажет, что не смогла отговорить меня от обращения к знахарям. Для всего Управления сейчас я мечусь по адресам шарлатанов с последней страницы «Экстра-Балта». У двух я для близиру побывал с утра, а далее оторвался от хвоста. Как выйти на Пепла, чтобы ты его привела на эту квартиру, нам с тобой нужно очень серьезно подумать.

– Мне сюда уже звонили по телефону, якобы не туда попали, – промямлила заламывающая руки Соня.

– Это нормально, это мои люди звонили, – отмахнулся майор. – Не о том рассуждаешь. Давай вспомним, что ты такого знаешь о Сергее Ожогове, чего нет в досье?

– Дядя Юра, не обижайтесь, пожалуйста, но примите сначала ванну.

– Черт... – Майор принюхался к своим подмышкам. – Извини. Нервы есть у всех. – Нашел в шкафу брюки прежнего жильца. – Надеюсь, влезу как-нибудь, – и вышел из комнаты.

– Там нет защелки, задвиньте на свернутую бумажку, – думая о чем-то другом, аукнула в спину Кудрявцева Соня.

Прислушиваясь к журчанию воды из крана, Соня неторопливо сходила на кухню, взяла веник и совок, затем подмела пластиковые крошки почившего мобильника.

– Мир антикваров – замкнутый мир, герметичный, – доносился сквозь плеск воды возбужденный голос из ванной. На майора напал нервный говорун, ему уже пофиг было о чем вещать. – Аукционы проводятся для дилеров-перекупщиков. Какие уж тут страсти, надо рассчитать свою маржу, и по домам... У коллекционеров старой закалки денег нет, сейчас на рынке в спросе помпезное барахло «чтоб смотрелось богато»...

Сиреневый шнурок змейкой обвил молочную бутылку в мусорном ведре. Решившись, Соня сняла халатик, сбросила трусики и бюстгальтер, посмотрела в зеркало с внутренней стороны дверцы шкафа и осталась довольна. Надела халатик на голое тело и застегнулась наглухо. Из шкафа же, с верхней полки, взяла электрическую бритву «UES-120» с крученным гармошкой черным шнуром.

Дверь ванной она открыла без стука. Устроившийся по бедра в воде Юрий Витальевич пытался мочалкой потереть спину.

– Ты чего, опять? – испуганно и стыдливо Кудрявцев закрыл мочалкой причинное место.

– Дядя Юра, я вам бритву принесла. – Соня смотрела мимо. Равнодушно воткнула вилку в розетку, а затем вдруг решительно рванула полы халата. Пуговицы поотскакивали блохами. Розовые соски затрепетали перед носом открывшего рот от изумления майора.

И тут включенная электробритва бомбочкой плюхнулась в воду. Сначала вспыхнуло, и в свете бледно-голубой вспышки голый майор неестественно дернул головой и гулко стукнулся затылком о ванную. Затем погас электрический свет – пробки не выдержали.

– Дядя Юра, вы живы?! – испуганно спросила Соня.

Молчание. Но молчания дочери антиквара было мало. В абсолютной темноте она склонилась над ванной, нащупала лицо Кудрявцева и затолкнула поглубже под воду. Пузырей не было, но дочь антиквара для надежности не отпускала голову мертвеца минуты три.

Когда ее сердце перестало бешено колотиться и затикало в привычном режиме, Соня на ощупь закрыла кран ванной, открыла кран умывальника и вымыла с мылом руки, на ощупь нашла сушащееся на змеевике батареи полотенце, вытерла руки и полотенцем же насухо протерла выуженную за шнур бритву. Запахнув халат, вернулась в комнату.

Запасной халат с целыми пуговицами висел в шкафу, Соня опять натянула исподнее, переоделась и стала ждать возвращения гостьи.

* * *

Пепел открыл глаза. Увидел собственные ноги в испачканных креозотом брюках и грязный металлический пол. И что-то не то творится с руками… Пепел пошевелился, желудок содрогнулся от спазмов, волна тошноты окатила рот горькой отрыжкой. Сергей отхаркнул густой слюной, которая безвольно сползла с губы на подбородок. Что же это происходит? Пепел двинул головой – в затылке петардой разорвалась боль. Боль окунула сознание в полузабытье.

В этом полуобморочном состоянии, в этом мираже сознания вдруг ясно выстроилась цепь. Цепь из воспоминаний, замелькавших, как картинки в комиксах, заканчивалась на электрической казни бычка…

Сергей заставил себя открыть глаза и осторожно повернуть голову. Превозмогая головокружение, тошноту и кинжальные сполохи в затылке.

Он в вагоне. Да еще в каком вагоне! Ну, это ладно. Хуже другое – его руки обмотаны у запястий проволокой и привязаны к поручню.

Пепел приподнялся насколько смог. Вокруг – задворки депо, в большом количестве ручные стрелки и переезды, дорога, спускающаяся к путям, угол какого-то цеха. За дорогой – холмик, как могильный, вместо креста – сооружение из шпал. Ну да, тупик, в который зарываются рельсы одного из путей.

А вагон, в котором лежит Сергей, вполне годится для съемок фильмов про железнодорожный апокалипсис. Поручни на боковинах сидений – одно из немногого, что уцелело помимо самой вагонной коробки. Еще разве ящики под сиденьями, торчащие и свисающие железные культи поручней, да всякая мелочь на полу: гнутые болты, винты, шайбы и гайки. Ржавчина на всем. На месте одной из дверей – дыра от пола до потолка, с обугленными и словно разорванными краями. Ну и, наконец, на полу у самых ног валяется пустой водочный «малек».

С вагонной судьбой ясно – списали по старости, загнали на глухие деповские пути. Где его «раздели» работяги: кое-что хозяйственно прибрали для дач, кое-что – на запчасти. Но почему эта рухлядь сейчас движется?!

Нет, как болит голова! Затылок пульсирует, будто туда вселилась тварь из фильма «Чужие-2». Тело не слушается... В глазах все вертится и гаснет... И жжение в желудке, тошнота и металлический привкус во рту.

В вагон с грохотом, сотрясся пол, влетела железная вага, следом за ней ловко вскарабкался вензелевец.

– Поехали! Слышь, ты, сука подлая! – с каким-то неестественным восторгом прокричал вояка. В его глазах кубиками льда в стакане перекатывался сумасшедший блеск.

И как-то враз у Пепла состыковались и срослись детали происходящего.

Как этому придурку удалось сдвинуть вагон с места – не ребус. Вытаскиваешь из-под колес «башмаки», снимаешь вагон с ручного тормоза. Засовываешь лом или вагу между колесом и рельсом, упираешь его конец в шпалу, работаешь им как рычагом. Иногда достаточно одного толчка ломом, потом чуть потолкаешь руками и, если путь имеет наклон в сторону толчка, вагон покатится как миленький. Если наклон постоянный – вагон начнет разгоняться без посторонней помощи, а, набрав скорость... ну, понятно. Главное, правильно перевести стрелки, выстроив желаемый маршрут.

Но зачем ему эта возня?! Что за идиотизм?!

– Пригодится, вдруг застрянем, – пояснил Аника-воин, запихивая вагу в ящик сидения. – Я тебе с твоим другом придумал красивую смерть.

– Если я умру, никто не узнает, где спрятано золото Акелы.

– А мне с прибором на все золото, ты Ашота Еще Парочку гробанул, лепшего корефана. Я – не Принцип, если ответку не зашлю, за одного Еще Парочку двоих не раскрошу.

Боец с выразительной кликухой Принцип показал рукой куда-то Пеплу за спину. Сергей оглянулся... чуть не потеряв сознание от резкого движения головой.

Из раскуроченнного (не иначе – кувалдами) ящика, с которого было снято сиденье, выглядывала рука, перехваченная в запястье браслетом из дутого золота. Рокки. Выходит, Рокки жив? Тогда почему этот придурок его не связал? Впрочем, какая сейчас разница…

– А Вензель?

– Старик узнает в деталях, что ты на вагоне сматывался, да перестарался.

А вагон очень медленно, но катился. Пепел видел, как перемещается цех, как выплывает из-за угла скрытый ранее бульдозер, как ближе становится башенный кран. Размахивая руками, куда-то бегут люди в оранжевых жилетках. И, конечно, Сергей слышал колесный перестук и слышал, что ритм учащается.

Оставалась надежда на стрелки, их до ворот вроде бы две. Если вагон не наберет скорость до въезда на них, может, и станет. Пока этот хмырь вылезает, толкает... Задержка, какая-никакая... Шанс.

– Теперь нам никто не помешает. – Принцип перебрался в начало вагона. И встал впередсмотрящим в торцевом проеме.

«Ну, хватит страдать и валяться бревном! – заводил себя Пепел. – Пора заканчивать этот дурдом в свою пользу. Первая задача – освободить руки».

Задача была не из легких, но не казалась невыполнимой. Поручень, к которому привязаны руки, держится на одном болте. Другие болты, видимо, пооткручивали хозяйственнные мужики, а этот или забыли, или он не поддался по причине заржавелости. Однако, как говорят чукчи, если хорошенько вдарить по стойке, к которой крепится поручень…

– Едем! Едем! – радостно завизжал Принцип.

Вагон мотыльнуло – ага, въехали на стрелку. Ну! Пеплу показалось – движение замедляется. Ну же... Сергей закрыл глаза. Остался один стук в ушах и отдача колесных перекатов. Фиг… Вагон набирал разгон.

Пепел чуть переместился, примерился, собрался.

– Ты не хочешь знать, куда едешь? – донесся веселый голос сбрендившего бандюка.

Становились все ближе распахнутые ворота и за ними путь, уложенный на бетонные шпалы. Полотно заметно забирало вниз, и вело оно… и без подсказок известно, куда вело. К подножию холма, на котором расположено депо, к пересечению железнодорожного пути с проспектом Стачек. Сейчас вагон находится на вершине холма. А дальше ведь под гору, только под гору.

– Может, хватит этой детской железной дороги. Пока не поздно. Еще успеем остановить. После ворот не получится. – Пепел постарался придать голосу успокаивающей мягкости.

– Все только начинается, – обернулся Принцип.

А вагон набирал и набирал ход. Вот он въехал, покачиваясь, на вторую и последнюю деповскую стрелку, от которой до ворот дюжина метров.

– А тебе самому жить вконец наскучило, что ли?

– Мне?! Еще чего! Я сойду на своей остановке. А вы поедете дальше. Ту-ту!

– А-а, тогда понятно.

Пепел отклонился назад, насколько позволила проволока; отклонился, наплевав на боль, раскаленными обручами обвившую запястья там, где тонкая сталь впивалась в кожу. Сейчас это ржавое корыто на колесах заденет створку ворот, потом не миновать ему поцелуя с брошенными рядом с рельсовой колеей цыганскими «жигулями». Грохоту и лязгу хватит. За грохотом и лязгом этот урод ничего не услышит, а оглядываться ему не интересно. Ему, гаденышу, нравится смотреть вперед, только вперед, и никуда, кроме вперед, в светлое будущее без Пепла.

Вагон вплыл в ворота. Поравнялись и остались позади разведенные створки, копейные острия воротных прутьев. После чего вагон ожидаемо врезался в «девятку», отбрасывая машину прочь со своего пути.

Врезал и Пепел. Каблуком по стойке, вложив в удар всю массу тела и всю свою злость. Поручень из крепежа не вылетел. Однако… однако не все так гнусно – болт до половины вылез из резьбы. Теперь еще разочек…

Они вырвались из владений метрополитена. Скорость возрастала с каждым метром. Они мчались между двумя гаражными кооперативами, разделенными рельсовым путем напополам. Справа тянулся глухой забор, слева на уходящем вниз склоне виднелись островерхие крыши гаражных сарайчиков, а среди них – вышка гаражной охраны. Крыши мелькали уже словно карты в руках опытного игрока.

– Ну, как? Здорово?! Я бы мог убить тебя и проще. Но проще любой дурак сможет. Пусть попробуют так! Ты попадешь в историю города. Сегодня все телевизионные программы будут говорить о тебе. Ух, сколько понаедет сюда репортеришек! Разве плохо? Да и мне приятно. – Принцип стоял, широко расставив ноги, вцепившись обеими руками в край пустого оконного проема. – Скоро будем прощаться. Вот проедем речку... Там, я вижу, травка. Мне будет не больно приземляться.

В дыры на месте дверей и окон с гудением врывался встречный поток воздуха. Выдуваемые из всех щелей грязь и пыль вихрились по вагону, шуршала бумага в ящиках, секла лицо мелкая дробь песка. Убыстряющийся стук колес перешел в гулкий металлический перезвон. Ветер теперь вломился в вагон со всех сторон. Они выскочили на мост.

Пепел увидел заблестевшую внизу, метрах в пятидесяти, ленту реки. Чудо-речка Красненькая, не замерзающая и в тридцатиградусные морозы. Чудо-речка, в которой меньше всего собственно воды.

Они проносились по мосту, вагон раскачивало и подкидывало на жестком путевом основании. Того и гляди, перекинет через мостовые перила.

– Какая скорость! Вот это жизнь! Надо наполнять жизнь событиями! – надрывался Принцип. Ему теперь приходилось сильно напрягать связки, перекрикивая возрастающий шум. – Жаль уходить! Но пора! Не скучайте без меня!

– Без тебя, дружок, не получится, – пробормотал Пепел.

И еще раз вмазал по стойке. Боль пронзила запястья, в которые глубоко впилась грязная стальная проволока.

Но поручень-то, а! Поручень вылетел из крепежа!

– Ах ты-ы!!! – это Принцип заметил, что пленник отцепил себя от поручня.

Принцип метнулся к ближайшему ящику и выхватил из него костыльный молоток. Вытер руки о штаны, обхватил черенок обеими руками. И пошел на Пепла, ступая, как моряк, враскачку, на широко разведенных ногах.

Сергей попытался освободиться от проволоки на запястьях, перетерев ее о зазубрины вагонного металла. Ему удалось разорвать несколько проволочин… Но большего Сергей Ожогов не успел. На него с истошным воплем бросился Принцип, замахиваясь молотком.

Пепел ушел от удара кувырком назад.

Тонкое било костыльного молотка вошло в ржавое вагонное днище там, где мигом ранее находился Сергей. Принцип выдрал свое оружие, собираясь снова пустить его в дело.

Но – потратил на это время.

Парочку мгновений, за которые Сергей успел вскочить на ноги. И тут же вмазал вензелевцу ногой в живот. Тот повалился на спину, выронив молоток.

Вагон уже проехал мост. Справа выросли коробки жилых домов. Уже виден шатер цирка-шапито и часть скверика перед ним. Вагон несло по склону. Слева открылся вид на лесистый холм, опоясанный забором. Там и сям среди деревьев отсвечивал металл, блестела позолота. Красное кладбище. Очень кстати.

Лежачего не бить – закон правильный. Но есть такие лежачие, что... И Пепел врезал ногой лежачему в пах, заставив того застонать и скорчиться. Да и сам Пепел полетел на пол – это вагон подпрыгнул на рельсовом стыке.

Упал, больно ударился плечом о край сиденья и почувствовал под спиной какой-то прут. И тут последние проволочины лопнули – руки Сергея оказались крепче. Нет, не прут. Вага, которую Принцип забросил в вагон.

– Ну-ка иди сюда, машинист шелудивый, – ласково позвал Пепел, направляясь с вагой к Принципу.

Вензелевец, какие бы у него тараканы ни бегали в голове, сообразил, что партия проиграна. Он метнулся к дверному проему, давно и навсегда освобожденному хозяйственными работягами от дверей, бросил через плечо взгляд на преследующего его Пепла, посмотрел вниз, на бешено несущуюся землю – ишь ты! – перекрестился и прыгнул.

Ему здорово не повезло. Принцип врезался в дерево, тело сложилось, как тряпичное, и мешком упало вниз.

– Он слишком любил быструю езду. – Пепел отбросил ненужную вагу.

Вагон уже вынесло к подножию холма, он скользил теперь вдоль пустынной улицы. А слева продолжалось кладбище. Совсем скоро переезд. И куда деваться на такой скорости!?

Пепел, забравшись ногами в пустой ящик сиденья, высунулся в глазницу окна. Так, а это что у нас? Справа по ходу Пепел разглядел огромную кучу черной свежей земли. Один из курганов, которые насыпают самосвалы городских озеленителей и которые – если озеленители чуть промедлят с разбрасыванием – растаскивают садоводы и любители комнатных растений.

Пепел на четвереньках – трясет, как на гладильной доске, не встать – добрался до Рокки. Вытащил того из ящика и поволок к дверному проему. Щупать пульс, прикладывать ухо к груди – жив? не жив? – все потом.

Вагон тряхнуло и бросило в сторону. Пепел завалился на пол. Стрелочная крестовина, так твою, догадался он. Стрелка перед проспектом Стачек. Несколько десятков метров – и брус, перекрывающий дорогу. Сколько раз пролетал он в машинах через этот переезд. Вот не думал не гадал, что придется заезжать на переезд под другим углом и с другими чувствами.

Сергей встал на колени, дотянулся до края сиденья, подтянул себя и Рокки. Перехватился и встал. В глаза попала дорожная лента, идущая вверх, и на ней бесконечный поток машин. Пепел вжал себя в угол между боковиной сиденья и стеной вагона. Напряг руки и ноги. Земляной курган приближался.

Все решит один миг. Правильно выбранный. Если мигом раньше, так же как и мигом позже, то… В общем, “не хочется думать о смерти, поверьте...”

Пепел поднял Рокки, обхватил его, прижал к себе. Тот застонал. Или всего лишь показалось? Ладно, даст бог, разберемся. Пора. Сергей оттолкнулся…

В лицо ударила тугая воздушная струя. Замелькало и зарябило в глазах. А дальше… Удар животом... как с вышки об воду...

Тело ушло в податливые комья земли, зарылось в них, земля заскрипела на зубах. Неужели удалось?!

Отплевываясь, Сергей выбрался из кучи. Рокки лежал рядом. Пепел приподнял его, потряс. И тот – на сей раз никаких сомнений – застонал. Сергей повернул голову в сторону переезда.

Многотонная разогнавшаяся махина сшибла металлический шлагбаум, перегораживавший путь на переезд, вырвала его из всех гнезд и креплений. И эти тонны железа вылетели на проспект Стачек. Колеса загрохотали по стальному желобу переезда.

Вагон, лишь чуть-чуть погасивший скорость столкновением с брусом, задел зад темной иномарки, ту закрутило и швырнуло на встречную полосу, где боком развернуло под налетевшую «оку». Освещенный «лоб» икаруса", вопли гудков, режущий скрежет тормозов, истошный человеческий крик. «ЗИЛ» с военными номерами на досках заднего борта в порыве уйти из опасной зоны кинулся на пешеходную дорожку, проскочил ее, избегая столкновения с деревом, вылетел на пути и напоролся на стрелочный переводной механизм. И стал заваливаться набок. А вагон, оживший волей идиота из бригады Вензеля, так долго набиравший на пологом спуске пробивную мощь, влепил свое бесполезное ржавое железо в троллейбусный бок. Продавливая его.

Внутри троллейбуса метались силуэты пассажиров. Сверху сыпались фейерверки искр. Кровь брызнула на стекла, будто сок из сжатого рукой помидора. А еще через секунду эти стекла разлетелись мелкой крошкой. Вагон протащил троллейбус до следующего бруса, перекрывающего пути с другой стороны. Там два смятых куска железа, вагон и троллейбус, замерли.

Пепел увидел, как из вагона вылетела, вертясь, будто городошная бита, вага. Увидел, как закрывает голову руками и нагибается к рулю водитель «Икаруса», как падают на пол пассажиры, как разлетается боковое стекло у первых кресел и вага, врываясь в салон, крушит спинки сидений.

С той стороны, где завалился набок грузовик, ударил в небо столб огня.

Пепел ничем не мог помочь пострадавшим людям, но он мог помочь Рокки и себе. Доллары в кармане были. Машина… Да вон хотя бы выползшая на обочину неновая «волга», водитель вышел и глазеет, открыв рот. За сто баксов он не только забудет о зрелище, но и нарушит все дорожные правила, лишь бы побыстрее доставить клиента к указанному месту.

Глава 12. Должок

…Незаконное проникновение в жилище, совершенное против воли проживающего в нем лица, – наказывается штрафом в размере от пятидесяти до ста минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного месяца, либо обязательными работами на срок от ста двадцати до ста восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок до одного года, либо арестом на срок до трех месяцев… (Статья 139 УК РФ)

Соня ждала недолго. Через каких-то десять минут в дверь позвонили. Уже отодвинув защелку, Соня вдруг вспомнила, что у Маши есть свои ключи.

– Ты?

– Ты? – Дочь антиквара еле узнала Сергея в истерзанном костюме.

– Ну, надо же, как тесен Питер. – Пепел в секунду просчитал, откуда на квартире оказалась Соня, и не нашел в этом для себя ничего опасного. – У тебя есть что пожрать в холодильнике? – свойски направился он на кухню.

– Погоди с пожрать, нам нужно очень серьезно поговорить, я тебя здесь уже неделю дожидаюсь!

– Сонечка, если ждала неделю, подождешь еще чуток, не могу, пузо к позвоночнику прилипло. Кстати, у тебя есть йод, зеленка, марля? – Сергей дернул дверь ванной, но ничего во мраке не разглядел. Щелкнул выключателем. Безнадежно. – Пробки полетели? А ты, Сонечка, как была белоручка, так белоручкой и осталась. Правильно Пиночет тебя тургеневской барышней называл. Это я не в обиду. Ты ведь знаешь, что твой отец мне помог, и я за тебя горло любому перегрызу.

– А убийце моего отца руку пожимал!

Сергей стал очень серьезен.

– Не будь дурой, как я тебя из его лап иначе выцарапать мог? Впрочем, не верь, не бойся, не проси. Мне сейчас во избежание столбняка, как учит медицина, травмы и ссадины обработать надо. Потом восстановить калории. Все разговоры, споры, обиды – после. Маша здесь появлялась? – Пепел опять потянулся к дверной ручке ванной. На самом деле все его неумное балагурство затевалось только для того, чтобы не выдать, насколько Сергея волнует последний вопрос. То, что Маши в квартире не обнаружилось, мягко говоря, грозило твердыми последствиями. Сбежала, не выдержав напряга? Перехватили запасные игроки? Или Соня кому-то сдала, на чьей стороне теперь Соня? Ведь за неделю многое могло измениться? Вербовать себе агентов Вензель умеет не хуже НКВД.

Соня загородила собой дверь ванной и положила руки на плечи Сергею:

– Сереженька, милый…

Сергей взял девичьи руки за запястья и убрал:

– Ладно, вижу, тебе есть, что следует мне безотлагательно сообщить. Валяй.

– Ты ничем не обязан моему отцу, поскольку он приютил тебя не бескорыстно, – хрипло начала девушка.

– Уже интересно, валяй дальше, только пробки я все равно вкручу. – Пепел нашел щиток.

– А за полчаса до тебя сюда явился милицейский майор, на которого мой папа ишачил.

– Понимаю, – потихоньку суровел лицом Пепел. – Дайте мне тридцать серебряников, и я переверну Землю.

– Милиционер хотел, чтобы и я на него работала. Он хотел, чтобы я привела тебя к нему.

– А я бы, значит, побежал на встречу вприпрыжку за милые веники?

– У него был оловянный крестик, который ты ищешь.

Паузу, пока переваривает новость, Сергей скрасил ковырянием в электрическом хозяйстве. В ванной вспыхнул яичный свет и пробился в узенькую щелочку. Соня экономно щелкнула выключателем, щель потемнела.

– Дальше?

– Дальше я его соблазнила и убила.

Еще одна минутная пауза.

– Где труп?

– В ванной.

– Это не отменяет первую помощь при травмах и ссадинах. – Пепел решительно отодвинул Соню с дороги, включил свет и вошел. – Где у тебя вата, зеленка, перекись водорода?.. – За дверью струя воды ударила в умывальник. – А бритву я тебе никогда не прощу! Может, у тебя хотя бы лейкопластырь найдется? Молчишь? На нет и суда нет. Ага, а вот и мои брюки…

Устав слушать такое издевательство, Соня удалилась в комнату.

Умытый Сергей, вернувшись в комнату, первым делом врубил магнитолу.

Улетели белые метели,

Почему же мне ночью не до сна?

Мы с тобой знакомы две недели,

Что же ты со мной делаешь, весна?

– Тьфу, какой сироп, на «Евровидении» таких леденцов объелся. – Сергей завращал ручку настройки. – Чему еще дурному учил тебя покойный мент? – вернулся он к щепетильной теме под музыкальную окрошку.

Весь район сегодня не спит, весь район на танцы спешит…

…Не прощает, не отпускает ветреная печаль.

В солнечный день не…

Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко...

– А вот это в жилу. Ностальжи…

Ты живешь там, где, грех мой не простив,

Золотой цыганский крест упал с груди.

– Он охотится за золотом Акелы. Давай уйдем с этой квартиры. Если пришел один милиционер, значит, придут и другие.

На траву на сырую опустись,

Крест найди и глаза от него не отводи.

На траву на сырую опустись,

Крест найди и глаза от него не отводи.

– Давайте уйдем, – заявила с порога Маша. Как она открыла дверь и приблизилась к комнате, заглушила музыка. – Только я сначала приму ванну. Что за гадость вы слушаете! – Маша, демонстрируя, кто с ее точки зрения тут главный, вырубила магнитолу.

– Соня, это Маша, Маша, это Соня, – галантно представил Пепел дам.

– Мы знакомы, – улыбнулась Мария.

Пепел пытливо покосился на Соню, но промолчал.

– Я не претендую на долю в золоте Акелы, – оправдываясь, выставила вертикально перед собой ладошки дочь антиквара.

– Акела ничего не говорил про золото, он говорил про три миллиона долларов, – практично поправила Маша. – Ладно, это займет пятнадцать минут, – Маша тряхнула флаконом шампуня «Цикл Виталь», – и смываемся, извините за глупый каламбур.

– Не… – растерянно начала Соня.

– Пусть, – зевнул Сергей.

Когда из ванной раздался истошный визг, Пепел велел Соне:

– Успокой Машу, потом ваша задача вытащить жмура из водоема и завернуть... хоть в это покрывало, чтоб босые пятки наружу не торчали.

– Ты нам не поможешь?

– Это тренировка по закалке нервов. В том, что нам еще предстоит, мне нужны соратницы с титановыми нервами. А я пока смотаюсь к Ледовому дворцу. Все это время мой ржавый железный конь там пасся. Надо же какой-нибудь багажник, чтобы труп с доставшейся тебе в наследство хаты вывезти.

* * *

«Макаров» безвременно всех покинувшего и закопанного под Мгой майора Кудрявцева Сергей оставил в “жигуленке”, чтоб не сдавать на фэйс-контроле банка «СевЗапЯк-альянс», мало ли, какому чересчур радивому ресепшену захочется пробить номер ствола по базе. Внутри банк выглядел, грубо говоря, шикарно. Зеленый камень и фальшивое золото.

Цокот девичьих каблучков, попирающих желто-розовый мрамор, напоминал ритм реп-речевки; чуть приотставший Пепел меньше вертел головой на дизайнерское великолепие, зато успешно считывал выглядящие бедными родственниками натыканные по углам на уровне коленок датчики систем безопасности. «А по ночам мне снится конь, – то и дело машинально всплывало в голове при виде очередной прилипшей к стенке коробочки. – Косит лиловым глазом...» При этом Сергей умудрялся ступать абсолютно бесшумно, с пятки на носок, на всю ступню. Привычка.

Со спины (да и в фас) обе дамы Пепла выглядели крайне соблазнительно и, прекрасно сознавая силу чар, источали бризантную смесь ухоженности, уверенности и сексапильности. Вот что делают с нашими женщинами открытые спины и глубокие декольте одолженных на полчасика («Для сериала, дорогой, в титрах объявим благодарность») в бутике вечерних платьев, неазиатская косметика и озвученный в телефонных трепах искушенными подругами по продюсерскому центру Курс молодого бойца-парикмахера.

Попадавшиеся по пути дельцы и клерки застывали баобабами. Лысины от пота начинали сверкать, усы по-кошачьи ежились, губищи раскатывались, глаза пучились. С таким прикрытием-отвлечением Сергей легко взял бы здешнюю кассу, но цель ставилась другая.

– Как говорила моя подруга Марина: «Там будет один человек, ну, те двое, один из трех». – Флагманом на полкорпуса опережающая Соню Маша показала направление.

Предупредительный нервно хрустящий пальцами и одергивающий белоснежные манжеты клерк тут же возник сбоку от флагмана, будто невытраленная шипастая мина.

– Добрый день, что клиентам будет угодно? – Паренек оказался вышколен лучше, чем халдей в «Невском Паласе». Все фибры его души нацелились на визитеров, чутко снимаяэмоциональный настрой. Клиенты – народ веселый, и мы будем веселы. У клиентов засады, и мы будем душиться крокодиловыми слезами.

Клиенты оказались подчеркнуто деловиты и серьезны.

– Будьте любезны проводить нас к индивидуальным сейфам. Анонимное хранилище.

Пластиковая карточка сопровождающего скользнула в соответствующий паз. Электронно-задумчиво заурчала и отползла вбок решетка с прутами толщиной в бамбук; запирающий брюхом проход охранник отступил в сторону и за спиной Пепла тоже утер обильный пот.

Играя телаша, Пепел, прежде чем пропустить вперед дам, с насупленными бровями осмотрел кабину лифта. Опять малахитовая зелень и сусальное золото. Пока лифт сползал вниз, клерк украдкой копался глазами в Машином декольте. За это, выходя, будто нечаянно Сергей наступил ему на ногу и угробил антрацитовый блеск надраенного туфля. Клерк предостережение понял правильно.

– У нас стопроцентная конфиденциальность, – заучено залепетал парень на нижнем уровне.

Опять отползающие решетки и проворачивающиеся турникеты, от скуки зубрящие инструкции охранники и подмигивающие датчики.

Наконец троица с провожающим оказалась будто внутри улья. Все стены небольшого, но высокого помещения в горизонтальных ячейках. Почти что камера хранения на вокзале, только ячейки гораздо меньше, да нет вокзальной зашарпанности, спасает малахит и сусальный блеск.

– «СевЗапЯк-альянс», ячейка номер пятьсот шестьдесят семь, восемьдесят два, двадцать четыре. – Это была ее часть тайны. Маша сунула в зубы сигарету.

– Прошу прощения, здесь не курят.

– А я прикуривать не собираюсь, – обожгла Мария клерка презрением.

– Виноват, вот ваш индивидуальный бокс.

– Сам ты – «бокс», так и будешь через плечи заглядывать? – отомстила за Машино декольте и Соня.

– Виноват, у нас полная конфиденциальность. – Парень смущался, но гнул свою линию, – Прежде, чем вас оставлю, должен напомнить, что при трижды неправильно набранном коде автоматически срабатывает сигнализация.

– Ты еще здесь? – куражилась Соня. – Брысь отсюда.

– У нас полная безопасность вложений, – не смог не договорить клерк и проворно испарился.

Сергей выступил вперед, еще раз огляделся; ему казалось, что со всех углов в него целятся скрытые микрофоны и кинокамеры. Но, с другой стороны, он знал, что администрация на это никогда не решится, слишком много низовых сотрудников пришлось бы посвящать в тайну, а у тех длинные языки.

Их ящик располагался на уровне пояса. Чуть нагнувшись. Сергей набрал некогда вытатуированные в памяти в кабинете Ледового дворца цифры «113-41-12». Это была его часть тайны.

Ничего страшного не произошло, только сквозь броню послышался механический щелчок. За для этого предназначающуюся ручку Сергей Ожогов вытащил железный ящик из ячейки и открыл без сопротивления. Внутри в отдельном кармашке лежали официального вида бумаги и, неаккуратной насыпью, соблазнительно пухлые, как поросята, пачки долларов.

Маша кинулась от избытка чувств обнимать Соню. Жертва безуспешно пыталась высвободиться из объятий.

Сергей музыкально провел пальцами по шершавым рисункам:

– Настоящие.

– Сейчас мы мчимся в одно знакомое турагентство, там нам скоренько ляпают визы. Через два дня мы в Салониках. И на пляже откупорим шампанское, как говорил мой знакомый Влад: «За внутренний интернационализм!»

– Я не претендую на долю этих денег и никуда не поеду. – Соня отступила в угол, будто готовясь к отражению атаки. – Только, прежде чем смываться в Грецию, я бы обратила ваше внимание на бумаги в кармашке.

– Ну? – Мария деловито обеими руками пуляла зеленые параллепипеды в отзывающееся приторным шуршанием нутро полиэтиленового пакета «Телевизоры „Радуга“ – поддержим отечественного производителя».

– Этот сизый документ – закладная.

– Самая умная? – задорно улыбнулась Маша. Если бы не стеснялась, она бы сейчас запела припев из главного хита «Аббы».

– Я не искала жалких три миллиона долларов. И доля в этой кучке меня, как я уже говорила, не интересует. – Соня развернула бумаги и вытянула в руке перед собой на манер площадного глашатая. – Меня интересовала доля в золоте Акелы, которое он отдал под залог, чтобы получить эти задрипанные центы, и которое реально стоит в десять раз больше.

При воспоминании о погибшем любовнике Мария нахмурилась:

– Сергей, тебе нужно в десять раз больше?

– Мне хватит ста тысяч на квартиру и машину. То, что у меня есть сейчас – не мое, а Сонино.

– Мне тоже этого хватит, пошли отсюда, Сережа.

– Стойте!!! – Дочь антиквара преградила дорогу декольтированной грудью. – Я признаюсь! Золото Акелы стоит гораздо больше, чем тридцать миллионов. – Соня сыпала словами быстро, будто боялась опоздать на поезд, руки ее то тянулись поправлять прическу, то делали какие-то гипнотизерские пассы. Но не собиралась же всерьез она загипнотизировать без восторга слушающих ее приятелей. – Среди прочего, там маска фараона, точь-в-точь, как в золотом фонде Эрмитажа. Откуда я это знаю, не важно, но в Эрмитаже – копия, а подлинник в закромах банка... – Соня заглянула в бумаги за подсказкой. – ...«Илимбанка». Это на Сотсби сто пятьдесят или двести миллионов долларов. Причем, вполне легальных, потому что Эрмитаж никогда о своих правах не заявит. Только не спрашивайте, почему я так уверена.

Пепел облизал пересохшие губы, утер пот, буквально с тем же растерянным видом, с каким десять минут тому утирались банкиры наверху; в помещении становилось жарко.

– И зачем мне рисковать собственными кишками ради этого бешено дорогого куска золота?

– Хотя бы ради моего покойного отца. Он ведь тебя приютил после тюрьмы. Ты – обязан!!!

Сергею захотелось влепить Соне пощечину, но он действительно имел долг перед покойным родителем.

– Акела взял в «Илимбанке» под золото кредит и спрятал в «СевЗапЯк-альянсе»? Я правильно поняла? Как говорил мой приятель Игорь: «Дважды высказанная шутка не смешнее в два раза».

– Это дело надо обмозговать, давайте, красавицы, – в машину.

Отъехав километр, Пепел набрал на мобильнике указанный в сизых бумагах номер:

– Добрый день, не правда ли, прекрасная погода?.. И вам того же. А беспокою я по пустячному поводу. Надумал оставленное у «СевЗапЯк-альянса» в залог по кредитному договору дробь четыреста двадцать один золотишко вернуть... И много процентов за пару недель натикало?.. Какой у вас жадный банк. Ладно, послезавтра появлюсь с процентами. Гуд бай.

Он некоторое время рулил молча, потом нехотя поделился услышанным с девушками:

– Это просто кровососы какие-то. Сто пятьдесят тысяч долларов процентами к завтра. Интересно, где я найду такие бабки?

– Ты же договорился на послезавтра! – вроде день отсрочки что-то решал, вспыхнула Соня.

– Это пусть они готовятся к послезавтра. А за золотом мы явимся раньше.

* * *

Несмотря на многие лета, лектор держался молодцом, он лихо рубил воздух дряблой ладонью (вторая рука привычно удерживала под мышкой заслуженный портфель), и от этого каждое его слово казалось исполненным глубинного смысла, и если что прозеваешь, пеняй на себя.

– …Нет продажи без клиента. Если вам крупно везет, вы можете вести себя пассивно и просто встречать клиентов, которые толпой валят к вам. Если такой поток клиентов отсутствует либо он недостаточен, то вам придется вести их поиск. С начала и до конца процесса поиска клиент проходит стадии «подозреваемого» (suspect), потенциального (prospect) и, наконец, «родного» (client). Любой расчет покажет, что для начала хорошо иметь большое количество «подозреваемых».

Несколько навыкате глаза лектора сверлили выглядывающие из-под лазурно-яркой юбки коленки симпатичной слушательницы в первом ряду, но каждому слушателю казалось, что лектор обращается только к нему.

– Мы иногда пытаемся рассказать клиенту все про нашу продукцию, забывая, что самое главное – увязать эти продукты с его потребностями. Выявить потребности клиента – это активный способ определить его замечания по цене. Научитесь эффективно задавать вопросы и внимательно слушать. Вспомните о том, что девять десятых времени вы готовитесь к продаже и только одну десятую времени – продаете. Ваши знания о бизнесе, извиняюсь, состоянии клиента – это ключ к вашей добавленной стоимости. Клиент покупает не ваш продукт, а положительный опыт, который вы наработали на подобных ему клиентах.

Не чаще, чем через пять минут лектор прерывался, чтобы прополоскать горло «Аква минерале» из двухлитровой пластиковой бутылки и сплюнуть отработанную воду в вытоптанную траву. И каждые десять минут лектор тревожно поглядывал на небо, где со стороны Питера на Всеволожск наступали лохматые и дремучие тучи с крайне дурными намерениями.

– Если вы правильно провели предыдущие этапы, то, возможно, ваш клиент готов сразу заключить контракт. Но зачастую он не до конца уверен в правильности выбора и еще не готов это сделать. От вас требуется подкрепить ваши утверждения – предъявить доказательства. Если клиент долго думает и никак не может определиться, попробуйте вместе с ним выяснить, чего конкретно он боится. Обсудите совместно возможный сценарий: что будет, если он подпишет с вами контракт, как он будет пользоваться вашим продуктом, какие проблемы могут возникнуть и как вы намерены их решать.

Пожилые и молодые цыганки сидели перед лектором прямо на траве в три ряда. Два передних ряда слушали, чуть ли не с подобострастным вниманием; в последнем ряду, как обычно, находились и сачки. Вот одна молодуха тайком принялась играть с четками, вот вторая украдкой приготовила горсть семечек и начала их щелкать.

А на крыльце цыганского дома принимались экзамены. Худой, как жердь, черноусый цыган пытал мальцов и в случае неправильного ответа безжалостно драл за уши:

– Ну-ка, Тайсик, отвечай, за сколько времени поезд в метро проезжает Вторую линию?

– В Петербурге?

– Вот дурень, а где ж еще?

– За сорок три.

– А сколько там вагонов в каждом составе?

– Шесть!

– Во сколько открывается станция «Автово»?

– Пять, тридцать семь.

– Молодец, держи сигарету, заработал. А теперь Зося нам ответит, на сколько вокзалов и платформ можно попасть с Третьей линии?

– На две, дадо.

– А во сколько запирается «Пушкинская»?

– В пять, сорок пять!

– Дура, не открывается, а закрывается.

– Ночью.

– Дура, в двадцать семь минут первого. Будешь без ужина.

Вынеся под открытое небо табурет, Михай Бронко из-за забора не без ухмылки наблюдал за суетой на крыльце и вокруг дома напротив. За спиной отца появился Рокки.

– Куда собрался? – Отец узнал сына по шагам. После истории в депо тот приволакивал правую ногу.

– С парнями на речку. Можно, дадо?

– Гуляй, сынок, отдыхай, пока молодой.

– А что это у дядьки Важика за праздник?

– А это я, сынок, с твоим дядькой поспорил, что крепче: наука или кнут? Он лектора пригласил, да шпану зубрить цифры заставил. А я завтра всех наших от души пороть буду.

– За что?

– Для порядку. А дальше посмотрим, моя или его семья на следующей неделе больше денег в Питере соберет.

– А на что забились?

– На что спорят ромалы? На коней – или он пойдет угонять коня, или я. В Бегуницах, это в Волосовском районе, на конеферме состоится большой праздник. Второй раз будут разыгрывать Кубок губернатора Ленинградской области по конному спорту. Вот мы на призера и заложились.

– Не стар, дадо, на такие дела ходить?

– Щенок, – беззлобно отмахнулся отец.

Сын обошел табурет и нацелился на калитку.

– Это на речку пиджак от Версачи напялил?

– Это не Версачи, а Хьюго Босс.

– Стоило б тебя выдрать, чтоб не перечил отцу. Возьмешь завтра денег, купишь Версачи. А сегодня… Ладно, гуляй, знаю, что ты к Крутиеровой дочке клинья подбиваешь. Может, уже и сватов засылать пора?

– Да я на речку! – смутился младший.

Отец снова стал наблюдать, как в головы цыганок лектор втемяшивает психологические премудрости. «Если ты такой умный, почему зубы не золотые?» – пришла на ум прибаутка. А тучи уже разбрелись по всему небу, и небо стало серое, как степь.

Сын свернул за угол улицы.

И вот налетел ветер, швырнул в глаза и раскрытые от избытка потребляемой премудрости рты взметнувшуюся пыль. Юркнули в скирду воробьи. Тяжелые, будто сливы, капли воды глухо и сначала редко забарабанили по жести крыш, по платкам молодух, по лекторовому портфелю.

Вот с визгом клан дядьки Важика рассыпался, кто куда. Мальцы стайкой понеслись в сарай. Женщины – в дом. Лазурные, малиновые, рябые намокшие юбки прилипали к женским бедрам, но барона это уже не волновало. Пришла пора – они не снились.

Не сгибаясь под щелчками учащающихся капель, Михай Бронко прихватил табурет и побрел в дом. В сенях отряхнулся, будто искупавшийся пес, и первым делом включил оба светильника. Стоявшей на приступочке рядом с цинковым ведром чашкой зачерпнул колодезной воды, полчашки выпил, а половину выплеснул в распахнутую дверь, в колеблющуюся стену шуршащей, как деньги, воды.

– Меланика, почему у тебя дверь в дом распахнута?! – грозно крикнул Бронко в глубь дома. – Комары ночью загрызут!

Его за шумом дождя не расслышали. Так и оставив дверь открытой, Михай вошел в первую комнату. Оказывается, у него были гости. По другую сторону стола от равнодушно курящей старухи на венском стуле сидел Сергей Пепел.

Не показывая, что удивлен и даже испуган, барон включил люстру. Потом оба светильника на столе, очень Пеплу напоминающих бронзу из квартиры покойного антиквара.

– Спасибо, что спас сыну жизнь, – медленно начал Бронко. – Теперь в моем доме и в моем таборе всегда тебя будет ждать лучшая еда, лучшая постель и самое сладкое вино. – Чем больше слов говорил барон, тем ярче загорались его глаза, и распрямлялась спина.

Старуха отрешенно куталась в клубах табачного дыма. На столе пылилось несколько граненых стаканов, от которых воняло, будто они скверно вымыты после гоголя-моголя. А перед Пеплом на столе лежал «макаров», и Сергей задумчиво водил вокруг пистолета по скатерти пальцем. Прочитать, какие мысли сейчас бродят на душе у Пепла, Михаю не удавалось.

– Накроем такой стол, что в лучших ресторанах Петербурга гурманы повернутся в нашу сторону и захлебнутся собственной слюной. С твоего позволения, я хлопну в ладоши и кликну женщин и друзей. Женщины накроют стол, друзья запоют хвалебные песни. Будем праздновать твою победу на «джелем» и спасение сына!

– Не мельтеши, – устало и тихо приказал Сергей. Именно приказал. Встал, потянулся, не забыл подобрать ствол и пошел к Бронко вокруг стола. – Будем экономить свет, – сказал Сергей, оказавшись рядом, и носовым платком завязал Михаю глаза. При этом рукоятка пистолета пару раз коснулась цыганского затылка и один раз зацепила ухо – не умышленно, но у барона от этих прикосновений между лопатками заструился липкий пот.

Теперь, держа ориентирующегося только на слух Михая под ручку, Пепел подвел барона к столу и усадил на свободный венский стул.

– Но не только хорошее знали от тебя ромалы. – Не рискуя сорвать повязку, Михай положил руки перед собой. – Погибли ребята, погибла Вероника, последняя в роду. – Барону до зуда хотелось отодрать от спины прилипшую рубашку, но он предпочел не делать лишних движений. – И я помню, что ее брат давным-давно покинул этот свет с твоей помощью. За это ты мне должен рассказать все, что знаешь про золото Акелы. Ты обещал по телефону!

Человек, который изобрел раздавать в метрополитене вроде бы бесплатно авторучки, а следом записки «Я –глухонемой, продажа ручек, это единственный способ заработать на жизнь», Михай Бронко сейчас растерялся и поэтому попробовал наезжать, прекрасно понимая, что сунулся против расклада.

– Хочешь знать, слушай. Акела положил свое золото в «Илимбанк».

– Можешь дальше не продолжать. Эти ничего никому не возвращают.

– Я тоже слыхал эту шутку, но шутка, сказанная дважды, вдвое глупее. Знаешь, барон, я тут зашел пообедать в китайское кафе и наблюдал такую сцену. Один из клиентов повесил в гардеробе кепку. А после еды требует, чтоб ему подали. И низенькая гардеробщица – китайка – никак не может дотянуться до крючка. Ведь прибивали крючок русские работяги – на свой рост.

– В твоей притче гардеробщица – это ромалы? Если так, разреши мне снять повязку с глаз, нам больше нечего делить. – О, как жалел барон, что ножны с верным стальным жалом лежат в следующей комнате!

– Тогда бы я к тебе не пришел.

Вдруг раздался скрипучий голос старухи:

– Отдай ему, Михаил, что должен.

Барон не мог понять, зачем она вынырнула из старческих грез, может, сейчас ствол пистолета нацелен ему в переносицу? Грохнет выстрел, точнее, два – пришелец убьет его и старуху. А далее обшарит дом в поисках того, за чем пришел и что принадлежит ему по праву.

– Ты пришел за своей долей выигрыша на «джелем»?

– Не важно, что я имел ввиду, рассказывая про китайку, важно, как ты истолковал услышанное.

– У меня сейчас нет на руках полмиллиона зелени. Возьми часть товаром, – процедил барон и сразу же захотел откусить себе язык. Он выдал себя словом «часть».

– Мы не в Колумбии, – криво усмехнулся Сергей.

– Ладно. Твоя взяла. Отведи меня в следующую комнату, там есть подпол. Там ты свое и получишь.

– Я уже осмотрел твое хозяйство, – опять хмыкнул гость. – И, если ты не возражаешь, возьму себе это.

Дождь терся об окно, как кошка о колено. Но даже сквозь шум дождевых капель Михай Бронко расслышал, что гость подвинул грязные стаканы и водрузил на стол какой-то предмет.

– Барон, ты можешь снять повязку.

Когда Бронко проморгался, он увидел перед Сергеем на столе знакомый дипломат.

– Гадже! – заскрипел зубами барон.

– Он не гадже, – вдруг опять очнулась старуха. – Я знала старую Раду, и она про Пепла рассказывала, как он много лет назад выпустил коней из горящей конюшни.

А Пепел не спеша открыл дипломат. Барон прекрасно знал, что внутри. Триста тысяч президентов и лимонка, которой курьер должен был в случае чего...

– Курьер жив?

– Отдыхает в кустах у речки со сломанной ногой. Если бы не дождь, ваши парни его бы уже нашли и сгоряча отправились бы меня преследовать на городскую трассу. Ну, а теперь к сломанной ноге он прибавит насморк.

– Зачем тебе триста тысяч сразу и так? Я ведь должен тебе полмиллиона. Давай забудем о ноге курьера. Каждый месяц я буду отдавать тебе по сто тысяч. Шесть месяцев – с процентами.

– Потому что сто долларов – это всего сто долларов, вот зачем. И, уважаемый Михай, я знаю, что ты на выдумки мастак. Ты можешь заявить своим партнерам, типа если курьер не дошел с дипломатом до твоего дома, то и триста тысяч остается за ними, а они могут, мол, сами найти своего обидчика, который известен – Пепел. Прошу тебя, не делай этого, вспомни невысокую китайку. – Сергей закрыл дипломат и поднялся на ноги.

– Ты просто дьявол, будь по-твоему! Только остальные двести тысяч с долга списываются!

– Тебе на чай двести тысяч, а мне чемодан и лимонку, чтоб не очень твои горячие хлопцы мой след торопились искать.

И тогда барон снова сменил пластинку:

– Все-таки широкая душа у тебя, Пепел. Запомни, все, что я говорил в начале разговора, остается в силе. Теперь в моем доме и в моем таборе всегда тебя будет ждать лучшая еда, лучшая постель и самое сладкое вино!

Сергей пошел к выходу, не пряча пистолет. На пороге задержался:

– В той же китайской тошниловке мне подали пепельницу со следами женской губной помады. Делай выводы. – И тихо притворил за собой дверь.

– Что мне делать, мама? – Барон вытащил из шкафчика литровую бутылку «Смирновки», сковырнул горлышко и махом ополовинил, только несколько капель стекли по подбородку.

Старуха затянулась и зашамкала:

– Жил когда-то богатый табор, и вдруг отвернулось от цыган счастье, кибитки стали что ни день, то ломаться. В городе появился новый начальник полиции, который не брал мзду. И на коней напал мор такой свирепый, что за три дня табор остался безлошадным. И тогда табор двинулся к соседнему городу просить помощи у осевших там сородичей.

С великими лишениями добрались бедолаги до соседей (которым сами в свое время сделали немало добра) и поведали о своих тяготах. Соседи же, хоть и не прогнали несчастных, на добрую встречу поскупились, а ведь явно не в бедняках ходили. В общем, подарили просителям трех коров, да старую одежку.

А на следующий день у коров начался кровавый понос, и за самое короткое время они издохли. Не хотели старейшины снова обращаться к негостеприимным соседям, но куда деться, пришлось. На этот раз соседи подарили только одну корову.

По возвращении в родной город корова взбесилась, сбежала на базаре и насмерть забодала прогуливавшегося начальника полиции. Корову зарезали, но следующий полицейский чин ромал уже не притеснял. Дела у табора стали потихоньку налаживаться. Отправились старейшины к соседям рассказать, как выручила подаренная корова. А соседи, принимая гостей, вдруг выносят в подарок мешок золотых. Старейшины в недоумении: «Почему же вы не подарили нам золото, когда мы в нем гораздо больше нуждались?» «Потому, – ответили соседи, – что тогда у вас была черная полоса и от золота не оказалось бы проку».

Впрочем, с середины рассказа Михай Бронко, добивший бутылку вторым могучим глотком, уже не слушал.

Глава 13 Невезучие

…Разбой, то есть нападение в целях хищения чужого имущества, совершенное с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия, – наказывается лишением свободы на срок от трех до восьми лет с конфискацией имущества или без таковой… (Статья 162 УК РФ)

– Жучки тебя ни разу не подводили? – Пиночет, скомкав, выкинул макдональдсовский пакет из-под гамбургера.

– Бывало. Но это ничего для нас не меняет. Проверить мы все равно должны.

С каждым шагом все дальше остается за спиной памятник пострадавшему от голубей Грибоедову, все крупнее вырастает внушительная коробка Театра Юного Зрителя. Таныч Соков и Пиночет идут по серым плитам аллеи к помпезному зданию сталинской эпохи. Навстречу мамаши катят агукающие изнутри коляски, под деревьями парка носятся спущенные с поводков виляющие хвостами собаки и детвора с развязавшимися шнурками, вдоль аллеи продают шарики и пирожки, а впереди, возле ТЮЗа, взлетают, раскачиваются, крутятся-вертятся аттракционы Луна-парка. И еще сюда добавь погожий день.

Рыжая длинношерстая такса положила на пути парочки сучковатый дрын, предлагая поиграть – вы кидаете, я нахожу и приношу обратно. Пиночет еле сдержался, чтобы не пнуть рыжее диво под ребра.

– Ласка, Ласка, ко мне! – звал таксу пацаненок, но длинношерстая его не слушалась.

– Есть бесспорный факт, – говорил Соков, подозрительно рыская глазами по сторонам. – Вензель не пропускает ни одной серьезной кошачьей выставки. И на этой его тоже ждут.

– Знавал я факты и беспорнее, – пробурчал Пиночет, утирая салфеткой испачканные гамбургером пальцы и губы. – Как правило, потом они оборачивались туфтой. И приходилось лезть за стволом и добывать новые факты самому.

На прозрачный намек, заключенный в словах Пини, Таныч не отреагировал – не потому что не понял намека, а потому что привык за последние дни к скрытым и явным угрозам до полной нечувствительности.

– Если Вензеля там нет, – спокойно объяснил Соков, – возможна корректировка основного плана, – садимся за столик, – он показал на затесавшийся среди каруселей и качелей тент, который прикрывал от небесных напастей пивную для отцов семейств, – сосем «Бочкарев» и ждем до упора. До закрытия выставки. Шанс захватить Вензеля вместе с котом упускать нельзя. Потому как вот тебе еще один бесспорный факт – старому мухомору наплевать на свою жизнь, у него нет родни и близких, вместо детей и внуков у него коты. И приставь к кошачьей голове вороненое дуло, старик выложит тебе все, о чем ни спросишь. Вот единственно возможный подход к старому авторитету. Другие подходы успеха не дадут.

Они уже поднимались по каменным ступеням широкого тюзовского крыльца. По бокам часовыми маячили ноздреватые монументы комсомольца и комсомолки. У каменного парня на спине читалось ругательное слово.

– Чего ж никто до тебя не додумался? – выковыряв языком меж зубов и выплюнув остатки гамбургера, скептически скривился Пиночет.

– Шаблонность мышления. Боязнь нестандартного хода. Общая неразвитость воображения. Вот тебе основные причины.

Честняком купив билеты, они вошли в тюзовское фойе, где и разместилась, как выразился Пиночет, «выставка достижений кошачьей промышленности».

На котов западали преимущественно юркие пегие старички и расплывшиеся дамы закатного возраста. В корзинках попискивали розовоносые котята. Взрослые породистые коты и кошки предпочитали сопеть в две дырочки, закрыв глаза, чтобы не видеть окружающего безобразия. Только у одной дамочки худой черный кот гневно вращал янтарными глазами и шипел, как проколотая шина. А вообще, каких тут только мастей не было – сиамские и ангорские; серые, сизые, каурые, буланые и гнедые; тупомордые и лысые…

– Вот он! – громко заявил Пиночет, едва они ступили пару шагов по тюзовскому фойе. И уверенно двинулся, ледоколя плечами тусующийся на выставке народ. На ходу расстегивая кожаную куртку, доставая из-за пояса пистолет, передергивая затвор.

Таныч держался позади, и хотя пиджак расстегнул, светить оружием пока не торопился. И правильно делал.

Пиночету еще оставалось с десяток метров до плетеного кресла, до прямой стариковской спины, над которой на куриной шее торчал седой затылок, когда на высокой ноте завизжала женщина. На редкость мерзко, и на ее визг стали оглядываться. А она не просто визжала, она при этом показывала пальцем на пистолет в руках Пиночета. И тут же проснулись и акапельно на разные голоса замявкали хвостатые раритеты.

Два мордоворота в черных очках, дежурившие слева и справа от старика, обернулись и слаженно запустили пятерни подмышки, будто их синхронно кусают блохи.

Пиночет вскинул правую руку, и пистолетный ствол два раза пыхнул огнем. Выстрелы, не смягченные глушителем, встряхнули парящий под сводами Театра Юного Зрителя аллергический кошачий пух. Охранники, не успев достать оружие, повалились: один с дырой во лбу, другой – с простреленным глазом.

Пиночет же так и шел дальше, держа руку вытянутой, готовый нажимать на спусковой крючок столько раз, сколько понадобится.

Женщина, переполошившая выставку, захлебнулась своим визгом и, теряя плачущих котят из корзинки, побежала на второй этаж, будто кому-то было интересно ее догонять. Вот разлетелось зеркало. Вот кошачьим когтем ранило невозмутимый фейс типичного британского стюарда, пытавшегося удержать в руках взбесившегося от ужаса перса-экзота. Падали на пол хозяева кошек, кто-то из них прижимал к себе своих хвостатых питомцев, чуть не ломая хребты, большинство же спасало самих себя, а кошки и коты с истеричным мявканьем разбегались кто куда. Клочьями витала кошачья шерсть.

Патроны закончились, когда Пиночет достиг плетеного кресла с вжавшимся в него Вензелем. Пина выщелкнул пустую обойму, готовясь загнать новую.

Человек, одетый рыжим клоуном, выступил из-за колонны, доставая из огромного кармана желтого, в синий горошек, комбинезона короткоствольный пистолет-пулемет. Пиночета ничто не могло спасти: он и не успевал перезарядить свое оружие, и вообще не замечал клоуна.

Соков какой-то миг боролся с искушением позволить клоуну прицельную очередь по напарнику... Из-за этого Таныч чуть припозднился, и рыжий комедиант смог поднять пистолет-пулемет на уровень глаз. Но больше он уже ничего не смог. Первая пуля Таныча Сокова выбила трещотку из белых перчаток клоуна, а вторая зарылась в рыжий парик. Клоуна отбросило на колонну... потом он сползал по ней, оставляя на мраморе темную дорожку... и замер, лежа на спине, повернувшись нарисованной улыбкой к потолку...

А Пиночет за шкирятник волок старичка Вензеля к застекленному выходу из театра. И стрелял по этим стеклам, уже издали пробивая себе дорогу наружу. Тратить время на открывание дверей ему не хотелось.

– Стой! – рыкнул Соков.

Но тщетно. Пина находился под такой дозой адреналина, что не слышал. С хрустом давя осколки стекла, Пина перетащил сухонького старикашку через опустевшие рамы и выволок на ступеньки театрального крыльца.

– Пшел вон! – Пиночет стряхнул с ноги вцепившегося в брючину толстого рыжего котяру.

В этот момент запыхавшийся Таныч догнал своего подельника.

– Это не Вензель! Слышишь, не Вензель!

– Вижу! – заорал в ответ Пиночет.

– Куда ж ты его тогда тянешь?! – опешил Соков.

– Я его, вошь бацильную, наизнанку выверну! Я из-за него, козла, чуть не подох! – Зрачки у Паши Полякова были сейчас, как у наркомана, на поллица.

– Нам надо ноги уносить, Паша! – Таныч схватил Пиночета за плечо и как следует встряхнул. – Опомнись! Кидай его к бабаю, и валим!

– Я – хозяин выставки, – пришел в себя и заелозил сухонькими ножками старичок, который со спины действительно – вылитый Вензель. А вот лицом ну нисколько не похож. – Ребята, отпустите, я отблагодарю...

– Ну-ка, божий одуванчик, живо, – гипнотизировал Таныч старца, – докладывай, сколько тебе заплатил Вензель за карнавал?

– Я возьму вас в долю, только не надо стрелять! – мямлил ветхий пленник, не слушая, что от него хотят.

– Быстрее колись! – Ствол Пиночета нащупал старческий копчик.

– Я возьму вас в долю. Пятьдесят процентов ваши!

– Долю от торговли могильными участками?! – измывался Пина.

– Выставка – это ширма? – проснулся в Таныче Сокове профессиональный интерес.

– Мы переправляем в Финляндию... необработанные алмазы... в кошачьих желудках... Пятьдесят процентов ваши...

– Мало. – Пиночет вдавил спусковой крючок и разнес лжеВензелю голову на черепки под стенами Театра Юного Зрителя.

Уже потиравший руки Соков от растерянности только крякнул.

* * *

Редкие древние монеты, не золотые десятирублевки времен упадка Российской империи, которым красная цена сто двадцать долларов за штуку, а империалы и золотники, аккуратно расфасованные по целлулоидным мешочкам, ездили по лакированному капоту «Saab 9-3 Sport Sedan» пригоршнями, вынимаемые из кожаного потертого баула с одной стороны авто и, отметившиеся в описи, ныряли в кожаный баул с другой.

Поток монет периодически иссякал, и им на смену приходили штучные вещи.

– Коронационная медаль, портретная, Павел Первый, золото? – звонко гремел и эхом отражался в периметре стен голос Сони. Дочь антиквара пребывала в родной стихии, глаза рдели азартом, губы налились соком желания.

– Есть, – после секундной заминки доставал из баула медаль безымянный банковский хранитель ценностей.

– Есть, – принимала Соня медаль, ставила в ведомости галочку и прятала раритет в свои закрома.

Второй, а по статусу первый, представитель «Илимбанка» – бородач в однобортном пиджаке – ворочал шеей туда-сюда, будто болельщик в пинг-понг.

– Икона «Знамение Пресвятой Богородицы». Оклад – серебро, украшен натуральным жемчугом, драгоценными камнями, восемнадцатый век, двадцать шесть на тридцать два сантиметра?

– Есть! – Банковский кассир рявкал надсадно и устало. Его голос оседал вместе с поднятой десять минут назад прикатившим «саабом» мелкой кирпичной пылью.

Зато голос Сони, бодрящий, словно призыв горна, взмывал под самые крыши выстроившихся каре четырехэтажных руин. С иконой Соня торопиться не стала. Прежде чем черкнуть в ведомости птичку, так и сяк осмотрела в лупу:

– Есть. – Ожидать, что банкиры подсунут фальшак, оснований не было, но береженого бог бережет. Соня была сегодня даже краше, чем во время посещения «СевЗапЯк-альянса», хотя эксклюзивные шмотки пришлось вернуть.

Пепел откровенно любовался Соней, впрочем, не забывая пасти окрестности.

– Копия посмертной маски фараона Тутанхамона из собрания государственного музея Эрмитаж. Золото пятьсот восемьдесят шестой пробы?..

Курирующий мероприятие со стороны банка Георгий Мартынович, хоть и был облачен в однобортный пиджак «Onegin» (на две пуговицы), мало походил на лощеного банкира, как привыкли представлять эту особую породу по телевидению. С видом скорбного глубокомыслия, оттопырив пухлые губы, бархатно вишневевшие в его черной бороде, он провожал взглядом сверяемые по описи кассиром и Соней драгоценности. Правда, иногда Георгий Мартынович отвлекался от завораживающего блеска золота, платины и камней, и без тени страха начинал водить головой, пытаясь отгадать, где в окружающих площадку расселенных мертвых домах засели снайперы противоположной стороны.

Без снайперской поддержки такие дела не делаются. Кроме того, не зря ведь противоположная сторона воспользовалась пунктом договора 124А: «Банк обязуется за счет собственных средств обеспечить доставку оставляемых в залог ценностей в соответствии с описью в любое указанное клиентом место в пределах административных границ Санкт-Петербурга».

В силу каких-то особых причин, возвращая с процентами кредит, противоположная сторона не пожелала получать обратно залог в самом банке, а избрала двор-колодец определенного под капремонт здания. Может, просочилась информация о неприятной истории с сибирскими векселями?

Такие меры предосторожности могли бы вызвать у Георгия Мартыновича улыбку, если бы он с юных лет не научился контролировать мышцы лица. Что с того, что худощавому командиру противоположной стороны каждые три минуты на мобилу приходят эсэмэски, явно, от замаскированных постов наблюдения? В данный момент служба безопасности банка держит здание в кольце, и как только Георгий Мартынович получит залоговые документы и убедится в их подлинности, начнется операция по возврату.

Золотые побрякушки из баула оценены экспертами в тридцать миллионов долларов, явившийся за ними гражданин Сергей (специально пробивали по всяческим базам) никому на финансовом рынке не известен, а значит, не является представителем какой-либо реальной силы. Так неужели же «Илимбанк» должен расстаться с тридцатью миллионами долларов только из-за того, что у какого-то паренька в руках оказалась бумага «на предъявителя» и он вернул кредит с процентами? Это просто смешно.

В ухе Георгия Мартыновича зудел маленький приемник. Служба безопасности докладывала, что кольцо сжимается, что благодаря неформальным контактам с сотрудниками мобильного оператора точки отправления эсэмэсок пеленгуются исправно, однако обнаружить и нейтрализовать пока не удалось ни одного бойца из группы поддержки противника.

Еще на ухо Мартыновича приходили копии получаемых худощавым сообщений: «Не упускай из виду», «Кто подставил Кролика Роджера?», «Летят журавли», «Револьверы молодых» – что значили эти кодированные сигналы, было непонятно, впрочем, и не важно, поскольку операция близилась к завершению.

– Кольцо с голубым сапфиром в три карата? – бережней чем предыдущую ювелирку уложив в баул маску фараона, продолжала балдеть от собственной значимости Соня.

– Есть!

– Есть.

– Все? – увидев, что Соня сворачивает опись в трубочку, для порядка поинтересовался Сергей, хотя и так было ясно, что это – все. Золото и брильянты весом в страшную сумму долларов полностью перекочевали из одного баула в другой.

– Попрошу залоговые документики, – лениво буркнул Георгий Мартынович, он только что получил на ухо сигнал сдвинуться вправо, чтоб не загораживать цель уже для своего снайпера. Банковские ребята выдвинулись на окончательные позиции.

* * *

Пахло сыром и базиликом.

– Знаешь, почему мы не видим носящихся по городу машин с мигалками на крышах и Вензелевскими торпедами внутри? Почему на перекрестках не маячат неприметные с виду личности, украдкой поглядывающие на наши с тобой фотки? Почему нам никто не мстит за кошачью выставку, которая наверняка находилась под крылом у Вензеля? Почему мы довольно свободно, то есть, не отстреливаясь на каждом шагу, перемещаемся по городу?

– Ну, и почему?

– Я тебе сейчас скажу об этом. – Пиночет навертел на вилку макароны, макнул в плошку с соусом, отправил в рот и с хлюпаньем запил красным вином. Вытер губы салфеткой. – Потому что Вензель знает про нас не меньше, чем мы знаем про самих себя, вот почему. Он знает, что раз мы борзанули замахнуться на него, то уже не отступимся, пойдем до края, потому как край у нас отныне только один. Он понимает, что у нас остался последний и единственный шанс – взять Вензеля, выпотрошить его на сведенья, а потом шантажировать полуживыми вензелевскими мощами его корешей и подельников, чего-то там от них требуя. Раз Вензель думает так, как я только что сказал, то незачем ему носиться за нами по городу, мы сами придем. И он знает, когда и куда мы придем.

– Ты имеешь в виду Кировский стадион? – Таныч Соков задумчиво отщипывал кусочки от пиццы, которой уже наелся, и без аппетита забрасывал в рот.

– Да, я имею ввиду парад старых автомобилей? – Пиночет кивнул – Вензель не сомневается, что в следующий раз мы придем за ним именно туда. Нам некуда больше идти. Мы не знаем других мест, где верняк объявится человек, за которым мы охотимся. И недаром в эту бесплатную газетенку, которую ты сегодня приволок от метро, заряжена статейка, а в ней так ненавязчиво упоминаются фамилии спонсоров ретропробега. И среди этой кучи сверкает фамилия Вензеля.

– Думаешь, статья – его работа?

– Не сомневаюсь. А ты, если не веришь, смотайся к газетному ларьку и купи ворох всякой всячины. В каждой второй газете будет про парад – спорим на сто долларов?

– Почему именно на сотку?

– Потому что у меня карманные деньги кончаются. И будь уверен, он подготовится к встрече.

– И поэтому мы отменим визит к автомобилистам? – Таныч Соков взял пакетик с неиспользованной приправой к пицце, насыпал в томатный сок. Попробовал… Ну и дрянь же вышла! Брезгливо отодвинул сок.

– Нет, мы ничего не отменим. – Пиночет куском лепешки протер испачканную соусом тарелку и, отправив лепешку в рот, удовлетворенно рыгнул. – Мы отправимся как раз туда, где нас ждут.

– Зачем? – Таныч удивленно вскинул брови.

– Затем, что Вензель точно будет там, не сможет не быть. Во-первых, для него западло бегать зайцем от двух одиночек. А во-вторых, он не откажет себе в удовольствии поглядеть вблизи на наши перекошенные бессильной злобой физиономии за миг до нашей с тобой смерти.

– Ну, будет и будет! – начинал раздражаться Таныч. – Нам-то зачем лезть?!

– Затем, что когда снова подвернется такой случай, я тебя спрашиваю?! Разве ты знаешь, где и когда в следующий раз мы сможем приблизиться к Вензелю?

– А здесь сможем, да?! А как же быть с твоими завереньями, что Вензель нас будет ждать, расставив посты и раскинув сети? Нас же прибьют еще за километр до кресла с Вензелем.

Изведя на тщательное вытирание пальцев последнюю салфетку, Пиночет бросил бумажный комок в стоящие на полу пустые коробки с надписью «Итальянский ресторан на дому».

– Вот и Вензель уверен в том же. Вы сходно мыслите. И в этом ваша ошибка.

* * *

– Попрошу залоговые документики, – лениво буркнул Георгий Мартынович, он только что получил на ухо сигнал сдвинуться вправо, чтоб не загораживать цель уже для своего снайпера. Банковские ребята выдвинулись на окончательные позиции.

У Пепла тоже пискнул телефон: «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика». Всю эту мишуру – сигналы с разных точек – обеспечивала катающаяся на верной «пятерке» вокруг квартала Маша, да и полуразрушенный квартал был выбран не из-за безлюдности, а только из того соображения, что вокруг можно было кататься в обоих направлениях. Какая-никакая, а видимость обеспечения безопасности – Пепел не верил, что банк легко расстанется с заложенным золотом Акелы. А содержимое сигналов при всей загадочности значило только одно: Маша взяла у метро бесплатную телепрограммку и зачитывала вечерние сеансы.

По тому, как банковский работник сместился, Сергей понял, что сейчас начнется самое неприятное. Исполненный чувства выполненного долга кассир снял с носа очки и забрался на заднее сидение седана. Он подозревал, что сейчас произойдет, и заранее зажмурил глаза – безымянный протиральщик штанов боялся вида крови.

– Попрошу вернуть документики, – повторился Георгий Мартынович, протягивая для подписи «Паркер»; лоб финансиста посыпало, будто корью, капельками пота.

Сергей, словно и не слышал, взвесил в руке баул. Тяжелее, чем штанга.

– Шеф, до метро не подбросишь? – типа пошутил Пепел, сам же стал так, чтобы закрыться от попадания эсвэдэшки с оптическим прицелом. Или из чего там целится засевший с той стороны подвального окна не последний банковский герой. Вон, линза на солнце сверкнула.

– Сонечка, забирайся в «сааб», мотор свободен, – стал претворять сочиненный заранее сюжет Пепел.

Соне хватило ума послушаться, она прытко скользнула на переднее сидение, к рулю, на законное место Георгия Мартыновича. И тот возмущенно затряс смоляной бородой, пухлые губы бессмысленно шлепали, не находя слов. Снайпер промедлил, не имея инструкций на такой поворот ситуации, а далее Соня оказалась защищена затемненным стеклом. Сергей, прикрываясь тушей Мартыновича, по земле доволок неподъемный баул и рывком забросил Соне под ноги.

– Послушайте, вы!.. – залился краской гнева чернобородый и ухватил Пепла за плечо.

– Это ты меня послушай, дядя. – Пепел забрал и утопил в нагрудном кармане «Паркер», затем поймал финансиста за грудки правой рукой, а левой сунул под нос купленную по неправильной цене у ромал лимонку. – Видишь, колечко от этого фрукта в пыли валяется? Так что старайся, милый, чтоб со мной ничего худого не приключилось. Закрывай могучей горбатой спиной и широкой впалой грудью!

Бородач еще яростней зашлепал губами и затряс головой, будто в ухе проснулось осиное гнездо. Пепел плюхнулся на заднее сидение и втащил бородача за собой. Лопнуло заднее стекло, и тут же с арбузным хрустом лопнула голова кассира, обдав всех кровавой слякотью. Банковские герои получили приказ никого не жалеть.

– Жми! – крикнул Сергей.

Но еще громче рявкнул бородач:

– Газуйте!!! – Он понял, что для банковского начальства его жизнь по сравнению с тридцатью зелеными миллионами – копейка.

Соня выбрала ручной режим переключения, электроника не смогла сдерживать порыв мотора, заранее перенаправляя его усилия на следующую передачу. Турбомотор и пятиступенчатая автоматическая коробка выдали 5500 оборотов, машина рванула с места и носорогом понеслась в арку.

– Не туда! – скомандовал Пепел, имея в виду вторую арку, да поздно.

На всем ходу седан впилился в кованую решетку, мешающую посетителям с улицы справлять в бесхозном дворе малую нужду. Бородач и Сергей крепко клюнули носами, но лимонку Пепел не выронил. Засопела обволакивающая Соню противоаварийная подушка. Решетка за потрескавшимся лобовым стеклом с недовольным скрипом расползлась на две половинки, жалобно дребезжа обрывками цепей. Жаль, авто сломалось намертво, а то бы их только и видели.

Соня находчиво заколкой для волос вспорола подушку, одной рукой выхватила из кожаного нутра золотую маску фараона, а другой поволокла, вздымая алебастровую пыль, сам баул.

– Брось, дурочка, надорвешься!

Выбирающегося из машины Пепла бородач поймал за ногу.

– Не уйдете! – шмыгал Георгий Мартынович расквашенным носом и шепелявил потерявшей два зуба при ударе о подголовник челюстью.

Этот скучный человек цеплялся за Пепла, как за жизнь. Сергей стукнул олуха по темечку кулаком с зажатой лимонкой, и от того, что ладонь вспотела, рубчатое железо выскользнуло и покатилось под сидение.

Сергей обогнал Соню в три прыжка. Поймал за шиворот и затащил за угол. Днище баула не вынесло издевательства и лопнуло. Огненно играющей на солнце лавой золото поползло по асфальту во все стороны. И тут шарахнуло внутри машины, из проема арки на проезжую часть пулями засвистели осколки лобового стекла.

– Амба, – выдохнул Сергей в том смысле, что самое страшное позади. Он ошибался.

Сухой угрожающий треск пошел сверху, и парочке на голову посыпалась штукатурка.

– Уматываем! – опять потащил за шиворот Соню Сергей, теперь на дорогу строго перпендикулярно стене.

А дом ходил ходуном, из верхних окон, треща, будто кости в дробилке, выпадали пустые рамы. Скрипели пережевываемые оседающими плитами подгнившие деревянные перекрытия, взвивались вымпелами лохмотья шершавых обоев. Все быстрее и быстрее. Наконец, дом устал сопротивляться, что-то внутри зычно надломилось, кирпичные стояки потекли вниз, все быстрее, быстрее; почву потряс могучий удар. И спасшуюся парочку закружило в водовороте цементной пыли. Залепило глаза, нос и уши.

Только пыль чуточку осела, проморгавшийся Пепел впереди по дороге увидел бегущих к нему во всю прыть дюжих молодцев, явно банковского разлива, сзади не жалеющий шин, спешащий на подмогу жигуленок, рядом Соню, напудренную пылью, как гейша. А под ногами – вышвырнутую воздушной волной икону «Знамение Пресвятой Богородицы». В знамения верит любой, вдоволь покорячившийся на зоне. Поэтому Пепел не пожалел столь безумно ценной в этой ситуации секунды, чтобы нагнуться и подхватить сувенир – напоминание об ускользнувших тридцати миллионах.

Оказывается, у Сони тоже сохранился сувенир – как только парочка забралась в «пятерку» и банковские бойцы исчезли в пылевом тумане, Соня расцеловала золотую маску Тутанхамона. А из расползающейся туманом пыли вдогонку чахлому жигуленку выныривали хищно скалящие радиаторы инкассаторские броневички.

Переулки, мусорные баки, из-под самых колес выпрыгивающие кошки...

Колдобины, мусорные баки, переулки... А погоня на хвосте неотступно!

Гаражные коробки, грунтовка, мусорные баки...

– Давай к Ледовому дворцу! – надрывался в самое ухо приросшей к рулю Маши Пепел. – Там столько частников вдоль подъездов паркуется, что инкассаторам не протиснуться! – И уже сам себе с риторическим удивлением: – Медом для меня в этом дворце намазано, что ли?!

Сергей оказался прав лишь наполовину. Если броневичек боднет елочкой выстроившийся ряд легковушек, то они, возмущенно взвыв сигнализациями на разные лады, очень даже посторонятся. Но фору в минут пять идея подарила.

– Блин-компот! Как говорил мой приятель Игорь: «Попытался заглянуть в себя, но помешали гланды». Сережа, мы же теперь в мешке. Банкиры верняк все выезды перекрыли! Что нам делать?!

– Может, пока сходим, развеемся? – Пепел невинно кивнул на афишу. Что-то там про рок-солянку и выпускной бал плюс белые ночи и фестиваль «Алые паруса».

– Весь этот рок-н-ролл! – возмущенно начала Маша…

* * *

Они обогнали «форд», который, судя по его дряхлости, мог помнить и самого создателя автомобильного конвейера – Генри Форда-человека. Но, где надо, пафосно сверкал хром, и отражали лаком солнце рихтованные борта.

– Не нервничай. – Пиночет на секунду оторвался от пролистывания ветхой книжонки с оторванной обложкой, взглянул поверх нее на Таныча. – От нас каких ходов ждут? Или, думают, мы проникнем в толпе простых зевак, или, думают, захватим на трассе один из этих драндулетов, запихнем труп шофера в багажник, напялим его очки и въедем на праздник, каная под участников. На худой конец, они даже могут учитывать и такой вариант: мы добываем ментовскую форму, напяливаем ее и под видом охраны правопорядка подбираемся к Вензелю.

Они обогнали мототрипед, о существовании которых люди уже подзабыли, а вот, гляди ты, один уцелел. Трибуны при виде щуплых автомонстров из прошлого разражались приветственными лозунгами и жаркими аплодисментами, скорее благодушно, чем с подначкой.

– Наш вариант они никак не учитывали на инструктажах, а это значит, что телаши к нему не готовы, – продолжал разглагольствовать Пиночет. – Рядовые Вензелевской пехоты сами не дотумкают, для них это слишком сложно. А Вензель, будем надеяться, не сразу сообразит, что к чему, потеряет время. Ну, а нам много времени не надо.

Они обогнали «бентли» апельсинового колера, за рулем которого восседал важный дедок в белом развевающемся кашне. Дед повернул лицо, закрытое очками-консервами, к обходящему его автобусу и поднял в знак приветствия руку. Водитель автобуса, одноразовый наркоман, нанятый Пиночетом, посигналил в ответ нечто футбольное.

Это был один из тех «пазиков», в которых в семидесятых-восьмидесятых гаишники, усиленные отрядами дружинников, рейдовали по улицам города. В «пазики», чьи окна были заклеены плакатной агитацией, тащили нарушителей дорожного движения и, прежде чем взять с них штраф, мурыжили разъяснительными беседами. И внутри «пазики», кстати, тоже были обклеены агитплакатами про правила дорожного движения. А еще эти автобусы заезжали в школьные дворы, и инструктора от ГАИ проводили со школьниками уроки ПДД. Ну и так далее…

Самое смешное, что Пиночету не пришлось угонять «пазик» в полном смысле этого слова. Он просто зашел на одну из стоянок гаишного автотранспорта, сел в «пазик», который там всегда стоит – то ли его берегут для музея, то ли используют как учебный класс для молодых автоинспекторов – и поехал в город. И никто его не остановил.

Никто их не останавливал и здесь – на празднике старого автомобильного железа. Одни принимали «пазик» за полноправного участника ретропарада, другие – за действующий милицейский транспорт. А кто-то принимал и за пункт питания, потому что Пиночет приляпал на дверцу картонку «Горячий кофе» и вывесил за окно пакет с пластиковыми стаканчиками.

К автобусу подбежал тип в выцветшей шляпе и постучал в окно.

– Бутерброды кончились! – в щелочку отрезал Пина.

– Мне бы стакан…

– Стаканы – бесплатно, – сделал широкий жест Пиночет и повернулся к соратнику: – В жизни каждого мужчины бывают такие минуты, когда он очень жалеет, что – за рулем.

Прав Поляков-Пиночет, на этой штуке они могли долго и безнаказанно разъезжать среди автовеселья. Могли… если бы не одно «но»: рано или поздно «пазик» попадется на глаза Вензелю. А тот не глуп. Поэтому Пиночету и Танычу Сокову не следовало откладывать задуманное.

– Послушай, какими стихами древние гаишники людям мозги прочищали. – И Пиночет зачитал из лохматой книжицы: – “Когда увидел красный свет, постой, остановись. Рискуешь под колесами закончить свою жизнь”.

– У нас в Храме Голубя каждый второй новообращенный бумагу стихами пачкал. Иногда такие перлы загибали…

– И я, мой друг, в отрочестве не чуждался рифм. Вот послушай – под Пастернака:

Мело с немытой головы во все пределы.

Стакан пылился на столе.

Башка болела.

На даму пахло изо рта,

И жар соблазна

Сникал, как тесто из квашни,

Боясь заразы.

Таныч многозначительно промолчал. Про себя напавшее на Пиночета балабольство Таныч объяснил мандражом. Пина бросил книжицу на одно из дерматиновых сидений салона.

– Ну, а теперь нам пора браться за дело… – Как ни в чем не бывало, Пина заслал патрон в патронник.

Очевидцы потом рассказывали, как это выглядело. Машины – участницы ретро-парада – выстраивались на асфальте гоночной трассы, готовясь несколько раз объехать по кольцу стадион имени С. М. Кирова. Гудели клаксоны, весело подкалывали друг дружку шоферы, кто-то пытался исправить неожиданно обнаружившиеся неполадки, много людей с камерами снимали старт автопробега, довольно много пришло поглядеть на автопраздник простых горожан – с детьми, с женами. Приходили большими компаниями, причем в этом случае карманы у зрителей внушительно оттопыривались, а между лавками уже погромыхивали пинаемые пустые бутылки. Вот-вот должен был прозвучать выстрел стартового пистолета. Царила атмосфера праздника, никакого нервного напряжения в воздухе – все-таки не «формула-один», а увеселительное мероприятие. И тут…

«Пазик», раскрашенный в желто-красные цвета, со смешными пожелтевшими агитплакатами в окнах, вдруг начал набирать скорость. Он выехал на обочину, пролетел белую черту на асфальте с надписью вдоль нее «Старт», резко повернул, пересек дорогу и, сбив деревянную ограду, влетел на территорию, отведенную под гостей категории «вип».

Захрустели под лысой резиной «пазика» пластиковые столики и стулья; одетые с продуманной роскошью люди бросились врассыпную. А сбесившийся автобус влетел под зонтики, где находились места для самых почетных из почетных гостей. Здесь наконец опомнились службы безопасности – и милиция, и телохранители отдельных персон открыли огонь по спятившему водителю. Попали – и автобус на полном ходу врезался в буфет, сметя стойку, повалив стенку с заманчиво играющими на солнце бутылками, раздавив пивную бочку, отчего в небо взметнулся пенный фонтан.

Но чуть раньше автобус преподнес еще один сюрприз. Из окон «пазика» вылетели несколько гранат со слезоточивым газом. Вип-пространство заволокло молочно-белым дымом, от которого глаза засыпало невидимым песком, а носоглотку заполнила мерзкая, перцем щиплющая слизь. Надрывались милицейские свистки. Вопили и визжали женщины, кричали мужчины, плакали дети.

Но ветер разогнал ядовитый туман, вип-гостей под охраной провели к их машинам и отправили по домам, и милиция начала следственные действия по факту теракта на празднике старинных автомобилей.

И главное – праздник был безнадежно испорчен.

Очевидцам так и осталось неизвестно, что же на самом деле произошло, кто и против кого злоумышлял. Потом в одних газетах писали о психическом приступе, внезапно поразившем шоферские мозги, о найденном у шофера шприце с лошадиной дозой, в других – о том, что отказали тормоза и неопытный шофер не смог справиться с ситуацией, в третьих… да стоит ли обращать внимания на то, что пишут в прессе.

А истина была проста: Пиночет и Таныч Соков в противогазах выскочили из автобуса и под слезоточивой завесой быстро обежали вип-трибуну. Вензеля среди гостей не было. И тогда парочке пришлось убраться не солоно хлебавши, уже думая только о целостности своих шкур. Впрочем, они заранее подготовили отход: рванули на стоянку – не на вип, а обыкновенного автотранспорта – где рано утром припарковали неприметную краденую «шестерку». На ней и удрали, и никакой погони за ними не было.

Просто Вензель в тот день опоздал. Причиной опоздания стала банальная автомобильная пробка, которая, как баня, уравнивает простолюдинов и королей. Если бы Пиночет и Соков потерпели еще пять минут, то все бы у них выгорело.

Как ни странно, Пиночет не слишком расстроился.

– Главное, что мы целы и невредимы. А Бог троицу любит, – сказал он взбешенному Танычу. – В третий раз старикашка Вензель от нас не уйдет, если не подкачает жучок, который ты зарядил в костюм Волчку.

– Значит, ты усек, как я ему жучка прилаживал? Я-то решил, что тебя тогда, кроме подмены мобил, ничего не задевало.

– Я многое усекаю, – самодовольно оскалился Паша Поляков.

Глава 14. Полундра!

…Превышение руководителем или служащим частной охранной или детективной службы полномочий, предоставленных им в соответствии с лицензией, вопреки задачам своей деятельности, если это деяние совершено с применением насилия или с угрозой его применения… повлекшее тяжкие последствия, – наказывается лишением свободы на срок от четырех до восьми лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет… (Статья 203 УК РФ)

Лимузин цвета зефира с черепашьей скоростью выехал на дорогу и остановился, пропуская пару мебельных фургонов. Походкой человека, которому некуда спешить, Пепел нацелился на водительское окошко лимузина, небрежно и уверенно постучал костяшками в затемненное стекло, нагнулся.

– Двести баксов за двести метров, это как, по-твоему, плохо или хорошо?

– Нормально. – Водитель продемонстрировал поверх уехавшего стекла утомленное ездой выражение лица. Если и мелькнуло в его глазах хоть на йоту алчности, это скрыли непрозрачные очки.

– Тогда поехали. – И Сергей незаметно оглянулся. Инкассаторы еще не объявились в зоне прямой видимости.

– Поедем. Но у нас в компании сначала доллары, потом метры.

Мебельные фургоны освободили дорогу, правда, впереди образовался новый затор. Инкассаторские броневички вот-вот могли объявиться с любой стороны задников Ледового дворца.

– Договорились, рулевой.

Доллары мотыльками перешелестели в бумажник новому хозяину. На заднем сиденье Пепел устроился традиционно: он посередке, по бокам женщины, как положено в киношках про буржуйскую мафию. Но экранная езда в лимузинах выглядит почему-то соблазнительней, чем изнутри. Наверное, не хватает сигары в зубах, кокаинового холмика на руке и огней Нью-Йорка с обеих сторон. А также вульгарного и беззаботного женского хохота.

– Держи. – Пепел похлопал водителя по плечу и всучил ему в нагрузку пятидесятидолларовую купюру.

– За что? – спросил шофер, между тем цепко глянув купюру на просвет.

– А вот за это. – И Пепел сдернул с водилы черные очки.

Водила и ухом не повел – видимо, выпендривающиеся клиенты отмачивали штуки и почуднее. Одолев половину из оплаченных двухсот метров, серебристый, как ландыш, автомобиль въехал под крышу, откуда выехал буквально минуту назад. Можно было, конечно, попробовать, используя лимузиновую маскировку, вырваться из окружения. Но вырываться – необратимое решение: вздумай недоверчивые инкассаторы проверить седоков лимузина, и алес.

Шлагбаум перед лимузином поднялся без вопросов. Концертная обслуга не очень присматривалась – эта машина только что покидала территорию или другая.

Степенно проехали первый, внешний кордон. Там перед металлической сеткой подскакивали последние не разбежавшиеся поклонники. Остальные, навизжавшись и наплакавшись, разбрелись, так как большинство кумиров уже прибыло и кануло за барьерами. Болталась тут для порядка и парочка серо-служивых. Но тормозить лимузин – чересчур безмозгло, в природе существуют машины и попроще, на лимузинах безбилетники не ездят.

– Есть кто знакомый? – спросил Пепел у Марии, которая внимательно рассматривала в окно тусовку за первым кордоном.

– Да. Вон Алла-из-металла.

– Из какого металла?

– Прозвище у нее такое. С «металлистов» начинала трудовой путь.

– Стопорни машину, ямщик, – распорядился Пепел. – Отдохнем минуту.

Лимузин остановился, и Маша выскочила в толпу.

– Простой такой машины... – занудным извозчичьим голосом завел шофер.

– ...нынче дорог, – закончил Пепел. – Мы договорились за метры, а не за время. Или забыл, рулила?

А в это самое время Мария целовалась с Аллой-из-металла.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорила Мария, чуть повысив голос, потому что со стороны сцены звуковым туманом ползли басы, – чудное платьице, эти заклепочки так тебе идут. Ты отдыхаешь или работаешь?

Алла выпятила губу, закатила глаза, вздохнула, как верблюд в пустыне, которому до ближайшего колодца пилить триста кэмэ – все это означало «работаю».

– Все уже прошли, мы не последние?

– А ты с кем, подруга? – не терпелось узнать Алле.

– С одним... – Мария окрасила голос в эротические тона, – мужчиной. Хочу попробовать слепить из него что-нибудь вроде Сашки Буйнова. Не получится, тоже не беда.

– Понимаю. – Алла заинтересованно стрельнула глазками в сторону лимузина, но ни одно из тонированных стекол не было опущено, и лицо таинственного избранника так и осталось таинственным. – Решила Роме Круглому кукиш показать? Давно пора в самостоятельное плавание. Хочешь, я тебя с директором «Октябрьского» познакомлю, он сейчас вербует новую команду…

– Так все прошли или не все? – напомнила Маша.

– Куда там – все! Когда такое было!? Мои «Рамштайнер Интернэшенел», как всегда, притащатся на втором часу. Засранцы!

– А еще кого нет?

– Тебе это очень надо знать?

– Ага. Очень.

– Тогда пойду к Матильде, загляну в списки...

Соня нервно оглядывалась назад, высматривая погоню. И потом переводила недоуменный взгляд на Пепла, дескать, почему ты так спокоен? Пепел не был уж так спокоен, но, поскольку кроме как ждать, ничего другого не оставалось, он просто ждал.

Наконец вернулась Мария, запрыгнула в машину, энергично захлопнула дверцу.

– Не хватает «Торбы на круче», «Трехгрошовой оперы», Алкиных «Рогатая-Бодатая» и «Бахыт-Компота», остальные изабсентовые[16] слишком известны. Выбирай.

– Надо известных.

– Из хедлайнеров пока не доехали «ДДТ» и Кинчев, и отменились «Ногу свело».

– На ноги сейчас вся надежда.

Шофер фыркнул:

– Загородку опустить, чтоб звездную пыльцу не сдуло? Вам что, ребята, влом в кассе билеты купить?

– Папаша! – взвилась Соня. – Комментарии не оплачиваются. Мы же кассовый чек за услугу не требуем?

– Поехали, капитан. – Пепел похлопал водителя по плечу.

Шофер фыркнул громче и поднял ширму, отделяющую салон, – типа, дальше его не касается. Лимузин мягко прошуршал колесами последние оплаченные метры: пересек второй кордон, вывернул на площадку перед внутренней министоянкой автотранспорта, но на стоянку не заехал, а описал круг и остановился. К машине хлынули всякие разные люди.

– Разыгрываешь простушку, которую похотливый рокер подцепил по дороге на концерт. Смесь распутства, детского счастья и легкого страха. – Пепел проинструктировал Соню перед высадкой из лимузина.

Мария выскочила из машины и подхалимажно придержала распахнутую дверцу лимузина. Ну, вот только что руку выбирающемуся на волю Сергею не подала. Соня скривилась. Простушка ей явно не пришлась. Наверное, ей бы хотелось разыгрывать светскую львицу, которая сама выбирает мужчину на вечер. Но что поделаешь...

Пепел выскребался из наемной тачки, показывая всем своим видом, что он уже дошел до такой жизни, когда знаки внимания его лишь утомляют.

– О, привет! Привет! – Мария оглядела сборище и энергично замахала рукой. – Петя! Иди сюда, Петя! Ну, что же ты стоишь! – Мария силой выдернула из толкучки очкастого и лохматого паренька. И громко произнесла: – Знакомься, Петя, новый солист «Ногу свело» Жека Чиломас по прозвищу Тесей.

Судя по замешательству Пети, он не мог вспомнить, как зовут эту девочку. Ну, видел, конечно, чай, в одной среде тусуются, все друг друга мало-помалу видали, а может, и было с нею в тусовочном угаре когда-то что-то интимное, теперь, ясный дуб, уж и не вспомнить, что именно, где и как. Мучая себя вопросами из серии «было или не было?», Петя пожал руку Пепла – «Жеки Чиломаса».

А все вокруг таким образом узнали, кто это приехал. Некий патлатый представитель журнала «Фузз» спросил, куда дели старого солиста, но Сергей утомленно отмахнулся. Подбежал взлохмаченный администратор со взлохмаченным же и синим от размашистых записей, будто зататуированная кожа зека, блокнотом, стал что-то в блокноте показывать на тему «вас здесь не стояло»; Сергей выхватил за обжеванный колпачок авторучку и брезгливо черкнул автограф. Растерявшийся администратор утонул в толпе, Пеплу оставалось красиво, то есть небрежным походняком, вяло салютуя пальцами и улыбаясь, пройти к повороту в служебные помещения.

Все, вроде дошли, вроде нормально сошло...

Но вот у самой двери откуда-то сбоку прозвучала заискивающая просьба:

– Можно автограф? – И виновато-жалобно: – Для дочки!

Повернув голову, чтобы отшить надоеду, Пепел напоролся на униженный просящее-молящий взгляд из-под сырой от пота фуражки. Поблизости от фуражки на вздутиях плеч блестели майорские погоны.

– С удовольствием. – И Сергей поставил закорюку на мятой простыне афиши.

– Спасибо, товарищ артист, – горячо поблагодарил серый майор.

* * *

– Кирилл, даже и не думай об этом! – как отрезала Галина, минуту назад в зале стонавшая, что от шума болит голова, что дочке такое смотреть ни к чему, что лучше бы они на Гальцева билеты купили.

– Папа, мама же тебе сказала! – гнусаво подхватила семилетняя пигалица-дочка.

Кирилл перевел взгляд от мамы с дочкой, чтобы те не рассмотрели всколыхнувшуюся ненависть, на ряды бутылок, и взгляд чуть просветлел. В кои-то веки заявиться на рокешник и не оросить горло – это был предел издевательства над собой.

– Вы выбрали? – равнодушно повторила вопрос буфетчица.

– Три колы и два эклера, – вздохнул Кирилл. Когда он впервые увидел Галю восемь лет назад, это было совсем другое существо. Она гоняла на роликах, прикуривала сигарету от сигареты и накачивалась пивом наравне с пацанами. Она тогда говорила: «Я бы лучше посмотрела с тобой футбол и попила пива, чем потащилась по магазинам», или “Сделай одолжение, выброси из головы эту туфту про день Святого Валентина, давай лучше купим что-нибудь новенькое для «Харлея»”, или «Я теперь буду на йогу ходить, чтобы было удобнее обнимать ногами твою шею!». Увы, те времена безвозвратно канули, даже убедить супругу тряхнуть стариной – сходить на рок-концертник заняло полчаса. И Кирилл был вынужден торжественно поклясться, что никакого пива.

Брезгливо держа три бутылки колы и картонную тарелочку с пирожными, Кирилл вернулся за столик к семье. Взгляд зацепился и застрял на запотевшем пластиковом полулитровом стаканчике на соседнем столике. В стаканчике плескалось вожделенное пиво, и, не спеша, тянул это пиво спортивных габаритов мужик.

Кирилл люто позавидовал мужику: и пиву, и одиночеству, и выправке. За семейную жизнь у Кирилла сдулись плечи и походка стала какая-то, как бы это сказать, виноватая. И даже мобильник, как у всех, Кирилл не мог себе позволить, то Танечке ранец в школу новый надо, то Галине сумочку. А спортивный мужик тянул пиво и уже три минуты беззаботно трепался по мобильнику, наплевав на драконовские тарифы...

Тарзан, потягивая пиво, руководил рассеявшимися по спортивно-концертному комплексу бойцами. Внешне Тарзан был сама вальяжность, внутри – натянутая струна.

– Шлыков, ты с пацанами пошаришься в блат-хатах, где певуны перед концертами водкой горло полощут... Алло, Марсик? Ты где? Марсик, ты аккуратненько забираешься на крышу, осматриваешься и потом маятником пасешь фойе. Отбой... Алло, Изюм? Чего там у вас?.. Нет, Изюм, ты все спутал... Оставь шулеров в покое и извинись. Пусть себе процветают. Закончив со вторым этажом, ты прочешешь подвалы... До связи. – Тарзан отключился. Источник Волчка засемафорил, что Пепел с золотом на руках спрятался в Ледовом дворце, но Волчок «потерял лицо» перед папой Вензелем, и операцию вел Тарзан. С больной головы на здоровую. Дорого сейчас бы отмаксал Тарзан, чтобы поменяться местами, например, с вон тем зажатым мужичком – провалишь облаву, Вензель глаз на... натянет.

Футболочка у мужичка застиранная, но все остальное путем. Семья, дочка, не пьет мужик, потому что ни к чему в его тихой и спокойной жизни допинги. И плевать мужичку, что за Пеплом сейчас кроме вензелевцев охотятся банковские секьюрити, а у Тарзана от проблем башня пухнет. И жена у гражданина приятная, без всяких глупостей на уме, а Тарзану вчера евонная коза выдала: «Бог ты мой, если я сейчас не отсосу, то сдохну!» Разве можно с такой думать о чем-то серьезном?

Галина первая заметила двух вошедших в бар парней, а уж потом на красавчиков обратила внимание буфетчица. У буфетчицы ни рожи, ни кожи, а туда же – глазки строить. Эх, была бы Галина без своего благоверного и Танюшки, видит черт, тряхнула бы стариной. Сняла обоих и показала им, какой сорвиголовой была всего лет восемь назад. Мальчики – самый смак, мышцатые, подтянутые, серьезные, в закатанных по локти одинаковых зеленых рубашечках, не то, что Галкин мешок с потрохами Кира, у которого на уме только залить в баре с такими же пузанами шары пятью литрами пива и сыто отрыгивать.

Двое парней в зеленом сначала бдительно осмотрелись, потом заказали вечную колу. У одного проснулся мобильник:

– Алло? Записываю... Слева по фойе служебный вход... Галерея второго этажа... – Парень стал чертить план на салфетке.

Из здешней штатской охраны, решила Галина. Какого дурака она сваляла, что по юности кадрилась с панками-рокерами, а не такими вот короткостриженными мальчиками.

– Ты, Васек, совсем сдурел? – шепотом окрысился напарник на пишущего. – Ты еще на весь буфет заори, за кем мы охотимся!

– Ладно, – поморщился Васек на слова партнера и доложился в трубку: – Сейчас перезвоню.

«Банковские конкуренты!» – весь подобрался Тарзан и пожалел, что один в баре, в смысле – без бригадных. Васек направился дослушивать инструктаж в сортир.

Тарзан отставил недопитое пиво и подошел ко второму банковику. Идея появилась, только Тарзан прочитал у парня наколку на запястье.

– А ведь я тебя узнал.

– Не понял!

– Кандагар. Десантура.

– Погоди, погоди... Нет, не узнаю.

– Ты меня на горбу из боя волок! – чуть не прослезился Тарзан.

– Что-то никак... – виновато развел руки десантник и получил мощнейший удар в челюсть.

Банковский сотрудник кувыркнулся вместе со стулом. Буфетчица с испугу присела под прилавок. Жена счастливого мужичка завизжала испуганно, а семилетняя пигалица – восторженно. Зашипела, пошла пузырями бурая кола по столу из покатившейся бутылки.

Тарзан в мгновение оказался рядом с опрокинутым противником и зарядил отвесно кулаком в солнечное сплетение. Больно-то как!!! У бойца под рубашкой оказался броник. Тогда Тарзан левой рукой ухватил супротивника за чуб и трижды грюкнул затылком о плиточный пол.

Второй должен был сквозь фанерные двери туалета расслышать шум, поэтому Тарзан не ринулся внутрь, а приготовил пушку и подождал у дверей. Расшибленные костяшки пальцев радикулитно ныли, лишь бы не трещина – мечтал Тарзан.

Васек, как и предполагалось, выпрыгнул наружу и без промедления ощутил упершийся пониже бронежилета в печень ствол.

– Назад, – дохнул запахом пива в лицо Ваську Тарзан.

Васек послушался. Они оказались среди белого кафеля и журчащей в писсуарах воды.

– Не стреляй! – взмолился Васек, – Это ж я вам мигнул, что Пепел спрятался в Ледовом дворце. Я ишачу на Волчка.

Тарзан рукояткой ствола сверху вниз рубанул стукача по лбу. Тот сложился, будто складной метр.

– Не на Волчка, а на меня работать надо было! – процедил Тарзан, поворачиваясь к выходу и особо не надеясь, что его услышат. Верное сотрясение мозга, три дня постельного режима.

* * *

– Почему туда?

– Потому что лист проще всего спрятать в лесу, про это каждый бык знает. И поэтому нас станут разыскивать в толпе, а не в безлюдных подвалах.

Так Пепел объяснил Марии свое решение. Его выбор привел их на подземный, или вернее будет сказать, на подледный уровень дворца. Это было настоящее трубное царство. Трубы, трубы, трубы, уходящие из края в край. Трубами опутано все подземелье. Между стенами из труб лишь оставлены коридоры для прохода персонала, ухаживающего за подвальным хозяйством.

Немного страшновато делалось, как возьмешь да и представишь, что над головой хоккейно-фигуристский лед, а надо льдом деревянный настил, по которому прыгают тысячи фанатов. И это вдруг как не выдержит...

Их путешествие сопровождало нудное «кап-кап-кап» – то там, то сям трубы протекали, и капли пикировали в подставленные жестяные ведра.

Женщины больше шарахались не от подозрительных шорохов, а от выпирающих деталей подземного хозяйства: вентилей, утолщений стыков, манометров, забытых работягами разводных ключей и прочего. Женщины очень боялись о них испачкаться.

– А что мы скажем, если нас остановят? Скажем, что заблудились? – вдруг забеспокоилась Соня.

– Скажем, что мы диггеры, – предложила Мария.

Пепла, к его удовольствию, в женский диалог не вовлекли. Слегка закладывало уши от просачивающихся сверху децибел, и мокло тело под рубашкой от духоты.

Оказывается, не одними трубами жил подвал. Они внезапно набрели на площадку, размером с теннисный корт, где отдыхало четыре машины для заливки и выравнивания льда. Наверх к обшитым блестящей металлической сеткой воротам вел пандус, по которому этот отстойник невостребованной на концертах техники сообщался, не иначе, прямо с хоккейной площадкой.

– Маску! – Рука Сергея требовательно протянулась к Соне.

– Но!..

– Если ты попадешься с ней, у тебя не останется шансов выбраться живой. Если без – сможешь поторговаться. Маску!

– Но!..

– Ближайший чемпионат по фигурному катанию – через месяц. До этого машины никто трогать не будет. Маску!

Соня вынула из-за пазухи золотое диво и, глядя в сторону, протянула Сергею.

– Передохните тут, – сказал Пепел. – А я осмотрюсь.

Пепел вернулся довольно скоро. Так показалось бы любому хронометристу, так показалось самому Пеплу, но – только не женщинам. Те извелись за время недолгого отсутствия своего защитника до ломания ногтей.

– Подъем, девочки! – Сергей вырулил из-за могучего кожуха спецтехники. – Нас ждет чудесная каптерка со столом и лавками, а главное, там висит план этого подвала.

В нише было даже уютно. Обжитой закуток с захватанным грязными руками чайником, немытыми эмалированными кружками, пепельницей с затушенными «беломоринами»; явно работяги покинули этот угол не более получаса назад – чайник еще теплый. Намылились в обход владений, а, скорее всего, слушать концерт.

Соня принялась нервно тягать из пакета сушки.

Дополняли закутокский пейзаж запотевшие латунные датчики с мелко вибрирующими стрелками на стене, графики включения-выключения чего-то важного и план-схема нулевого этажа Ледового дворца.

Сергей, сев на край стола, приступил к изучению плана.

– Не понимаю, зачем нам ползать, как детям подземелья?! – Маша устало втащила локти на стол. Опомнилась, в испуге отдернула локти, быстро взглянула, не изгваздалась ли. Облегченно выдохнула. – Пойдем к нашим. Там должны быть Саша Артамасов, Зинка Пипетка и Йорик. Там найдется полно знакомцев, которые с радостью прикроют, только соврать надо будет что-нибудь путное.

– Может быть, отсюда есть выход в город через трубы и люки? – внесла свою лепту в обсуждение и Соня, хрумкнув сушкой. Она от нечего делать листала справочник по хладоустановкам.

От нечего же делать Соня протянула руку и повернула колесо на пластмассовом коробе с динамиком. Из динамика с радостным недержанием рванулось старое доброе питерско-рок-н-ролльное:

Доброе утро, я снова здесь.

Мне ничего не надо,

У меня все есть.

Я открываю холодильник

И во взгляде колбасы

Чувствую уверенность

В том, что я сыт.

Я сыт, сыт по горло.

Лап-тап-тай-ду-дай!

– Выключи!

Два раза пришлось повторить Пеплу, чтобы Соня его расслышала и вырубила транслирующий концерт матюгальник.

– Я поговорю, нас выведут отсюда, – Маша снова стала гнуть свое. – Например, в автобусе с аппаратурой вывезут. А пока спрячут где-нибудь.

– Заманчиво, – процедил сквозь зубы Пепел, отвлекшись от увлекательной план-схемы, – да вот только... Тихо!

И сразу стали слышны подкрадывающиеся в межтрубном пространстве глухие голоса. Уже ближе что-то звякнуло. Раздалось мелодичное электронное пиликанье.

– Быстро. Ты в шкафчик. – Это свистящим шепотом было сказано Соне. – Ты между трубами и стеной. – Пепел показал Марии, куда надо прятаться. – И не шевелиться мне! И не высовываться, пока не скажу, что можно высовываться.

– Я не полезу туда! – яростно зашептала Мария, вцепившись Пеплу в рукав. – Там грязища, дерьмище!

– Я с тобой! – вцепилась в другой рукав Соня. – Я боюсь одна! Я боюсь одна в темноте и в тесноте!

Пепел мог бы сказать им следующее: "Как бы я был уже далеко, как был бы недосягаем, если бы не вы, девочки мои пугливые! Но я вынужден возиться с вами. И если вы еще будете...” Ну и так далее. Да вот времени на разговоры не было. Поэтому Пепел без всякой деликатности освободился от женских захватов и прибег к грозным нотам:

– Лезьте, куда сказал.

– А если это рабочие, зачем нам прятаться? – Ох, как не хотелось Маше втискиваться между трубами и стеной. – Как говорил мой приятель Игорь…

«А затем, что это не рабочие, – вот что мог ответить на это Сергей. – Рабочим незачем двигаться параллельно тремя разными проходами. Плюс – мобила. Плюс – задевают по пути железяки, которые здешние работники обойдут с закрытыми глазами».

– Я сказал, по местам! Живо! Брошу к чертям! – Пепел уже не наигранно угрожал. – И молча, молча...

Наконец бабоньки послушались. Маша, брезгливо кривясь и жалобно постанывая, втиснулась между стеной и трубами. Соня, едва не плача, забралась в шкафчик со спецодеждой, и Пепел плотно утрамбовал дочь антиквара, закрывая дверцу.

Ну вот, на какое-то время руки у Пепла были развязаны, теперь он мог, спрятавшись сам, просто пропустить мимо группу поисковиков, или, при необходимости, увести их за собой подальше от женщин. Или, при совсем уж пакостном раскладе, вступить с гаденышами в выяснения «кто кого».

Пепел лег на пол, скользнул под трубы, хватаясь за стяжки, втиснул себя поглубже.

Вот кому можно было посетовать на неудобства и грязь, так это Сергею Ожогову. Один запашок под трубами чего стоил. Как тут не позавидуешь киношному старине Джеймсу Бонду – его костюмчик никогда не мялся и не пачкался. Икона в кармане впилась углом в бедро.

Шаги приближались. Пепел слышал их и слева, и справа. Опять звякнула задетая ногой железяка, прокатилась по полу. Кто-то глухо выругался.

В поле зрения Пепла ожидаемо нарисовались ноги. Слева появились коричневые ботинки со спадающими на них серыми брюками, справа – кроссовки и джинсы. Кроссовки прошли, не задерживаясь. Ботинки задержались.

Владелец ботинок свернул с прямого пути, подошел к столу, за которым недавно восседал Пепел с женщинами. Сергей видел сейчас коричневые пятки, замершие на одном месте.

Что там делал неизвестный, сразу стало ясно – из динамиков вновь грянул рок:

Кошка на кошке,

Лапка на лапке,

Не трожь мою кошку —

Все будет в порядке.

Пока шел куплет, коричневые ботинки покачивались с пятки на носок.

Кис-кис, лапочка,

Я в белых тапочках...

Хозяин ботинок выключил трансляцию.

А потом Пепел расслышал однократное «пи» мобильного телефона. Неизвестный в коричневых ботинках вызывал своих подельников.

– Але, Витек, я нашел, откуда гремело... Никого нет. Откуда ж я знаю? Работяги, наверное. Короче, идем, как шли.

Еще одно «пи» – отбоя. «Ну и порядок, – подумал Пепел, – пусть идут себе, как шли, вряд ли их скоро занесет сюда на вторичную проверку».

И тут случилось...

Может быть, у Сони не выдержали нервы. Может быть, затекла нога, и девушка попыталась поменять позу. Но она выдала себя. Короче, шумнула она в шкафу.

Ботинки нацелились носками на шкафчик. Тихо клацнуло. Ясно, что это такое – хозяин ботинок достал пистолет.

Если бы Пепел полез прямо сейчас, то стал бы лакомым куском для нападения. Выбирай на вкус: по балде рукоятью пистолета, пулю в мякоть бедра, носком коричневого ботинка в висок? Придется выжидать.

Громыхнула распахнутая дверца шкафчика.

– Шаг вперед, руки перед собой. Или стреляю!

По положению ботинок Пепел видел, что их владелец стоит сбоку, под прикрытием металлической стенки шкафчика. На бетонном полу подвала показались туфельки Сони.

– Держи руки перед собой, сведи их вместе, вот так. А теперь я тебе обмотаю их этим шнуром, и мы с тобой побеседуем...

Крик Сони:

– Отпусти! Гад! – И звук пощечины.

– Будешь дергаться, сучка, выбью зубы! Руки!

Пепел выжидал. Ему нужен был тот самый момент, когда ушлый следопыт начнет связывать девушке руки. Тогда бычок вынужден будет сунуть пистолет за пояс или в кобуру.

– Руки! Вот так, хорошо...

Сергей выкатился из-под труб. Без помощи рук вскинул себя на ноги. И сходу, в прыжке, врезал ногой по запястью, потому что гад в коричневых ботинках сумел быстро вырвать пистолет из-за пояса. Выбитый пистолет упал на пол и заехал под трубы.

Хозяин ботинок из коричневой кожи оказался не хлипаком. В нем сидело килограммов сто двадцать. Амбал был поперек себя шире, а его кулакам позавидовал бы любой супертяж-нокаутер из профессионального бокса. Бугай толкнул Соню, которой успел обмотать руки, девушка снесла лавку и завалилась под стол.

– Сейчас ты, жалкий глист, поймешь, что такое гидравлический пресс. – И зычный шлепок кулаком о ладонь. Тяжеловес был уверен в превосходстве, как танк уверен в превосходстве над малолитражкой.

Как танк, он и попер на Пепла. И попытался завершить бой прямым правым в челюсть. Этаким немудреным снарядным ударом, без ложного замаха, без отвлекающего движения корпусом.

Сергей гуттаперчиво уклонился, и пудовый кулак просвистел где-то над ухом. Громилу, естественно, потянуло следом за кувалдометром в пустоту.

А Пепел взвился в воздух. Наклонив туловище параллельно полу, крутнулся вдоль своей оси и сначала одной, потом другой ногой заехал в плечо противника. Бугая развернуло. Сергей, не теряя темпа, прыгнул на трубы, оттолкнулся от них ногами и влепил подошву в чугунный лоб тяжеловеса.

Человек-мамонт, теряя равновесие, замолотил руками по воздуху, будто учится плавать по-собачьи. Терял он не только равновесие, но и время. За это время Пепел зашел сзади и всадил тяжеловесу коленом в копчик.

Громила рухнул животом на пол, да еще смачно приложился коленями, и сверху на амбала тут же навалился Сергей Пепел. Сергей обвил руку противника ногой, захватил руками кисть бугая и повел ее на излом.

Спасаясь от болевого приема, тяжеловес задергался, завозился, засучил толстыми ногами. Но очень скоро боль взяла свое, и бугай замолотил свободной от захвата рукой по полу, показывая, что сдается.

Но это ему не ринг, не кой и не татами. Это – Ледовый дворец, и фэйр-плей здесь не котируется.

Пепел ломал кисть, пока мышцы медузно не разжались и противник не просел размякшей кучей. Чтобы потеря сознания не стала для тяжеловеса краткосрочным отпуском от дел, Пепел разбил о его череп массивную стеклянную пепельницу.

– Нокаут, чистая победа, – сказал Пепел, перешагивая через большое успокоенное тело.

Громила не успел туго затянуть шнур, и Соня зубами развязала узел.

– Сиди здесь! – крикнул ей Пепел уже на бегу. – Достань пистолет!

Пепел помчался вдоль труб. Торопился к тому месту, где трубы приподняты над полом на высоту человеческого роста, и там сделан проход из межтрубного коридора в другой.

Пепел свернул за поворот и столкнулся нос к носу с семенящим на подмогу своим подельникам невысоким крепышом. И тот выстрелил.

Наверное, их предупреждали о необходимости брать живым. Поэтому крепыш стрелял по ногам Пепла. А Сергей и сам не понял, как это произошло, какие такие «унутренние механизьмы» сработали. Но факт – он рефлекторно отскочил, и пуля прошла мимо, где-то за спиной рикошетно занаждачила по трубам.

Следующим движением Пепел подшиб крепышу ноги, потом навалился и прижал руку с волыной к бетону. А в ответ Пеплу в горло вцепились стальные сардельки, вдавились в плоть, словно пассатижи.

Началась борьба в партере. Нудная, с пыхтением, с отрыванием пальцев от рук и горла, с возвращением этих пальцев на место, с потугами, ерзая потными телесами, выскользнуть из-под соперника и с усилиями другого соперника не дать этого сделать. И опять икона сквозь ткань брючного кармана серебряным углом тиранила бедро.

Сзади звякнуло железо. Сергей обернулся – чтобы увидеть разводной ключ, падающий сверху вместе с чьей-то рукой. Пепел отпустил руку противника, которую прижимал к полу, и отпрянул на сколько смог. Ключ пронесся мимо, вмазался в лежащего на полу. Смачно хрустнула сломанная ключица.

Ладонь крепыша, сжимавшая пистолет, вмиг разжалась, и Пепел, прыгая вперед с кувырком, схватил освобожденный ствол. Дальше Сергей вскочил на ноги, быстро развернулся, вскинул оружие.

Но и в него самого уже целились из ствола. Целились в грудь. Пацан, разодетый по моде начала девяностых в спортивный костюм при кроссовках «адидас», с золотой голдой на шее из эпохи «середина девяностых», держал в одной руке разводной ключ, в другой – шпалер. Ключ он, впрочем, тут же отбросил за ненадобностью.

– Ложи пушку на землю, ботаник. Мне по фонарям паханские указки, пристрелю, как муху. И лях с премиальными, – прогнал заблудившийся во временах пацан. И крикнул, увидев, что его корефан со сломанной ключицей зашевелился на полу и готов подняться. – Лежи, Богамыч, не вползай!

Ясно – вневременной пацан боялся, что друган Богамыч впишется в процесс живой изгородью и под этим прикрытием Пепел сможет улизнуть за трубы. Гоняйся за ним потом по всему дворцу.

Богамыч послушался, вставать не стал. Просто сел, прислонившись к трубам, скуля и поглаживая поврежденную кость.

– Предлагаю другой вариант, – сказал Пепел. – Мы одновременно медленно кладем пушки на пол и разбираемся по-мужски, кулаками.

Говорить-то Пепел говорил, однако в голове он уже выстроил третий вариант. И готов был его запустить...

Однако события пошли по варианту номер четыре.

Сбоку вырвалась густая белая струя. Ударила она неожиданно для Пепла, а главное, для пацана в спортивном костюме. Дымина окутала пацана, он дернулся, завращал башкой, его пистолетный ствол потерял мишень.

И Пепел именно в этот миг выстрелил. Голова пацана откинулась, словно дернули сзади за волосы, и на лбу появилось темное круглое пятно.

Вторым выстрелом Пепел навечно угомонил парня по кликухе Богамыч, который, взревев, подскочил и хотел что-то сделать... Не сделал и никогда уже не сделает.

А шипение стихало, уменьшался выхлоп белых клубов, Пепел расслышал скрип, и, наконец, странный фонтан заткнулся. Пройдя пяток метров и свернув за трубный поворот, Сергей увидел Марию, закручивающую вентиль.

– Как тебе это в голову пришло? – первое, что спросил у нее Пепел.

– Ничего и не приходило. Увидела эту штуку и покрутила.

– Я же велел никуда не отходить, – сказал Пепел довольно суровым голосом. – Дисциплинка у вас, боец женщина, хромает. Так погубишь нас, детка.

– Подлец! Да если бы не я!.. – В гневе Маша была тоже прекрасна. Эти широко раскрытые глаза, эта гневная ржаная волна волос. – Вместо того, чтобы целовать мне руки! Я спасла тебе жизнь, подонок!

– Ты лишила меня удовольствия сделать все самому.

На этих словах они подошли к Соне, которая как раз поднималась с пола.

– Я достала пистолет. – Девушка показала ствол, с которого стекали мутные капли воды.

– Отлично, мы вооружены. Теперь уходим. – А за показным оптимизмом Сергей прятал даже не беспокойство, а шакалом подкрадывающуюся и дикообразьими иглами до хребта пронимающую панику. Только что Сергей уложил троих, но это оказались не банковские мальчики. На охоту за золотой маской выслал людей ВЕНЗЕЛЬ!

– Почему обязательно уходить? Затолкаем этих под трубы и останемся здесь, – внесла довольно дельное предложение Соня.

– Оно бы правильно. Но кто-то из этих красавчиков мог брякнуть своим по мобиле, где мы прячемся. Могут понабежать.

– Куда идем? – спросила Маша.

– К транспортному лифту. Где он, я по планчику прикинул. Пошли!

Глава 15. Разбор полетов

Они отряхнулись и наспех почистились, и вроде бы их вид уже не был должен вызывать сильных подозрений у сторонних граждан. Трое беглецов дошли до ниши в стене, в глубине которой горели зеленые буквы «лифт», почти столь же ядовитым колером, как часы в квартире, где кантовался после зоны Сергей.

– Думаешь, лифты они не контролируют? – забеспокоилась Маша возле сведенных металлических створок.

– Сколько лифтов в Ледовом? – спросил у нее Пепел, рукой отгоняя мелкую выросшую на здешней сырости мошку.

– Не знаю точно. Но хватает.

– Так вот, столько, чтобы держать посты у всех лифтов на всех этажах, людей не наберется ни у одного из банковских формирований. – И Сергей нажал кнопку вызова.

Лифт начал спуск с последнего этажа. "3", "2" – загорались лампочки.

Вообще-то запросто лифт мог прикатить не пустой. Рассуждения рассужденьями, но вдруг на каждую кабинку бригадир вензелевцев выделил по бойцу, в обязанности которого входит просто кататься с этажа на этаж? И Пепел опустил руку поближе к стволу.

"1", "0". "0" – это их цифра.

И разошлись створки лифта. Никого. Трое, инстинктивно стараясь не греметь каблуками, зашли в кабинку, в которую при желании можно загнать легковой автомобиль.

Пепел втопил кнопку "3". Как медленно сходятся дверцы. Поехали. Опять же крайне медленно поехали, тягуче, будто остатки шампуня из флакона, словно не три человека в кабине, а три БМП. Ничего не поделаешь, лифтяра грузовой, такому не положено торопиться, конструкторы не велели.

Миновали первый этаж.

А на втором лифт остановился. Пепел предполагал, что здешние лифты запрограммированы реагировать на все вызовы по пути следования; теперь он в этом убедился. И сложил руки на животе, чтоб в случае неприятных сложностей ладони оказались как можно ближе к ребристой рукояти.

Двери разъехались. В лифт ввалилась троица. Все, как на подбор, сотрудники в сером. Два сержанта и летеха. Что в любой ситуации радости вызвать не может, тем более, сегодня, тем более, сейчас.

– На третий едем? – спросил сержант, увидев утопленную кнопку "3". – А нам на третий.

И потянулся к кнопке «2».

У летехи запиликал мобильник.

– Извини, старик, – сказал летеха, глядя на Пепла. И, опередив своего сержанта, втопил кнопку «стоп». – Мы на службе. Ща, только узнаю, вниз или вверх нас вызывают. – И – мобильному абоненту: – Да?

Замолчал, слушая. А сержанты пялились на женщин, не столько на фейсы, сколько ниже. Разве что слюни не пускали, разве не облизывались. От сержантов попахивало не потом, а покрепче – дружественная буфетчица?

– Как?.. Ориентировка?.. Ожогов Сергей, особо опасен? По оперативным данным находится в Ледовом? Записываю, записываю. Рост средний, волосы... дыбом, говоришь? А ноги колесом? Я понял, что шутка. Ха-ха, смешно. Шатен, стрижка короткая. Может быть, вооружен? А кто нынче безоружен? А при оказании сопротивления чего?.. Понятно.

Ногой лейтенанту по причиндалам, летеху сгибает пополам, потом удар левой рукой короткому сержанту в кадык и, без остановок, второму, длинному сержанту пальцем в глаз. Потом рукоятью ствола по спрятанным под фуражками макушкам, чтобы уставные опилки надолго осели на дно черепов...

– Чего там, старшой? – Длинный сержант оторвал наглый взгляд от бедер Сони.

– Да, обычная мутотня, ориентировка. – Летеха засунул палец в ухо и с удовольствием начал там ковыряться, будто вывинчивая только что полученное цэу.

А Пепел остановил прокрутку в уме боя на ограниченном пространстве.

– Чего делаем, старшой? – подал голос короткий сержант.

– Едем, куда ехали. Надо нам фигней маяться – бегать за каким-то обломом? Тут половина дворца опасна и особо. Верно?

В поисках моральной поддержки летеха взглянул на Пепла. И задержал внимательный взгляд. Глазки по-паучьи цепко ощупали скулы, нос, надбровные дуги... снизу вверх, словно при шмоне.

– Я вас узнал, – вдруг растерянно сознался летеха.

Пепел выхватил ствол, уткнул лейтенанту в живот. Сержантам, у которых поехали вниз челюсти, категорический приказ: «Волыны на пол, ногой ко мне, потом на колени, руки за голову! Или я убью его! Быстро, считаю до двух...»

– Вы – новый солист группы «Ногу свело», я видел вас у входа, вы еще нашему майору расписались, – гордый за свою зрительную память, сказал лейтенант МВД.

И Пепел вновь остановил в уме прокрутку, которую чуть было не начал воплощать в действительность.

– Вам тоже расписаться? – с явной неохотой предложил новый солист старой группы. Теперь его примятый прикид в сумме с жеванными одежками дам рождал в служивых слюнявую зависть.

– Не надо. – И летеха наконец вдавил кнопку "2". – Я не собираю. Я уважаю вещевую память. Вот если какую-нибудь вещь на память…

Вздохнув тяжко, Пепел вытащил из кармана авторучку, оставшуюся от погребенного вместе с золотыми россыпями под рухнувшим домом банковского стратега, и вручил лейтенанту. Тот наконец оторвал взгляд от Сергея и перевел на подарок. Стал вертеть ручку так и этак, щелкать и пытаться раскрутить. «По типажу ребенок, – решил Пепел. – Только детям не терпится вскрыть игрушку, чтобы узнать все тайны сразу». Сержанты же не смотрели на Пепла вовсе, они пучили глаза на женщин.

Лифт – этот медлительный, неповоротливый, тяжелый транспорт – все-таки добрался до второго этажа и выпустил на свободу милицейскую бригаду. Воздух в кабине враз посвежел, как после грозы.

* * *

Вове Майонезу не повезло. По юности он крепко западал на андеграундный рок и первостепеннейшим занятием считал вписаться в какой-нибудь подпольный сейшн. Конечно, случалось, и винтили, но чаще приходил юный Вова под утро домой с горящими глазами.

Он вживую видел Сологуба и Цоя, «Мифы» и «Зоопарк», сам на гитаре бряцал трехаккордовые песенки, гоношил дружков создать свою группу. Потом пришла пора рок-фестивалей, прессы, только про питерский рок, панков и хиппарей и пишущей, и всесоюзной славы Гребенщикова. А Вову призвали и постригли. Так ему и не повезло вживую увидеть легендарное «Воскресенье» – «По дороге разочарований Снова очарованный пойду. Разум полон светлых ожиданий, Сердце чует новую беду».

После двухлетней почетной обязанности вернулся Вова в совсем другой город и не нашел старую тусовку. Прибился к другой компании, стал держать пьяные углы, качать железо да крышевать хачиковские ларьки – «До чего же вновь меня тревожит Голос, что зовет из темноты: „Путь еще не пройден, век не прожит, Тою ли дорогой ходишь ты?“»

Разок чуть не сел, да папик отмазал, и вот теперь наверху вживую выступало «Воскресенье», а Майонеза в приказном порядке сослали в подземелье, не повезло. Но еще матовей не повезло Вове Майонезу, что не вовремя отскочил по нужде, а когда вернулся, трое из его команды оказались размазаны в паштет между труб и вентилей. И тут же Вову атаковало пяток незнакомых бойцов в зеленых одинаковых закатанных до локтей рубашках, но не скинхеды – «Слышу голоса, что вечно правы, И пугаюсь этой правоты. Для того роса, чтоб лечь на травы, Поутру с росой растаешь ты».

Первая обойма кончилась у отступавшего по подвальному лабиринту Вовы пять минут назад, он палил не прицельно, а лишь пытался стряхнуть с хвоста преследователей. Вторая обойма вышла минуту тому, опять даже зацепить никого из загадочной пятерки не повезло. В третьей и последней обойме оставалось четыре патрона, Вова был зажат в закутке, отходы из которого простреливались, к гадалке не ходи, а враги засели на площадке как раз за четырьмя похожими на асфальтоукладчики выкрашенными в желтый механизмами и сыпали пулей, будто пшеном на свадьбе.

У Майонеза оставался последний шанс. Убедить себя, что в баках льдоукладчиков не стравлено горючее, что тупорылые машины работают на высооктановом бензине, а не на безопасной соляре, заставить себя встать в полный рост и прицельно поразить все четыре бензобака – «Сбросив гору с плеч, расправил плечи, Гордо приказал себе: „Лети!“ Если я попался вам навстречу, Значит, вам со мной не по пути».

Майонез встал в полный рост. Четыре выстрела веером. Бабахнул и выплюнул огненно-дымное облако-гриб к потолку один бензобак, остальные остались равнодушны. Из-за полыхнувшей машины выскочил человек-факел. Его, чтоб не орал благим матом, добили свои. И, понятно, не пожалели пуль на высунувшегося Вову.

Когда четверо в зеленых рубашках подошли к калачиком свернувшемуся и пустившему кровь изо рта Вове, один из них сплюнул:

– Не он.

– И чего стрелял? – пожал плечами второй.

– Зря патроны тратили, – вздохнул третий.

– Зря шухер подняли, – оценил четвертый и старший. – Сейчас пожарная сигналка сыграет, все тут водой забрызгает.

Только Вова Майонез всего этого не слышал, не повезло.

* * *

Открытые настежь форточки от дыма не спасали. Здесь требовалась мощная турбинно-насосная вытяжка.

Они, как космонавты в пары инопланетной атмосферы, вступили в сизую табачно-плановую дымовую завесу. И надвинувшийся на них силуэт сперва тоже можно было принять за инопланетянина, уж больно одежка его смахивала на поношенный и облезший скафандр. Вблизи черты прояснились, и гуманоид оказался типичным рокером, запакованным в скрипуче-блестящую, клепанную-переклепанную черную кожу. Голова адепта по пиратски была обвязана черной банданой с мусульманскими воззваниями.

– Чего грустим, земляне? – вглядевшись, выдал встречный не на инопланетном. – Пошли причащаться к нашему дастархану!

Когда они наконец освободились из лифтового заключения, Маша естественным образом выдвинулась в проводники и уверенно провела Пепла и Соню к комнате разогрева. Есть такая комната в Ледовом. Хотя и называется она просто «№ 103», однако, кто бы ни выступал во дворце, оформляли фуршет именно в ней. Скромный стол накрывали магистры эзотерических наук, время от времени арендующие Ледовый. Джазмены, раз в миллениум появляющиеся в Ледовом, отрывались на полную, опасно экспериментируя со спиртным и поедая исключительно сэндвичи с икрой и красной рыбой. Традиционный стол (русская водка, черный хлеб, селедка) – шансонщики. Киркоровцы – с московским размахом и безвкусицей. Заезжие иностранцы – соя, соки и один пузырь «Бифитера»[17] у распорядителя банкета. Разве что спортсмены не использовали комнату по назначению. Но им простительно – у них режим, они отрывались втихаря от всевидящего тренерского ока, по санчастям, без шуму и разгуляева, в обществе доброго спортивного доктора и усилительных пилюль.

– Только Костю не надо спаивать, это нечестно, – предупредил рокер-гуманоид и растворился в сизых клубах.

Глаза – не печень, глаза привыкают ко всему. И вот уже можно различить лица тех, кто расположился на сдвинутых трехметровых лавках, разобрать, какого цвета скатерть на столе (час назад была белой), какого цвета пятна на скатерти; разглядеть, Кинчев это или не Кинчев дует в пустую бутылку, пытаясь выдуть мотив «О-е-е-е-йой, убили негра, а он встал и пошел!»

Сергей, ведя за собой девочек, направился к роялю. Там находился один из центров разогревочной жизни.

Рояльная крышка соперничала со столом в номинации «бутылка на квадратный сантиметр». Сигаретный пепел, засыпавший черную полировку, почему-то наводил на мысль о Везувии и гибели Помпеи. Пальцы окружающих рояль людей, тревожа пепельный покров, выстукивали по крышке ритм. А ритм задавал склонившийся над клавишами знаменитый Митька Хлудский по прозвищу Акватор. Он умудрялся играть при опасно раскачивающейся девице на коленях, а она подносила ему то водочки, то огурчик, то покурить. И играл Акватор вдохновенно.

Пепел энд девочки заняли места за черной полированной крышкой. Отсюда увидишь всех, кто войдет; тебя углядят не сразу. Впрочем, Маша тут же от них отделилась. Вычислила знакомых. Подошла к невысокому и очень волосатому бородачу, несмотря на сплошную джинсу, напоминающего кубинос партизанос из политучебников, трясущему шевелюрой в такт рояльной мелодии. Тот обрадовался Маше, словно первой любви, приобнял ее, и у них завязался оживленный разговор про Толика, который бросил гитару и ушел в «саньясу», и бывшего директора студии «Антроп», иногда о себе напоминающего неординарными эксцессами.

Пепел же думал о том, что надо бы отправить с оказией девочек из дворца отдельно, а самому остаться в Ледовом. Так будет проще. Справа от Пепла две личности с бегающими глазками подбили угрюмую из-за подшитости, скучающую рок-звезду подняться на второй этаж в пустую аудиторию и перекинуться в картишки. Таким образом открылась загадка найденной во время шансон-концерта карты – каталы по зову времени сменили гостиничные номера на свежую среду обитания и теперь бомбили по гримеркам.

– Твой выход, Настя. – Давешний рокер подошел к полной рыжей женщине, в глубоком одиночестве за столом поглощавшей салат под водочку. Та сначала доусугубила стакан, затем кивнула, поднялась из-за стола и, на ходу дожевывая салат, стала обходить комнату, молча вытаскивать разных людей из разных обстоятельств и выталкивать их к выходу. Видимо, собирала свою группу.

И в это время в комнату «сто три» зарулила парочка, в которой Пепел мгновенно просчитал двух банковских охранников. К новичкам тут же подплыл давешний рокер, который, похоже, подрабатывал капельдинером пьянки.

– Чего грустим, земляне? – завел он знакомую песню. – Отдыхайте, расслабляйтесь. Только Костю не надо спаивать, это нечестно.

Банковская парочка озиралась. Видимо, в них ощущалась некая потерянность, поэтому рокер решил прийти им на помощь.

– Касьян, угости ребят, – отдал кому-то распоряжение рок-тамада.

К банковцам, выплыв из барашков сизого дыма, приблизился большой, толстый, бородатый человек в тельнике, одним объятием смял обоих за шеи так, что не рыпнешься, со словами:

– Пойдемте, братушки, поищем счастья.

Попытавшегося было выскользнуть банным мылом из объятий проныру огромный Касьян без труда поймал и привлек обратно.

– Дык, куда ж ты, матросик, без руля и ветрил?

И повел не находящих тормозных сил в каблуках бойцов с собой сквозь махровые клубы дыма.

Место, в которое раз ступила нога неприятеля, уже не годилось. Надо уходить.

– Маша!

Маша сразу оторвалась от лохматого приятеля, вернулась к Пеплу и жарко зашептала:

– У них свой автобус. Это парни из “Воплей Видоплясова”. Они играют в первом отделении. Как только отыграют, сразу на выезд. Они возьмут нас с собой. Без вопросов.

– Может быть, потом воспользуемся, – компромиссно ответил на это Пепел. – А сейчас надо выскальзывать отсюда. Соня, ноги!

Один из банковцев освободился-таки из гостеприимных мышц Касьяна и отправился в свободный поиск по комнате, со двумя стаканами во лбу. Он зло бренчал мелочью в кармане. «Не служил, – решил Пепел. – Или служил не там».

– Ждите меня за дверью, – шепнул Пепел барышням, шлепками по попкам придал им ускорение, а сам приотстал. Не хотелось ему оставлять за спиной условно боеспособную вражескую единицу.

Банковец номер раз из игры выбыл без Пепловской помощи. На него Сергей наткнулся в углу разгрузочной комнаты. По лицу банковца, сидящего на разбросанных по полу подушках, плавало выражение полной безмятежности. Черноволосая женщина с фенечкой, стягивающей волосы по моде индейцев племени Чипенуа, выдирала у гренадера из пальцев косяк («Тебе хватит, солдатик»), а Касьян, почесывая волосатую грудь под тельником, уже протягивал банковцу рюмку:

– Запей эту дрянь, братушка. А ты, Ларка, не жмотничай для гостюшки дорогого.

Второй банковец стоял посреди комнаты и, как радар на боевом дежурстве, перебарывая шумящие в крови стаканы, крутил головой в поисках Пепла. Если бы боец нашел силы вовремя оглянуться, он бы весьма удивился, что искомый объект заходит ему со спины.

Со стороны это походило на приятельскую шутку. Вот один приятель подкрался к другому, закрыл ему глаза… ну, а что вместе со ртом и носом, так чуть перестарался от избытка веселья, ну, с кем не бывает?! Вот приятель-первый мотает головой, видимо, силясь угадать имя подкравшегося. Вот, не иначе от расстройства, что не угадал, начинает оседать на пол. Но приятель-второй – друг хороший. Он не дает товарищу упасть, заботливо подхватывает под мышки и относит сотоварища к диванчику.

– Ну-ка подвиньтесь, человеку поплохело, – командует Пепел. – Говорил ему, чтоб не ел этой рыбы. Срочно запить. «Отвертку» несите, черти, живо. Она его глобально поправляет.

Заботливые рок-мужчины и женщины приволокли бутылку водки, пакет сока и сразу намешали поллитровую кружку. Пепел лично влил эту кружку в безвольную пасть банковца. После чего оставил георгиевского кавалера на попечение рок-команды, обосновавшейся на диване. Можно быть уверенным, эти не подведут, и второй банковец отыгран.

* * *

Иногда по залу, а особенно по ближним к сцене толпам шли волны, от которых слетала обувь, рюкзаки, рвалась одежда. Молодежь была грамотная, все пришли в ботинках или кроссовках, Вика же весьма мучилась в шлепках, периодически теряя их. В этой давке еще умудрялись курить, пепел сбрасывать было некуда, каждый сантиметр был забит, занят потными телами.

– КиШ – форэва! – вопили массы слева.

– Панки хой! – орали массы справа.

Вика с подружками попала аж во второй ряд. Чижам подпевала вся продвинутая молодежь, за исключением пары-тройки случайных пассажиров. Было даже неудобно, что не все песни знакомы, Вика знала только «Ты ушла рано утром», народ же дружно требовал «Фантома».

И тут Чиж на глазах у нагруженных пивом зрителей расписался на бумажке, сложил самолетик и запустил в зал. Что тут началось! Лес рук, кадры из фильма ужасов «Зомби вылазят из могил». Визгу, аж сережки с ушей отваливаются.

Крылатый автограф увильнул от девчонок в черных футболках с надписями «Король и Шут» и спикировал Вике в руки, вот так хохма. Вика от счастья чуть не залилась горючими слезами, но вовремя засекла движение со стороны футболок «Король и Шут», доказывай потом, что это твое.

Вика подалась назад, еще назад, попыталась рвануть в правую сторону, но здесь концентрация черных одежд, цепей, шипов, длинных волос и ирокезов была предельной. Вика еще на пару шагов отступила от сцены, одновременно пряча автограф к сердцу.

Уже было не очень и разглядеть, что творится на сцене, зато и дебелые девицы в черных футболках, зарящиеся на Викино счастье, исчезли из кадра. Но рано девочка радовалась. Как спицы сквозь пряжу, сквозь заклепки и ирокезы на Вику двигались три немолодых парня в одинаковых зеленых рубашках. Если эти начнут отнимать автограф, пикнуть не успеешь.

Сквозь толпу, барахтаясь, будто тонет, Вика рванула влево. Ее вынесло на спокойный островок с толпой, которая внаглую интенсивно глотала пронесенное пиво, курила, орала что-то вроде: «Скинхед непобедим, Россию не отдадим». Кто-то крикнул что-то про Децла, весь круг заржал и начал парафинить рэп.

Но и эту толпу вспороли бурами идущие навстречу зеленым типичные быки в коже. Вику толкнули, она чуть в очередной раз не потеряла тапок. И тут две волны схлестнулись. Кожа с зелеными.

Золотыми перстнями в носовые хрящи. Ребристыми подошвами под дых. Локтями в виски. Два пальца в глаза. Месилово, как внутри бетономешалки. Вика, оберегая автограф, шастнула от драки перепуганным тараканом. Тусовка отступила, образовав круг. Появились флаги, болельщики начали мотать майками и подпевать следующей песне. На сцену вышли «ДДТ».

* * *

Буквально за стеной Шевчук исполнял свой непревзойденный хит «Ленинград», и стена, естественно, в такт резонировала:

Плюс один, ноль, плюс два, почернела Зима.

Расцветает январь язвой неба, ха-ха!

С юга ветер приполз, не способный на бег,

Пожирает, дохляк, пересоленный снег.

– Это кладовка, где хранится всякий реквизит.

– Вот здесь и переждем. – И Пепел втолкнул женщин в дверь, открытую заколкой, изъятой у Сони. Он не забыл по преферансовой памяти подвиг дочери антиквара с прокалыванием автоподушки. Эта девочка чересчур лихо орудовала в экстремальных раскладах, странновато для домашнего растения.

Уже сразу за порогом стало ясно, от какого именно представления реквизит хранится в кладовке. К стене были прислонены картонные контуры здания – знакомые по открыткам, клипам и афишам очертания Собора Парижской Богоматери, в парижском просторечье Нотр-Дама. И остальное барахло явно из того же мюзикла «Нотр-Дам»: вериги из пенопласта, монашеские робы, надувной колокол.

Глаза еще не освоились с полумраком, когда в кладовке раздался торжествующий голос:

– Заявились, голубчики!

– Не зря пыль вдыхали. Твое оперское чутье, капитан, не притупилось. – Засадный полк подзуживал друг друга, наверное, от избытка мандража.

Из сгустков тьмы выступили две фигуры. Стоило ли говорить, что у обоих граждан мужского пола в клешнях блестели пистолеты. Причем «макаровы», что наводило, так сказать, на догадку о профпринадлежности.

– Есть такая песенка:

Белый пепел кружит над землей.

Белый пепел сгорит на глазах.

Мы зажгли эти сны в небесах,

Чтоб вернуться на землю с тобой.

Вокал оказался не в пример хуже, чем проникающее сквозь стену и отзывающееся морозом по коже:

А за Невским в глазок наблюдает тюрьма,

Состоящая из одиноких мужчин,

Не нашедших причин дарового тепла.

– Есть и другая песенка, – подхватил тему Пепел. – Поет ее Кристина Орбакайте.

Я не знаю, сколько надо

Счастья, чтоб была я рада.

Не торгуюсь, не ругаюсь.

Улыбаюсь, улыбаюсь.

– Вот и молодец. – Главным в двойке был мордатый. Тот, кто говорил. Второго же можно было определить как затюканного жизнью субъекта с испорченным желудком. – Будешь совсем молодцом, если двумя пальцами вытащишь ствол и кинешь его нам под ноги.

– А это кто с нами? – юродствовал второй. – Обвиняемая в убийстве собственного отца? Вот так гоп-компания!

Соня закусила губу и стала похожа на готового броситься писать петли зайца.

– Согласен. – Пепел был сама покладистость. – Я проигрывать умею. – Сергей достал из-за пояса трофейную волыну. Как и просили, двумя пальцами. – С вашего позволения, я зашвырну подальше. Чтоб, как говорится, не доставался ты никому. Такие у меня принципы.

И, не дожидаясь позволения, Пепел швырнул тяжелый пистолет со всей дури. Сергей видел, куда надо швырять.

Вышло. Пистолет угодил точно в ведро, которым ленивые грузчики (а разве есть на свете другие?) подперли картонки декораций, чтоб те не сползали на пол. Пистолет, словно городошная бита, сшиб ведро, и картонки, скребя по полу, тронулись с места. А они были не маленькие, доставали до потолка.

Майор и капитан слаженно повернулись на внеплановый шум. И в этот момент первая партия поползших картонок ударила их по лодыжкам. А вторая порция плотного «нотр-дамовского» картона наехала сверху на упавших.

Получилось даже лучше, чем Пепел ожидал. Ему не пришлось в тигрином прыжке бросаться на засадную парочку и вырывать у ближайшего ствол. Потому что не только картон засыпал граждан начальников, но повалились и железяки, на которых, наверное, весь этот липовый парижский храм и держится на сцене.

Сквозь стену Шевчук поддержал грохот грозным:

Виновата она – Весна!

Виновата она... Ох-ха-ха-ха!

– Соня, дай мне свой пистолетик, – попросил Пепел, и Соня не смогла ему отказать в этом маленьком удовольствии.

– А теперь наружу, девочки! – скомандовал Сергей. – Ждете меня там.

Девочки, если не за последние дни, то за последние минуты выдрессированные на безукоснительное подчинение Сергею Ожогову, вышли из комнаты.

Пепел, присев на корточки, дожидался, когда начальники выберутся из-под завала. Коротая время и сознавая, что до Юрия Шевчука ему далековато, Сергей упрямо напевал под нос:

Нас извлекут из-под обломков,

Поднимут на руки карскас.

Из-под обломков майор с капитаном выбрались самостоятельно. И вот смех-то, оба свое табельное оружие выронили. Поэтому Пеплу не пришлось командовать «Двумя пальцами вытащить ствол и кинуть под ноги». Да где ж теперь тут найдешь номерные «макаровы»?

– Вы же из милиции, уважаемые, я не ошибся? – обратился Сергей к вытянувшимся посреди навалов реквизиторского барахла засланным казачкам. – А здесь по наводке вашего внедренного под прикрытием внештатного сотрудника Вензеля?

– Не усугубляйте своего положения, гражданин! – попробовал воздействовать суровостью мордатый. Хотя при упоминании Вензеля прыти у майора поубавилось.

– Позвольте ваши удостоверения. Удостовериться хочу.

И мордатый, и его дружок с лицом закоренелого неудачника выудили из карманов краснокожие книжицы и бросили Пеплу.

– Майор Горяинов. Капитан Иннокентий Вернидуб, – прочитал Сергей. – До сегодняшнего дня я и не подозревал, что есть на свете такие люди.

– Послушайте, товарищ, вышла ошибка. Мы получили неверные сведенья. Давайте разойдемся по-хорошему, и я обещаю забыть ваше небольшое по нашему времени нарушение. – Горяинов попытался взять задушевный тон, правда, ему это не слишком удалось, трудно сломать в себе начальнический хребет.

– Забыть, говоришь? – хмыкнул Пепел. – Ориентировка на Сергея Ожогова – ваша непыльная работа? Не забывается такое никогда. Вылезайте из вашего мусора.

Майор и капитан выбрались на свободный от барахла пол. Пока они этим занимались, Пепел произнес вот такую небольшую речь:

– Вы в курсе, что здесь совсем рядом выход на сцену. Не тот, через который музыканты выползают, а с правой стороны. Сидит там один оператор за пультом, и больше никого. Может, я рискую по-глупому, но ничего не могу с собой поделать. Пришла мне в голову одна идея, не могу избавиться от навязчивого желания. Никогда себе не прощу, если не сделаю. Выползли? Ну, и отлично. А теперь скидывайте ваши лампасные галифе!..

– Что?!!

– Привет от безвинно затравленного вами майора Кудрявцева. У человека рак предстательной железы случился на нервной почве. Зуб за зуб, раковая опухоль за раковую опухоль!

…Через две минуты из реквизиторской подсобки к, подчеркнем, по правому флангу безлюдной сцене двигалась странная процессия: впереди двое взрослых мужиков в пиджаках, но без штанов и даже без трусов, сзади еще один взрослый человек, одетый, но с пистолетом. Двигалась процессия тоже странно: идущие впереди то и дело притормаживали, пытались что-то сказать, и тогда идущий сзади стрелял из пистолета. Пули откалывали щепы от паркета возле босых ступней, конвоируемые подпрыгивали, как на горячей сковороде, разворачивались и послушно семенили дальше. Выстрелы тонули в грохоте электрогитар, барабанной установки и хриплого вокала, превращались в безобидные хлопки.

Послезавтра мы станем пить пиво

В «Пушкаре» или в «Жигулях».

А что с нами будет через неделю, Ведает только Аллах.

Все это рок-н-ролл!

– тем временем сменил на сцене Кинчев Шевчука.

Оператор, колдующий над пультом, даже не посмотрел в их сторону. Не до того ему было – как раз шло серьезное переключение режимов, некогда головой вертеть.

Сцена встретила обвалом музыки на незащищенные головы, визгами толпы и шевелением зала, по которому бежал луч прожектора. Голозадые испуганно притормозили на границе сцены и закулисья.

В этом есть что-то такое, чем взрывают мир.

Все это рок-н-ролл!

Первого ногой под зад. И второго – под то же самое место.

И московский майор с капитаном вылетели под зрительские вопли и сполохи фотовспышек. Пепел использовал последние патроны для того, чтобы задержать там нудистов подольше. Чтобы видео– и телекамеры успели схватить все самое главное.

Потом граждане начальники с чумовыми глазами пронеслись мимо Пепла, нечленораздельно мыча и сверкая голыми задницами.

Однако ничего им уже не поправить. Их служивый век окончен, иначе служебное расследование, то да се, «поведение, несовместимое с честью офицера», «А по какому греху вы оказались в Ледовом?», «А по некоторым данным, вас видели с представителями вензелевской ОПГ...». И очень жестокая статья. Прощай, полицейский. И никого не пришлось убивать или больно травмировать. Что тоже хорошо…

Эй, гитарист, пошли их всех на...

И жми на свою педаль!..

Все это рок-н-ролл!

А зрители рокерского концерта наверняка приняли происходящее за хэппенинг.

Пепел выбросил опустошенный пистолет, стерев отпечатки, и повернулся, чтобы идти назад, к своим женщинам.

– Браво, браво, господин режиссер. – Возле пульта, на который стекала красная струйка из раны на голове оператора, по-ковбойски раскорячил ноги Пиночет и беззвучным прикладыванием ладони к ладони обозначал аплодисменты. – И каким будет следующий ход?

Пепел сделал следующий ход.

Лучшей ошибкой – подарком Пине – было бы остаться в тени занавеса без ствола. Сергей метнулся под занавес и выкувыркнулся на сцену в районе цыкающих тарелок и брызгающего каплями пота ударника. Не сомневаясь, что Пиночет бросится следом, будто волчара за ободравшим ноги о наст лосем, Пепел нырнул за небоскребный динамик, и когда его старый зоновский неприятель выпрыгнул на подмостки, Сергей дернул один за кабелей, которых тут, как змей в таежном гнилом пне на солнышке.

Пина, конечно, спешил разобраться с антагонистом и ненависть не экономил. Под ноги глядеть пожалел время. Потому Пиночет споткнулся и шандарахнулся носом о подмостки, будто наждаком соскребя скулу и подхромив коленную чашечку. Пепел подскочил и «с налету, с повороту» пнул выпавший пистолет, зафутболивая его не хуже легендарного Блохина за нагромождения аппаратуры.

– Ну, давай покрестика-поноликаемся наконец, кому из нас, как в песне поется, веселья час, а кому, как в той же песне, час разлуки.

Встали друг против друга. Жилистый торс против жилистого торса, испепеляющие глаза в презирающие глаза. Хорошо знакомые, давно смертно друг дружку ненавидящие, уже изжегшие всю ненависть друг к другу до предела, а предел тот – математически ясное, до звона логическое понимание формулы с двумя неизвестными: «в живых должен остаться только один».

– Здесь? – ухмыльнулся Пиночет, движением головы показывая Пеплу за спину.

– Публика спишет на атракционный выпендреж-шоу.

– Смотрю, словечек нахватался неправильных. – Пина слазил в карман и вытащил из него, ясное дело, финкарь. Финкарь тот Пиночет отобрал у избитого им мужика по кличке Москаль. А мужик изготовил для себя в хоззоне.

С левого фланга сцены от ждущих очереди солистов к обеспечивающему порядок и командующему цепочкой срочников майору, и обратно, заметался Таныч Соков. Он врал и изворачивался, как лжепророк, и старания не прошли даром. «Шоу? – переспросили музыканты. – А почему не Гаркуша?» «Да, да, я понял, резиновые ножи, – обреченно вздохнул майор из оцепления, – а этого помню, он из “Ногу свело” ». Взлохмаченный администратор потряс перед Танычем исписанным блокнотом, Таныч потряс липовым удостоверением.

– Я ж теперь весь по музыке живу, – ответил Пепел сначала словами, а затем и делом – слазил в свой заветный карман за собственным железом. Этот нож специально для Пепла выточил на комяцкой зоне под городом Усинском рукастый мужик Жека с погонялом Ватсон. Конечно, немало поделок Ватсона гуляют по просторам нашей сказочной страны, застревая в ребрах, оседая на дне водоемов и на пыльных полках с вещдоками в Отделах по борьбе с особо тяжкими преступлениями. Но далеко не все подобные вещдоки заточены под ладонь и под характер.

– А как же ты без меня до Акелиного золотишка доберешься? – Пепел взял нож привычным для себя прямым хватом. Правда, Пеплова сталь уступала – не наградил ее Ватсон гардой, и при попадании в кость рукоять скользнет внутрь, а лезвие раскудрявит сухожилия пальцев.

– Не забивай голову чужими проблемами. Умри с родниковой незамутненностью в тыкве. – Пиночет обнял пальцами нож привычным для него обратным хватом.

Слух про потрясных шоуменов закатился за кулисы. Части концертирующих рокеров стало завидно, и они обступили солиста. Переговоры. Соглашение на джем-вокал достигнуто.

– Эй, терминаторы, чего медлите? – даже наивно подзужил врагов хайрастый баянист, не было которому равных в девяносто третьем.

– Когда ты завернешь ласты, все значительно облегчится. – Пиночет скинул кожаный расфранченный пиджак и обмотал левую, свободную руку. В карманах его рубашки, будто титановые пластины в бронежилете, тряслись мобильники.

– Зато как сложно тебе придется, если я вдруг выйду из этого разбора живым. – Пепел скинул лосковый матерчатый пиджак и тоже соорудил защиту для левой руки.

Песню рок-лидеры выбрали в жилу, и, чтоб все знали слова, мигом прикинули, кому какой припев хрипеть.

Черный ворон, что ж ты вьешься

Над моею головой?

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой!

– дал почин лидер, в золотую пору Ленинградского рок-н-ролла царапавший на стенах рок-клуба: «На всякого БГ есть свое КГБ».

И зазвенела сталь о сталь. Скрестились ножи. Первый пробный заход.

Пина чуть наклонился, выставил вперед неударную руку, поводил ножом влево-вправо, словно шершень жалом. Рисуясь, ловко и быстро поменял обратный хват на прямой и снова вернул обратный. Показалось мало – ухватив рукоять двумя расслабленными пальцами, принялся вертеть финкарь вокруг ладони каруселью. Нож крутился-вертелся вокруг кисти, но, как намагниченный, от руки не отлипал и не падал.

Да нет, не рисовался он, как Пепел сперва подумал. Выманивал, соблазнял, завлекал, будто шулер курортника на одесском пляже. Дескать, воспользуйся моментом, пока я цирк показываю, ведь я ж не успею перестроиться, пропущу выпад. Успеет перестроиться, готов он к атаке Пепла, ждет ее с нетерпением и рад стараться тут же перейти в контратаку.

Владел Пиночет фишками ножевого боя, ох, владел. Хоть и не в спецназе обучался, а на заточковых сшибках в лагерных бараках. Сперва прел в пэтэушных писалках на малолетке, потом продолжил обучение в университетах на взрослых зонах. Ну, да и Пепел тоже не в деревне Криворучкино родился и матерел. Тоже кой-чего могёт.

Так и не выманив на себя противника, Пина пошел в атаку. Выпад и боковой секущий удар. Пепел сделал шаг назад. Еще один выпад уже с прямым, копейным ударом, нацеленным в живот – и еще один шаг Пепла назад. Танец журавлей, один из которых обречен.

Не погибнешь с голодухи,

Черный ангел поля брани,

И, на вражьем сидя брюхе,

Будешь клювом рыться в ране,

– подхватил рокер, который дал больше подпольных сольников, чем Пугачева легальных.

Понятно, чего добивался Пиночет. Тех же граблей для Пепла, на которые сам днысь наступил – вдруг Серега наткнется на кабель или еще на какую подножную фигню, а уж Пина теряться и благородничать не станет, зарежет, как порося, и всех делов.

Пеплу пришлось еще отступить, они оказались вне небольшого коридорчика, образованного динамиками. А где-то сбоку цапались матерно телевизионщики и щупали кабели, будто фельдшера проверяют беременность у коров. И никак не могли найти единственный кабель, выдранный откуда надо перецепившимся Пиночетом. Кина – не будет.

Срочники в неушитой форме, сдерживающие вдоль сцены толпу, никак не реагировали на появление персонажей с ножами. Майор растолковал, что так и надо, да и сцена не в их компетенции, да и притом, мало ли что удумали эти рокеры, с этих станется что угодно.

Принесу я в жертву, ворон,

Сотни тел врагов поганых,

Поумеривших свой гонор

После ран обширных, рваных.

Да, они не виноваты —

Командир послал на дело...

Но мозгами не богаты,

И теперь они – лишь тело.

На скрипящей и выплевывающей из щелей пыль сцене подножных зацепок – кабелей – было намного меньше, не так опасно стало передвигаться, и Пепел с Пиночетом принялись кружить вокруг друг друга. Оба не торопились в отчаянную, сорвиголовную атаку, понимая, что фраерские штуки здесь не прокатят.

– Они друг друга сейчас кончат! – взвизгнула сидящая рюкзаком на закорках своего парня малолетка из предместий.

– У них ножи надувные, – снизошел повернуться и объяснить майор из оцепления.

И, может быть, не только толпа, но и музыканты, и выглядывающий из-за кулис околорокерский народ принимали смертников за участников постановки еще и потому, что движения невольно попадали если не в такт, то в дух зарубаемого собором рока.

Круженье грифов, еще не определивших, кто едок, а кто – добыча. Пиночет как бы чуть подсел и изобразил атаку в ногу. Замысел его был прост: противник блокирует выпад клинком, а ты изменяешь направление атаки и, повернув кисть параллельно земле, резко подсекаешь вверх. Может получиться отличный «чирк» по запястью. Однажды, лет пять тому, Пепел видел, как Пина проделал этот трюк, тогда его соперник выронил нож, а кровь из рассеченной руки хлынула водопадом.

Но Пепел подставил под клинок не сталь, а несколько слоев фраерской материи, намотанных на левую руку. «Хороший был пиджачок», – вздохнул про себя Сергей, когда Пиночетовское лезвие прошлось по ткани, и та расползлась до изнанки, будто змейкой расстегнули.

Не только вздыхал Пепел, он провел ответный выпад. Рука Пиночета после атаки оказалась в зоне досягаемости, и этим глупо было бы не воспользоваться. Руку-то Пина успел отдернуть, но лезвие-таки достало его мизинец. Пиночет отскочил на шаг и принялся зализывать чиркнутый палец. Потом улыбнулся, наклонил голову и по-орангутаньи выпятил верхнюю губу, изображая, мол, молодец, не ждал от тебя такой прыти.

Тело, трупы, пища вранья,

Все одно – конец позорный...

Меж землей и небом гранью

Мог бы стать боец-дозорный.

Они возобновили последний для одного из двоих кабальеро танец. Кружа, ненавистники довольно близко подобрались к клавишнику. И тот во время инструментального проигрыша подошел к ним, встал между.

– Вы кто? – тяжело дыша, спросил певун.

– Танец с саблями, – так же тяжело дыша, ответил Пиночет, который не отрывал взгляда от Пепла.

– Макаревич придумал? – мрачно поинтересовался музыкант.

– Он, – подтвердил Пепел.

– Ну, все, он дождался. Я ему подложу подляну на его «Повороте». – И пошел плющить клавиши дальше.

Не усидели в прокуренной «сто третьей» прочие звезды. Повалил поддатый народ на сцену, челомкаясь и зычно ляская друг дружку по спинам. Окружили микрофоны. Возложили руки друг дружке на плечи. И понеслось утробно-проникновенное, за душу хватающее и сводящее с панталыку неземной мудростью:

Не попали бы в ловушку,

Переждали б дома ночку...

Ну а так – вас всех на мушку

Снайпер взял поодиночке,

– пел тот, кто начинал в пору самопальных усилков и бобинных магнитофонов.

А поножовщики снова принялись кружить. Пепел отступил от микрофона в сторону ударных.

– Кроши барабаны! – расслышал Сергей чей-то вопль из зала. Значит, за ними следят, публике нравится.

Впрочем, что я рассуждаю,

Ведь никто меня не слышит.

На пути давно все к раю.

Или к аду... О! Он дышит!

– Пел тот, кто совковой лопатой почти полжизни кормил топку кочегарки, а теперь отрубил телефон, чтоб по пьяни администраторы в расклешенных брюках не подписали выступать на выборах.

Может быть, Пиночет тоже расслышал вопль, и тот его поднял на кураж. Может быть, просто решил, что пришла пора кончать Серегу Ожогова, Пиночет же всегда был нетерпелив.

И он провел блестящую атаку. Сперва закрутил нож в пальцах, чтобы противнику было не видно, из какого хвата пойдет удар. Потом последовал широкий отвлекающий взмах невооруженной руки. И финал комбинации: поднял руку, занося нож для удара сверху, но вместо этого рука пошла в бок одновременно с шагом вперед, и удар понесся сбоку, в корпус, прямым хватом. И все это – меньше, чем за секунду.

Будешь, будешь жить, парнишка,

Доживешь ты до финала!

Не наступит тебе крышка —

Пуля в сердце не попала!

– пел тот, кого когда-то винтила милиция у ступенек Михайловского замка, и кто вслед за «Битлз» твердил, что рок – это не музыка, а образ жизни.

Если бы Пепел просто увернулся (хотя и это было бы ой как непросто, вернее сказать, на пределе сил непросто) – вышел бы не тот эффект. Но Пепел остановил клинок, подставив нож. И не просто остановил, а поймал лезвие противника на упор и тут же провернул свою кисть.

Будь перед ним противник послабее, Пепел таким приемом наверняка выбил бы у кровника оружие. Но силы в Пиночетовской руке оказалось не меньше, чем у самого Пепла. И Пина оружие удержал.

Но случившееся шокировало его, выбило из колеи.

Этот момент может почувствовать только боец, только тот, у кого за плечами не одна схватка. Момент, когда противник дает слабину. Своего рода момент истины. Зачастую чутье на чужую слабину отличает хорошего боксера от посредственного. Хороший чувствует, что вот пришел момент, когда надо добивать, дожимать, надо переть вперед без оглядки, надо вкладывать весь резерв сил без остатка. Потому что соперник через секунду-другую придет в себя, и все пойдет по-прежнему.

Пепел понял, что ему выпал шанс. И Сергей попер.

Ножи мелькали, как лопасти вентилятора, как солнечная рябь на мелкой волне, как жетоны из однорукого бандита, выдавшего «777». Ножи сливались в воздухе в замысловатые размытые металлические фигуры. Сталь билась о сталь, звеня и тупясь. Зал вопил, как ненормальный.

– Ножи резиновые, или настоящие?! – допрашивал майор из оцепления взлохмаченного администратора.

А Пиночет отступал под натиском, пятился. Вот уже и до обрыва в зрительный зал остается несколько шагов.

Атака. Отбита. Еще атака, выпад, подставлена матерчатая защита, выпад, подставлен клинок, выпад, уклон корпусом. И все ближе немезидно-неотвратимый край сцены.

Пиночет бросил взгляд за спину, всего лишь мимолетный взгляд. Но Пеплу хватило. Он метнулся, почти прыгнул вперед и вогнал лезвие выкидухи по самую рукоять в живот своего врага, затем рывок вверх и вбок. Харакири ножом врага.

Будешь ты кутить, смеяться,

Будешь пиво пить со всеми,

И с подругой целоваться

У ствола ветвистой ели!

– пел тот, кто дважды мытарился в дурках, кося армию, и трижды подшивался после портвейновых белых горячек.

И потом Сергей легонько толкнул Пиночета рукою в грудь.

Толпа приняла этот живой, еще живой дар с радостью курортной морской волны. И поглотила в себе смертельно раненого Пиночета.

– Балет! – бешенно хлопал в ладоши майор из оцепления.

– На сольник потянет! – растроганно лупил майора по плечу взлохмаченный администратор.

* * *

Пожарная сигнализация управилась сама, разбрызгиваемый мыльный раствор совладал с очагами загорания, и наряду пожарников осталось в недоумении разглядывать обгоревшие трупы и гадать, что тут произошло. Только замдиректора Ледового дворца рвал по краям лысины последние волосы и перемешивал мат с заковыристыми клятвами, дескать, больше никогда и ни за что не допустит во дворец рокерскую вольницу!

Вот-вот должна была прибыть милицейская бригада. Без нее пожарники исследовать угли, оставшиеся от нескольких закончивших здесь жизненный путь личностей, не торопились.

– Пустите меня. – Горячим шепотом Соня пыталась убедить схвативших ее за руки Машу и Сергея. – Я скажу, что я – эксперт, скажу, что паталогоанатом. Еще что-нибудь придумаю. Пустите меня туда.

– Соня, ты ждала, что жизнь – это сплошные розы? – Утрата не произвела на Сергея большого впечатления. С самого начала этой истории Пепел был бы рад не соприкасаться с золотом Акелы. Подло нажитое богатство никому не впрок.

– Ты соврал! – змеей шипела Соня. – Ты спрятал маску не в сгоревшую машину. Потом ночью прокрадешься и все заграбастаешь себе.

– Соня, опомнись, – пыталась воззвать к разуму Маша, – сейчас здесь будут следаки, они все вокруг с микроскопами перероют. Врать бессмысленно.

– Она не могла расплавиться! – бесновалась Соня.

Троица издали подглядывала за происходящим на площадке с обгоревшим льдоукладчиком. От прочих лабиринтов дворцовых подвалов этот закуток отличался особо ядреной вонью. В тупике стоял просторный, как брачное ложе французских королей, несколькотонный чан с молочно-изумрудной разбавленной хлоркой – наверное, по медицинским нормам положено добавлять в лед – и свирепая вонь резала глаза. Зато в этот удушливый угол и пожарники, и следаки сунутся в последнюю очередь.

– К сожалению, – погладил Сергей отчаявшуюся девушку по всклокоченным волосам, – температура плавления золота не оставляет надежды. Пойдем отсюда, у нас кое-что осталось на квартире. По пятьдесят тысяч долларов на душу – не густо, но все-таки...

– Сто пятьдесят штук долларов – не так уж и мало, – встрял в разговор новый голос. С нацеленным на троицу стволом из-за уходящей вертикально вверх трехобхватной трубы выступил кряжистый хмурый тип с бровями ежиком. – Давайте знакомиться, меня зовут Таныч, и я считаю, что вы мне должны сто пятьдесят штук зелеными. Возражения есть?

– Есть, – хищно улыбнулся Пепел. – Один из нас, и не обязательно я, спрятал эти бабки. В кого бы ты ни выстрелил, вероятность – одна треть, что угробишь секрет. И бабки не достанутся никому. – Не спеша Пепел достал нож и выщелкнул лезвие, будто молния в хлористых тучах блеснула.

Какое-то время соискатели жгли друг друга красными от насыщенного хлоркой воздуха, кроличьими глазами.

– Патовая ситуация? – наконец хмыкнул Таныч.

– Она самая. – Сергей сделал осторожный шаг вперед, то ли закрывая собой женщин, то ли готовясь к прыжку.

– Стой на месте, и мне не понадобиться отнимать твою жизнь! – отступил назад Таныч, – Ладно, Господь с вами. Если хорошо поискать, в этой стране золото в каждом втором Ледовом дворце найти можно. На мой век хватит. – Неожиданно для всех Таныч бросил пистолет под ноги Сергею.

А когда все перевели взгляд с отбряцавшего по бетону ствола на место, где только что пребывал враг, Таныча там уже не было.

– Мы тоже уходим, – защелкнув и убрав нож, не стал комментировать произошедшее Сергей и взял Машу под руку.

– Еще минуточку, – совершенно успокоившимся голосом притормозила их отставшая Соня.

Пепел с Машей оглянулись. Брошенный Танычем ствол был поднят. Против Сони трюк с выкидухой не катил.

– Прежде чем начнешь стрелять, – демонстративно, типа жизнь ему пофиг, зевнул Сергей, – ответь: это ты заставила отца играть в бандитские игры?

– Ему самому на кефир хватало, – исказила бескровные губы Сони коварная улыбка. – А меня впереди ждет красивая жизнь.

– А про маску он от тебя узнал?

– Он вообще не знал про маску. – Улыбка дочери антиквара стала еще злее. Нацеленный в грудь Сергея пистолет издал глухой щелчок, но выстрела не последовало.

– Вот и я считал, что рановато тебе в мужские игры рубиться, – наконец и сам улыбнулся Пепел. – Понимать надо, что не оставил бы нас в живых этот Таныч при куше в сто пятьдесят фишек, будь у него маслины. Кто ж поверит в сказку про третьего не лишнего? А так, когда на понт не взял, то просто красиво ушел. – Пепел повернулся к спутнице: – Пошли отсюда, Маша, за нечестную игру дольщик исключается из команды.

Но Маша, не послушавшись, вдруг яростно бросилась на предательницу и вытянутыми вперед кулачками, будто таранами, ударила в грудь:

– Тварь! Тварь! Тварь!!!

И такой силы был толчок, что Соня отлетела назад, колени подшиб борт чана, и, воздев облако ядовитых молочно-зеленых брызг, дочь антиквара плюхнулась в хлорковый водоворот.

Пепел поймал Машу за шиворот и поволок на выход, выговаривая:

– Это ты зря!.. На нее убийство отца вешают... ее отпечатки на стволе, из которого этот Таныч массу людей наверняка положил... Это ты зря!..

А спины их хлестал душераздирающий визг барахтающейся в разъедающем кожу растворе гадючки. И еще был слышен топот, только не ясно, подоспевшая милиция бежала к чану, или пожарники.

– Делаем так, – учил на бегу Сергей. – Ты – к своим рокерам. Пусть тебя, как обещали, с аппаратурой вывозят... Ключи у тебя сохранились? Попадешь в квартиру, отсчитаешь сто тысяч... хватит, чтобы у Ромы твоего лепшего продюсерский центр выкупить... Полтинник мне оставь... Я, как выберусь отсюда, на него уеду из Питера... Достал меня этот город!

– А ты выберешься?!

– Я выберусь. Я обязательно выберусь!..

Эпилог

Перекосившийся, с заколоченными ставнями бревенчатый дом остался за спиной. И сейчас Пепла от бесхозного дома отделяли кривая улочка, единственная в деревне Бердники, лес крапивы и кладбищенская облупленная ограда.

Сергей Ожогов опоздал не меньше чем на год, отдавать простенький алюминиевый крестик Позитрона было некому, его можно было только оставить у гораздо большего высушенного солнцем до серости креста. Деревянного, с еще не окончательно изъеденной ржавчиной табличкой «Лидия Ивановна Поплавская 1940 – (дальше ржавчина)», водруженного в изголовье могильного холмика. Но сначала следовало приструнить буйствующий бурьян.

Пепел стал с корнем рвать зеленые космы, не обращая внимания на впивающиеся в ладони иголки репейников. Он не выполнил волю Коли Позитрона, в горле стоял комок.

– Лидия Ивановна вам кем-то приходилась?

Сергей распрямился и оглянулся, за могильной оградкой стоял деревенский батюшка в испачканной по низу глиной рясе. Глаза у батюшки по-славянски были пронзительно-голубые, нос картошкой.

– Дружок просил навестить, – не нашел причины врать Сергей.

– Так вы из тюрьмы?

– Из зоны, отец.

– У нас двое ваших по переписке на доярках женились, в третьем и седьмом доме. В третьем ладно живут, а в седьмом крепко запил. Вы тоже с намерением оглядеться?

Пепел понял, что здесь так принято – сразу о важном, здесь все друг про друга все знают и живут открыто.

– Увы, отец, я б тут с тоски загнулся.

– А я все жду, когда Коля вернется. Он малым был хорошим. И трактор треклятый, прости меня Господи за богохульство, этот на спор угнал.

– Не вернется он уже никогда, – вздохнул Сергей и только скрипом зубов загнал поглубже рвущийся по горлу наружу спазм. – Вот, крестик его сохранился, да не успел я его матери этот крестик передать.

– На все воля Господня. А вы возложите крестик на могилку, все ближе к сердцу покойницы будет.

– Я и хочу, только приберусь.

– Извините слугу божьего, что худо за могилками ухаживаю. Один я здесь, моя старуха тоже два года тому... А и церковь наша Бердниковская сил отбирает, ветхая. Только успеваю дыры латать. Прихожан – пяток старух, разве за всем уследишь, вот оградку красить надо, а цены, сами знаете. Или вы только освободились? Так что ж мы тут воду толчем? С дороги давайте в дом, чем Бог послал...

– Не надо, батюшка, спасибо за доброе слово. Я сейчас есть не смогу, лучше вот что, вот, возьмите. – Пепел вынул из-за пазухи полиэтиленовый сверток с пятьюдесятью тысячами долларов. – Тут и на оградку хватит, и церковь во имя невинно убиенного раба божьего Коли Позитрона новую отстроите. И еще икона там, в пакете, отнял у злых людей, здесь ей будет самое место.

– Что ж я, твои в тюрьме горбом заработанные деньги возьму, а ты по миру пойдешь?

– Это заработано не горбом, а кровью, – прошептал Пепел, чтоб батюшка не расслышал, а то еще не возьмет, и громче: – Я себе на первое время оставил, остальные руки жгут. – Пепел надеялся, что Господь его за это вранье простит. – А сейчас оставьте меня здесь, я, как сорную траву выполю, зайду умыться. – Сергей врал и дальше, заходить в церковь он не собирался. Закончит с бурьяном, тихонько вернется к жигуленку и уедет, куда – в закадычный город Питер. На дальнюю дорогу ведь денег не осталось.

– Ну, тогда я – ставить самовар, – смиренно ответил попик и направился к выглядывающей за ельником луковке купола.

По лицу Пепла скользнула тень. Мысль встревожено подсказала, что это опять в небе кружит ворон. Но нет, на ветку кладбищенской яблони, совершенно не боясь Пепла, присоседилась синица и тонко, но радостно пискнула.

Примечания

1

Карточные игры.

2

Данные взяты из книги Алексея Щербакова «Тюрьмы России». Изд. «Крылов».

3

Парикмахерская операция по выщипыванию лишней шерсти у некоторых пород длинношерстных собак, чтобы новая шерсть лучше росла.

4

Ледовый дворец спорта находится рядом со станцией метро «Проспект Большевиков».

5

Тюремных татуировок.

6

Ножницы для стрижки кустов.

7

«Голубь» Г. Арустамьян

8

Игра не до закрытия пули, а на время.

9

Сто.

10

Игра в открытую.

11

Эта задача взята из книги О. Скуратова «Преферанс. История, стратегия, тактика». В дальнейшем будут приводиться задачи из этой книги и из книги Барсуковой С., Левина Е. «Преферанс». Решения задач взяты на сайте www.review.pref.ru

12

Монеты из драгоценных металлов, выпускаемые сейчас, являются законным платежным средством, но расплачиваться ими никто не торопится – стоимость металла, из которого они изготовлены, в сотни раз превышает их номинал. Номинированные в рублях золотые (а также серебряные, платиновые и палладиевые) монеты делятся на две категории: памятные (они же коллекционные) и инвестиционные. Золотая монета 25 рублей «Скорпион» отчеканена из сплава 999-й пробы, масса драгоценного металла – 3,11 г. На лицевой стороне монет в круге, обрамленном бусовым ободком, расположено рельефное изображение эмблемы Банка России – двуглавого орла с опущенными крыльями. На оборотной стороне монет расположено рельефное изображение скорпиона на фоне звезд, вверху – знак зодиакального созвездия Скорпиона. По данным экспертов, средняя розничная цена на золотые монеты серии «Знаки Зодиака» номиналом 25 рублей в среднем составляет 1350 рублей.

13

Подробней в романе Семена Майданного «Смотрящий».

14

По классификации Антона Ильина.

15

Свинину и говядину слегка отбивают, нарезают продолговатыми кусочками и жарят с копченой корейкой и репчатым луком. Незадолго до готовности добавляют мелко нарезанные соленые огурцы, муку, бульон, перец, сметану. Подают с отварным картофелем.

16

Отсутствующие.

17

Джин получил свое название в честь наименования стражника Тауэра.

Content

Игорь Чубаха
Александр Логачев
Пепел и золото Акелы, или Ответ знает только Пепел

Глава 1. Дурная примета

Глава 2. Город мастеров

Глава 3. Ботаники

Глава 4. Сбой программы

Глава 5. Чавелы

Глава 6. Проба сил

Глава 7. Цыганское счастье

Глава 8. Ставим крестик

Глава 9. Музобоз

Глава 10. Кастинг

Глава 11. Высокое напряжение

Глава 12. Должок

Глава 13 Невезучие

Глава 14. Полундра!

Глава 15. Разбор полетов

Эпилог

Примечания