Алан Флауэр

Симон маг

В гостях у наместника Варания

– К вам привели мага, – почтительно склонился легионер перед римским наместником Варанием.

– Того самого, что смущал вчера толпу простолюдинов на площади?

– Да. Он хвастался, что может стать невидимым, и это не понравилось торговцам, которые испугались за свой товар, да и остальные владельцы кошельков были взволнованы и чуть не скинули его с башни. «Может ли человек сделаться прозрачным, как воздух?» – спрашивали все друг у друга и требовали проверить.

– Ведите сюда, – усмехнулся наместник.

В небольшом портовом городе, куда Варания отправили из Рима смотреть за порядком, не так уж много было развлечений. Раз в месяц легионеры привозили сюда с африканского берега слоновьи бивни, перепуганных рабов, ни слова не понимавших на латыни, и свирепых зверей для гладиаторских поединков, а в остальное время рыбаки возились со своими сетями и пели непонятные наместнику варварские песни. Вараний попытался однажды узнать, о чем там поется, чтобы выслать перевод своему другу, римскому поэту, и рыбаки принялись, размахивая руками, переводить: «Те, кто не вернулся на берег после шторма, сами превращаются в дельфинов и рыб и могут попасть в сети к своим вчерашним друзьям и родным». Дальше шло перечисление того, что нужно сделать, чтобы море не забрало тебя и помиловало. В переводе это звучало мрачновато, долго и нескладно, и наместник не стал дослушивать и записывать, раздумал высылать друзьям и больше не разговаривал с рыбаками. Возможно, задержанный сегодня фокусник, обманщик или целитель ненадолго развеселит Варания.

Его ввели два легионера и бросили на пол. Бородатый старик в нечистой одежде. Наместника удивило, что, даже распластанный на полу и опустивший голову, маг не выглядел покорным. Это была поза циркового мима – шута, который смешит себя и других, – а вовсе не нарушителя, молящего о пощаде. Когда он поднял голову, наместник удивился еще раз. Несмотря на бороду, седину и перепутанные волосы, лицо задержанного казалось очень молодым, а в больших глазах легко читалась странная уверенность в себе и какое-то веселое знание. Вараний показал рукой, чтобы легионеры стали в дверях, и начал допрос:

– Как твое имя?

– Я зову себя Симон Маг.

– Маг? Есть такое имя?

– Свое прежнее имя, данное мне отцом при рождении, я давно похоронил, вернее, скормил голодным.

– Ты смеешься надо мной? Давно ли голодные питаются чужими именами?

– Я написал его подкрашенным маслом на жирном пергаменте. И в лесу у муравейника наблюдал, как мое прежнее имя тает. А когда они съели последнюю букву, я окончательно забыл, как меня звали, и не могу тебе ответить.

– Рассказывать сказки ты мастер, но римский ли ты гражданин?

– Если ты захочешь, уважаемый правитель, я конечно же стану римским гражданином.

Это была явная дерзость. Римское гражданство – большая честь, и его непросто заслужить, но любопытство остановило наместника, и он не стал пока звать легионеров и приказывать им бить мага плетьми.

– Откуда ты прибыл?

– Из Египта. И многое могу сказать тебе об этой земле.

– На каком судне? И в какой день ты сошел на берег?

– Я пришел вчера, но корабль мне ни к чему, маг волен оказаться там, где хочет, мгновенно и без всяких кораблей или лошадей. Можно сказать, я прилетел по воздуху.

– Летать по воздуху? – решил пошутить наместник в ответ. – Но это нарушает и законы природы, и законы империи!

– Маг – это тот, кто шагнул выше и тех, и других законов. Прислушайся, господин, что ты там слышишь? – Симон указал на открытое окно. Он стоял уже не на четвереньках, а просто на коленях и готов был, кажется, подняться и в полный рост.

В последний раз сдерживая гнев, Вараний шагнул к окну, прислушался и сказал:

– Ничего. Только кричат на заднем дворе птицы. Должно быть, дерутся из-за еды, не зная, что сами сегодня попадут ко мне на ужин.

– Испытай меня, чтобы поверить в мое искусство. Прикажи принести сюда двух таких птиц, и ты увидишь, что лишиться головы это еще не значит умереть.

– Обмануть наместника Рима не так легко, как жадных невежд на базарной площади, – предупредил Вараний, но отдал охране приказание. Через пару минут принесли двух белых гусей, возмущенно бьющих крыльями.

– Они кричали громче всех, – весело доложил легионер, опуская птиц между магом и наместником.

– Дай мне свой клинок, – попросил воина Симон.

Легионер растерянно замер. Вараний взглядом отправил его на место, к дверям.

– Тогда возьми у него клинок и сам сруби глупым птицам головы, – предложил маг.

– Я не мясник, – возразил Вараний, – здесь будет много крови.

– Если прольется хоть капля, прикажи обезглавить меня.

– Но сначала я прикажу тебе вычистить всю эту комнату до блеска, – предупредил наместник и снова позвал легионера: – Отруби ты.

Солдат присел на одно колено, нагнулся к птицам и мгновенным движением короткого меча снес им головы. Они даже не успели испугаться и вскрикнуть. Удар был таким быстрым и точным, что лезвие в полете показалось невидимым. Симон подпрыгнул, схватил в воздухе две отрубленные гусиные головы и поднял их над собой клювами друг к другу. Очень быстро он говорил на незнакомом странном языке, а глаза его были крепко зажмурены, будто там, у себя под веками, ему срочно нужно увидеть что-то совсем другое. «Тот Мернептаху… Тот Мернептаху… Анх… Маат… Хнум… Хекет». Потом он приставил головы назад, к перерубленным шеям, и они как ни в чем не бывало приладились обратно. Вараний не мигая смотрел на двух белых гусей, важно топтавшихся на дорогом эллинском ковре. Нигде не было ни капли крови. Легионер потрясенно разглядывал со всех сторон лезвие своего клинка. Оружие тоже было чистым, как будто его только что вынули из ножен и минуту назад здесь ничего не случилось. Солдат не видел такого даже на войне в Сарматии, где ведьмы умели оборачиваться лисицами и в таком виде пробираться в сны своих врагов. Симон уже стоял в полный рост, и никто не обращал на это никакого внимания.

– Ты не заметил самого главного, – осторожно нарушил тишину маг.

– Чего же?

– Я не просто прирастил, но и поменял им головы.

Двое легионеров и Вараний вновь уставились на гусей. Птицы, то ли от комнатной темноты, то ли от только что пережитого, сделались сонными и почти не двигались. Гуси были одинаковы, и выяснить, поменялись ли они головами, казалось невозможным. Шутил Симон или нет, так и осталось тайной.

– Предположим, ты тот, за кого себя выдаешь, – неуверенно и тихо произнес наместник, – но где ты живешь?

– Где ты мне прикажешь, – с улыбкой поклонился маг.

Прежним своим властным голосом Вараний распорядился:

– Отведите его к моим рабам, но пусть его кормят хорошей едой и никогда не бьют. Если он провинится, пусть сначала доложат мне.

Легионеры, с опаской посматривая на Симона, повели его прочь, во внутренний двор. Когда они спустились вниз по лестнице и Симон дотронулся до воды, чтобы смочить себе лоб в маленьком мраморном фонтане в виде крученой раковины, им вслед из покоев наместника донесся сердитый крик:

– Заберите гусей!

Один из легионеров пустился назад за птицами. Они шумно вырывались из его рук и пытались щипать солдата за гребень на блестящем шлеме, сдвигая бронзовую каску ему прямо на глаза.

– И еще, – сказал Вараний уже шепотом и самому себе, – я ни за что теперь не стану их есть.

Начиная с этой встречи почти каждый вечер мага приводили к наместнику. Горела бронзовая лампа в виде двух сцепившихся гладиаторов – они скрестили мечи, освещая дорогой эллинский ковер с вышитой охотой на льва, обезьяной, которая сбивала финики шестом с пальмы, химерами, грифонами и танцующими морскими нимфами с золотыми яблоками в тонких руках. Раньше, скучая, Вараний разглядывал диковинные сцены на этом подарке финикийских купцов и, как в детстве, воображал себя внутри этих вышитых сказок, но теперь у него появилось кое-что поинтереснее фантазий.

Хлопком ладоней Симон вызвал ниоткуда тысячу серебряных бабочек, чтобы показать, как выглядит снег, когда летит с неба в северной и ветреной стране Гиперборее, на родине Аполлона. А двумя хлопками маг приказал армии бабочек вновь деться неизвестно куда. Симон заморозил вино в чаше, тронув его двумя пальцами. Если заглянуть в чашу, там, на упругой поверхности винного льда отразится тот, кого ты загадаешь; можно видеть его жизнь, как в окно, и знать, чем он сейчас занят. Правда, у Варания получалось, только если маг был рядом, а когда тот уходил, вино на глазах каменело и становилось бесполезным куском лавы. Однажды Симон даже уговорил наместника бросить копье в мраморный бюст императора. Выставив легионеров во двор, наместник предупредил:

– Если эта каменная голова разобьется, тебе тоже придется проститься со своей.

После этого он прицелился и точно бросил копье, как учили когда-то в армии. Симону пришлось сказать всего лишь два слова, чтобы оружие замерло в воздухе на полпути к своей цели. Пораженный хозяин дома подошел к зависшему невесомому копью, тронул пальцем острие и засмеялся:

– Можно так его и оставить, я буду использовать это чудо вместо вешалки для одежды или вешать сюда лампу. Мои гости просто лопнут от зависти, такого нет даже в Риме.

– Я сказал слова, – объяснил маг, – забравшие тяжесть и укравшие скорость. Они должны облететь вокруг земли и вернуться сюда, и тогда копье упадет.

– Сколько это займет, надеюсь, хватит на мою жизнь?

Волшебные слова, остановившие полет, вновь зазвучали в комнате, хотя Симон не раскрывал рта, и копье упало вниз, к вышитым нимфам, которые танцевали с драгоценными яблоками.

– Ты говоришь животом, – попытался разоблачить мага Вараний, – я уже видел такое и раньше. На рынке рабы, которым запрещают говорить на их языке, произносят животом свои слова, и хозяин не знает, кто из них что сказал.

Симон только развел руками. Он никогда не объяснял своих чудес и не отвергал обвинений в надувательстве. Казалось, волшебство творилось само собой, а магу было все равно, как оно сделано.

– Ты видел то, что видел, – говорил он Варанию и кланялся. – Вокруг нас происходит слишком много всего, и потому каждый видит ровно столько, сколько ему позволено понять.

«Над великой империей никогда не заходит солнце!» – мерцали под потолком золоченые буквы гордого римского изречения на квадратном парадном щите Варания, но теперь размеры империи больше не казались наместнику чудом. Чудом были знания Симона, и Вараний жадно желал услышать, откуда маг почерпнул их.

– В Египетской Александрии я отправился к жрецам, они брили головы и молились говорящему крокодилу Себеку, – вспоминал маг. – Я хотел в те дни научиться быть невидимым, как стекло в воде, но жрецы посмеялись надо мной. Они сказали: если ты станешь прозрачным, как воздух, то луч солнца, луны или факела не задержится в твоем глазу, свет будет проходить сквозь тебя, не задев, и ты сам станешь слепым. Кому нужен слепой невидимка? Его не видит никто, но и он ничего не увидит, так есть ли он на самом деле? Выслушав их, я поверил в мудрость крокодиловых слуг и остался там надолго. Узнав день, час и место моего рождения, жрецы были не против нового ученика. Уже через год я знал, как сделаться незримым для чужих глаз и в пустыне, и в толпе. Незачем быть прозрачным, достаточно выучить нескольким трюкам свою тень.

– Как раз об этом ты толковал с торговцами в тот день, когда тебя схватили легионеры?

– Да, я решил: сказать им то, что думаю, – самый простой для меня способ оказаться у тебя в гостях.

– Так что же жрецы?

– Они объяснили мне многие тайны красоты. «Если хочешь, чтобы твой рисунок радовал глаз, раздели его мысленно на одинаковые части, и пусть каждая фигура займет одну или две, или три таких части, но никогда не меньше одной, не одну с половиной, не две с четвертью, – разворачивали бритоголовые свои папирусы, – избегай нарушать незримые границы равных частей, и любой глаз почувствует этот внутренний порядок, и фигуры расположатся прекрасно». Взять хотя бы твой ковер, – погладил Симон вышитого грифона с огненными крыльями, – эллины знали это правило, потому что крона пальмы здесь равна двум обезьянам, лев – трем пальмам, плывущая химера – двум львам, а расстояние между охотниками и между танцовщицами одинаковое и точно совпадает опять с одной обезьяной. Только целые числа и никаких долей. Если не веришь, прикажи рабам измерить.

Но наместник верил. Он не собирался ничего проверять и ждал продолжения рассказа.

– Я был так молод и глуп, – вспоминал Симон, – что не понимал, как применить то же правило к росписи амфоры, ведь она не плоская и ее сложнее делить на одинаковые части. Маленький мальчик, будущий жрец, показал мне, что нужно завязать узелки на веревке на равном расстоянии друг от друга и обвить сосуд перед тем, как рисуешь контур. Тот же мальчик сказал мне: рисовать и лепить людям хочется оттого, что им кого-то или чего-то не хватает, а у мага есть весь мир, и потому ему ничего не нужно. Такую власть над жизнью дают тайные знания. От простых искусств мы переходили к сложным. Жрецы солнечного бога Ра открыли мне, как делать особенное красное золото…

– А что они говорят о Цезаре, покорившем их? – перебивал наместник, которого быстро утомляли все эти рецепты, поучения, правила.

– Гораздо чаще в Египте вспоминают о прекрасной Клеопатре, на которой женился Цезарь. Там говорят, что это она покорила его своей красотой. Клеопатра была не просто последней владычицей Египта. Ее считают сведущей и в женской магии.

– Поэтому ей удалось влюбить в себя Цезаря?

– Может быть. Рабыни толкли для нее малахит, чтобы она обводила этой тушью свои глаза. Она часто меняла парики, вплетала в них живые цветы или красила волосы хной, если хотела стать рыжей, как огонь. Масло лотоса смешивали с пчелиным воском, чтобы у нее был крем, не дающий коже загореть, ведь она не хотела быть похожей на рабыню. Клеопатра казалась богиней Нила тем, кто видел ее в белом платье из волн льна, которые никогда не становятся ровными.

– Купцы привозят нам такую волнистую ткань. Ума не приложу, каким колдовством они это делают.

– Очень просто. Мокрую ткань зажимают между многих плоских досочек, придавливают сверху камнем и ждут, пока высохнет… Когда Клеопатра шла по своему дворцу, бисерные бусы и воротник в виде цветных перышек сокола приятно звенели. А голову владычицы украшали два высоких пера, чтобы никто из подданных не забывал, что у всего на свете есть две стороны: верхний и нижний Нил, день и ночь, жизнь и смерть, солнце и луна. Была другая сторона и у самой Клеопатры. Она знала, как наказать врага Египта – написать его имя на тарелке, разбить и закопать осколки в пустыне или написать на папирусе и сжечь, развеяв по ветру. В безлюдной пустыне пеплом сожженных имен питается бог Сет. У него голова лисицы, и он втягивает в себя пепел через ноздри. Но если написать на папирусе имя бога, положить его в воду так, чтобы имя растворилось, а потом дать кому-то выпить этой воды, человек получит ту силу, которой распоряжается бог. Имя «Тот» дает мудрость, «Гор» – власть, «Баст» – веселье. Тот имеет клюв, длинный, как мысли самого мудрого из людей. Гор парит выше всех, как сокол, а Баст, как кошка, играет с жуком-скарабеем, отнимая у него лапкой скатанный шарик. Но готовить и пить такой напиток можно только в праздник этого бога, иначе ничего не получится.

– Ты, кажется, рассказывал о Клеопатре?

– Больше всего она знала о любовном колдовстве. Она подарила Цезарю мазь, один запах которой привораживает навсегда. Еще когда она была девочкой, жрецы ставили перед ней сосуд с водой, капнув туда волшебного масла. На масленой пленке юная принцесса видела будущее, больше это не получалось ни у кого, и жрецам оставалось только записывать ее ответы на их вопросы. Так что о приходе римского Цезаря в свою страну она знала задолго. Всю жизнь владычицу охранял жрец. Он слепил из пчелиного воска маленького крокодила и весь день держал его в золотой коробочке. Но с заходом солнца жрец открывал свой ларчик, шептал крокодилу в ухо заклинание, отчего тот оживал, вылезал, вырастал на глазах и всю ночь никого не подпускал к острову Клеопатры, на котором стоял ее главный дворец. А на рассвете другим заклинанием жрец вызывал зверя из воды, вновь превращал чудовище в игрушку и прятал его в маленький золотой домик.

– Ты бы мог мне сделать такого же?

– Вряд ли египетские боги настолько любят меня.

Наместник просил Симона рассказывать еще и еще. Симон говорил о гробницах, которые гораздо богаче домов, потому что тело живет в доме меньше ста лет, а мумия в усыпальнице пролежит вечно. И о пирамидах, огромные камни которых сложены столь плотно, что между ними не вставишь даже самое тонкое лезвие. В городе Гелиополе жрецы хранят Бен-Бен – камень, с которого началась вся суша. Ведь в начале времен была лишь темная вода Всемирного океана, потом из нее родился каменный обелиск, над ним впервые вспыхнуло солнце, и от него во все стороны принялась распространяться земля. Остров ширился, на нем появилась семья первых богов – Осирис, Сет, Изида и другие. И вот бог Птах назвал имена всех вещей, и все названное возникло. Магу подчиняются вещи, потому что он умеет угадывать их первые имена. Птах сказал слово «ребенок», и лотос на воде раскрылся, в нем лежал сияющий младенец – первый человек. А всех остальных людей этот первый человек, когда вырос, вылепил из глины, как посуду, на гончарном круге.

– Если плыть вниз по Нилу, – говорил маг, а наместник закрывал глаза и пускался в это долгое плавание вместе с Симоном, – вокруг храмов увидишь священные рощи деревьев ишед, плоды которых, созрев в июле, когда на небе появляется звезда Сириус, превращаются в птиц, сидящих на ветках и повторяющих заклинания. Главный храм сторожат двое каменных великанов с головами быков и солнцем между рогами. Они держат триумфальную колонну в честь победы фараона над «народами моря». Римляне просто переняли этот обычай и тоже ставят такие, чтобы дети не забывали о подвигах отцов. В праздник, раз в году, статую бога выносят из храма и везут в роскошной лодке по всей реке. Но даже тогда каменный бог скрыт под покрывалом, потому что боги всегда скрыты от нас. Осирис, Изида, Гор нас видят, а мы их – нет. Укрытую покрывалом статую несут по улице сфинксов на огромный корабль, где ждет ее фараон. Он тоже считается сыном Гора, а значит – богом. Пока ладья плывет, благословляя землю и обещая ей счастье, египтяне танцуют и поют на берегах. Много богов это много праздников. Каждый на берегу рад взять веревку и тянуть позолоченную ладью, но позволяется это только самым достойным. Когда бог прибывает по Нилу в другой храм, его под музыку несут по дороге, усыпанной лепестками лотосов, и на всю ночь оставляют в святилище, поставив перед статуей кувшины с молоком и яркие факелы. Утром жрецы находят кувшины пустыми, а факелы погасшими. Это значит, бог принял жертву и маат – великое равновесие – не нарушится, Египет будет и дальше процветать. Богу пора в обратный путь. Фараон на глазах у вельмож и жрецов бежит по кругу с чашей нильской воды в руках. Чаша не падает, вода не плещет через край, и, значит, фараон и дальше может править, боги доверяют ему страну. Фараон стреляет из лука в четыре стороны света, значит, Египет не будет побежден.

– Ты упоминал сфинксов. Это полульвы-полулюди. Почему они выглядят так странно?

– Жрецы приказывают высекать их, чтобы в одном теле встретились царь людей и царь зверей. Жрецы готовят мумии, чтобы тело стало таким же вечным, как и душа. У жрецов покупают амулеты. Обычно это «анх» – знак жизни, всевидящий глаз Гора или скарабей. «О боги, защитите того, кто будет это носить», – говорят над амулетом жрецы, и этих слов достаточно, чтобы египтянин никогда не снимал свой знак. В тайной комнате, где делают амулеты, жрец рисует на стене дверь в другой мир. Через нее входят и выходят боги. В отличие от простых людей, жрецы совсем не боятся смерти. Всю жизнь они учат книгу о том, как душе вести себя после расставания с телом и как попасть на берег вечной и невидимой реки Иеалу, чтобы там превратиться в лотос, плывущий в волнах бессмертия.

– Неужели там нет других развлечений, кроме молитв, чтения папирусов о бессмертии и ты только и делал, что учился магии у жрецов?

– И дети, и взрослые там любят поиграть. Набивают кожаный мяч сухим папирусом и бросают друг другу или рисуют полосатую змею и кидают на стол кости с цифрами – кого боги любят сильнее, тот первым пройдет все полосы от хвоста до головы и попадет к Осирису. Или заставляют деревянных собак и шакалов прыгать наперегонки. А для самых малышей делают кошек и крокодилов, умеющих открывать рот – во рту написано имя зверя, чтобы учить детей читать. Я понял там, что любые из этих игр лишь подготовка к настоящим ритуалам, а магия – самая интересная игра.

Наместник задавал еще много вопросов, и каждый ответ был длиннее, чем он ожидал. Много нового и загадочного узнавал он из речей мага. А когда далеко за полночь Симон уходил и наместник оставался один, то ему начинало казаться, что прямо сейчас в его комнате может случиться все что угодно. Бронзовые гладиаторы, из скрещенных мечей которых полыхает огонь, спрыгнут с лампы, обезьяна на ковре подмигнет, вышитый грифон закричит по-эллински, а суровый мраморный бюст императора повернется вдруг своим вторым, никому не известным лицом. Силы оставляли наместника, и он засыпал без сновидений.

Вспоминая самый первый фокус Симона с обезглавленными гусями, Вараний в шутку спросил однажды:

– А ты бы мог сам поменяться головами, ну, скажем, с моим охранником из тех, что стоят за дверью? Он стал бы совершать чудеса и отвечать на вопросы, а ты научился бы гимнастике и бою?

– Я мог бы попробовать, – лукаво ответил Симон, – но кто бы тогда сказал над нами заклинание?

– Я скажу сам, повтори мне его сейчас, а я запишу.

– Не всякий человек может говорить заклинания так, чтобы они действовали. Я знаю три вида людей. Первые подобны животным, ничего божественного они не ощущают ни в себе, ни в мире вокруг. Это самые обычные люди, их большинство, и предел их мечтаний – богатство или власть. Другие иногда чувствуют, что внутри у них есть душа, и порой задумываются: кто и зачем дал им эту душу? Таких людей гораздо меньше, и чаще всего они служат музам – певцы, поэты, художники, ваятели, артисты и математики. Даже став взрослыми, они продолжают играть. И третьи – самый редкий вид, те, кто чувствует свою душу и помнит о ней всегда. Из них и получаются великие пророки, жрецы и маги. Мир для них это книга, которую они не только читают, но и пишут. Их никогда не забывают ученики и потомки. Только такой человек может правильно сказать, дать заклинаниям силу. Потому-то меня и приняли александрийские жрецы, многих других они прогоняли. Богам было угодно, чтобы я родился магом.

– И что же, если ты родился простым рабом, гончаром или даже поэтом, тебе никогда не стать магом, ничего нельзя изменить?

– Нет, можно. Все можно изменить – это главная идея магии. Человек свободен избрать себе судьбу и стать тем, кем желает, даже магом, но это очень непросто и небыстро и оттого случается крайне редко.

– И к какой породе людей, – спросил дрогнувшим голосом наместник, – ты отнесешь меня?

– Хоть ты и знатный человек, присланный сюда из Рима вершить закон, у тебя немало рабов, большой дом и тебя всегда охраняют воины, я вижу, что ты самый простой, каких большинство. Твоя собственная душа тебе неизвестна, ты как будто все время спишь. Если ты занят делом, то чувствуешь, что это дело не твое и вместо тебя его делать мог бы кто угодно. И вряд ли когда-нибудь у тебя получится сказать хоть одно заклинание так, чтобы случилось хоть одно, самое маленькое чудо.

Наместник поднялся со своих подушек в полный рост, перевернув амфору с вином. Его ноздри раздулись, а лицо заблестело от пота. Такой обиды он не мог простить.

– Вчера я дал тебе пергамент с подтверждением того, что ты римский гражданин, но сегодня ты сам подписал себе смертный приговор, – задыхаясь от гнева, прорычал хозяин дома. – Ты говорил, жрецы научили тебя не бояться смерти, так прими же ее спокойно. Выпей вина, это последнее, что ты сделаешь в своей жизни по собственной воле, прежде чем тебя уведут.

Симон молча взял свой кубок и сделал глоток. Темная блестящая лужа из перевернутой наместником амфоры расползалась по комнате, закрывая эллинский ковер и танцующих на нем юных нимф, но Вараний этого не замечал и в упор смотрел на Симона. Наместник ждал, что маг испугается. Симон стоял у открытого окна и глядел в далекое яркое небо. Долетавший с моря ветер едва шевелил его волосы. И вот он шагнул в окно, даже не обернувшись и ничего не сказав наместнику. Сделал в воздухе шаг, другой и стал быстро удаляться. С собой, под хитоном, у него был свиток, подтверждавший его права римского гражданина. Наверное, этот пергамент можно было получить и другим путем, но Симон хотел изучить нравы страны, в которую он недавно прибыл, и, беседуя с Варанием, он многое заметил и узнал.

Маг шел, наступая в пустоту. Потом ветер понес его, и земля, город, корабли оставались все дальше, внизу. Скоро и отдельных людей, ослов, деревьев стало уже не различить. А наместник, перепуганно замерший посреди залитой вином комнаты, следил за тем, как Симон превращается в точку в самом центре квадратного распахнутого в небо окна.

– Это был только сон, – сам себе со слезами бессилия говорил Вараний, – пустой сон, и его надо поскорее забыть. Это окно с уходящим магом существует лишь в моей голове.

Они оба знали, что Симона не станут искать. Никто не гонится за своим сном, особенно если сон закончился так неприятно. Наместник приказал в своем доме никогда не упоминать о маге, но люди в городе и по всей империи шептались о чудесах Симона и передавали друг другу, как видели однажды человека, идущего в облаках, расставив руки.

Елена

В городе Тире Симон первым делом отправился в термы, городские бани, и попросил брадобрея Квинта, служившего там, сбрить его длинную бороду и обрезать волосы покороче. Смыв пыль и побрившись, маг стал выглядеть совершенно молодым человеком и одобрительно поклонился своему отражению в круглом бронзовом зеркале на стене. Юный брадобрей, только что стер испарину с зеркала и теперь стоял сзади и ждал своей платы.

– Наступи вот сюда мокрой ногой, – предложил Симон, указывая место на мозаичном полу, где цветными камушками был выложен Нептун, которого везли по морю в карете дельфины и веселые сказочные мальчики с рыбьими хвостами вместо ног. Квинт, предчувствуя шутку или развлечение, окунул пятку в прохладный бассейн и потом поставил ее на теплые камни пола, прямо на нос смеющемуся дельфину.

– Теперь взгляни на свой след и ответь, что ты видишь?

Пол в термах весь день подогревался подземным огнем. В подвале рабы жгли черное масло или дрова. Поэтому влажный след быстро испарялся, и юноша так же быстро говорил, вглядываясь в тающее пятно:

– Я вижу собственный профиль, лицо прекрасной Алкмены, амура, соединившего нас и Венеру с обычной монеты в один динарий. А теперь – совсем ничего.

– Подойди к трубе и приложи ухо, что ты слышишь?

Юноша наклонился к глиняной трубе, в которой журчала вода, бегущая из бассейна вниз.

– Я слышу там звон монет, а потом свадебную песню.

– Алкмена – твоя невеста, но ее отец никогда не отдаст ее за тебя, потому что у твоей семьи недостаточно денег? – догадался Симон.

Юноша удивленно кивнул. Теперь Квинт гораздо внимательнее слушал этого чужестранца, который понимал всё с полуслова.

– Ее отец обещал Алкмену в жены сыну мясника, самого богатого на нашей улице.

– Я сделаю тебе подарок, и отец Алкмены будет счастлив, что отдал ее за тебя.

Юноша даже перестал моргать, так хотелось ему, чтобы все, что он слышит, оказалось правдой.

– Не спи сегодня ночью, – продолжал маг, – возьми с собой заступ для каменистой земли и отправляйся в старый порт. Ты ведь знаешь эти развалины между песчаными холмами сразу за городской стеной?

– В детстве мы играли там, но потом родители запретили, сказав, что в тех руинах водятся нечистые духи.

– Так вот, иди туда, пока луна высоко, и не бери с собой факела. Когда луна опустится, ты уже должен быть там, у старого сухого дерева, на котором сидит сова.

– А если там не будет совы?

– Во-первых, между развалин осталось всего одно дерево, а во-вторых, сова сидит на нем каждую ночь. Ее посылает богиня Минерва, хранить клад – это работа глазастой птицы. Стой там с заступом и гляди в небо. Когда упадет звезда, смотри в землю. Каждый раз, если звезда падает, земля под деревом становится прозрачной, как вода в этом бассейне, и можно различить внутри клад, но длится это всего несколько мгновений, запоминай место и глубину.

– А если звезда не упадет?

– Значит, ты плохо смотрел в небо и ничего не найдешь в земле.

– Я возьму с собой брата, чтобы глядеть четырьмя глазами.

– Если ты пойдешь с кем-то, даже если ты просто кому-то скажешь, куда идешь сегодня ночью, то не найдешь там ничего, кроме песка и камня, а сова будет хохотать над вами. Клад не лежит там и не ждет, он появляется для знающих и исчезает для невежд. Когда сокровища откроются тебе в прозрачной земле, не спеши копать. Стань на примеченное место и жди, пока в городе заголосит первый петух, потом второй. Между вторым и третьим криком петуха, на рассвете, начинай копать, тогда клад не спрячется от тебя и не уйдет глубже в землю. Этруски, бежавшие сюда от римлян, спрятали свое золото очень давно, так что оно никому не принадлежит и может стать твоим. Тем более, ты так похож лицом на их последнего царя, что я почти уверен, в твоих жилах есть немного царской крови и ты имеешь кое-какие права наследника. Их царь так же проворно управлялся с мечом, как ты порхаешь в бороде своим лезвием. Это моя плата за сбритую бороду и новую прическу.

– Если ты не обманываешь, – взволнованно заговорил юный Квинт, – то скажи свое имя, я буду поклоняться тебе, как пенату, покровителю дома.

– Кстати о покровителях. Сову придется взять к себе домой. Она любит есть свежее мясо прямо с сухожилиями и суставами. Когда ты понесешь найденное в город, птица сядет тебе на плечо. Не бойся ее. Отведи ей почетное место за свадебным столом. Отныне сова будет по ночам охранять твой дом, твою будущую жену и твоих детей. Забрав золото, ты станешь и ее господином.

– Позволь мне натереть твое тело розовым маслом и скажи же мне, как тебя зовут?

– Ты еще успеешь меня отблагодарить, – пообещал Симон, – в этом городе мне нужен друг и дом. А пока расскажи мне, где живет прекрасная Елена. Ведь ее считают у вас самой достойной невестой?

– По мне, так нет лучше невесты, чем моя Алкмена, но Елена и вправду наша знаменитость. Она главная красавица этих мест, а может быть, и всего света. Женихи приезжали к ней из многих городов и провинций, дарили украшения и подарки. Говорят, она ждет кого-то, кто изменит всю ее жизнь и заберет отсюда в далекий Рим.

* * *

Следующим утром Симон стучал в дверь Елены, и когда ему открыла молодая женщина в лиловом пеплосе, он поклонился и спросил:

– Не ты ли прекрасная Елена, о красоте которой все толкуют в этом городе и далеко за его стенами?

– Ты или слишком глуп, или слишком льстив. Неужели ты думаешь, что Елена сама бегает открывать дверь всем, кто в нее стучится? Признайся, путник, ты сравнил меня с ней, чтобы мне понравиться?

– Считай, как хочешь. И передай своей госпоже, что к ней пришел тот, кого она так давно ждала.

– Не думаю, что моя госпожа станет говорить со странником в разбитых сандалиях, который ходит пешком и у которого нет рабов, – гордо ответила служанка Елены. – Каждый вечер рабы приносят нам дорогие дары от своих хозяев, и на ужин в наш дом может попасть лишь тот, чьи подарки показались Елене особо редкими и удивительными, остальные она отсылает.

Но прежде, чем служанка закрыла дверь, Симон успел сказать:

– Так передай же своей госпоже, что никто, кроме меня, не сумеет укротить трехглавого Цербера, который явится к ней сегодня ночью.

Маг шел к дому брадобрея. Еще издали он услышал уханье совы и одобрительно кивнул головой. Этот звук означал, что юноша все запомнил и сделал правильно. За одну ночь брадобрей Квинт стал главным богачом в Тире.

Через три дня Симон снова был у дверей прекрасной Елены. На этот раз уже знакомая служанка, отворившая ему, не сказала гостю ни слова. Она молча поклонилась и повела мага за собой.

Елена полулежала в плетеном кресле, вся в алом шелке, красиво отражавшем огни ламп. Перед ней на низком резном столике поблескивали нетронутые фрукты – виноград, персики, смоквы. Две рабыни расчесывали и укладывали ее волосы, будто играли в бесконечно приятную игру. Даже в полутьме этих покоев можно было легко оценить редкую красоту хозяйки дома. Такие точные и тонкие черты лица встретишь лишь у мраморных Венер в храмах, но все движения и манеры Елены были столь грациозны, что заставляли думать не о мраморной статуе, но о дикой кошке, решившей отдохнуть в тени, или о тонком стебле вьющегося растения, которое обнимает колонну. «Комнатная львица» – назвал свою поэму влюбленный в нее сочинитель из столицы. Заметил Симон и другое – глаза красавицы были полуприкрыты, на лице читались утомленность и тревога. Рабыня, которая вела Симона, нагнулась к своей госпоже и шепнула ей что-то на ухо.

– Мне передали твои слова о Цербере, поэтому ты здесь, – прозвенел в тишине голос Елены. – Вот уже четыре ночи я вижу страшного подземного пса во сне. Я иду с факелом в темном лабиринте, и вдруг из темноты появляется оскаленная лохматая черная голова. Я понимаю, что этим путем мне не выйти к свету, и бегу в другую галерею. Но там меня встречает другая голова, ее шерсть белая, чудище плотоядно щелкает челюстями, желая меня поймать. Я поворачиваю в еще один тоннель, но и там натыкаюсь на собачью голову гиганта, рыжую, как огонь пожара. Она лает мне прямо в лицо. Во сне я знаю, что четвертого выхода из подземелья нет, и от ужаса роняю факел, а потом просыпаюсь.

– А ты уверена, – спросил Симон, – что ищешь в этом сне выход, а не вход? Ведь Цербер, как известно, охраняет спуск в подземелье, к бессмертным душам, а не подъем наверх.

– Как можно быть в чем-то уверенной, когда видишь сон? – удивилась Елена. – Я уверена только в том, что стала бояться закрывать глаза. Моя рабыня сказала, что ты предсказал это видение. Кто бы ты ни был, если это ты наслал его, я заплачу тебе, чтобы больше не видеть по ночам таких больших собак. А если ты толкователь, объясни мне, что значат эти страшные псы?

– Для начала я расскажу тебе еще о Цербере. В подземном царстве, куда спускаются наши души после смерти, царь Аид и его верный перевозчик Харон нередко развлекают себя тем, что играют в химер. Вот смотри, как это бывает…

Симон достал из своей сумки кусок дорогого папируса и начал быстро чертить на нем тонкой обугленной палочкой, потом согнул листок пополам и, поклонившись, подал Елене:

– Не смотри в мой рисунок. Видишь, я провел на твоей стороне только два коротких штриха. Это шея. Пририсуй к ней любое туловище, а мне оставь дорисовывать ноги.

Елена поняла, немного повеселела и тоже стала рисовать предложенным угольком, а потом сложила листок и вернула магу. Симон быстро добавил ноги и только тогда развернул весь папирус, чтобы взглянуть, что получилось. Рабыни не выдержали и захихикали, кусая губы и закрывая их ладошками. На папирусе танцевал в залихватской позе неизвестно кто с головой крокодила, крыльями орла и человеческими ногами, обутыми в высокие сандалии.

– Вот так, – сквозь смех объяснял Симон, – царь посмертных подземелий Аид и перевозчик душ на ту сторону Харон и создали Цербера. Аид начертил на колонне, держащей каменный свод, трехглавого пса, а Харон с другой стороны приделал ему змею вместо хвоста. Аид – брат Юпитера, верховного бога, и, значит, умеет оживлять рисунки. Они с Хароном играют в эту игру, рисуют мелом на колоннах, держащих каменное небо их царства. Так рождаются химеры. Под землей они могут жить сколько угодно, но стоит им попасть на солнечный или даже лунный свет, и лучи светил испепелят их, а ветер унесет пепел. Поэтому на земле так мало знают о химерах. Зато по приказу Аида химеры могут проникать в наши сны. Если захочешь, я скажу тебе, в какую ночь нужно лечь на землю у храма и приложить ухо к земле, чтобы услышать лай Цербера. В полнолуние, один раз в год, в час рождения Цербера, лают все три головы сразу, и поэтому звук доходит до самой поверхности земли.

– Но зачем она является мне во сне, эта подземная химера?

– Твой сон – предсказание, которое ты сама не можешь разгадать, хоть это и не сложно. Цербер не пускает тебя в мир мертвых, ни одна из трех пещер не пропустит тебя, потому что ты, прекрасная Елена, никогда не умрешь и твоя душа никогда не попадет к Харону в лодку, чтобы переплыть горящую реку и встретиться с душами предков. Если ты поверишь мне и отправишься со мной, красота твоя станет вечной и под разными именами прославится во всех веках.

– Какие странные слова. Кто ты такой, чтобы я тебе поверила?

– Сейчас важно, не кто я, а кто ты. Вспомни другие свои сны, и тебе будет проще поверить. Твоя драгоценная красота не просто игра природы. В тебе живет душа всего этого мира, созданная богами, и весь твой несравненный облик – лишь внешний отблеск этой вечной души, как на морской волне играет отблеском солнце. Я сделаю тебя той, кто ты есть на самом деле. Я помогу тебе вспомнить себя. Скоро ты сможешь не только толковать сны, но и предсказывать судьбы целых царств, знать сроки правителей и их городов, заглядывать в будущее и прошлое так глубоко, как захочешь. Ты узнаешь таинственную силу знаков, окружающих нас, будешь невесомой, как перо на ветру, или быстрой, как молния. Загляни в себя, и ты убедишься, я говорю именно то, что будет, именно то, чего ты ждала. Слушай свое сердце, и оно все верно подскажет тебе.

– Я помню с самого детства такие странные сны, – новым голосом медленно заговорила Елена. – Я стою на стене великого города, а навстречу мне по бескрайнему морю мчатся тысячи кораблей с осьминогами, звездами, крабами, буквами на парусах. А потом весь город горит, и в дыму различим огромный деревянный конь, из которого воины прыгают на веревках, как игрушечные солдатики из детской коробки.

– Это троянская война. Ее помнишь не ты, но твоя душа, которая жила тогда в совсем другом теле.

– И еще, сейчас мне кажется, я уже видела во сне эту комнату и тебя в ней…

Елена замолчала, приподнявшись на локте, внимательно оглядела все вокруг, как будто только что оказалась здесь, и щелкнула своими длинными тонкими пальцами обеих рук. Приятно зазвенели дорогие браслеты на ее запястьях. Послушные рабы быстро и бесшумно вышли.

– Я покажу тебе, что было дальше в том твоем давнем сне, – уверенно и радостно сказал Симон. Он подошел к огню, ярко горевшему в бронзовой чаше перед статуэтками предков и защитников дома, и накрыл это пламя ладонью. Опускал руку все ниже. Вот уже огонь лизал все пальцы мага, как послушный пес языком, но Симон только улыбался, спокойно глядя Елене прямо в глаза.

– Я помню тебя и как ты моешь руку в пламени, – воскликнула Елена, вставая и приближаясь к Симону. – Вот сейчас огонь станет зеленым, потом синим, а затем черным, как живое, но непрозрачное стекло.

Случилось все, как она сказала.

– Вот видишь, ты уже научилась предсказывать, – ободрял ее маг.

– Огонь изменился, сделался холодным, поэтому он не вредит тебе, – пыталась понять Елена.

Симон левой рукой поднес к черному огню папирус с их химерой, и тот мгновенно вспыхнул.

– Как видишь, изменив цвет, он все так же горяч.

Такого Елена, первая красавицы Тира, не видела даже в доме мистерий. А ведь там жрицы умели так заколдовать обычное яйцо, чтобы из него вылупилась змея, от укуса которой вскрикивают даже статуи и капли яда которой добавляют в самые дорогие бальзамы и лекарства.

– Ты научишь меня делать так же? – спросила Елена, осторожно протягивая руку к огню.

– Ты уже можешь так же, потому что ты изменилась.

Елена робко тронула руками черное пламя. Ей не было больно, но казалось, что ее руки стали невесомыми и летали, как крылья сильной птицы в воздухе. Бронзовые и серебряные браслеты в виде змей обуглились и покрылись копотью.

– Это еще не все, – начал обучение маг, – теперь ты можешь видеть то, что скрыто от других. Смотри в это черное пламя, как в зеркало, где отразится минувшее и то, чего не миновать. В этом зеркальном огне можно разглядеть даже мысли, чувства, мечты тех, кто жил очень давно, и тех, кто родится еще очень нескоро. Это особый огонь, не только мы видим его, но и он видит нас.

* * *

Отослав прислугу спать, Елена сняла с себя браслеты и серьги. Ничего этого она не возьмет с собой. Только одну вещь она не смогла оставить дома. Это была танагра, кукла из раскрашенной глины – волнистые волосы с медным отливом, большие темные глаза, струящаяся туника с пряжкой на плече, тонкие руки, поднятые в танце к небу. Одним словом, танагра была уменьшенной копией самой Елены, хотя подарили ей эту фигурку еще в детстве и, играя с ней, девочка хотела вырасти такой же изящной. В последний раз она обняла взглядом комнату, в которой росла, и, надев свои самые удобные сандалии, не оборачиваясь, пустилась вниз по лестнице. Симон ждал ее во дворе, под смоквой.

– Обычно меня носят по городу в паланкине, – засмеялась Елена, – но с тобой я пойду пешком куда угодно.

– Дорога дальше, чем горизонт, – улыбнулся маг, – но тебе будет легко по ней идти.

Он сорвал с ветки и протянул ей тяжелый сочный фиолетовый плод.

– Нам не нужно с собой больше никакой еды?

– Здесь, – Симон тронул небольшую сумку на своем плече, – у меня кувшин с вином, которое никогда не иссякнет. Достаточно просто выливать последние капли на землю, как дань растениям и богам, и кувшин вновь наполнится всякий раз, когда ты поднесешь его к губам. И еще я взял у брадобрея Квинта теплую лепешку. Всякий раз, когда съешь половину, нужно отдать крошки богам и птицам, чтобы лепешка выросла вновь и сохранила тепло той печи, из которой она родилась, как сохраняют тепло наши тела. Она будет такой же полной и через неделю, когда мы окажемся в Риме.

Лунной ночью Симон Маг и прекрасная Елена покинули город Тир навсегда. Привязанные лодки сонно покачивались в черной блестящей воде каналов. Почти все жители спали. Маг умел заглядывать в эти сны, как в калитки дворов. Охранник у городских ворот ловил корзиной во сне золотой дождь, а его напарник сражался с говорящим по-германски седым медведем. И только из дома молодого Квинта доносились громкие веселые звуки праздничных флейт, барабанов и кифар, а также совиный смех. Там играли свадьбу. Отец Алкмены не захотел ждать ни дня и настоял на срочной женитьбе Квинта и своей дочери.

* * *

– Почему, если ты умеешь летать, как перо, по воздуху или переноситься во сне, мы идем в Рим пешком, как нищие? – спрашивала Елена, когда уже не в первый раз дорогу им загородило блеющее стадо овец. Овцы подняли целое облако пыли. Спутница Симона отворачивалась от них и закрывала лицо волосами, чтобы не дышать.

– Мы идем так долго, чтобы ты успела узнать все то, без чего тебе не обойтись. Невозможно поделиться тем, что я знаю, за одну ночь. Если ты будешь внимательна и все пойдет так, как я думаю, то на восьмой день мы будем в Риме. А если ты поймешь не все и придется повторять снова, тогда Рим ты увидишь только через десять дней или позже.

Взяв красавицу за руку, Симон повел ее недолго отдохнуть под придорожной пальмой. Пальма цвела тяжелыми золотыми гирляндами, и вокруг ее сладких цветов высоко в синем слепящем небе гудели деловитые пчелы.

– Слышала ли ты, чтобы кто-либо добрался пешком от твоего города до Рима? Вряд ли это вообще возможно. Я умею сворачивать или разворачивать наш путь до столицы, ведь длина его связана только с твоим обучением. Если хочешь запомнить все быстрее, то задавай мне вопросы. Так учиться легче всего.

– Ты узнал магию в Египте?

– Да, но после я бывал и в землях мудрых эллинов и гостил у еврейских волшебников, моющих лицо в Иордане. Египет, о котором ты спросила, самая необычная земля. Даже лягушки там мудрее наших. Если нильскую квакушку поймает змея или кот, она хватает ртом прутик и держит его поперек так, что хищник не может съесть ее и уходит, устав ждать. А нильские собаки настолько боятся крокодилов, что даже пьют на бегу. Псы опускают морды в реку и быстро мчатся по берегу, чтобы зубастый хозяин Нила, бог Себек, а по-нашему – крокодил, не уволок их на дно, в свое подводное царство.

Елена звонко смеялась. Маг забавно и очень похоже изображал потешных египетских зверей, то рисуя их носком сандалии на песке, то показывая лицом, как промахнулся крокодил, не успев схватить собачий нос.

Пока Елена смеялась и хлопала в ладоши, она не заметила, как стадо овец исчезло за горизонтом вместе с пастухом, пыль улеглась и можно было снова идти. Симон встал, но продолжал говорить:

– В Александрии я два года служил переписчиком папирусов в библиотеке. Только королева морских каракатиц знает, сколько чернил я потратил, чтобы копировать древние сочинения о лечении болезней, капризах ветров и восточном колдовстве.

– При чем тут каракатицы?

– Они жили в стеклянных домиках на столах прямо в библиотеке. Когда каракатица пугается, то выпускает в воду отличную чернильную тучу. В море это помогает им спрятаться и уплыть, а в библиотеке это помогало нам сохранять древние секреты. Развернув перед собой старый дырявый папирус, переписчик тыкает каракатицу острой стороной стила, та выбрасывает защитную тучу, стил окрашивается, и можно писать копию. Если каракатица обессилеет и у нее больше не получается пугаться, ее вытряхивают обратно в море, а потом могут выловить опять. Я хорошо запоминал их морды и подтверждаю: одна и та же морская каракатица порою служит в городской библиотеке чернильницей по три, а то и по пять раз. Королевой же каракатиц я называл ту, которая возвращалась к нам восемь раз.

– А не жалко было колоть их стилом? От этого, конечно, не умирают, но и приятного мало…

– Я быстро придумал иной способ. Заметив, что каракатицы за стеклом всегда жмурятся – им было слишком светло у нас, на берегу, я стал просто близко подносить к стеклу факел и, желая сделать себе ночь и скрыться от света, они немедленно выбрасывали нужные чернила.

Елена вновь смеялась и не знала, верить в это или нет. Такова была манера мага – рассказав веселую небылицу или нелепицу, которую сразу не проверишь, и рассмешив слушателя, он незаметно подбирался к главному.

– Переписывая папирусы, я заметил, что не могу забыть того, что записал. Ни одно слово, имя или цифра никуда не девались из моей головы. Мысленно я и сейчас сумею развернуть любой из александрийских свитков. Жрецы бога Тота обещали мне такую память, если я буду правильно носить амулет в виде длинного клюва, и их слова сбылись. Амулет помог. Скоро я знал наизусть уже тысячи папирусов.

Симон говорил, а Елена слушала. Он показывал ей орла в небе и напоминал о том, как такой же орел по приказу Зевса прилетел в дом хвастливого грека Ксанфа и поставил печать на папирусе, дающем свободу мудрому рабу Эзопу, потому что мудрец не должен быть рабом глупца. Или маг рассказывал ей, как два орла летели вокруг земли навстречу друг другу и встретились в Дельфах, на том месте поставлен сейчас каменный омфал – центр мира, дотронувшись до которого каждый может выбрать: стать поэтом или узнать свое будущее. Если ты выбрал будущее, нужно только войти в храм, над входом в который выбито «Познай самого себя», и задать вопрос Пифии. Она сидит за полупрозрачной завесой спиной к гостю и вдыхает невидимый дым, ползущий из трещин в камне у ее ног. Трещина очень глубока, и на дне ее заключен бессмертный змей Пифон. Когда-то в начале времен бог Аполлон победил змея, пронзив его золотой стрелой-лучом, и спрятал внутрь скалы. Змей не стал хозяином земли, но зато он знает все, что на ней случится. Дыхание змея дает Пифии дар предсказывать.

Весь мир вокруг был для мага книгой, которую он читал вслух. Теперь Елена знала, что сделало Пифона бессмертным и каким жестом руки вызвать орла, чтобы он служил тебе и доставлял твои письма в своих когтях.

Больше всего ей нравились истории о волшебницах. О Медее, сумевшей победить железного великана Талоса, который охранял остров Крит. У стального гиганта вместо крови текла внутри горячая лава, и Медея нашла способ выпустить ее в море, вынув из великанского колена самый важный скрепляющий гвоздь. Это извержение помнят на Крите до сих пор. Много дней остров был скрыт от мира облаком пара, а море вокруг кипело, как похлебка.

Или о тетке Медеи. Она поселилась на острове и превращает всех гостей в зверей. Ее животные живут в мире друг с другом и навсегда забывают свое человечье прошлое. Когда на остров волшебницы прибыл царь Одиссей, все его воины превратились в свиное стадо, попробовав заколдованной еды. И пока бывшие солдаты грелись на солнышке и хрюкали в лужах вокруг дворца, Одиссею стоило немалых усилий объяснить волшебнице, что лучше все же быть греческим воином, чем счастливой сытой свиньей. Он даже пугал колдунью своим мечом, чтобы узнать заклинание, возвращающее человеческий облик. Теперь Елена знала оба заклинания и могла кого угодно сделать бараном или львом, а потом вернуть все обратно. Она училась замечать и использовать чувства людей, слушая про Ахилла и Одиссея. Молодой Ахилл, не желая идти на войну, переоделся в девичью одежду и стал неотличим от своих сестер. Но хитрый Одиссей отправился на рынок, купил там гору жемчужных бус, серебряных серег и тонких плетеных браслетов и рассыпал их по столу во дворце. Все девушки, кроме одной, бросились ловить, рассматривать и делить украшения, и лишь одна по-прежнему смотрела в окно, на далекие корабли, входящие в гавань. Одиссей уверенно подошел к ней, снял платок с ее головы, и все увидели молодого принца Ахилла, которому боги приготовили судьбу непобедимого воина.

Чаще всего Симон говорил о героях. Они бросают вызов судьбе и решаются на отчаянные подвиги, чтобы получить бессмертие. И Елене казалось, она видела, как храбрец Персей, сняв подаренную богом Гермесом крылатую обувь, осторожно пробирается в толпе статуй на острове Горгоны. Каждая статуя сжимает оружие в холодных мраморных руках, а на лице у статуй ужас. Каждая статуя была когда-то смельчаком, но одной смелости мало для победы. Только герой знает, как победить страшную Горгону, пронзив ее не глядя, точнее, глядя на ее отражение в зеркальном щите. Черные лучи напрасно светят из глаз змееволосой хозяйки статуй – в бронзовом зеркале, подаренном Афиной, убивающие лучи не отражаются.

Елена слушала-слушала, иногда переспрашивала, что значит греческое или египетское слово, и ей казалось, она могла бы слушать вот так и идти рядом с магом всю жизнь. А когда она все-таки уставала, Симон показывал Елене удивительные сны. Устроившись в тени оливковой рощи или в прохладном гроте, они звали птиц и бросали им крошки своего волшебного хлеба. Каждый вечер Симон оставлял в сумке один кусочек лепешки, и каждое утро она оказывалась целой. Птицы клевали, и маг говорил с ними на непонятном Елене языке. Это не были слова греков или египтян, она вообще никогда не слышала подобной речи, а спросить не успевала, потому что ее очень быстро охватывал сон. Положив магу голову на колени, она закрывала свои большие темные глаза, а он клал ей ладонь на лоб и продолжал говорить на языке птиц. Маг брызгал последние капли вина из кувшина себе под ноги, и вино уходило в землю, а Елене снились странные сны, знакомые ей с детства. Она видела себя на высокой крепостной стене, а ей навстречу по бескрайнему морю плыли сотни кораблей. И откуда-то Елена знала, что сегодня начнется война и что по-другому не может быть, ничего не изменишь, великая война между Западом и Востоком уже началась много веков назад, и она, Елена, способна оказаться в прошлом, но не в силах его изменить. Она видела себя ночью, бегущей к пристани в Спарте, суровом городе, где главным развлечением были мужские соревнования по подъему быков и перетягиванию каната. Восточный принц Парис обещал ей совсем другую жизнь, если она уедет с ним, – полную музыки, золота, роскоши, праздников, диковин и волшебства. И, завернувшись в одежду своей служанки, она бежала на троянский корабль, к принцу Парису, зная, что за ней отправят погоню, и чувствуя, что войны не избежать.

В тех же снах она видела себя царевной, которую везет на спине по морю белый бык с золотыми рогами. Царевне и страшно, и смешно плыть в неизвестность на чудесном быке. Взволнованные сестры машут ей с берега, показывают, чтобы спрыгнула и плыла назад, пока еще недалеко. Но ей не хочется прыгать. Любопытство сильнее страха. Да и никогда она не чувствовала себя настолько защищенной, как сейчас, на этой пушистой спине. Розы в ее руках пахнут сильно и сладко. Их можно бросить в волны и держаться за блестящие рога, но принцесса не торопится, ей нравятся розы – они, да еще платье, это все, что осталось у нее в память о родных берегах. Она решает непременно засушить и сохранить эти цветы, в какой бы земле она ни оказалась. Царевна откуда-то знает, что бык ни за что не даст ей упасть в воду и так, даже если не держаться. И еще ей щекотно сидеть на этой белоснежной, как облако, спине. Бык жмурится. Ему тоже приятен запах роз.

Симон продолжал говорить и когда она засыпала. Он разговаривал с ней, с птицами, с хлебом, с ветром, с деревьями, тенями и камнями и, задав вопрос, почтительно ждал ответа, пока не слышал его в своей голове. Мир для мага был книгой, которую можно не только читать, но и дописывать. Он спрашивал спящую Елену, где найти скорлупу яйца, из которой родилась красавица, ставшая причиной великой войны между Западом и Востоком. Ведь Елена не была рождена смертными людьми, ее послали боги в яйце на землю, и скорлупа, оберегавшая божественного младенца, могла помочь магу удвоить его силу. Он спрашивал, где сейчас хранится золотое яблоко, которое вручили прекраснейшей из богинь, и что стало с останками ящика, открытого Пандорой. Боги заперли в нем смерть, болезни и ненависть, чтобы проверить людей, но любопытная Пандора, надеясь, что там сокровища, попыталась взломать ящик. Он взорвался, и войны с болезнями разлетелись по всему миру.

Не просыпаясь, Елена отвечала магу. Она видела все, о чем он ее спрашивал. Она была там. Во сне она помнила все. Она становилась тем, кем он просил ее стать. Во сне она говорила на языках, которых не знала наяву. Теперь Симон знал даже то, что ускользало от него раньше.

– Я не ошибся, – повторял он, убирая ладонь со лба Елены, – в тебе живет мировая душа, которая приводит в движение все. Она зовет всех нас, она учит видеть смысл и красоту вокруг, и она переходит из одного прекрасного тела в другое в каждом новом поколении людей.

Симон слушал спящую Елену и решал: что еще он хочет узнать? От этого зависело, сколько дней им осталось идти до Рима.

Пару раз они садились на корабль вместе с купцами, везущими рабов. Платой за плавание был волшебный рецепт, рассказанный по секрету морякам. Теперь они знали, что нужно опускать за борт и какие слова повторять, чтобы умилостивить бурю и спасти судно.

* * *

Горшечник продавал свою посуду, выстроенную в ряды, у дороги. Пока покупателей не было и торговаться не с кем, он делал новую амфору под натянутой от солнца тканью, вращая ногой гончарный круг и нежно выдавливая ладонями нужную форму из послушной глины.

– Посмотри, – указал маг Елене, – глина скользит в его руках, будто она всегда хотела стать амфорой или кратером и только ждала прикосновения мастера. Неделю назад, когда мы отправились в путь, ты была со своими снами такой же глиной, а сегодня стала редкой амфорой, полной тайного знания.

Сын горшечника месил ногами глину в яме за спиной отца. Симон подозвал его, присел к амфорам и легонько стукнул костяшкой пальца по одной, а потом по другой, третьей, четвертой. Вышла очень приятная веселая мелодия, которую хочется повторить. Мальчик, стесняясь глины на своих ногах, подошел, подобрал на ходу палочку и попробовал продолжить музыку. Раздалось дребезжание. Горшки то квакали, то ухали, то слишком глухо стонали, явно отказываясь быть музыкальными. Мальчик рассерженно уставился на них, будто собирался разбить.

– Чтобы знать, по каким стукнуть, нужно замерить их объем, – подсказал маг, – в Греции этому учил Пифагор. Только целые числа рождают музыку, иначе выйдет обычный шум. Вода из каждого сосуда должна умещаться в другом два, три, четыре или больше раз, но, пожалуйста, никаких половинок, долей и дробей, это погубит мелодию.

Мальчик выслушал и, взяв несколько горшков, понес их к бочке с водой, мерить объем и проверять слова незнакомца.

– Как идут дела? – спросил Симон сидящего за гончарным кругом продавца.

– Боги милостивы, в пути у людей многое бьется, так что я не жалуюсь. Прежде чем попасть в Вечный город, люди нуждаются в новой посуде взамен разбитой, – ответил горшечник, вытирая руки и кланяясь путникам. – Когда-то я был солдатом и мог пополам разрубить варвара, – гордо добавил он, показывая шрам на шее, – но давно вернулся домой и занялся амфорами и горшками, получив разрешение продавать их на этой дороге. Мне кажется иногда, я буду их делать, пока не сделаю столько, сколько врагов истребил наш прославленный легион.

Тонкая и счастливая мелодия послышалась вновь. Горшечник обернулся. Это его сын, измерив посуду, выстукивал на ней музыку мага.

– Кто такой Пифагор? – переспросил горшечник. – Придворный музыкант? – Оказывается, он слышал весь разговор Симона с ребенком.

– Греческий мудрец, влюбленный в числа. Он учил, что только число бесконечно и потому прекрасно, а все остальное, и горшки, и враги, когда-нибудь заканчивается. И потому все подчиняется числу, как божеству. Однажды ночью у храма ему открылось: боги говорят с людьми на языке чисел и правильных фигур. Круг это повтор времен года, квадрат – четыре главных элемента: вода, воздух, земля, огонь. А треугольник – мир из трех видов существ: богов, людей, животных.

– Кто расписывает твои амфоры? – спросила Елена. У нее в руках был высокий сосуд с осьминогом, обнявшим корабль в закрученных волнах.

– Он, – указал горшечник на мальчика. – Я говорю ему о том, что видел в походах, а парень делает из моих слов неплохие росписи для самых дорогих амфор и лекифов. Если получится, в следующем году отдам его учиться в город.

– Главное, – кивнул маг, – это уметь учиться у вещей, которые вокруг. Вот эта амфора закупорена смолой, что в ней?

– Вино. Сегодня ее заберут вон на ту виллу, там проводит весну богатый патриций, у него сегодня гости. Мой друг винодел оставляет их прямо здесь, а рабы патриция забирают.

– Вино внутри амфоры – виноградный бог Дионис, он дает веселье, учит танцевать и позволяет забыть прошлое. Там, где он наступал на землю, из земли прорастает лучшая лоза. А сам сосуд с росписью – это солнечный Аполлон. Он дает всему идеальную форму и точные имена, помогает увидеть красоту и понять ее. Дионис внутри и Апполон снаружи; пока все устроено так, никакие стихии не грозят Вечному городу. Учись у вещей, – повторил маг, обращаясь к Елене, – в них больше смысла, чем мы привыкли видеть. Этот избыток смысла, мало кому заметный, – праздник и пир для знающих истину. Вспоминай о том, что знаешь, и даже о том, что знала в прошлых своих жизнях твоя душа.

– Легко вспоминать тому, кто знал так много, – сказал горшечник. Он по-прежнему стоял возле мага, желая слушать бродячего мудреца.

– Все знают всё, – очень серьезно ответил маг, – они просто забывают. Вот что я написал бы на небе, если бы был богом.

За лимонной рощей на холме и белой виллой, окруженной виноградниками, открывался вид на римские стены.

Горшечнику они оставили волшебную лепешку и кувшин с вечным вином. Лепешку съел мальчик, забывшись, всю целиком в тот же день. А вот бездонный кувшин радовал приятелей отца до конца года, пока не разбился и в склеенном из осколков виде перестал быть чудесным и рождать вино. Наоборот, теперь, что ни налей в него, все куда-то сразу исчезало, и склеенный кувшин в семье гончара спрятали подальше.

Вечный город

– В этом городе мне трудно привыкнуть, – шутил Симон. – Всех греческих богов назвали новыми именами: Зевса – Юпитером, Афину – Минервой, Афродиту – Венерой, а Диониса – Вакхом.

Они шли в толчее людей под ногами гигантской золотой статуи Аполлона, мимо Храма Судьбы, который складывали рабы из бесценного прозрачного камня. Золотой бог и прозрачный храм ослепительно отражались в мягком зеркале круглого озера, где качались у берега прогулочные разноцветные кораблики с изогнутыми носами в виде лебедей, крокодилов и китов. Поклонились неугасимым огням у круглого храма Весты, откуда слышалось усыпляющее девичье пение. Пересекли рыночную площадь, там солдаты раздавали сегодня голодным бесплатный хлеб, и толпа кричала, расхватывая лепешки и потрясая ими над головой: «Пусть наш император живет вечно!»

Симон говорил, указывая на статую волчицы, о двух малышах, плывших в корзине по реке. Добрая волчица выловила их и не дала погибнуть, кормила молоком и катала на спине, а потом отнесла пастуху и сменяла детей на овцу из его стада. Когда братья выросли, они встретили бежавшего из далекой Трои принца Энея, породнили племена, жившие рядом на семи холмах, и основали этот вечный город.

Но сегодня Елена не очень внимательно слушала. Она и сама откуда-то все это знала и могла бы рассказать. Сама могла прочесть, что написано на привезенном из-за моря египетском обелиске у ипподрома. Сама понимала, чьи все эти статуи и кому посвящены храмы. Симон научил ее, как вспомнить все, что тебе нужно. И еще она чувствовала, что маг ведет ее куда-то, что в Риме их ждет нечто очень важное, что ни на одной из этих многоголосых улиц они не будут жить, ведь в вечном городе им приготовлено другое и особенное место. Будущее пока не было для нее столь же ясно, как прошлое.

Симон приблизился к двум грозным легионерам, охранявшим мостик через ров, ведущий в аллею к императорскому дворцу.

– Нужно сообщить императору, – почтительно склонился маг перед легионерами, – что к нему явился тот, кого он никогда не ждал, тот, кто откроет ему тайный смысл всякой вещи, тот, кто ответит на все вопросы правителя, и тот, кто предскажет его будущее на сколько угодно лет вперед.

Один охранник расхохотался, а второй, наоборот, сделал суровое лицо.

– И где все эти четверо? – переспросил веселый. – Тот, кого не ждали, с ним под руку предсказатель, за ними следом насквозь видящий вещи и их приятель, знающий все ответы, правильно я их запомнил? Нужно доложить императору? Ты умеешь предсказывать? Я тоже умею, послушай мое предсказание. Если через минуту ты не исчезнешь с наших глаз, то будешь прямо в одежде купаться во рву под этим мостом.

– Ты весел, потому что вчера в таверне выиграл деньги, подбрасывая монету, – прервал его Симон, – но так бывает не всегда. Чаще ты проигрываешь и берешь в долг, в какие бы игры ни играл. Я научу тебя, что делать с монетой, чтобы она всегда становилась на ребро и приносила тебе выигрыш.

Солдат перестал смеяться и пристально посмотрел на мага.

– Ты мог быть там вчера и все видеть, – недоверчиво сказал он, вынимая из-под кожаных лат мелкую монету в одну унцию и подбрасывая ее вверх.

– Ты сам не веришь своим словам, – отвечал маг, – в таверне вас было четверо, и у тебя хорошая память на лица, мое ты видишь впервые.

Монета взлетела над их головами, трижды перевернулась, вспыхнула в солнечных лучах и воткнулась в песок ребром.

– Я знал одного обманщика, – вспомнил легионер, нагибаясь за своей унцией, – он прятал внутри игральных костей свинец, чтобы всегда выпадали нужные ему числа, и поплатился за это жизнью, когда мы его раскрыли. Это было в Галлии. Но как ты делаешь это?

Монета снова взлетела в воздух и приземлилась в этот раз на камень. Она уверенно стояла на ребре, как будто так ей было удобнее всего.

– Я просто говорю про себя одно египетское слово, тайное имя металла, из которого плавят деньги, – пояснил маг, – и, услышав свое истинное имя, металл подчиняется моей воле. Я скажу эти слова и тебе. Главное успеть назвать имя и отдать приказ, пока монета еще в воздухе. Но это знание не сделает тебя богачом. Монета будет слушаться лишь трижды в день, а в этой детской игре не ставят больших денег.

– Если это не обман, – удивленно ответил воин, – я могу на спор выигрывать деньги каждый вечер. А когда в таверне никто уже не захочет со мной играть, пойду в следующую. Один Юпитер знает, сколько этих веселых мест по всему Риму.

– А когда тебя будет знать весь город как солдата с дрессированной монеткой, – продолжил маг, – я скажу тебе, как заранее угадать цвет плаща наездника колесницы, которая придет на скачках первой. Но это будет не скоро, примерно через год, и тогда я уже буду жить в этом дворце, дорогу к которому вы охраняете.

Легионер, вспомнив, что он на службе, подобрался, схватил копье, приставленное к перилам моста, проверил короткий меч на поясе и попытался суровым голосом сказать:

– Ступай отсюда, обманщик. У императора хватает фокусников и шутов. К тому же, когда они надоедают ему, он приказывает сбрасывать их вон с той высокой Тарпейской скалы.

Второй легионер почти не слушал их разговора. Он все время исподлобья смотрел на Елену, севшую поодаль, под деревьями, у мраморного фонтанчика в виде Нептуньей головы. Вообще-то охране запрещалось разговаривать с посторонними, если это не были слуги императора из дворца или военные.

– Твой друг печален, – заметил маг, по-прежнему обращаясь к любителю игр, – оттого, что его сестра потеряла зрение в праздник Весты по никому не понятной причине. Теперь Евмахия живет в полной темноте, лекари только пожимают плечами, и вряд ли кто-то захочет взять слепую в жены, тем более что за нее не дают богатого приданого. Твой напарник опасается, что ему придется ухаживать за ней и водить ее за руку по городу весь остаток жизни.

Угрюмый легионер поднял взгляд на Симона и сделал шаг ему навстречу:

– Ее укусила змея, – тяжелым гулким голосом подтвердил он, – хотя моя семья подозревала, что это колдовство.

– Это была пчела, а не змея, – уточнил маг. – Твоя сестра не могла ее видеть, потому что жало вонзилось сзади ей в плечо, когда она собирала цветы в деревне, а в следующий миг весь мир погас, будто вдруг наступила ночь без луны, факелов и звезд.

– От укуса пчел не слепнут, – уверенно возразил угрюмый воин.

– Да, но если пчела выполняет волю богов, тогда может быть что угодно. Твоя сестра виновата сама. Куда звала ее жрица Весты, благородная Цестия? К себе в храм на праздник. Уважаемая жрица хотела сделать ее своей подругой и даже передать ей со временем многие свои знания. Что выбрала твоя сестра? Забыв обо всем, она отправилась с подругами и отцом за город, отмечать праздник там. Ее слепота – наказание. Отведи Евмахию к храму и покажи ей огонь перед входом, он излечит ее. Или попроси у жриц зажечь лампу от их огня и принеси это пламя домой. Когда зрение вернется к сестре, скажи ей, что теперь она должна слушаться жриц во всем и тогда жизнь ее будет счастливой.

Солдаты с сомнением и страхом смотрели на Симона. Доложить по цепочке о том, что в гости к императору пришел бродяга, видящий людей насквозь, было явным нарушением устава их службы. Не докладывать означало навлечь на себя гнев этого необычного человека, умевшего командовать монетой и объяснять чужие болезни.

– Я пробуду здесь до ночи, – понимая их замешательство, сказал Симон и кивнул в сторону источника, у которого Елена расчесывала свои длинные рыжеватые волосы. – Только я смогу остановить врага, который сегодня при полной луне нападет на этот дворец.

Маг подошел к бронзовому Нептуну и смочил водой свои лоб и глаза. Солдатам полагалось отогнать бродягу подальше от дворца, но они не посмели и неуверенно переглядывались.

– Можно отдыхать, – сказал Симон Елене.

– Не пора ли нам найти таверну для ночлега? – спросила красавица. – Вот только у нас нет денег. Но, может быть, ты повторишь этот фокус с монетой и выиграешь их?

– Сегодня ночью нас ждет пир у императора, а пока будем просто следить, как между этих ветвей проступают вечерние звезды.

– Вечер еще не скоро.

– Но я знаю, где находится в небе каждая звезда и по какой дороге она идет над нами, в моей голове есть карта звезд и их маршрут, так что я почти вижу их прямо над этими деревьями.

– Каково это – заранее знать, кто где окажется, о чем тебя спросят и какой нужно дать ответ?

– То же, что у актера на сцене театра, которому велено выучить и исполнить роль. Разница только в том, что, зная будущее, ты получаешься сразу и зритель, и актер.

– Ты видишь, чем император занят сейчас? – спросила Елена, умывая водой свою раскрашенную куклу, которую она, не разбив, принесла в Рим.

– Он сильно жмурится, – коротко ответил Симон, – его слепят разноцветные лучи.

Это было правдой. Императора Клавдия слепил слишком яркий подвижный свет. Если на прогулке Клавдий спрашивал: «Где мой блистатель?» – били в гонг, и появлялся «слуга бога Митры», он же блистатель и сверкатель, весь в одежде из цветных зеркалец, золотых, серебряных, перламутровых, медных. Слуга Митры пускался в свой, нельзя оторваться, какой занятный и причудливый, танец. Но и смотреть не просто. Сотни зеркалец его панциря вспыхивали так, что было не видно, кто танцует вокруг фонтана между колонн во внутреннем дворе императорских покоев. Рассыпая лучи, пуская зайчики и блики, сверкающий вихрь делался все быстрее. Лицо блистатель закрывал маской, тоже из крошечных смешных зеркал, бросающих лучи. Солнечный танец оканчивался обычно у фонтана и большой статуи Клавдия. В последних движениях сверкатель, кружась в брызгах, умел накрыть статую правителя радугой, будто обещая ему нечто волшебное, редкий подарок от богов, и императору делалось весело на душе.

Когда над Римом поднялась луна, омыв мягким светом колоннады, купола, статуи и крыши, журчание источника успело убаюкать Елену, и она забыла, откуда и куда пришла. Елена проснулась от ужасного грохота и треска. Воздух задрожал, как натянутая барабанная кожа. Так бывает перед грозой, но на ясном бархатном небе спокойно сияли звезды, и дождем не пахло. Из-за темных пальм и пиний, скрывавших дворец, доносились испуганные крики.

– Уж не пожар ли? – спросил один легионер другого.

– Бывает, мрамор хорошо горит, – ответил ему напарник.

– Нас давно уже пора бы сменить, но никто так и не пришел. Наверное, что-то случилось…

– Правда, звук, будто колют орех с целый Рим величиной? – подбодрил Елену маг.

Вздрогнула земля, и раздался хруст, слышный на весь город, а потом что-то посыпалось там, во дворце, словно разваливались стены.

– Статуя! Статуя! Статуя! – кричали несколько полураздетых слуг. Они бежали прочь от дворца по аллее и даже не остановились рядом с охраной. – Статуя ожила и лезет во дворец, ломает все. Прячьтесь подальше! – вопили перепуганные люди, уже скрываясь из виду.

– Если все статуи проснутся, они нас за ночь передушат и все здесь разнесут, – визжал толстяк в дорогом хитоне, махая пухлыми руками.

– От нее отскакивают копья, – прокричал офицер, бегущий вместе со всеми. – Я не знаю, как заманить ее в Тибр и утопить.

– Она рушит стену, словно дворец это глиняная игрушка, – задыхаясь на бегу, вопила служанка.

– Зачем я только ее сделал! Теперь меня точно казнят, – рыдал скульптор, пытаясь отделиться от испуганной толпы и затеряться между деревьев, но какой-то солдат уже крепко держал его за шиворот.

Симон был единственным, кто шел навстречу бегущим, расталкивая их. Елена стряхнула с себя дремоту и поспешила за магом. Охранники пропустили их.

– Все равно это сон, а во сне приказы можно не выполнять, – сказал веселый легионер угрюмому, и тот кивнул. Оба стражника побежали вместе с остальными.

За деревьями открывался вид на широкое крыльцо дворца. Только вот некоторые ступени сейчас были проломлены, а вместо входа темнела почти во всю стену многоугольная дыра. Оттуда иногда доносился страшный хруст, звук катящихся камней и возгласы: «Она уже здесь!», «Спасите императора!». Из дыры, подпрыгивая, выкатилась гладкая колонна и пустилась вниз по ступенькам, разваливаясь по дороге на отдельные каменные блоки. Симон подошел к пустому подножию перед входом и с усмешкой прочел на нем позолоченное имя «Клавдий».

Внутри дворца они с Еленой сразу же увидели статую. Огромное, почти до потолка, белое тело в ночном сумраке протягивало свою ручищу к полуголому человечку, бессмысленно закрывавшемуся арфой под потолком на балконе для музыкантов.

– Я сын Венеры! – причитал человечек. – Боги, почему вы оставили меня и куда меня утащит это страшилище?.. Где мои воины?.. Кто оживил этого гиганта?

– Клавдий! – строго и громко воскликнул Симон голосом школьного наставника, и оба вздрогнули и замерли – и человечек с арфой на балконе, и статуя, которой оставалось одно короткое движение, чтобы схватить свою добычу.

– Клавдий, займи свое место!

Статуя обиженно сделала шаг назад, повернулась и, громко раздавив что-то скрипучее каменной пяткой, пошла к проломленной стене, а потом вниз по лестнице. Через огромную дыру было видно, как на улице она влезла на пьедестал, одну руку подняла к небу, вторую протянула вперед, растопырив пальцы, и, гордо запрокинув голову, замерла. Только разрушения во дворце напоминали теперь о том, что этой ночью здесь творилось нечто необычное. Стало так тихо, что слышно было, как капает вода из перевернутой вазы. Человек на балконе продолжал прикрываться арфой и испуганно смотрел сквозь струны вниз, на Елену и мага.

Симон поклонился и сказал:

– Великий император, я пришел поговорить с тобой и кое-что открыть тебе.

– Кто ты? – дрожащим голосом отозвался человек, бросив арфу вниз, на пол, отчего она безобразно взвизгнула и многие струны полопались.

– Чаще всего меня зовут Симон Маг.

В углу между колонн под единственным горевшим здесь светильником зашевелился скомканный ковер. Из-под него вылез блистатель, весь в зеркальцах, игравших лунным светом.

– Прикажите его казнить! – заверещал танцор, тыкая пальцем в сторону мага. – Это он натравил на нас страшилище. Он хотел захватить власть, это заговор! Он хотел, чтобы чудище раздавило нас.

– Как ты назвал мой мраморный портрет? – переспросил император с балкона своим прежним, гордым и недоверчивым голосом.

Перепуганный сверкатель умолк. Его чешуя брызгала на стены бликами луны и факела. Едва заметным в полутьме движением руки император приказал шуту удалиться. Он чувствовал, что сегодня его ждет очень важный разговор с незнакомцем, укротившим статую.

С этого дня император, всякий раз приближаясь к дворцовому окну, чувствовал кожей холодный и насмешливый взгляд своего каменного двойника. Некоторые из богатых патрициев и сенаторов утверждали, что маг сам оживил статую, чтобы испугать Клавдия; другие же, те, кому Симон помог советом или остерег от опасности, считали, будто статуя Клавдия временно обрела душу и задвигалась по воле богов, а маг только усмирил ее и спас императора от смерти в мраморных руках. В доказательство вспоминали миф о Галатее, которую оживила Венера, и множество иных сказочных небылиц. Не зная точно, кому верить, император понимал, что, как бы оно ни было, Симона и его спутницу лучше именовать друзьями и желанными гостями во дворце. В Риме же мага стали называть самым свободным человеком в городе. Днем он мог беседовать с обычными гражданами у фонтана на Форуме, следить за состязаниями гладиаторов в цирке или колесниц на ипподроме, зайти в любой храм или просто рассматривать заморские диковины на рынке в порту Остии. А вечером на пиру у императора он лежал рядом с самыми знатными и могущественными людьми государства, наслаждаясь лучшим вином, музыкой и едой. При этом Елене и Симону не приходилось заботиться ни о власти, которой у них не было, ни о богатстве. Им ничего не принадлежало, но они свободно могли жить во дворце, а любой вельможа считал большой честью пригласить их к себе, чтобы послушать мага и убедиться в его чудесных способностях.

– Мы ничем не правим, – говорил маг Елене, – но можем пользоваться всем, что есть у правящих.

Елена догадывалась, что Симон просто ждет. Он ждет самой важной в своей жизни встречи. Такая жизнь, полная веселой роскоши, не могла быть целью мага.

Развлекая гостей, трюкачи, фокусники и мимы на императорских пирах разыгрывали смешные сценки без слов, гнулись, будто в них вообще не было костей, глотали огонь и тонкие, но длинные клинки. Поэты читали свои лучшие стихи. Восточные красавицы в шелках и монетах показывали танцы своих далеких, но завоеванных империей земель.

Особенно нравилась императору пантомима на тему женитьбы египетского принца. Сын фараона отправлял послов в Вавилон, предлагая свадебный венец тамошней принцессе. Вавилонская принцесса соглашалась, однако ставила одно условие – она привезет с собой всех своих служанок. Принц не был против. Но служанок оказывалась такая толпа, что, приехав, они заполнили весь египетский дворец целиком, и теперь бедный принц нигде не мог скрыться от них и побыть один.

Клавдий требовал показывать ему и гостям эту пантомиму вновь и вновь. Он хохотал до слез, когда вслед за принцессой из-за ширм выбегали суетливые служанки с глупо размалеванными лицами и растерянный принц падал на спину, а потом становился на голову от удивления.

– Принц – это дух каждого человека, который решает однажды вселиться в тело, и, прежде чем родится любой из нас, дух договаривается с телом, – толковал императору смысл этого анекдота Симон. – Тело согласно подчиниться духу, но оно берет с собой в нашу жизнь столько желаний, привычек, страстей и страхов, что духу внутри тела становится тесно, и он страдает.

Император отмахивался от этих объяснений и громко требовал показать ему «египетскую свадьбу» вновь. Смеяться на пиру приходилось даже тем, кто уже устал от этой пантомимы и вовсе не считал ее забавной.

Умные же беседы император предпочитал вести без свидетелей, по утрам, когда роса драгоценно сверкает на римском мраморе в лучах молодого солнца. Клавдий часто встречал рассвет на крыше, прогуливаясь под бархатным тентом и глядя на свой город: как съеживаются и тают сиреневые тени, меняются часовые у ворот, а еще дальше, у подножия дворцового холма, открывают лавки булочники, ювелиры, гончары, гуськом ведут учиться детей – и никто из них не догадывается сейчас, что издалека на него смотрит сам император. Императору нравилось, что Симона не нужно было звать, он сам приходил, если у Клавдия был вопрос или желание чуда. Иногда императору даже казалось, что это Симон решает заранее, встретятся ли они сегодня, но с детства Клавдия учили, что правитель не может ни от кого зависеть, и он гнал от себя подобные догадки.

– Ты говорил, что души спят внутри нас, – припоминал Клавдий, глядя на оживающий внизу город под цветущими кронами. – Целая империя спящих душ… Но как душе не уснуть? Что для этого сделать?

– Всегда помнить о богах и стать магом. Для этого твоя душа должна вспомнить, где она жила до твоего рождения. Пока ребенок растет, он забывает, откуда его душа упала в этот мир. Но если победить желания своего тела, все вспомнишь, ведь душа жила когда-то среди бессмертных идей, в стране тайных имен. У каждой вещи есть такое имя, и тот, чья душа вспомнит истинные имена вещей, становится их повелителем. Душа приходит из мира невидимых зерен, эйдосов, из которых вырастают все вещи и события.

– И если я вспомню, то смогу, как ты, творить чудеса?

– Зачем же как я? Твори их по-своему. Чудеса это только доказательства того, что мои слова не просто шум. Пробужденная душа дает человеку волю и власть такой силы, что делает его близким к богам.

– Богов много, – возражал император, – и становится все больше. Наша армия наступает сейчас на Запад и Восток, и перед каждой битвой с новым варварским племенем совершается обряд. Мы переманиваем варварских богов на римскую сторону. Разжигаем огонь, приносим в жертву быка и просим чужих богов помочь нам, а за это обещаем им место и статую в римском Пантеоне. Это полезно для войны – наши воины верят, что боги варваров уже на нашей стороне, а сами варвары, все эти скифы, даки и вандалы, дрожат, опасаясь того, что их боги отвернулись от них. Недаром ведь Рим покорил уже столько племен. Но ты, маг, говоришь о чем-то другом. Я вижу богов только в храмах, но их статуи там высечены человеком. Больше я не вижу их нигде. Хоть наши поэты и пишут, что я в родстве с Венерой и Аполлоном.

– Посмотри вверх, – просил Симон, – на солнце. Этот огненный бог светит и согревает тебя. Посмотри вокруг. Сквозь воздух. Такой бог невидим и прозрачен, но без него нельзя жить. А теперь – вдаль, вон туда, где течет Тибр и чинят мост. Там блестит вода. От этого божества нигде не спрячешься, оно везде проникает и наполняет нас. Спустись к земле и камням, на которых стоит твой дворец. Этот бог всех нас держит и не роняет. Четыре главные стихии всегда напомнят тебе о богах и помогут душе проснуться.

– И что же, если я прикажу разбудить все души, все граждане Рима станут волшебниками и мудрецами, подобными тебе? И рабы вместе с ними?

– Вряд ли это возможно. Сами боги установили невидимую преграду между истиной и человеком, как то стекло для окон, которое я научил делать твоих стеклодувов.

– О да, маленький Нерон, мой приемный сын, уже не раз треснулся лбом об эти стекла, никак не может привыкнуть к прозрачной тверди в окнах. Или их просто слишком чисто моют?

– Сон души и ее беспамятство и есть преграда. Я не говорю о всех гражданах. Я говорю о тех, кто чувствует в себе беспокойство, кто хочет и кому суждено проснуться.

На крышу поднялся Нерон, капризный мальчик с умными глазами. Так рано он редко вставал.

– Отец, – кланялся он императору, – вчера в цирке я видел чудо. Это тигролев, гордый хищный котенок, родившийся у тигра и львицы, живших в неволе. Говорят, он единственный в мире. Его хотят вырастить, а потом пустить на арену сражаться с гладиаторами. Разреши мне забрать тигрольвенка к нам во дворец. Я приручу его и буду ездить на нем в седле, как на лошади, по дворцу, пугая слуг и гостей. Уверен, это удивит даже уважаемого мага.

Мальчик поклонился заодно и Симону, хотя никогда прежде этого не делал, так хотелось ему заполучить диковинного зверя.

– Это опасно, – сказал император. С недовольным лицом он рассматривал свой перстень.

– Ему можно подпилить когти. Ты обещал когда-нибудь отдать мне всю империю, неужели ты не веришь, что я справлюсь с одним тигрольвом?

Клавдий ухмыльнулся и вопросительно посмотрел на Симона. Маг медленно кивнул и отвернулся. У Нерона все оказалось уже готово. За спиной он прятал пергамент с написанным от имени Клавдия приказом доставить тигрольвенка во дворец, не хватало только императорской печати. Раб быстро принес ее. Клавдий раскрыл серебряный футляр, достал печать со своим профилем в лавровом венке и приложил к скобленой бычьей коже. Но отпечатались на пергаменте только два квадрата с точкой посредине. И Клавдий и Нерон знали, как часто Симон чертил на песке или прямо на полу этот знак, желая объяснить устройство мира и положение мага в нем. Четыре стихии и четыре божества, и маг в центре, на равном расстоянии от них, в полюсе покоя, но не сна.

Сейчас Симон стоял, отвернувшись от императора и наследника, и смотрел вдаль, будто он ни при чем. Нерон и Клавдий недоуменно уставились ему в спину.

– Смотрите не отрываясь, – подсказал маг, и она оба стали вглядываться в неожиданный отпечаток. Точка на пергаменте в центре квадрата ожила, драгоценно сверкнула, и оба квадрата стали поворачиваться вокруг нее, как вокруг оси. Квадраты вращались в разные стороны, и два императора, нынешний и будущий, смотрели не отрываясь, как и было им сказано.

Побеседовав с императором, Симон часто спускался в комнату Елены.

– Научи меня летать, – попросила она однажды. – Я видела вчера ночью – луна была яркой, – как ты поднимался в воздух над дворцом и исчезал в облаках, расставив руки, будто обнимая небо и запрокинув вверх лицо, как тот, кто обращается к богам. Я хочу знать, каково это – покидать землю. Я хочу знать, что чувствуют птицы.

– Сними обувь, чтобы летать, – посоветовал маг, – представь, что ты долго пряталась под водой и наконец выныриваешь оттуда в легкий и светлый воздух, вот на что это похоже. Магический полет похож на падение, но падаешь не вниз, а вверх. Когда падаешь, внутри растет страх, а когда покидаешь землю, внутри растет радость. Начерти вокруг себя круг, в нем квадрат, стань в центре и повторяй за мной заклинание.

Он подал ей мел, и она нарисовала нужную фигуру и точку в центре прямо на полу. Ее давно уже не удивляла способность Симона всегда иметь в руке те предметы, которые нужны ему сейчас.

«Я легче, чем мысль», – трижды повторила она за учителем на трех самых древних языках и вдруг поняла, что земля ее больше не удерживает, медленно оторвалась от пола, и по телу гордо разлилась сладкая веселая невесомость. Она чувствовала себя сгустком дыма, стоя в воздухе ровно между полом и потолком. Ей нравилось шевелить в пустоте голыми пальцами ног. Симон смотрел на нее снизу взглядом художника, который доволен своим творением.

За окном затрещала и шумно обвалилась вниз крупная ветка. Это мальчик Нерон не удержался на дереве, откуда он пытался подсматривать за Еленой и Симоном в щель между оконных ставен. Ему так хотелось знать секреты их волшебства, а спрашивать у мага не позволяла гордость.

Когда маг приказал Елене вернуться в нарисованный круг, она спросила:

– Откуда ты знаешь это заклинание? Я не слышала его прежде. Неужто помнишь с египетских времен?

– Ты сама сказала его мне, когда была в волшебном сне, а я запомнил. Впрочем, еще прежде я знал и другие способы ходить в воздухе, например с помощью вовремя разлитого на ковер вина.

Нерон внизу, под окном, рассматривал ободранные колени и обиженно косился на закрытое створками окно Елены. Он был уверен, что Симон умел видеть сквозь ставни, знал про шпиона на платане и нарочно приказал ветке уронить его, когда Елена только начала полет. Легионер на башне молча улыбался, глядя на сорвавшегося мальчика. Солдатам приказали ни в чем не мешать наследнику, какие бы игры он ни затевал.

– И еще я хочу сама видеть будущее, без черного огня, ведь разводить его умеешь только ты, а ты не всегда рядом, – говорила Елена, завязывая свои сандалии.

– Тогда тебе понадобится кристалл. Через три дня будет та самая, единственная ночь в году, когда можно его добыть.

И Симон рассказал ей, как добраться до кристалла-предсказателя.

В ту дождливую беззвездную ночь она взяла с собой рабыню, двух охранников-легионеров, повозку с лошадьми и покинула дворец. Служанка уговаривала ее вернуться: по дорогам хлещут ручьи, факелы гаснут, ветер задувает даже тот огонек, что спрятан в стеклянном светильнике. Но Елена знала, что делает. Сев впереди, она сама правила недовольными лошадьми, а два легионера молча удивлялись, как это она знает, куда поворачивать в сплошной темноте.

– В такую погоду разбойников можно не бояться, – наконец сказал один солдат другому. – Кому придет в голову грабить под таким ливнем? Да и кого грабить, на дорогах пусто.

– На нас и на вас, госпожа, не осталось ни одной сухой нитки, – снова жаловалась рабыня, но Елена обернулась к ней и посмотрела таким взглядом, что та больше не проронила ни слова за всю дорогу. Стены Рима остались давно позади, миновали и Остию с большими торговыми кораблями. Они ехали неизвестно где. Только иногда угадывались среди облаков вершина вулкана или скалистый обрыв берега прямо к морю. Рабыне начало казаться, что госпожа чем-то очень расстроена, ей все равно, куда ехать, и она просто так гонит лошадей сквозь ночь, чтобы унять свою печаль. Но это было не так. Елена остановилась у самых скал и приказала ждать ее здесь. Сейчас она была не очень похожа на первую красавицу – мокрые волосы облепили лицо, с плаща и туники струилась вода. Далекие всполохи молний освещали ей путь. Она спускалась в ущелье по скользким камням, держась за кривые корни, пока не отыскала вход в нужную ей пещеру. Вначале он был чуть шире звериной норы, и пришлось ползти в неизвестность, но постепенно расширялся, и уже можно было встать, сперва на колени, а вскоре и в полный рост.

– Здесь хотя бы нет дождя, – сказала себе Елена, чтобы не бояться.

В кромешной тьме она достала из мешочка на поясе давно погасший стеклянный светильник, прошептала несколько слов по-гречески, и вдруг под стеклом родилось и ожило маленькое пламя. Проступили стены пещеры и знакомые знаки на них. Это было логово волчицы, спасшей когда-то двух младенцев, основавших Вечный город. Волчицы давно нет, но место, где она прятала выловленных из реки детей, осталось нетронутым, как и детские рисунки Ромула и Рема на стенах. Чаще всего они выцарапывали свою добрую зубастую кормилицу, как она несет на спине овцу, или просто прикладывали к камню перепачканные грязью ладошки и пятки, чтобы там навсегда остался отпечаток. Но иногда между ладошками встречались знаки, которые чертят маги, их Елене показывал Симон. Имена созвездий, буквы первого алфавита, забытого людьми. Нельзя было сказать, откуда два диких мальчика знали их. Или знаки появились здесь позже, когда в пещеру стали наведываться искатели тайного знания?

Теперь Елена могла уверенно идти дальше. Маленькое пламя, родившееся от волшебных слов под стеклом, означало, что Симон помнит о ней, знает, где она, и делится своей силой. Повторяя эллинские заклинания: «Я пройду сквозь землю путем зерна и выйду на свет цветком», Елена шла вглубь, все дальше от почти уже не слышного шума дождя и грозы, оставшихся снаружи.

Под ногой зашуршало. Это большая плоскоголовая змея с изумрудными глазами поднялась было на защиту сокровища, но, недолго посмотрев на Елену, ее огонь и внимательно выслушав ее слова, змея спокойно уползла в темноту, открыв дорогу. Дух заботливой волчицы, жившей здесь много веков назад, никогда не покидал этого места, переселяясь из одного звериного тела в другое. Кристаллу нужна была охрана. Симон предупреждал Елену об этом.

Впереди, сначала как искра, а потом все отчетливее, призывно засверкало неизвестное. Теперь лампу можно задуть. Елена шла, радуясь и жмурясь от слишком яркого света. Это было то, зачем она оказалась здесь. Сокровище сияло, как закат, отраженный в воде, переливаясь сиреневым, оранжевым, лиловым. Оно ждало в полукруглой каменной чаще, выдолбленной каплями прямо в теле скалы. Когда-то там собиралась подземная вода, чтобы Рем и Ромул могли пить не только волчье молоко. Но после того, как мальчики ушли отсюда, капли высохли, ведь в них здесь больше никто не нуждался. Чашу гордо, но покорно обнимала уже знакомая Елене змея. Она закрыла свои яркие глаза, свернулась пятнистыми кольцами и не шевелилась.

Елена осторожно взяла кристалл в руку, мысленно назвав ему свое имя. Вся пещера теперь казалась сказочным дворцом из красноватого золота, где играют цветные лучи и блики, домом, в котором живет радуга.

Теперь кристалл был у Елены, и можно повернуть обратно, но она немного постояла, наслаждаясь танцующим светом в своей руке. «Я пройду сквозь землю путем зерна и выйду на свет…» – снова повторила она. Змея, обнявшая чашу, не шевелилась, будто сама превратилась в камень. Снаружи, в ущелье, кристалл спрятал свои лучи внутрь и стал незаметным, как обычный кусок стекла или горный хрусталь. Ни дождя, ни тумана не было. Над Еленой простиралось чистое небо. Она узнала несколько созвездий, поняла, куда идти, и стала подниматься, а когда, уже у повозки, обернулась, то не увидела внизу никакой пещеры. Она откроется вновь ровно через сто лет – так сказал маг, – и тогда нужно будет вернуть кристалл.

Рабыня спала в повозке, завернувшись в мокрый плащ, а легионеры дремали рядом, обняв колеса.

– Вас не было всю ночь, буря ушла, уже рассвет, вы приказали за вами не ходить, да и не видно было, куда вы делись, мы не знали, звать ли помощь, – беспорядочно забормотала рабыня, моргая спросонья и крутя головой. У всех, кроме Елены, даже у лошадей, стучали зубы от утренней сырости.

– Странно, что на латах еще не выросла плесень, – сказал, зевая, легионер. Второй растирал себе закоченевшие руки и хлюпал носом. Она приказала им садиться и, взяв поводья, правила назад, в сторону Рима. Ей не хотелось ни с кем говорить, ведь под одеждой на поясе у нее было спрятано сокровище, за которым ее послал Симон, хрустальный шар-предсказатель.

– Скажи мне, кристалл ведь не был там всегда, в сухой каменной чаше? – спросила она на следующий день, когда маг спустился с крыши, ответив там на все вопросы императора.

– Конечно нет, только в эту ночь он выходит из горы на поверхность, а назавтра он стал бы снова одной из небесных звезд.

– Теперь на небе нет одной звезды?

– Вспомни, сколько их было там вчера, и подсчитай, сколько будет сегодня, а потом скажи мне, чему равна разница, – шутил Симон, и веселые морщинки танцевали вокруг его глаз.

– Жрецы Египта, у которых ты учился, знают все звезды?

– Да, им известны все исчезновения и появления новых на тысячи лет вперед и назад. Они знают, что было на небе еще тогда, когда туда некому было смотреть.

– А если бы я не пошла за кристаллом?

– Это вряд ли. Однажды ты окажешься в древнем прошлом, поможешь волчице возиться с малышами, посоветуешь ей сменять детей на самую толстую овцу в стаде пастуха и сама спрячешь кристалл там, чтобы вернуться за ним вчера. Именно ты назначишь зверя стражем сокровища и научишь его менять тела, чтобы никогда не стареть.

– Но человек свободен, значит, я могла бы не пойти.

– Тогда его взял бы кто-то другой, посвященный в тайну, но другого, готового к встрече с кристаллом, в этом мире не нашлось. Если бы ты не справилась, я научил бы тебя предсказывать по трещинам в коре деревьев, по пению птиц, по размеру и плеску волн, по изгибам дыма над костром. Или вот верный способ. Возьми папирус, напиши свой вопрос, обратившись к богам. Сожги записку в особом огне, собери пепел левой рукой, проведи им по коже правой и читай там ответ. На твоей коже проступят буквы того же языка, на котором был задан вопрос. Я научил бы тебя, откуда взять особый огонь, нужный для этой магии, но к чему говорить об этом? Я знал, что ты принесешь кристалл.

– И теперь я просто смогу смотреть в него и знать все, что будет?

– Да, но скоро ты станешь ценить незнание. Редко и лишь по чужой просьбе будешь гадать, а самой большой радостью станет не знать свое завтра, которое так легко увидеть. Знающий все наперед никогда не удивляется, а удивление – одно из главных удовольствий.

– Меня удивляют собственные воспоминания. Теперь я помню себя говорящей с волчицей на диком берегу, летящей над Троей, танцующей перед египетским храмом и приносящей жертву на площади во славу царя древнего Персепля. Откуда во мне эта чужая память?

– Отныне, когда ты стала хозяйкой кристалла, у нас даже память будет общей, – успокоил ее маг, – а сны стали у нас общими уже давно, просто ты не могла их помнить наяву. Твоя душа – мать всех остальных душ, и она всегда жила в мире, меняя лишь тела, как одежды. Самые прекрасные тела. Там, где я перестану видеть, ты продолжишь смотреть и расскажешь мне.

– И кристалл будет мне подчиняться?

– Чтобы стать настоящим хозяином предсказателя, нужно измениться самому. Я научу тебя, как перенести свой разум из головы в сердце. Маг всегда решает сердцем, там скрыт его главный ум, а голова подчиняется сердцу мага, она начинает взвешивать и сравнивать только после того, как сердце приказало ей, все уже выбрав и решив. Голова думает, а сердце знает. Голова это слуга магии, а сердце – господин, в нем спят истинные знания, которых нет в книгах, знания, которые найдешь только внутри, разбудив себя. Вот смотри, как рисовал отшельник Иоанн из восточных земель.

И Симон быстро, но точно начертил пальцами на пушистом ковре, скрывавшем стену, такую фигуру: безголовый человек держит свой череп в руках, опустив его ниже сердца, а от сердца идут во все стороны длинные прямые лучи.

– Это Ацефал, безголовый, или тайный, портрет проснувшегося. – Маг стирал ладонью с ковра свой рисунок. – Разбуди свое сердце, подчини голову, и ты сможешь все и ничего не испугаешься. Тогда кристалл станет твоим, и ты по-настоящему проснешься, чтобы вместить весь разум мира.

Резкий звон заставил Елену вздрогнуть, но Симон даже не обернулся, словно не слышал. Это опрокинулись и катались теперь по полу пенаты – комнатные боги, жившие в уютном крошечном домике. А за ними перевернулась и бронзовая голова Клавдия. Бюсты императора стояли во всех залах дворца, чтобы подданные помнили: правитель знает, что делается и говорится как в этом здании, так и по всей империи. Из темноты показался мальчик Нерон, заметно взволнованный, взъерошенный, с блестящими глазами. Тайком проникнув сюда, он слышал весь разговор и так бы и остался ненайденным, если бы не голова Клавдия и домик пенатов, задетые им в полумраке. Дальше скрываться было глупо, и мальчик заговорил:

– Император не смеет вам приказывать, но если ему скажут про кристалл, он сделает все, чтобы завладеть им.

– Владеть им может только маг, – спокойно ответил Симон.

– Я клянусь, что ничего не скажу Клавдию, но вы должны дать мне взглянуть туда. Я хочу увидеть завтрашний Рим. Мой Рим.

– Давай сначала поставим голову на место, – предложил маг, и они подхватили с двух сторон тяжелую бронзовую ношу.

Через минуту Елена уже стояла перед Нероном, сжимая в ладонях кристальный шар, непроницаемый и черный, а мальчик вглядывался изо всех сил.

– Спрашивай, – подсказал маг, и мальчик беспорядочно зашептал что-то, обращаясь к шару, были слышны лишь слова «будущее», «править», «Рим», «судьба».

Сначала шар оставался черным и холодным, как ночная вода. Но вдруг он внутренне вспыхнул, теперь в хрустале бились огненные вихри, будто в шаре заперт великий пожар и только чудом пламя не может вырваться наружу.

– Рим, – повторял Нерон, – я хочу видеть мой Рим, другой Рим. Город, который подчинится мне.

Но огонь танцевал в шаре, и ничего больше нельзя было разобрать. Нерон обиженно отступил назад и отвернулся от кристалла.

– Еще один вопрос, – обратился мальчик к Симону уже в дверях. – Почему вы не носите талисманов со знаками, а если и делаете их, то только для других?

– С тех пор, как я стал магом, я могу сделать талисманом любой предмет, к которому прикасаюсь, но сам я не нуждаюсь в них, потому что ни о чем не прошу богов и ничего не боюсь. Здесь, в Риме, я просто жду.

– Чего?

– Завтра ты узнаешь.

Нерон удалился, ломая голову над тем, что видел и слышал. Думать долго и глубоко, впрочем, он не привык; как всегда, его охватывали слишком сильные чувства, и он превращал их в стишок. Вот и сейчас он уже не думал, а составлял стихотворение об огненном шаре и упавшей голове.

– Ты заметила? – сказал ему вслед Симон. – У наследника уже совсем взрослый голос.

В тот же день Симон встретил на римской улочке удивительного человека с черною курчавою бородой и глазами ловца людских душ. Они долго стояли друг напротив друга и смотрели в глаза, будто неслышно споря, и этот спор был бесконечен. Елена, как тень, молчала за спиной мага, боясь словом или жестом нарушить этот безмолвный поединок. Она видела, что происходит именно та встреча, ради которой маг так надолго задержался в гостях у императора. За спиной человека, которого ученики звали Петр, терпеливо замерли трое этих самых учеников.

Наконец Петр уверенно и ласково произнес:

– Тебе нужно прочесть книгу о нашем Спасителе, но мы не носим ее с собой, каждый из нас помнит по одной части, только вместе мы составляем книгу и согласны рассказать ее тебе, но для этого нужно место, где нам не помешают говорить, а тебе – слушать.

– Зачем мне твоя книга, если я умею делать вот что, – гордо ответил Симон и осторожно стал подниматься вверх, наступая в пустом воздухе на никому не видимые ступени. Все выше мимо темного камня стен, навстречу небу, ярко синевшему в проеме между крышами. Елена заметила, что все посторонние куда-то делись с этой глухой улочки и никто, кроме Петра и его удивленных учеников, не мог видеть восхождения мага. Он стоял в пустоте уже выше второго этажа и победно смотрел на всех сверху вниз.

– Кто бы ни дал тебе эту силу, именем Спасителя нашего приказываю тебе спуститься вниз, – по-прежнему ласково сказал Петр и написал пальцами в воздухе крест.

Симон неожиданно качнулся, словно лопнула невидимая веревка, державшая его, качнулся еще раз, будто оборвалась и вторая веревка, и с пораженным лицом сорвался под ноги Петру, больно ударившись о каменные плиты мостовой.

– Я слышал, – сохраняя гордость, сказал он, поймав руку Елены и с трудом поднимаясь, – ваша вера учит, что человек должен страдать. Если это правда, считайте, что я уже начал учиться.

Петр улыбнулся в свою черную курчавую бороду так, словно говорил с ребенком, которому еще многое придется растолковывать:

– Наша вера говорит о любви.

– Вот наш символ, – показал один ученик на стену, где был вырезан в камне не сразу заметный крест.

– Черта снизу вверх это любовь человека к Богу, – провел пальцем по камню Петр.

– А поперечная, лежащая черта? – спросил Симон.

– Это любовь людей друг к другу. Только пересекаясь в каждом из нас, две эти черты обретают смысл.

Елена старалась запомнить каждое слово. Она знала, что именно этой беседы они ждали в Вечном городе так давно. Симон с интересом всматривался в Петра и его спутников. Он никогда не видел их раньше, сколько бы ни заглядывал в будущее. Пробуя наступать на ушибленную ногу, он хотел догадаться: этот крест на стене случайно оказался здесь или был заранее вырезан одним из учеников Петра? А Петр старался вспомнить поточнее, ему казалось, что в молодости, полжизни назад, он уже видел лицо мага, на востоке, среди друзей мудреца Иоанна. Но прошло слишком много лет, подробности стерлись, к тому же непонятно было, как Симон не изменился за это время и даже помолодел с тех давних пор.

Вечером на пиру у императора Симон пересказал желавшим слушать кое-что из того, чему учили Петр и его спутники.

– Если они правы, – запальчиво сказал мальчик Нерон, – император не бог, рабство – грех, а любовь выше закона, тогда наш город нужно сжечь – переделать все равно не получится.

Клавдий вздрогнул, будто только что очнувшись от своих мыслей. Сквозь звон кифар, ропот барабанов, вой дудок он все же услышал слова наследника.

– Пожалуй, я призову назад твоего учителя, благородного Сенеку. Надеюсь, он сделает тебя спокойнее.

Мимы в ярком гриме под смешную музыку показывали жестами приезд невесты фараона с бесконечными служанками, но даже Клавдий не смеялся в этот вечер. Он хмурился, то ли думая над словами Симона, то ли волнуясь о судьбе Нерона.

– Ты говоришь, они учат, что бог один? – переспросил император и, не дождавшись ответа, возмутился: – И это нравится рабам и беднякам? Быть может, им просто не хватает воображения, чтобы представить себе многих богов? У раба только один хозяин, и потому ему понятен только один бог. Но любой достойный гражданин в кругу таких же граждан чувствует, что в мире много начал, стихий и божеств.

Когда представление кончилось и все, с разрешения Клавдия, отправились спать, император попросил Симона задержаться.

– Ты был в стране фараонов. Сейчас все там принадлежит мне. Все, кроме мудрости тамошних бритоголовых кудесников из храмов. И в восточных еврейских землях ты слушал Иоанна, и у эллинов, и даже там, куда еще не добрались мои войска. Расскажи мне, маг, кого ты считаешь самым великим правителем древности?

– Я буду говорить об Эхнатоне, – не раздумывая, отозвался Симон. – А ты уж сам решай, велик ли он и достоин ли подражания.

Этот фараон начинал, как и другие правители, и звали его Аменхотеп. Он первым бросал зерна в нильский ил, чтобы свиньи, пущенные на берег порезвиться, зарыли их копытами и вырос урожай. Раз в год бегал по кругу со священным жезлом и чашей в руке, чтобы все видели – сила с ним и боги доверяют ему править нильскими берегами. Но однажды он поспорил со своей женой, красавицей Нефертити, сами ли люди придумали все слова и иероглифы, или они получены от богов в незапамятные времена. Никто сейчас уже не вспомнит, что говорил фараон, а что его жена, имя которой означает «цветущий лотос», но после этого спора правитель решил проверить, кто прав. Он приказал поселить одного из младенцев, родившегося у дворцовой рабыни, в отдельный дом. Пусть у него будет все и пусть слуги ухаживают за ним, но только пусть не говорят при нем ни слова. За нарушение этого запрета полагалась немедленная казнь. Слуги следили друг за другом, и фараон был уверен в них. Пять лет мальчик жил один, и с ним общались только жестами, а потом правитель вошел к нему и заговорил:

– Какое слово ты мне скажешь? Что знаешь ты от рождения? Или будешь молчать? Или закричишь по-звериному? – спрашивал мальчика Аменхотеп.

Ребенок долго смотрел, как гость издает ртом такие непривычные звуки, похожие на далекий гром или конский топот. «Бог», – наконец ответил мальчик. Никаких других слов он не понимал. «Бог, – повторял он, – бог, бог!»

– Может быть, боги? – помогал ребенку правитель. – Мы знаем многих богов.

Но мальчик отвечал только «бог», показывая вверх.

– Нарисуй его, – подал фараон ему папирус и кисточку. – Зеленое у твоего бога лицо или золотое? Соколиный у него клюв, морда лисы или крокодилья пасть? Я хочу знать истинного бога.

Но мальчик нарисовал только круг.

– Это все? – разочарованно спрашивал Аменхотеп, хоть и знал, что ребенок не понимает никакой речи.

Подумав, мальчик добавил лучи в виде рук, расходящиеся от круга прочь. Больше он ничего не знал. В этот день фараон решил изменить в Египте все. И начал он со своего имени, сменив его на «Эхнатон», что значит «Для Атона». Солнечного бога Атона стали изображать в камне и на папирусах только в виде сияющего многорукого круга.

– Какой бог самый главный? – спросил фараон своих жрецов, собрав их вместе. Каждый жрец назвал своего покровителя: Тот, Гор, Осирис, Птах, Ра, Исида.

– Нет, – возразил Эхнатон. – Главнее тот, кто не позволит себя отменить, не даст людям позабыть о себе. Солнце восходит на небе само, а прочих богов мы делаем из камня. Без солнца были бы только абсолютный холод и полная тьма. Бог один, как у всего нашего мира есть одна причина и одно начало. С этого дня я отменяю остальных богов и запрещаю служить им в храмах, приносить кровавые жертвы и устраивать праздники в их честь. Мы будем молиться только солнечному диску, а все свои сказки вы оставьте для детей.

Жрецы были возмущены и поражены. Они разошлись по домам, бормоча проклятия фараону, а храмы Эхнатон приказал своим воинам разобрать на отдельные камни и построить из них что-нибудь более полезное. Когда ему доложили, что это слишком большая работа, к тому же солдаты боятся рушить прежних богов, фараон просто запретил входить туда. Нельзя было приближаться к храмам на расстояние их тени. Вскоре правителю доложили, что в храме Исиды главная статуя заговорила человеческим голосом и требует привести фараона. По ночам она зовет его из храма, и всех, кто это слышит, охватывает священный ужас. В полночь, оставив охрану с факелами у входа, Эхнатон один вошел в храм и поклонился статуе. «Великие и малые боги Египта недовольны тобой, – сказала каменная Исида властным женским голосом. – Если ты не откроешь храмы и не вернешь людям прежние праздники, страшная кара ждет тебя и твою семью, в наказание мы пошлем болезни и беды троим твоим детям и жене».

Услышав это, Эхнатон быстро вспрыгнул Исиде на огромные колени и ударил богиню своим царским жезлом по золоченой голове. Голова богини неожиданно легко покачнулась, зашаталась, грянулась вниз и разбилась на сотни осколков. Внутри статуя оказалась пустой, там сидела перепуганная девушка, говорившая слова в медный рупор.

– Я не виновата, – взмолилась она, выбираясь из безголовой Исиды. – Меня заставили прокрасться сюда по подземному ходу и пугать тебя, а иначе жрецы продали бы меня и всю мою семью в рабство.

Эхнатон помиловал обманщицу и посмеялся над жрецами. Он приказывал девушке прятаться внутрь других статуй и звал жрецов – послушать, как боги заявляют сами, что они не существуют и их выдумали люди, чтобы оправдывать свои неудачи. Теперь фараон был точно уверен, что все делает правильно.

– Но как ты догадался, что это обман, а не голос настоящей богини? – спросила Нефертити.

– Она не знала, сколько у меня детей, – рассмеялся фараон. – Только что ты родила мне четвертую дочь, и об этом еще никому не сообщали, а поддельная Исида назвала только трех.

В новом, придуманном Эхнатоном «храме света» без крыши каждый рассвет и каждый закат вся семья фараона встречала и провожала солнце. Его дочери и жена в высоких синих париках играли на арфах, звонили в колокольчики и пели гимн солнечному диску, сочиненный самим фараоном. Он перенес столицу и приказал построить в новом городе главную улицу ста сфинксов. По одной стороне улицы у сфинксов были лица фараона, а по другой – лица его прекрасной жены. Жрецы тайно сеяли слухи о том, что правитель сошел с ума, но на стороне фараона была армия, да и сам он частенько напоминал недовольным жрецам то, чему они учили его с детства: фараон происходит от богов и не может ошибаться. «Даже если сам этих богов отменяет», – добавил от себя Эхнатон несколько слов к этой мудрости, а жрецам советовал научиться какому-нибудь новому делу. Скульпторы теперь вырезали барельефы, а художники расписывали стены сценами из жизни правящей семьи, простых людей или из истории Египта, а не в честь прежних божеств. Только одно тревожило фараона.

– Когда же ты родишь мне мальчика? – спрашивал он у жены, подарившей Эхнатону уже шесть дочерей. И так и не дождался ответа. Следующий фараон, занявший трон после смерти Эхнатона, поверил жрецам, испугался гнева больших и малых богов и вернул все обратно. «Мы будем править! Мы будем править!» – кричали шесть принцесс, бегая по дворцу, но новый фараон, брат их отца, Тутанхамон, сурово спросил:

– Вы знаете хотя бы, кто такие хетты? И не хотите ли вы, чтобы Египет распался на шесть частей и достался хеттам в подарок?

Царевны не знали про хеттов, трусливо примолкли и сразу перестали кричать о своих правах на трон. Их самих теперь ждала судьба жриц в заново открытых храмах Исиды, Бастет или Хатор. Хетты – завоеватели из варварских пустынь – не угрожали Египту, пока был жив их отец, но теперь все могло случиться. За один год страна стала прежней, зазвучали старые песни, и по Нилу поплыли праздничные корабли со статуями вернувшихся богов. Память об Эхнатоне и его единобожии постарались везде стереть.

– Зачем ты рассказал мне о нем? – удивился император. – Почему он самый великий?

– Он первым понял нечто важное. Кое-что поважнее магии и ее чудес. Фараон понял, что любой из нас проходит свою жизнь один и сам и что нужен только один бог, создавший нас. Этот бог ждет там, где кончается наш земной путь. Он ждет от нас ответа на вопросы: зачем мы жили? Что мы изменили? Кому мы помогли и что оставили после себя? Какое имя мы сами себе выбрали и чему служили? И когда ты понимаешь, что один отвечаешь за все в своей жизни, так же как Бог один в этом мире, то чувствуешь, что нет никого между тобой и Богом. В этот момент ты получаешь такую силу и такие знания, которые ослепляют всех, кто попрошайничает у алтарей и оправдывает каждую свою неудачу волей множества божеств. Эхнатон, изменивший в Египте все, знал это, и эти странные люди, слушающие Петра на римских улицах, тоже это знают.

Симон встал с ложа, поднялась с подушек и Елена. Оба поклонились Клавдию. Но император не шевелился. Он уснул, не дослушав слов мага, и во сне видел богиню Венеру, которая дала ему невиданный прежде цветок с неземным запахом, а потом ее озорные слуги – сладкощекие голыши амуры – порхали вокруг и пели свою песню на непонятном, но таком красивом языке.

Симон покидал дворец навсегда. Он решил отправиться в путь с этими странными людьми, тайно учившими, что нужно любить других так же сильно, как всех нас любит Бог, и, наоборот, нужно полюбить Бога так, как любишь самого дорогого человека.

На лестнице мага окликнул Нерон в великоватых ему доспехах воина. Чувствительный мальчик сразу догадался, что Симон сюда больше не вернется.

– Прощайте! – крикнул Нерон. На поводке он держал уже почти взрослого тигрольва, скалившего зубы сквозь железный намордник. – Любуйтесь и завидуйте, кто меня охраняет! – хвастался наследник, вороша гриву диковинного зверя. Мальчик вскочил тигрольву на спину, и хищник, припадая на сильных мягких лапах, запрыгал по лестнице, а потом и по дворцу прочь.

– Это тот случай, – сказал Симон, – когда наездник понятия не имеет, где окажется через миг, и можно только надеяться на мудрость животного.

В ту же ночь Симон и Елена встретились с Петром на окраине города. Елена сжимала в руках свою взрослую куклу – фарфоровый портрет хозяйки. У нее на плече была легкая кожаная сумка для волшебного шара, а маг, как всегда, не взял ничего с собой, полагая, что все нужные ему вещи сами попадутся в дороге.

– Если и вправду тебе открыто будущее, скажи, что нас ждет дальше и кем мы станем после смерти? – испытывал мага Петр.

– В детстве греческий раб учил меня, что души людей не умеют рождаться на земле много раз, – вспомнила Елена. – Они после смерти навсегда попадают в подземное царство к хозяину теней. А теперь я знаю, что это не так, не для всех так, потому что сама помню, как жила уже много раз.

Симон поискал глазами вокруг и указал на далекий холм, мягко окрашенный лунным серебром:

– Взгляните, та вершина сделана не природой, а людьми. Не первую сотню лет они сваливают туда разбитую посуду. Поэты часто сравнивают амфоры и вазы с телами, а их содержимое с душой, но это смешное и неточное сравнение, ведь масло и вино можно вылить и заменить, а заменить душу внутри тела невозможно, поэтому я сравнил бы наоборот. Пусть вино или масло будут телом, а твердая амфора – душой. Амфоры для вина, вымыв, можно использовать много раз, а вот амфоры для масла разбивают, их не отмоешь. Так же и люди. Перерождаются, меняют тела, но не все. Если твоя жизнь была подобна доброму вину и прошла все нужные состояния, то твоя основа, душа, получит и вторую жизнь, свежее вино, вновь и вновь. Но если твоя жизнь была тяжелой, густой и навсегда прилипла к твоей душе, ты не родишься во второй раз, и душа пойдет в подземный мрак, станет частью вот такого холма. Нужно жить, не забывая: то, что происходит с тобой, и ты сам это разные вещи.

– Спаситель говорил об этом иначе, – вежливо возразил Петр.

– Я выслушаю сказанное им с большим вниманием, – ответил маг.

– Я могу видеть, что будет с тобою, спрашивай, – предложила Петру Елена. В ее ладонях уже горел изумрудными искрами и лучился золотыми змейками кристальный шар-предсказатель.

– Мне хотелось бы знать, – подумав, сказал Петр, – увижу ли я еще хотя бы раз нашего Спасителя. Для Него нет невозможного, и Он является нам, когда нужна помощь, но вот уже много лет никто из нас не видел Его. Мы не жалуемся, но это трудно – быть в мире без Него. Увидимся ли мы в этой жизни?

Елена и маг склонились над кристаллом. Петр не смотрел, потому что не знал, разрешено ли это. Шар показывал близкое будущее, в котором Римом правил молодой император Нерон. Он сжег половину города, чтобы построить новые дворцы, статуи и цирки в свою честь. В поджоге император обвинил учеников Петра, желая заодно избавиться и от них. Легионеры стучались ночами в двери тех, кого называли «христианами», и уводили их на скорую расправу. Перед рассветом Петр, скрыв капюшоном лицо, торопился прочь из города по южной Аппиевой дороге, когда встретил Того, в кого верил. Он стоял, такой незаметный, прислонившись спиной к стене, полускрытый сиреневой тенью, и все же Петр сразу узнал Его. Это был Тот, кого они рисовали на стенах подземелий, чьи слова вспоминали, записывали и хранили как главную ценность, Тот, кто не побоялся взойти на крест, смог вознестись на небо и иногда, когда помощи и совета ждать было больше неоткуда, являлся им.

Не глядя на Петра, Спаситель повернулся, шагнул из тени и молча пошел в город, из которого бежал Петр.

– Куда ты идешь? – тихо окликнул ученик своего Спасителя. – По этой дороге можно идти и в другую сторону! – отчаянно и уже в полный голос вскрикнул Петр. Но Спаситель не отозвался. Он уходил все дальше. И тогда Петр понял, что не может идти в другую сторону. Встретив Спасителя, он готов был к любой судьбе и уверенно пошел за Тем, в кого верил, назад, в город, навстречу солдатам Нерона и своему собственному распятию. На Аппиевой дороге той ночью единственное, чего ему хотелось, – идти за Спасителем след в след, никогда не упуская Его из виду.

* * *

– Да, – кивнула Елена, пряча кристалл, – вы встретитесь в Риме, но лучше тебе не знать, когда и как.

– Я так и думал, – радостно вздохнул Петр. – Останусь в этом городе, пока Его не увижу.

– А нам пора, – прощался Симон. – Мы пойдем с твоими братьями по вере и по всей империи будем делать то же, что делают они.

Вечная жизнь

– Неужели ты поверил во все, чему они учат? – удивлялась Елена, когда они остановились на отдых у источника, сев вместе с христианами в тени зеленого холма на мягкой траве.

– Нет, – отвечал ей Симон, – вера здесь ни при чем. Мне нравятся их истории. И еще я вижу их будущее. Очень большое будущее. Их вера и та любовь, которую они дают людям, важнее императора, его законов и всех легионов его армии. Пока я с ними, я готов отказаться от магии и никого не смущать своими чудесами.

– Но что же ты тогда будешь делать?

– Играть на свирели, – не задумываясь, сказал Симон. – Принеси мне ее, она давно ждет под корнями вон той высокой акации.

Елена пошла к дереву, по пояс утопая в луговых цветах. Она могла поклясться, что никогда не была с магом в этих местах, и раздумывала, сам ли он спрятал свирель здесь много лет назад или почувствовал только сейчас, что она кем-то тут оставлена. А может, он создает ее в эту минуту силой своего взгляда прямо в земле? Под корнями цветущей и сладко пахнущей акации она нашла нору и осторожно просунула туда пальцы. Она даже вспомнила, как маленькой девочкой ложилась на такую же землю, прижималась к ней ухом и слушала шепот подземных духов и навсегда ушедших душ, но в какой из ее жизней это было, когда и где, она вряд ли смогла бы ответить. Полностью доверяя магу, Елена все-таки оставалась женщиной и потому опасалась наткнуться пальцами в незнакомой норе на змею или мышь. Скоро она нашла твердое и гладкое тело свирели и извлекла ее. На ней не было грязи и выглядел инструмент, будто только вчера сделан хорошим мастером.

Довольный Симон взял находку из ее рук, осмотрел, шепнул что-то внутрь матовых трубочек, набрал в грудь воздуху и приложил свирель к губам. Его пальцы побежали по дырочкам, и над диким цветущим лугом вместе с запахами весны и свежим ветром полетела мелодия, от которой Елене захотелось танцевать. Она танцевала вместе с высокой травой и не помнила сейчас, кто она, кружилась и обращала ладони к небу, забыв все картины и этой, и прошлых жизней. Христиане хлопали в ладоши, поддерживая ритм танца, и улыбались. А потом старший из них прочитал молитву: благодарил Создателя за хлеб и вино, которое они разделили между собой, и обещал прощать любое зло и принимать любого человека, который придет к ним. Симон продолжал играть на свирели, но уже тихо и задумчиво, так, чтобы слова молитвы проникали глубже в сердца людей. Близкий ручей журчал, вплетаясь в музыку, жужжала пчела, ветер играл разноцветными цветами, солнце танцевало лучами на воде. И казалось, весь мир это только этот луг и в мире есть только игра добрых сил, мудрая музыка, свет любви и слова молитвы.

Симон знал, что это не так, и оттого ему еще сильнее хотелось слушать христиан и играть для них, где бы они ни собрались: на лесной поляне, в горах или, все чаще, в подземных каменоломнях при свете масляных ламп. Там они рисовали на стенах пастуха с барашком на руках и другими овцами вокруг. Овцы это их души, пастух это их Спаситель, а барашек в руках – самая щедрая душа, которая ничего не жалела для других. Только тот, кто всех любил и все прощал, окажется к Спасителю ближе всех.

Симон ходил с ними из города в город, многое из их книг он уже знал наизусть и сам рассказывал тем, кто впервые пришел на их тайные собрания.

Он говорил о том, как Мария, будущая мать Спасителя, сначала почувствовала запах лилий в своей комнате, а потом уже оторвала взгляд от чтения и увидела перед собой невесомого ангела с цветком в руке. О том, что этот цветок был белоснежен и чист, как ничто в мире – разве только голубь, посланный Спасителю на плечо во время крещения в иорданской воде, был столь же чистым. И люди, слышавшие это, принимали крещение и трижды погружались в святую воду, повторяя обряд. Всякий раз теперь, чувствуя запах лилии или видя голубя, они помнили о чуде. Симон рассказывал, как три великих волшебника, увидев над Вифлеемом новую звезду, отправились на поиски пещеры, где родился Спаситель, и на коленях поклонились Ему, положив перед младенцем свои дары, делавшие магом любого, кто владеет такими вещами. В скудном свете катакомб или в подвижной тени густых рощ люди слушали о том, как мальчик Иисус, играя на морском берегу, слепил из глины стаю воробьев, хлопнул в ладоши, крикнул им «летите!», и глиняные птицы не смогли ослушаться, ожили, расправили крылья, взмыли ввысь. Люди слушали, и им казалось, Симон сам видел все это, так убедительно звучал его голос и столь глубоко он проникал в души. Пришедшим слушать о Христе и самим начинало казаться, что они были там и помнят, как морская вода держала Спасителя во время бури, став под Его ногами гладкой и твердой, словно лед. Как проступило Его лицо на белом платке художника, который никак не мог точно нарисовать Спасителя, сколько ни старался. И наконец, как остался огненный оттиск на ткани, в которой казненного Иисуса положили в погребальную пещеру, откуда Он вознесся на небо к Своему небесному Богу Отцу.

– Он превращал простую воду в доброе вино, превратят и вас Его слова в сеятелей новой веры. Он даст вашим душам вечную жизнь, – обещал Симон, когда они расходились, низко склоняясь, чтоб пройти в невысокую арку подземного входа.

Мало кто из них знал, что с ними беседовал сегодня о Спасителе знаменитый маг Симон, который больше не творил чудес и отказался от волшебства ради новой веры.

– Нет для нас разницы между греком, евреем или персом, – часто повторял Симон слова учения братьев, и потому они ходили из одной провинции в другую. В каждом городе появлялось несколько новых учеников, навсегда поверивших им и полюбивших нового бога.

Иногда, впрочем, Симон молчал, уступая право говорить Елене. Вот и сейчас, когда они праздновали день Воскресения Иисуса в маленьком городке-крепости на самой окраине римских владений, собравшись апрельской ночью в давно брошенном серебряном руднике и расстелив там ковер с вышитыми крестом и рыбой, означавшей Спасителя, Симон решил слушать, что она скажет. Он отказался от магии, но Елена продолжала предсказывать будущее по просьбе своих новых братьев и сестер по вере. Сначала совсем юный, безбородый ученик Петра Ваттий поведал вполголоса, как год назад побывал в пещере на месте вознесения Спасителя. В пасхальный день там сам собою зажигается чудесный огонь, который лечит душу и не жжет рук, когда берешь его. Потом все, думая об огне, ели один праздничный хлеб, по очереди макая его в мед и вино, и желали друг другу вечной жизни. Снаружи громко стрекотали цикады. Внутри все ждали главного момента этой ночи. Внесли чашу, полную черного масла, и поставили ее перед Еленой, в центре креста на ковре, вокруг которого все сидели. Она положила свой шар прямо в эту полную чашу, и камень-предсказатель начал медленно, незаметно уходить в масло, словно весил не больше клубка шерсти. Радуга дрожала внутри него, освещая лица всех, кто собрался вокруг креста, окружил Елену и ждал ее слов. Они видели, что кристалл погружается, но из чаши через край не проливалось ни капли масла. «Свят, свят, свят Господь, свят Господь Иисус», – тихо пели христиане, взявшись за руки. Когда шар скрылся в чаше, Елена наклонилась над ней и не отрываясь смотрела, а когда кристалл коснулся дна, по ее лицу поплыли неясные цветные блики, и в ее немигавших глазах теперь можно было заметить отражение того, чего не видели другие. На тонкой масляной пленке ей открывалось будущее.

– Ответь нам, сестра, – спросил Сатрий, самый старший здесь, бывший легионер с выбритым черепом и косыми шрамами через все лицо, – что станет с Римом, будет ли он стоять вечно и вечно ли будут там преследовать и казнить наших братьев?

– Я вижу, как статуи римских богов падают и разбиваются, – вглядывалась Елена в сияющую чашу. – Огонь пожирает храмы и дворцы, варвары приносят город в жертву своим духам ветров и молний, а потом они пасут своих коней на Римском форуме, потому что там, на пепле, растет трава. Воины с рогами на шапках ведут связанным последнего императора. Он сам похож на раба. Дальше ничего не видно.

– А какова судьба нашей веры, Рим так ее и не примет? – хотел знать купец Валенс, раздавший все, что накопил, своим новым братьям.

– Я вижу императора и ослепительный крест в небе над его головой. Спаситель явится ему во сне и скажет слова, которых никто и никогда не узнает. Император поведет своих легионеров под знаменем с крестом. На каждом щите его воинов я вижу крест и имя Спасителя. Эта победа и сделает его императором и христианином. Он создаст новый Рим на берегу двух морей. Над этой столицей возвысятся наши храмы, и там наша вера станет главной верой империи. Он будет править вместе со своей матерью. Это она впервые скажет ему о Спасителе и приведет к нам. Я вижу корабль с рыбой на парусе, он везет ее в Святую землю, чтобы коснуться камней, по которым ходил Спаситель. Ее волосы седы, но глаза молоды и счастливы. Вот она на коленях поднимается по ступеням, помнящим шаги Спасителя, и плачет от счастья. Ее сын, император новой империи, приказывает строить наши церкви по всему свету, переписывать нашу книгу, читать ее вслух неграмотным, крестить тысячи людей. Потом наши братья в храмах поют и пишут на стенах его имя, признав императора святым. Дальше я не вижу.

Все с робкой радостью и надеждой смотрели на Елену, освященную чашей. Так странно было то, что она говорит. Ведь у них не было сейчас ни одного настоящего храма, только эти собрания, а всесильный император развлекался представлениями в цирке, на которых христиан бросали голодным львам.

– Но скоро ли Спаситель вернется, как обещал, и соберет всех, достойных спасения, отделит дурную траву от спелого зерна? Скоро ли Он станет нашим царем в городе бессмертных? – дрожа от волнения, задал свой вопрос юный Ваттий, видевший пасхальный огонь в пещере вознесения.

– Я ничего не вижу, – сказала Елена и закрыла глаза. – Ангел, красивый, как бегущая вода, держит в руке свернутый свиток и не дает его развернуть. Наверное, этого нельзя знать. Или это случится с каждым в свой час, а не со всеми в один день.

Свет из чаши слабел, и лицо прорицательницы становилось обычным. Хрустальный шар поднимался на поверхность, но теперь он был прозрачный, без внутренних искр, радуги и молний. Все шептали, сжав ладони, утреннюю молитву. Снаружи ждал рассвет, и уже начали робко подавать голос птицы, как вдруг пронзительный перепуганный крик запрыгал по спящим еще улицам.

– Сарматы! – завопил солдат в башне на стене и ударил в кожаный барабан, будя легионеров, а с ними и остальных жителей маленькой крепости.

– Сарматы! Сарматы! – повторялось на разные голоса, но с одинаковым ужасом.

Христиане срочно покидали старый рудник, выбираясь через лаз по веревке. Еще вчера если бы их заметили, то задержали бы, допросили, потребовали отречься от веры и признать императора сыном Венеры, а самых упрямых отправили бы в большой город для кровавых гладиаторских забав, отдали в рабство или просто казнили на сцене провинциального цирка. Но сегодня утром до учеников запрещенной веры никому не было дела. К крепости темной волной стекались сарматы на своих неутомимых конях, а невысокие стены защищали не больше сотни воинов и два «скорпиона» – метательные машины, далеко бросавшие тяжелые копья.

Эти копья и сбили с коней нескольких сарматских всадников, пытавшихся перебросить через стену факелы, чтобы зажечь крыши внутри крепости. С кривыми мечами в руках и волчьими хвостами на шапках, распевая непонятные песни и хохоча, они бесновались на расстоянии одного выстрела стрелы от стен и ждали слова своего вождя. Вождь сарматов – длинноволосый всадник с разрисованным лицом – стоял в седле, не боясь упасть со своего беспокойного черного коня. Одной рукой вождь крутил над головой боевой топор, а в другой сжимал палку с надетым на нее зубастым черепом неизвестного зверя.

– Ул-ла-ла-лай! – вопил он, и лезвие топора свистело в воздухе, вспыхивая в рассветных лучах. – Ул-ла-ла-лай! Вычи или хлай!

В крепости это видели все, потому что жители уже поднялись на стены, сжимая что попало в руках, в основном кухонные ножи и вилы. Легионеры отдавали беспорядочные приказы, пытаясь хоть как-то подготовиться к штурму и превратить толпу в подобие армии.

– Ты можешь помочь? – спросила Елена – Даже если нам придется здесь умереть, стоит умирать тем, кем ты был всегда – магом!

– Был всегда! – повторил за ней Симон. – Вслушайся в эти благоухающие слова. Я не собираюсь умирать. Вспомни свой сон о Цербере и то, что я говорил тебе при нашей первой встрече. Смерть не для нас. И даже не для наших тел. Тебе еще предстоит вернуть свой кристалл в пещеру. Ты будешь открывать любой день любого года, как амфору, и класть внутрь все, что захочешь, если сейчас пойдешь со мной. Нас не поймают сети Хроноса. «До» и «после» – слова не для магов, календари для них это игральные кости. Есть только то, что будет сделано, и то, что не будет сделано.

Симон подозвал бывшего легионера Сатрия, который спрашивал Елену о судьбе Рима сегодня ночью в руднике. Бывалый вояка согнул обычную лопату так, что она стала полутопором-полукопьем, и пробовал теперь, хорошо ли этим рубится воздух.

– Где вы взяли черное масло для предсказаний? – спросил маг.

– Оно само выходит наружу, ведь это кровь древних драконов, – объяснил бритый защитник, взволнованно перебрасывая свое оружие из руки в руку. – С варварских времен здесь есть колодец, у которого нет дна. Там много этой липкой черноты, а наш лекарь говорит – ею можно мазать раны и змеиные укусы, но я бы не рискнул. Пожалуй, этой жидкой тьмой стоит только бани топить, к тому же этот запах…

Симон рукой остановил его речь:

– Я скажу тебе, с чем смешать это масло и как вычерпать весь колодец. Понадобится много людей, веревки, известь и большие амфоры. И тогда на сарматов сегодня прольется огненный дождь, а ты увидишь, как вода зажигает огонь.

Симон слышал, как хвастливая сарматская песня превратилась в испуганный вой. Живые факелы с визгом метались под стенами, сдирая с себя одежду. Черная лошадь с пылающей гривой носилась среди пляшущих от боли сарматов, мотая головой, пытаясь сбросить с себя пламя. Со всех башен на головы напавших легионеры лили жидкий прилипающий огонь. Белое пламя хватало варварскую одежду, кожу и мех и заставило сарматов бросить таран, которым били в ворота. Это острое бревно теперь тоже горело, придавив своим весом пару убитых варваров. Выжившие отступили и стали лагерем у ручья. Их кожаные шатры были хорошо видны в узкую бойницу башни, откуда смотрели Симон и Елена.

– Ни у кого в городе нет сомнений, что ночью они атакуют снова, – спускаясь со стены вниз, сказал Сатрий. Его крупное потное лицо было перепачкано копотью. – Все говорят только о том, через сколько дней сюда может подойти легион Прокула Аннея и как сообщить ему, что мы в беде.

Но, увидев, что Симон пока не хочет отвечать, пожилой воин, приготовивший сегодня целое озеро «жидкого пламени», поклонился и пошел дальше.

– У меня сажа даже на зубах, – весело говорил Сатрий уже сам себе, сплевывая слюну.

– Если о нас не узнают, осада будет долгой, а в крепости совсем нет зерна, – пожаловалась Елена. – Я думаю, можно измельчить мой кристалл и смешать его с водой, в нем так много силы. Вот только какие заклинания понадобятся…

– Осада не будет долгой, – ответил маг.

На его ладони черным маслом был выведен знак – два несовпадающих квадрата с точкой в середине. Он выставил руку в бойницу рисунком вверх, приблизился трепет крыльев, и на ладонь мага сел голубь глиняного цвета.

– Лети туда, где сядет солнце, – учил Симон птицу. Голубь не мигая смотрел магу в глаза своими янтарными бусинами. – Неси эту весть в большую крепость к Прокулу Аннею, торопись, не жалей крыльев, тебе дадут там много зерна.

Маг надел птице на шею кожаный шнурок с небольшой запиской и бросил вестника в вечернее небо.

– Солдаты Прокула успеют сюда добраться? – спросила Елена – Поэтому осада не будет долгой?

– Нет. Они не успеют. Им почти два дня пути, да и птица еще не у них. Все окончится раньше. Сарматы нападут сегодня ночью сразу с трех сторон. Ни стены, ни жидкий огонь их в этот раз не задержат надолго, они подготовятся ко всему. Пока ты варила бальзам для раненых, я убедил братьев спрятаться в руднике, молиться и завалить камнями вход изнутри. Они там как в гробнице, и только так можно дождаться римской армии. Когда конница Прокула войдет сюда, дня через три, здесь не будет уже ни сарматов, ни римлян, только обугленные стены да наши братья под землей.

– Почему мы не с ними?

– Они обещали нам вечную жизнь. И у нас она будет, но иначе.

– Ты мог бы перенести нас в прошлое, назад во времени, туда, где нет сарматов и не надо прятаться. В тот век, где еще нет Спасителя, ученикам не сказаны слова и не нужно их тайно нести по миру. Ради этого я готова даже отказаться от памяти и все забыть. Пусть мы не вспомним, кем были и откуда пришли, когда окажемся в далеком прошлом. Я буду твоей женой или дочерью, а ты пастухом, играющим на свирели.

– Жизнь человека – это лестница. Но обычный человек обязан наступать на все ступени, а настоящий маг может прыгать через них далеко вперед. Маг знает, как поставить на этой лестнице зеркало и войти в него так, что уже нельзя будет точно сказать, в прошлом он или в будущем. Лестница мага бесконечна. Ты почти угадала с прошлым, просто мы отправимся в другую сторону.

Симон приложил свою ладонь к камню и на стене отчетливо остался его черный знак, а рука стала чистой. Елена видела по глазам мага, что он уже не здесь, а очень далеко. В его глазах ей открывалось, как вечность сгибается пополам, чтобы увидеть саму себя, и так получается первое зеркало, а вход и выход меняются местами.

Вместе они поднялись на плоскую крышу башни. Симон нес с собой большую плетеную корзину, а в ней длинный моток веревки. Укрепив веревку на крутящийся бронзовый блок, когда-то поднимавший снизу камни, он привязал другой конец к ручкам корзины, сел внутрь, обнял Елену и сказал, глядя ей в глаза:

– Держись за меня, это будет долгий полет, мы достигнем земли совсем в другом веке и в другом месте. Даже я не знаю где. Там, где нам пора оказаться. Там, где мы нужнее всего. Я вижу, что ты наконец готова и слушаешь меня сердцем. Мы полетим со скоростью Гермеса, разносящего людям сны, а богам – жертвы. Повторяй же со мной: «Не знает смерти тот, кто знает истину!»

И прежде чем к ним по стене успел подбежать легионер, чтобы спросить, что они делают, Елена повторила заклинание, шагнула в корзину, прижалась к Симону, и маг оттолкнулся руками от камней изо всех сил. Корзина полетела вниз, веревка натянулась, дернулась и в тот же миг исчезла. Солдат был уже на башне. Он долго смотрел на впустую крутящийся бронзовый блок, а потом остановил его. Вглядывался вниз, но и там, под стенами, в сумерках никого не получалось заметить.

Размышляя, доложить ли начальству об этом видении и один ли он это видел, легионер спускался вниз, но заметил на камне, чуть выше своего роста, сверкающий черный знак. Два квадрата с точкой посередине смотрели на него, как нарисованный глаз, и вдруг озарились сиреневым, голубым, зеленым, желтым, красным. Эта радуга повторялась, солдат засмотрелся, ему хотелось знать, что здесь будет дальше, но снаружи гулко ударил барабан и раздался тонкий злой свист, который он очень хорошо помнил. Так резали воздух в полете стаи сарматских стрел.

* * *

Через три дня, показавшиеся вечностью запертым в руднике, они услышали снаружи знакомый рев труб и латинские крики римских командиров. Масло для ламп у христиан давно закончилось, и они молились уже много часов в полной темноте, к которой не привыкают глаза, вдыхая дым, от которого всех тошнило.

– Как это странно, – сказал юный Ваттий, на ощупь растаскивая бревна и камни, чтобы освободить выход, – нас спасает от смерти та самая армия, которая так часто уводит в цепях на казнь наших братьев по вере.

– Не думаю, что солдаты должны знать, во что мы верим, – отозвался купец Валенс, прилаживая узловатую веревку так, чтобы все смогли вылезти через узкий лаз. – Для солдат мы граждане Рима, чью жизнь они должны защищать, и этого довольно.

– Спрячем здесь, в мешке, под камнем, наш ковер и те предсказания, что записаны нами, – испуганным голосом предложила Ливия, недавняя рабыня Валенса, которую он отпустил на волю, приняв новую веру. Она собиралась стать женой Ваттия.

Камни наконец покатились во все стороны, и в укрытие хлынул голубоватый, нестерпимый для отвыкших глаз свет внешнего дня. Накрапывал дождь. Был уже почти вечер. Пока Ливия шуршала мешком в темноте, христиане помогали друг другу спускаться по веревке и, жмурясь, удивленно озирались теперь вокруг, будто оказались в совсем незнакомом месте. Все, что можно унести, исчезло, а все, что унести нельзя, было разрушено или сожжено. Прежних жителей пограничного городка тоже нигде не было видно. Только солдаты Прокула расхаживали повсюду с черными ногами от пепла и сажи. Один из них уже шел к появившимся из-под земли, что-то крича и показывая куда-то мечом.

– То же будет и с Римом, – прошептал Ваттий. – Елена видела это в своем шаре.

Конечно, все рассказав о нападении сарматов, они ни слова не сказали о том, кто посоветовал им укрыться в руднике. Никто из них не знал, кем был послан ручной голубь с письмом к Прокулу Аннею. Они не говорили о Симоне и Елене и между собой, ведь раз маг не остался с ними, значит, их дороги расходятся и вряд ли пересекутся вновь на этой земле. Постепенно, в других городах и провинциях, растолковывая свое учение и повторяя слова пророчеств, они и сами все реже вспоминали о днях, когда Елена и Симон были с ними. Никто из братьев по вере не знал, куда отправились этот так красиво говоривший человек и его прекрасная спутница, умевшая смотреть сквозь столетия назад и вперед. И уж тем более никто из этих простых и добрых людей не догадывался, что Симон стал наставником и другом всех магов, когда бы и где они ни искали истину. Каждый маг в любом веке и любом городе однажды слышит его стук в дверь или встречается с ним взглядом в толпе. Симон окликает мага по имени на улице, присылает письмо, в котором назначает встречу, является во сне или звонит по телефону, если телефон здесь уже изобретен. Конечно, это случается, если вставший на путь магии ученик уже готов и нуждается в особых знаниях, которые нельзя никак иначе получить, кроме как из уст Симона и его медноволосой помощницы с драгоценно сияющими глазами. Она везде следует за ним.

Симон живет и учит своему тайному искусству в разных эпохах, как в разных комнатах одного дома, и разные страны для этого лукавого волшебника как разные ковры на одних и тех же стенах. Симон и Елена никогда не возвращаются туда, где однажды были, потому что не оставляют в прошлом нерешенных дел. И каждый маг, который еще незнаком с Симоном, вычерчивая на бумаге, камне, стекле, песке или просто в воздухе его знак, взволнованно ждет и надеется услышать за спиной в темноте лаборатории, пещеры или леса его шепот, диктующий то, что ученик так давно искал, но так и не нашел ни в каких книгах. А те из магов, которые уже слышали его голос и получили от него ответы, связаны в единую семью тайных мастеров, над которой не властны ни время, ни расстояние. Они живут в разных веках и говорят на разных наречиях, но вместе делают одну работу, скрытую от посторонних глаз.

О других великих мастерах мистического братства ты узнаешь из следующих книг.

Content

Алан Флауэр
Симон маг

В гостях у наместника Варания

Елена

Вечный город

Вечная жизнь