Елена Гайворонская

Игра с огнем

Глава 1

Год 1972. Июнь.

Мальчик стоял у дощатого забора и смотрел то на пролетавшее сразу за ним шоссе, то на проплывавшие над головой облака.

Забор был покосившийся, выкрашенный когда-то в изумрудно-зеленый цвет, но от дождей и снегов изумрудная зелень полиняла и стерлась, оставив лишь неровные подтеки на обглоданной, в трещинах и щелях, древесине…

За забором стоял дом. Старый бревенчатый, одноэтажный, с подвалом и чердаком, с протекающей крышей и покосившимися резными наличниками, поправить которые было некому. Окна выходили почему-то только на север, и сквозь тусклые стекла в комнаты почти не проникал солнечный свет…

Местность, где стоял дом, считалась пригородом столицы. Пригород – это где-то «между»: уже не город, но еще и не деревня – сомнительный статус, позволяющий обитателям держать кур и тощих коз и презрительно фыркать в сторону «лимиты» – молодых, крепких телом и сильных духом, юношей и девушек, стекавшихся в Москву со всех концов необъятного пространства, называвшегося в ту пору Советским Союзом. Щёлковское шоссе, летом – пыльное, зимой – слякотное, пахло бензином и дальними странствиями. Днем и ночью по нему взад-вперед проносились автобусы, большегрузные фуры, реже – коробочки-легковушки «Жигули», «Москвичи», иногда – «Волги», совсем уже редко – «Волги» черные, где сидели важные дяди в серых костюмах при галстуках, красивые тети, чьи умело взбитые прически благоухали волнующими экзотическими ароматами, перебивавшими бензиновые пары… Автомобили уносились прочь, а мальчик еще долго глядел им вслед, вытягивая тонкую шею…

А над головой, в ярко-синем летнем небе, величественно проплывали облака. Огромные, белые, пушистые… если мальчик смотрел в небо долго-предолго, ему начинало казаться, что и сам он превращается в облачко и, отрываясь от темно-коричневой земли, устремляется все выше и выше в прозрачную бездну… Но снова и снова взгляд натыкался на облезлый забор. В такие минуты он страстно завидовал дядям и тетям в коробочках-машинах, потому что им не нужно было становится облаками для того, чтобы своими глазами увидеть и своими ладонями пощупать весь этот страшно-огромный, загадочный, неизведанно-манящий мир…

Мальчику было двенадцать. Но те, кто об этом не знали, обычно думали, что ему гораздо меньше. Он был тихим, покладистым, с огромными, ярко-синими, как летнее небо глазами, тонкими, светлыми, коротко остриженными волосами, худеньким и чахлым, как придорожная былинка.

Звали его Марк. Мальчик стеснялся своего имени. Он предпочел бы называться Сережей, Вовой или Андреем, чтобы тетка Галина перестала говорить:

– Ну и придумала Полька, блин… Нормальных ей имен не хватило. Необычное имя – необычная судьба… Дура чертова.

– Теть Галь, а что такое судьба? – расхрабрившись, спросил мальчик однажды.

Тетка надвинула на переносицу широкие брови, подперла ручищами-лопатами широкие бока, и мальчик привычно съежился в ожидании очередной затрещины. Но тетка, подув на свою взмокшую медную челку, просто ответила:

– Ну… это вся жизнь… все, что с тобой происходит между рождением и смертью, понял? Иди тогда, грядки прополи, да протри окна, балда. Уж не видно через них ни хрена…

Марк кивнул и пошел сражаться с сорняками, а за спиной слышалось теткино ворчание по поводу того, что нет от племянничка никакого толка ни в хозяйстве, ни в учебе – двоечник и балбес, только б на пианино бренчать, весь в своих родителей… Небось вырастет – тоже загремит за решетку… И за что ей такое наказание?

Мальчик обреченно вздохнул и подумал, что хотел бы самую обычную судьбу, как у всех ребят из класса: маму, папу, или, хотя бы одну маму, но чтоб была рядом, походы в кино по выходным и вкусный запах пирогов по праздникам, а в саду цвели бы белыми облаками раскидистые яблони… А может быть, для этого нужно всего лишь поменять имя на Сашу или Диму? И тогда, в одно прекрасное утро, мама вернется к нему по этому шоссе, заплачет, крепко обнимет и больше уже не бросит. Никогда…

Спустя пару дней тетка мальчика, Морозова Галина Петровна, получит серьезный казенный конверт с уведомлением о том, что ее сестра, Ладынина Полина Петровна, 1943 г.р., отбывавшая срок в колонии строгого режима, согласно ст.158, ч.2, п. «а» – кража, совершенная группой лиц по предварительному сговору, – скончалась от асфиксии, вызванной острым приступом бронхиальной астмы…

Год 1989.

Девочка дописала в тетрадке последнее иностранное слово и, выпятив пухлую нижнюю губку, облегченно вздохнула. Ей не очень-то нравился английский. Французский – другое дело: на нем говоришь, как поешь. А уж немецкий и вовсе – гадость…

– Are you ready?[1] – спросила непроницаемая «англичанка» по имени Елена Эдуардовна.

– Yes, mam, I've finished my work.[2]

– Ou, all right. Thank you. Our lesson is over ready. Good bye, Maryann.[3]

– Good bye, Elena Eduardovna. Thank you.[4]

– Ф-фу, наконец… – сказала девочка. – Я все сделала, – доложила она кряжистому тополю за окном, и тот удовлетворенно качнул веткой.

Днем тополь вовсе не казался страшным. А вот по ночам, особенно, когда дул сильный ветер и лил дождь, он сердился и ворчал скрипуче, как директор школы. И тогда девочке казалось, что он живой. Может, прежде, он тоже был человеком, и даже директором школы и ставил много двоек, а потом рассердил чем-нибудь злую колдунью, и та превратила его в тополь. Это так грустно: ни побегать, ни поиграть… Но все-таки лучше, чем в паука. Бр-р!

Девочка передернула плечиками и подумала, что мама непременно сказала бы, что у нее, Марианны, чересчур богатое воображение…

В комнате было тихо и скучно. Девочка немного попрыгала по залитому июльским солнцем орнаменту дубового паркета и по широкой, укутанной ворсистым белым ковром лестнице спустилась вниз, на первый этаж.

Из холла доносилось приглушенное мурлыканье:

– Издалека до-олго

Течет река Во-олга,

Течет река Во-олга –

Конца и края не-ет…

Это пела, ловко орудуя шваброй, домработница Любаша. Веревочная насадка, вжик-вжик, скользила по матовому полу, оставляя блестящий, пахнущий вкусным шампунем, след.

– Привет, Любаша!

– Привет, егоза» Гляжу: англичанка пошла, важная, ровно аршин проглотила…

Девочка прыснула, так похоже передразнила Елену Эдуардовну Любаша.

– Чево ребенка летом напрягают? И так уж, восемь лет всего, а по-ненашему, как пулемет, шпаришь.

– Меня в лагерь летний отправляют, на какие-то острова, – уныло сказала девочка. – Так неохота…

– Че ж «неохота»? мир своими глазами посмотришь, не по телеку, плохо чтоль?

– А ты ездила?

– Куда мне! – Рассмеялась девушка, отерев капельки пота с круглого курносенького личика, излучавшего радостное жизнелюбие.

И вновь шваброй вжик-вжик!

– Здорово! – восхитилась девочка. – А дай мне, а?

– Нет, что ты! – Испугано оглянувшись, замахала пухленькими ручками Любаша. – Александра Дмитриевна увидит – заругает.

– Не заругает… Ну Любаш, ну, пожалуйста! – Девочка просительно подергала домработницу за рукав и даже слегка похныкала для жалости. – Она и не узнает!

– Ну ладно, – сдалась девушка. – Давай, вот отсюдова – досюдова, только быстро!

Нужно говорить «отсюда», а не «отсюдова» – мысленно поправила девочка, но вслух не произнесла, потому что не хотела обидеть Любашу. Старательно пыхтя она терла шваброй блестящий пол.

– Ну, молодец! – Воскликнула Любаша. – Чисто, как в реанимации!

– Вот вырасту, – удовлетворенно произнесла девочка, – и всегда сама буду мыть пол.

– Тогда я без работы останусь! – Рассмеялась Любаша весело, дробно, точно рассыпала стеклянные бусинки по дубовому паркету.

И тогда, помявшись, девочка решилась задать вопрос, мучивший ее последние дни:

– Любаш, а ты на кого работаешь?

– Как «на кого»? – Удивилась домработница. – На твоих папу и маму.

– Значит, они – капиталисты?

– С чего ты это взяла? – Озадаченно промямлила Любаша, даже нижняя губа у нее отвисла.

– По телевизору говорят, что в нашей стране люди работают только на государство, то есть на самих себя, – заведя длинные, похожие на пережженные миндалины, глаза, старательно повторила девочка. – Только на Западе капиталисты эксплуатируют труд простых граждан.

– Ой, да поменьше ты телек глазей, глупостей не слушай! – Затрясла головой Любаша. – Какая разница, кто деньги плотит?

«Платит», – снова мысленно поправила девочка.

– Ты прям как сестренка моя, Людка, все спрашиваешь-спрашиваешь! Любознательная! – С радостным смехом Любаша потрепала девочку по непослушным темным волосам. – У-у, как ты на папашу вашего похожа…

– А твоя Людка тоже английский учит?

– Не, к чему ей это? В деревне ведь живет с мамкой.

– А корова у них есть? – Обрадовалась девочка.

– Не, – сокрушенно развела ладошками Любаша, – нету коровы. Ее щас не прокормишь: комбикорм дорогой, силос… Куры есть, коза, овцы… Кабы позволили, я б тебя взяла к нам на лето… Лес у нас знаешь какой? Дремучий. А грибов! Ягод! Прорва. У сестренки моей щеки – во, с молока козьева. А ты, как поганочка, бледненькая…

– Везет ей, – вздохнула девочка. – И коза, и куры, и лес… И в лагерь одной ехать не надо. А меня, как учебный год начнется, в Англию отправляют, в пансион.

– С мамкой?

– Одну… – Сказала девочка, вовсе пригорюнившись.

Любаша наморщила лоб, потом, воровато оглянувшись по сторонам, попросила:

– Погоди, – убежала куда-то и вернулась с серенькой курточкой, на кармашке которой красовалась аппликация – мышка с большими розовыми ушами.

– Сестренке справила. Нравится? Примерь, рост погляжу.

Девочка кивнула. Ей вообще нравилось все, что делала Любаша: пела, вытирала пыль, разговаривала, как со взрослой. Не то, что повариха или шофер: сюсюкают, словно с трехлеткой: «Ай ти, Марианноська…

– Любаш, а как ты пела про Волгу?

Девушка снова рассмеялась – такой уж легкий, веселый был у нее характер. «Вот бы маме такой же…»

– Издалека до-олго,

– давай помогай, –

– Течет река Во-олга,

– старательно подхватила девочка.

– Что здесь происходит?

Увлекшись, они не расслышали властный стук каблучков по дубовому паркету там, где заканчивается мягкий, как плюшевый мишка, мохнатый ковер. Но аромат – терпкий, с горчинкой, по которому все в доме безошибочно определяли присутствие хозяйки – духи стояли на трюмо в комнате матери в смешном рогатом флаконе, и девочка мечтала заполучить его после, назывались красиво и таинственно «Же Озе» – они ощутили одновременно со строгим «Что здесь происходит?»

Мать стояла, скрестив руки на груди, и смотрела недовольно. Ростом мама была ниже Любаши. Но то ли из-за того, что держалась всегда очень прямо, будто на параде, вздернув безупречно-округлый подбородок, то ли потому, что ходила по дому на высоченных каблуках, а может, оттого, что завидев ее, домработница втягивала голову, как черепашка в панцирь, мама всегда казалась больше и внушительнее…

Вот и сейчас Любаша зачем-то принялась оправдываться, словно совершила что-то дурное, и на кругленьком простоватом ее личике появилась виновато-заискивающая улыбка.

Мама придирчиво оглядела серенькую курточку и некрасиво сморщила нос.

– Ну зачем ты тратила деньги на отечественную страсть? У Марианны осталась чудесная финская, из которой она выросла. Можешь взять.

Девочке стало отчего-то обидно за Любашу, растеряно теребившую пуговицу на цветастом рабочем халатике.

– Эта гораздо красивее финской, – сказала она, – на ней мышка. К тому же моя куртка будет маленькой, и рукава у нее обтрепались.

– Вот еще глупости, – недовольно приподняв идеально-полукруглые ниточки-брови, отрезала мама. И добавила тоном, не терпящим возражений:

– Ничего там не обтрепалось – не выдумывай. А если что, можно подшить. Есть у вас в деревне швейная машинка?

Это уже относилось к Любаше.

– Да, конечно, – обрадованно закивала девушка. – Большое спасибо! Мама посмотрела сквозь Любашу, словно ее и не было вовсе.

– Там – пятно, – указала она подбородком.

Домработница снова закивала и принялась тереть с утроенной энергией.

– Идемте, юная леди, – сказала мама и, повернувшись, проследовала на второй этаж.

Вздохнув, девочка поплелась за щекочущим ноздри же-озиным шлейфом, тянущимся от уложенных приходящим по утрам парикмахером коротких пепельных маминых волос и запястий, теряющихся в модно-широких рукавах платья тончайшего парижского шелка.

Год 1999.

Необычайно холодным выдался в Москве месяц май. Уже впору было раскрыться липким листочкам на пухоносых тополях, а по ночам еще трещали морозы. Продрогшие вороны стыли на лысых гнездах, переминаясь на озябших ногах, ворочали тупыми клювами холодные яйца.

Наружные термометры показывали +3, когда дружно, точно сговорившись, коммунальные службы отключили горячую воду в половине города.

Нахохлившись, москвичи кутали простуженные носы в мохеровые шарфы, от души ругая суровый климат, равнодушное правительство и ненормальный курс доллара. Старики вспоминали, что три последние цифры этого года, перевернутые вверх тормашками, означают, аккурат, число дьявола – 666, а значит, все беды еще впереди…

Наконец наступил июнь. Горячую воду дали, но до нее уже никому не было дела, потому что ртутные стрелки заоконных термометров безжалостно устремились к +40.

Плавился асфальт, растекались по нему ребристые шины, от жары «плыли» мозги… После трех недель засухи в Подмосковье заполыхали леса, загорелись торфяники. Горячий ветер нагонял на усталую столицу прогорклый сизый смог. Его смешанный с тягучими бензинными парами смрад ощущался повсюду…

Таким было последнее лето уходящего тысячелетия в городе Москве.

В кабинете генерального прокурора Московской области кондиционер работал на полную мощность. Но хозяин ощущал себя так, точно уже долгое время находился в основательно разогретой сауне, ощущая страстное желание нырнуть с головой в бассейн с ледяной водой. Или хотя бы встать под обжигающе холодный душ…

Против воли он думал об этом, с тоской глядя в холодные яростные глаза посетительницы. Глаза цвета мокрого асфальта… Платиновая блондинка лет сорока с холеным высокомерным лицом, идеальной, волосок к волоску, стрижкой, с безупречным маникюром на нервных пальцах, в неброском, но «родном» костюме Шанель – курила, стряхивая порой мимо пепельницы, и терпкий сизый «Воговский» дым смешивался с горьким запахом дорогого парфюма.

И от этой чудовищной какофонии, к которой упорно примешивался заоконный торфянниковый смрад, у немолодого усталого, жаждущего скорого отпуска прокурора медленно, но верно начинало ломить позвоночник. Он провел взмокшей ладонью по принимавшей с каждым днем все более зримые очертания залысине, ловя себя на том, что оправдывается перед визитершей, словно нашкодивший мальчишка.

– Уверяю Вас, я сделал все, что в моих силах и в моей власти. И даже больше. В 1978-м судебно-медицинская экспертиза признала Ладынина невменяемым, и дело автоматически перешло в компетенцию врачей. Согласно постановлению суда, Ладынин был помещен в областную психиатрическую лечебницу, где и находится по сей день. Дважды в год проходил освидетельствование. Не мне Вам объяснять, что на дворе давно не 78-й. Ладынин вышел бы лет пять назад, если бы не настойчивые просьбы мои и моих предшественников в должности. Но сегодня дело приняло иной оборот. Эксперимент группы Риттера по разработке нового препарата против… – прокурор страдальчески сморщился, – заболеваний подобного рода… Я не специалист, там все указано… – он кивнул в сторону объемной стопки разновеликих бумаг.

– Что Вы делаете? Слабо возмутился прокурор, увидев, что дама стряхнула пепел на верхний из листков. – Это же документ! Заключение независимых специалистов Берлинской Академии медицины… А вот – экспертов лаборатории фармацевтической кампании Байер… Читайте сами: результаты исследований научной лаборатории под руководством главврача Риттера Георгия Аркадьевича признаются превосходными: около 90 процентов полного излечения. Новый препарат – последнее достижение в психиатрии, самого Риттера зазывают теперь все институты мира. Не могу понять, чего он ждет… Тем не менее, Ладынин как один из первых «подопытных кроликов» прошел кучу всевозможных диагностик, и вот заключение о его вменяемости, безопасности для общества и недопустимости дальнейшего содержания в лечебнице. – Прокурор протянул посетительнице белоснежный лист с кучей гербовых печатей. – Поймите меня, сударыня. Дело приняло международную огласку. Если Риттер обвинит меня в том, что по моему указанию в психиатрической больнице насильственно удерживаются здоровые люди, плохо будет нам обоим…

– Да что Вы мне тычете эти дурацкие бумажки! – Рассерженный взмах маленькой, но крепкой ладони с тяжеловесно сверкающим на среднем пальце перстнем обрушил на линолеумные шашечки кабинетного пола белый листопад.

Бросив на посетительницу укоризненный взгляд, но не обронив ни слова, прокурор нагнулся, собрал разбросанные листки в голубенькую папку, а, распрямляясь, почувствовал острую боль в спине – напомнил о себе застарелый остеохондроз.

– Риттер… – Блеснул, очертив сигаретный полукруг, тяжеловесный камень, сверкнула надменная злоба в ее глазах.

– Риттер… Да он сам недалеко ушел от своих психов. Упрятать бы его подальше от нормальных людей…

Прокурор сдержанно промолчал, медленно задыхаясь от дыма, духов и пристально-яростного взгляда. Спина болела все сильней, в отпуск хотелось все больше, уже неважно, куда, не обязательно к морю… Хоть на ненавистную дачу, лишь бы подальше…

– Значит, Вас волнует только ваша собственная задница, – словно прочитав эти мысли, сквозь зубы проговорила дама, – а тот факт, что на свободу выходит преступник, убийца, Вам плевать. Еще бы: ведь он зарезал не вашу сестру! Ей было двадцать, только двадцать, слышите? Моей дочери восемнадцать, и мне становится дурно при одной мысли, что на ее пути может встретится подобное животное…

– Сударыня, по российским законам за убийство, совершенное в состоянии аффекта, максимально положенный срок – три года. Так что, будь в свое время Ладынин признан вменяемым, он освободился бы восемнадцать лет назад…

– Это идиотский закон! Собаку, попробовавшую однажды кровь, пристреливают…

– Но человек немного отличается от собаки…

– В данном случае – в худшую сторону…

– Прошел двадцать один год…

– Бросьте! – Дама резко подала вперед, уперев побелевшие фаланги стиснутых в кулаки пальцев в прокурорский стол. – Расскажите кому-нибудь другому душещипательную байку! Я не верю не в фальшивое раскаяние, ни в изменение сознания, ни в чудо-лекарство, ни в Бога, ни в дьявола!

Клубящийся дым неумолимо заполнял кабинетное пространство, вытесняя хозяина на последние околооконные сантиметры.

Прокурор удушливо закашлялся и, вытирая уголки слезящихся глаз, умоляюще поднял кверху ладони, прося капитуляции:

– Я сделаю все, что смогу. Если на свободе этот парень хоть что-нибудь натворит, будь то безбилетный проезд или нецензурная брань в общественном месте, он тотчас окажется за решеткой.

– Вы меня не поняли. Мне не нужны банальные пятнадцать суток. Он должен сидеть до конца своих дней, или…

Видавшему виды прокурору сделалось не по себе от ее холодного немигающего взгляда, сверлившего сквозь ребра, до самого позвоночника.

– В таком случае, – прошептал он, – нужно что-то более веское, например, распространение наркотиков или…

– Убийство.

– Да, или убийство. Но вряд ли он совершит это снова…

– Он или кто-то другой – какая разница? – Дама достала новую сигарету, и один вид ее вызвал у прокурора горловой спазм. – Разве в Москве и Подмосковье убийства – редкость?

– Александра Дмитриевна, – покачал головой прокурор, – Вы говорите крамольные вещи в ТАКОМ месте…

– Подумаешь, – презрительно фыркнула дама, – тоже мне, храм! Кому вы служите, черт возьми?

– Как вас понимать?

– Буквально, на кого вы работаете?

– На систему правосудия, – озадаченно вымолвил прокурор.

– Да что вы? А на кого работает эта система? Подсказать? На сильных мира. И, если вы об этом позабыли, то пора освободить кресло. Для человека более понятливого. И смелого.

– Ну, знаете! – воскликнул прокурор, выплескивая из легких порции дыма. – Думаю, ваши слова вряд ли понравились бы господину Литичевскому!

Это был последний козырь в рукаве. И, одновременно, лекарство от боли и удушья.

– Я буду говорить то, что считаю нужным! – Отрезала дама. Но по ее метнувшимся зрачкам прокурор понял: он вытащил туза. – И вовсе ни к чему приплетать сюда моего мужа. Он не имеет к этому никакого отношения.

– Не вынуждайте меня, Александра Дмитриевна.

– Вы мне поможете?

– Я всегда помогал вам, разве нет?

– Абсолютно безвозмездно, – холодно многозначительно улыбнулась дама, при этом на ее нетронутых солнцем щеках обозначились пленительные ямочки. Но глаза оставались непроницаемыми, как прорубь.

– Разумеется… – Хозяин кабинета, сделав усилие, сравнимое с толканием ядра, растянул пересохшие губы.

– Всего хорошего.

– До свидания.

Дверь кабинета грохнула, будто прогремел взрыв.

Немолодой усталый прокурор достал из кармана платок, отер лоб и виски. Он ощущал себя овощем, пропущенным через кухонный комбайн. Распахнул окно, чтобы ворвавшийся уличный воздух, пусть даже прогоркло-торфяниковый, вытеснил парфюмно-сигаретный дым, казавшийся ему омерзительнее запаха общественной уборной.

Из окна прокурор видел, как элегантная дама села в серо-голубой «Мерседес-420», который круто развернулся и, чудом не зацепив пару пеших посетителей храма Фемиды и возмущенно просигналив на прощание, растворился в клубах дорожной пыли. Утомленный человек с невольной завистью подумал, с каким наслаждением он срывал бы с петель высочайшие московские двери, обладай хоть десятой частью состояния Романа Литичевского. Но иная мысль посетила вдогонку: он отказался бы и от целого, если бы, в нагрузку к многонулевым счетам в крупнейших банках мира, полагалось взять в законные супруги леди Александру.

Роман Алексеевич Литичевский сидел на довольно жестком стуле за огромным с закругленными углами столом в комнате переговоров офиса компании «Као Корпорейшн» в городе Осака.

Стены офиса были белыми, как таежный снег, полы, в отличие от стульев, довольно мягкими – передвигаешься бесшумно, будто в тапочках. Окна выходили на довольно оживленную магистраль. Даже изрядно повидавший на своем веку Роман всякий раз, попадая в Японию, не переставал удивляться их своеобразным представлениям о гармонии, равно как и удивительной способности, не утраченной с годами: на стыке тысячелетий, в напичканном стеклом, железом и электроникой мире, по-детски умиляться корявому сучку в глиняном горшке.

Но удивляла Япония не только этим. Расположенная на хвосте Земли, эта страна, несмотря на головокружительные достижения цивилизации, ревниво охраняла свой вековой консерватизм, поплевывая на весь остальной мир с высоты третьего этажа автодороги. Это вам не кичливая Америка с ее «продвинутым» феминизмом и секс-скандалами, и не меланхоличная скучающая Европа, тихо павшие под азиатским натиском выходцев из агрессивно-демократической России… То ли японцы были слишком уж богобоязненными и добропорядочными, то ли местная якудза свято чтила нерушимость своих границ, но ежели у тамошних «деловых» появлялась хоть тень сомнения в честности лица, физического или юридического, претендующего на партнерство, если океанский ветер доносил самый слабый запашок криминала, – любые контакты, какую бы прибыль они ни сулили, пресекались в один прыжок секундной стрелки, будь то крутейший «Роллекс» или расхожий «Ориент».

Роман был одним из немногих, допущенных в святая святых, – сердце одного из крупнейших концернов по переработке черных и цветных металлов.

В безмятежное застойное время, когда жизнь за железным занавесом текла спокойно и размеренно, когда прилавки были пусты, холодильники – полны, а огромная, простирающаяся с севера на юг страна слыла сильной и гордой, товарищ Литичевский Алексей Михайлович занимал одну из высоких должностей в Министерстве черной и цветной металлургии. Не нефтегаз, конечно, но, тем не менее, для сына его, Романа, железный занавес был приоткрыт, и выпускник Института Международных Отношений отправился в Гарвард. Эта поездка была не напрасной. В годы «перестройки» и последовавшие за ними классный экономист, принципиальный трудоголик, жесткий и удачливый бизнесмен с clean slate безупречной репутацией, Роман Литичевский стал одним из самых богатых и влиятельных людей в России, а вскоре и на Западе.

И теперь, сидя на довольно жестком стуле в комнате для переговоров, Роман вновь подумал, какой все же удивительный народ – эти японцы. Смотришь в их лица – застывшие желтые маски с узкими прорезями-глазами – и не понимаешь, что у них на уме. Ни в чем нельзя быть уверенным до самого конца.

Вполне вероятно, что то же думали остальные участники «круглого стола» о нем самом, поскольку и его азиатского типа чуть скуластое лицо с пустыми черными бровями, смыкавшимися над горбатым носом, уверенно-твердым взглядом эбеново-черных, слегка раскосых глаз и яркими губами, сжатыми в прямую нить, – было так же абсолютно непроницаемо.

Кондиционеры работали исправно. Несмотря на царящую за пределами стеклобетонного здания жару, все участники встречи были запакованы в глухие темные «тройки», светлые рубашки, галстуки-удавки…»Японцы, что с них взять! Янки уже давно бы порасстегивались…». Смуглые пальцы Романа безмятежно покоились на черно-белом листе с текстом контракта. Тоненькая струйка пота ужом проползала между лопатками.

Президент «Као» господин Куросава говорил на безупречном английском долго, витиевато, в Роман медленно рисовал себе комбинацию маленькой сжатой в кулак руки с оттопыренным средним пальцем. И вдруг…

– Мы позволим себе надеяться, что наше сотрудничество с компанией «ЛИТ» будет плодотворным и взаимовыгодным…

Маски-лица синхронно закивали в такт.

«Да! Да! Свершилось, мать твою!»

– Благодарю за оказанное доверие… – Уголки губ Романа приподнялись в сдержанной полуулыбке.

Бизнес означал для него не только груды зеленых банкнот, сытую роскошную, полную удовольствий жизнь. Не об этом он думал всякий раз, когда заключал выгодную сделку. Об этом мог размышлять кто угодно, только не он.

Бизнес означал для него жизнь. Страсть, не сравнимую более ни с чем. Наркотик. Азарт. Бешеный выброс адреналина в бурлящую кровь. Огненную вспышку, разрывающую живот, горячей волной бьющую в пах и виски. Ни одна женщина, даже самая искусная, не могла дать ему такой остроты ощущений, прилива энергии, сравнимого лишь с возвращением в молодость, в первый оргазм, полученный не от смутных юношеских сновидений, а во время настоящего секса, который воспринимался тогда, как волшебный сон… Когда тебе всего …дцать… и эта древняя, как мир, гимнастика не стала еще скучнейшим и банальнейшим средством от неизбежно надвигающейся старости, перед каковой бессилен даже господин Доллар…

Хотя и это все не то, совсем не то…

«А с америкашками можно было бы отправиться выпить…»

Секретарша, чертовски обаятельная девчушечка в кипельно-белой блузе, застегнутой почти до маленьких ушек, распахнув глаза-маслины, в которых легко читалось забавное восхищение, улыбнулась, продемонстрировав великолепие блестящих влажных зубок:

– Господин Ли-ти-чев-ски, – варварски непроизносимая фамилия для нежных девичьих губ, – желает, чтобы ему забронировали билет на самолет?

«Рыжие волосы, мягкая податливая кожа, глаза, как… А, впрочем, черт возьми, какая разница!»

– Да, пожалуйста, на вечер, первым классом, до Нью-Йорка.

В небольшом придорожном, игриво отделанном под березовую рощицу бистро «У Галины» на Щелковском шоссе с раннего утра до позднего вечера толпился народ, парковались важные огромные фуры, белобокие «Газели», прыткие легковушки, кряжистые грузовики. Из них выходили суровые дальнобойщики, влекомые сомнительно чистыми подмосковными водоемами разомлевшие «чайники», пронырливые «челноки». По всей округе разносились запахи жаренного мяса, хрустящей картошки, свежесваренного кофе. Прохладительные не пахли, но завсегдатаи знали, что «У Галины», как в Греции, имеется полный набор: от заморской «Кока-Колы» до русского кваса. Посетители усаживались за березовые столы, неторопливо переговаривались, лениво ругая жару, правительство и стремительно растущие цены на бензин.

Штаб бистро состоял из хмурого, вечно с «бодуна», повара дяди Вовы; его сына, двадцатилетнего смазливого блондинчика Вадима с неизменным плеером на шее и сотовым в кармане замызганного рабочего халата; любопытный стодвадцатикиллограмовой кассирши-бухгалтерши Тамары, добродушной, как большинство толстушек, и старенькой посудомойки-уборщицы бабы Кати. Все они жили неподалеку и помнили еще те времена, когда невзрачная одинокая горластая Галина не имела краснокирпичного коттеджа, напоминающего форт Байяр, и вишневой «десятки», а была обычной поварихой в придорожной забегаловке, полной мышей и тараканов.

Исключением была лишь официантка Анна, нанятая совсем недавно. Невысокого роста, с коротко остриженными темными волосами, ерошившимися непокорно и своевольно, с подвижным, чуть скуластеньким личиком, золотисто-смугловатым от липнущего летнего солнышка, слегка угловатая, как многие вчерашние школьницы, в модно-бесформенных легких голубеньких джинсах и широкой зеленой футболке с капюшоном, скрывающей упругую, достаточно развитую грудь, в закрытых ботинках на высокой платформе, – она больше походила на мальчика-тинейждера, нежели на восемнадцатилетнюю девушку, о каковых говорят обычно: «Красит юность…»

– Ну и мода пошла, – ворчал, глядя на нее, дядя Вова, – напялят черт-те че и ходят… Где парень, где девка – не разберешь. Анька, ну зачем тебе на коленках карманы?

– Чаевые складывать! – весело отшучивалась девушка.

– Че-во? Да ты еще сама приплатить должна…

– А? – спросил, не отрываясь от плеера, Вадим, лихо нарубавший салаты в такт звучавшему в наушниках хиту.

– Бэ! – гаркнул отец. – Да сними ты свои затычки! Вот тоже еще придурок! Ничего не хотят: ни учится, ни работать… Только чтоб деньги водились. И – по кабакам… Вот ты, Анька, скажи: ты школу закончила, че ты здесь забыла? Шла бы в институт какой, или техникум. Всю жизнь будешь с тарелками прыгать?

– Чего пристал к девчонке, – ответила за нее, высунувшаяся из-за кассы Тамара. – Замуж выйдет, ребенка родит. Нужен ей твой техникум!

– Ну, нет, – обиженно выпятив яркую пухлую губку, заявила Анна. – Не собираюсь я замуж, и дети мне вовсе ни к чему…

– Я ж говорю, – завелся дядя Вова, – им бы лишь по дискотекам…

– Не шуми, батя, – обнажив правое ухо, поиграл в воздухе ножом Вадим, запихивая в рот ломтик свеженарезанного огурца, – Негра убили, а он встал и пошел… Вот это я понимаю…

– Че-во! Какого негра?!

– Официантка! Работать будете сегодня?!

– Анют! – зевнула из-за кассы разомлевшая Тамара. – Второго ждут за четвертым…

– Бегу! – Анна подхватила поднос, неловко развернулась, зацепив локотком разделочный стол…

Бац! – Тарелка с румяным бифштексом, сдобренным радужным салатом, блеснув белыми боками, соскользнула вниз и, мелодично звякнув о бетонный пол, разлетелась на дюжину осколков.

– Балда безрукая! – дядя Вова завис над девушкой грозный, как Зевс громовержец. – Три тарелки за неделю! Скажу Галине – пусть увольняет к едрене фене!

– Простите… – поспешно присев, Анна покидала разрозненное содержимое в новую посудину. – Я больше не буду честное слово… – Она вскинула на сурового шефа огромные, разлетающиеся к тонким вискам глаза цвета пережженного миндаля, часто заморгав длиннющими, смешивающимися с густой темной челкой, ресницами, закусила дрогнувшие губки.

– Понабрали хрен знает кого… – пробурчал дядя Вова уже более миролюбиво.

– Растяпа, – прокомментировал Вадим, – «Корабли в моей гавани, не взлетим, так поплаваем…» – нож в правой руке дирижировал в такт очередному хиту.

– Идиот! – переключил праведный гнев на сына разъяренный повар.

– Ниче, – выплыв из-за опостылевшей кассы, сочувственная Тамара заполнила собой другую половину кухни. – Скоро полегче будет. Помощника нам дадут… – И многозначительно улыбнулась.

– Кого это? – обрадовалась перемене темы Анна.

Поведя маслянистыми плечами, не желая упускать возможности посудачить, кассирша открыла рот, но ее опередил дядя Вова.

– Вот тоже радость! От таких помощников подальше держаться надо…

– Да от кого?

– Парень новый должен прийти, не слыхала? – понизила голос Тамара.

– Нет, а что?

– «Я на воле не был сто лет…» – тенорком напел, щелкнув плеером, Вадим, отправляя в рот кусок помидора.

– Он сидел? – глаза-миндалины официантки сделались круглыми, как арбуз. – Зачем же его берут?

– А он хозяйкин племянник. Так что гляди, Нюрка! Пригласит на свидание – и фью! – оскалив зубы для придания лицу максимально зверского выражения, Вадим рубанул воздух возле шеи остро оточенным лезвием ножа, зловеще блеснувшего красновато-розовым отсветом помидорного сока.

– Пасть закрой! – побагровев, словно перезрелый томат, рявкнул на сына повар. – Надевай свои затычки! Анюта, – на его широком лице расплылась елейная улыбка. – Так и быть: я не скажу Галине, что та тарелки разбила, а ты – ни слова о том, что мы тут болтали, договорились?

– Я и так не собиралась стучать, – обиделась Анюта.

– Анька у нас – молоток, свой парень! – Вадим похлопал девушку по спине.

– Отвали. Спрячь грабли.

– Официантка!!! Я получу сегодня свой обед?!

– Да иду! Вот где нервные…

– И не говори! – всплеснула руками Тамара. – Будто мы автоматы!

– Я помню, он был хорошим мальчиком… Таким мягким, застенчивым… – тихо пробормотала баба Катя, убирая с пола салат. – Он нуждался в любви… Если бы она любила его, все было бы иначе…

– Кто она? – так же, чуть слышно, переспросила вошедшая Анна.

Но старенькая уборщица была глуховата и, как многие очень пожилые люди, разговаривала с невидимыми остальным людям призраками давно минувших лет, и, потому, не поняв вопроса, ничего не ответила…

Окончательное осознание успеха, обрушившегося на не молодую, с легким стальным отблеском седины голову, пришло к Риттеру Георгию Аркадьевичу, главврачу областной психиатрической лечебницы, когда позвонила Нина.

Поначалу он не понял, почему вдруг бывшая жена решила снизойти до неудачника – экс-супруга. Решил, по простое душевной, что, может, ей стало одиноко, нахлынули воспоминания… Как никак, восемнадцать лет брака, пускай не самого удачного, из жизни не выбросишь. Видимо, запамятовал, по старости, что Нина Максимовна к сантиментам склонна не более телеграфного столба… Лишь когда она, будто вскользь, упомянула о предлагаемом контракте с крупнейшей немецкой фармацевтической компанией «Байер», все стало ясно, как формула аспирина. Георгий Аркадьевич сперва обиделся, даже немного рассердился: ответил старчески раздраженно, мол, ее это не касается. Трубку повесил. И уж после себя отругал: какие могут быть счеты? То, что у Нины на первом месте карьера, жажда почестей и славы, на втором – тихий шелест купюр в элегантном бумажнике, а третьего не дано, ему стало известно в самом начале их брака. А это уже… Женился он почти в тридцать, а сейчас Георгию Аркадьевичу под шестьдесят… Какие тут обиды? Тем более, что нынешнему успеху он, волей неволей, Инне обязан более, чем кому-либо.

Он всегда знал, что станет врачом. Даже в том нежном возрасте, когда все мечтали быть пожарными или милиционерами. Впрочем, ничего странного в том не было: его родители тоже были медиками. Удивил их, возможно, и неприятно поразил выбор специализации: психиатрия. Тогда заболевания такого рода казались постыдными, нечистыми, отталкивающими, хуже сифилиса или проказы. Напрасно двадцатилетний студент Георгий доказывал, что некогда юродивые, душевно больные считались «божьими» людьми… Бога-то не существует, равно как и души, а значит, нечем и болеть… Иногда доходили смутные будоражащие общественность слухи, что кого-то нашли в петле, или в ванной, наполненной темно-бурой от крови остывшей водой… Люди вздрагивали и, бормоча под нос не то проклятия, не то молитвы, старались как можно скорее позабыть об услышанном, из-за пронзавшего вдруг холодного ужаса не столько перед черным ликом смерти, для которого все равны, сколько перед чем-то непонятным, неизведанным, неподвластным законам простых, маленьких существ, гордо именующих себя венцами природы…

В десять лет Жорке нравилось общаться с соседским мальчиком Васей. Он был худощавым, сутуловатым, на голову выше Жорки. На губах его всегда играла какая-то виноватая улыбка, а ярко-синие глаза смотрели не по-детски серьезно, задумчиво, будто перевидал он за свои двенадцать гораздо больше, чем сверстники. Учился Вася в спецшколе.

– Для дураков, – поведали Жорке мальчишки.

Если Вася выходил во двор один, без мамы, ребята дразнили его, свистели кричали:

– Эй ты, дебил!

Вася не обижался. За него сердился Жорка.

– Сами вы дебилы! – вступался он.

– Да ты че, сам не видишь, что он «того»? – искренне удивлялись мальчишки. – Он же даже в войнушку играть не умеет!

Тот и впрямь не принимал участия в подвижных ребячьих играх, предпочитая ковырять палочкой в куче песка. Считать выучился только до десяти, а писал с грехом пополам печатными буквами. Но зато он умел рисовать…

С затаенным дыханием маленький Жорка разглядывал его картинки. Радужные звезды, огромные цветы, золотые рыбы в сиреневом море, которого он не видел никогда. На одном рисунке, на васильковом фоне – непонятные белые люди с крыльями.

– Это кто?

– Ангелы. Они живут на небе.

– Космонавты что ль?

– Нет. Ангелы. – и Вася вновь улыбался радостно и немного виновато.

Жорка был убежден, что Вася станет великим художником. Но все вышло иначе. Однажды душной летней ночью Вася тихо шагнул в темный проем распахнутого окна. На шестом этаже.

– Отмучился, – тихо сказала жоркина мама. – И мать его отмучилась. Теперь, может, хоть жизнь свою устроит…

Жорка заплакал. Эти слова показались ему несправедливо-жестокими. Вася ведь никогда никого не мучил, как соседский Пашка – котят.

– Может за ним прилетели ангелы? – вдруг озарила его догадка.

Родители посмотрели как-то очень странно. А затем весь вечер объясняли, что никаких ангелов в природе не существует. Что это просто выдумка. Плод больного воображения, расказни неграмотных старушек…

В дверь постучали.

Георгий Аркадьевич вздрогнул, точно очнулся от сна. Провел ладонью по лицу, зацепив очки в старой роговой оправе, потер переносицу.

– Кто там? Входите, будьте любезны.

Александра Дмитриевна Литичевская приняла ванну с гидромассажем, накинула халат стального шелка с вышитой через всю спину длинноклювой птицей с широко распахнутыми крыльями. Птица была вышита вручную в одном из парижских Домов Моды, и халат по цене равнялся новой, с конвейера, «девятке». Впрочем, все остальное, чем обладала супруга «короля черной и цветной металлургии», основателя корпорации «ЛИТ» по производству компьютерного программного обеспечения в Штатах, тоже было не из дешевых, включая двухэтажную московскую квартиру в тихом дворе элитного Центра со всей обстановкой – от сливного бачка – вершины пилотажа дизайнерского искусства до подлинника Рембрандта на стене в гостиной.

Умирающие орхидеи в пузатой, как кувшин, антикварной вазе, приобретенной на одном из аукционов «Сотби», источали омерзительно-удушливый запах крематория. Александра Дмитриевна поморщилась, проходя мимо. «Надо сказать горничной, чтобы выбросила». Она ненавидела экзотические цветы. Иногда ей до одури хотелось вдохнуть горький аромат весенней степи, сдобренный полынью, кашками, пряным клевером, лукавыми васильками…

«Mauvais ton»…[5]

Вкрадчивый июньский сумрак серым змеем медленно заползал в открытое окно спальни. Александра закрыла раму, включила напольный светильник, достала «Вог». Свет фонтанными струйками разбрызгивался по полутемной комнате.

Откуда ни возьмись, черный голубь зацепился лапками за карниз и, скосив красноватый глаз, клюнул алюминиевый стеклопакет.

– Кыш! – сказала Александра, постучав ногтем по стеклу.

Голубь поглядел пасмурно и недобро, потоптался и, тяжело, как курица, взмахнув крыльями, растворился во тьме. Александра вдруг явственно ощутила прикосновение остреньких коготков к своей выхолощенной массажами бархатной коже на груди и передернулась.

«Не к добру, – подумала тоскливо и тут же себя одернула: Разве ты дура деревенская – верить в идиотские приметы?»

За высоко чугунной оградой, ощетинившейся видеокамерами, за тройным кордоном охраны утопал в кружеве огней холодный город.

Как тебе живется, Золушка, когда позади сорок лет и ты уже давно не веришь в сказки? Не веришь оттого, что заканчиваются все они глупо и банально – свадьбой. А потом наступает реальность…

«Что это за цветы, Александра? Выброси их в ведро и закажи нормальные, в оранжерее …»

Она никогда не любила этот дом. Сейчас он огромен и пуст, как Сахара. А когда-то был полон голосов. Они и теперь еще звучат, если прислушаться… И самый громкий – свекрови…

«Александра, выше подбородок! Улыбайся. Да не так, не заискивающе! Ты же не прислуга. Холоднее…»

«Держи спину прямо. Ты должна быть леди… Александра, тебе надо похудеть…»

«Когда ешь – оставляй немного на тарелке, иначе подумают, что ты голодна…»

«Вы можете описать вашу жизнь одним словом?»

Кто был тот умник-репортер, задавший вопрос? Она уже не помнит. Она не стала отвечать. Лишь улыбнулась. Холодно. Величественно. Как истинная леди. «Вог» так и назвал ее – «Леди Александра, женщина года». Но для себя она давно определила это слово – девиз последних двадцати лет, которые брали отсчет там, где заканчивалась сказка.

Соответствие. Элите старой, советской, и новой – демократической. Впрочем, какая разница, если неизменно содержание. Иерархия – самый древнейший из человеческих инстинктов, наряду с борьбой за выживание и продолжением рода. Античный амфитеатр: ложа для правителей, галерка – для простолюдинов. Ничто не изменилось за двадцать, тридцать, сорок веков… И вряд ли изменится… И во все времена доверчивые Золушки будут ожидать своих Принцев, которые заберут с галерки в ложу…

Фотография на столике. Старая, в деревянной рамке. Диссонансом к остальному, до мелочей продуманному дизайнером, интерьеру. Немодно. Не стильно. Чересчур просто. Mauvias ton… Единственное, что осталось от той жизни, которая начиналась почти как в сказке…

…В маленьком провинциальном городке на берегу широкой гордой реки жили-были две сестрицы: одна – красивая, а другая – умная. Красивой была старшая, Марианна…

Год 1974.

Месяц май только клонился к середине, а все дожди, похоже, прошли. Солнце палило нещадно, и земля напоминала высохшую хлебную корку. Ожидались проблемы с урожаем…

Деревянный домик Звонаревых насквозь пропах прелыми овощами и жженой резиной. И если первый запах был естественен для огородно-поселкового быта, то второй, промышленный, приносила мать, работавшая на городском шинном заводе – гордости юга России. Шины поставлялись аж в саму Москву, в которой мало кто знал о существовании затерянного в степи городка, выросшего только вчера из села столь крохотного, что не нашлось для него места даже на карте. И уж вовсе никому не было никакого дела до существования немолодой работницы Евдокии Звонаревой.

Вся одежда матери насквозь пропиталась горелым резиновым запахом. Его источали ее волосы и смуглая, изъеденная степным солнцем и горячими песчаными суховеями кожа. Когда мать потела, запах становился еще кислее и ощутимее.

Когда сестры переступили порог, мать возилась на кухне.

– Девочки, – крикнула она, – Принесите воды!

– Шурка, сходи, – не останавливаясь, бросила через плечо сестра.

– Почему всегда я?

Сестра полуобернулась, приподняв в секундном удивлении ниточки-брови, нежная кожа вокруг которых еще хранила следы легкого покраснения от безжалостного пинцета.

– Потому что ты – младшая.

Спорить было бесполезно. Шура знала об этом и препиралась лишь для порядка, на всякий случай: а вдруг в Маньке проснется-таки совесть? Обычно ж балуют меньших…

Трах! – Дверь в комнату плотно затворилась за старшей сестрой, чья совесть, если таковая имелась вообще, продолжала крепко спать.

Вздохнув, Шура взяла у матери ведро.

– Лето будет жарким, – проговорила мать не то дочери, не то себе самой, – горит земля… Она же живая, кормилица, ей тоже пить хочется…

В окно, вздыбив выцветшую занавеску, с воем ворвался свирепый суховей, бросив на стол пригоршню серой пыли.

Когда Шура вошла в комнату, сестра, полулежа на своей кровати, в изголовье которой в немыслимом количестве красовались невесть откуда добытые Манькой вырезки из газет и журналов, – Софи Лорен, Бельмондо, Элизабет Тейлор, – красила длиннющие ногтищи потрясающим сине-зеленым лаком, изготовленным из толченого мела и стыренного у матери резинового клея.

– Ну как? – она помахала в воздухе растопыренными пальцами.

– Здорово, – вздохнула Шура, снова тайно позавидовав тому, что сестра пошла после восьмого класса учиться в ПТУ на бухгалтера, где правила не были такими строгими, как в школе. Шура же была почти отличницей, училась легко, с удовольствием. Но появись она с такими ногтями на уроке математики, которую вел сам директор школы, – страшно даже представить выражения, что услыхала бы она из его уст. Поговаривали, когда-то директор работал в колонии строгого режима и изъясняться умел виртуозно.

Исполнившись печальных размышлений, Шура нечаянно задела стоявшую на стуле сумку сестры, которая плюхнулась на пол, рассыпав нехитрое содержимое.

– Корова! – гневно сдвинула брови, встряхнув белокурыми локонами, старшая. – Собирай!

Присев на корточки, Шура подняла ручку, обкусанный карандаш, губную помаду, пудреницу, расческу и…

– Мань, ты что куришь?!

– Тише, не ори! – зашипела подскочив, сестра. Глаза, подведенные до висков зелеными стрелками, угрожающе потемнели. – Только скажи маме! Я с тобой разговаривать перестану, поняла? Рот закрой – муха влетит. И перестань меня называть меня этой дурацкой Маней. Меня зовут Марианна, ясно? Ма-ри-ан-на!

– Тогда и ты меня Александрой зови, – с вызовом сказала младшая.

– Погляди на себя в зеркало! – фыркнула Марианна. – Тоже мне, Александра! Тебя Фросей надо было записать или Лукерьей.

Шура не стала смотреть в зеркало. Она и так знала, что сестра права. Невысокая, полненькая, с семейкой веснушек на вздернутом носике, толстой русой косой ниже пояса, она уродилась в мать – простую местную казачку-крестьянку. Маньке-Марианне же повезло пойти в отца – высокого, белокожего, тонколицего, ясноглазого – проворовавшегося торгового работника, «мотавшего срок» на строительстве ГЭС. Он говорил, что когда-нибудь они всей семьей переедут в Ленинград, а мать противилась, мол, не сможет она жить вдали от степи и Волги… Спор этот разрешился сам собой, когда семь лет назад отец тихо скончался от аристократическо-зековской болезни – туберкулеза, в просторечье – чахотки…

– Шурка! – окликнула сестра.

– Что? – отряхнулась она от тягостных раздумий.

– Что ты думаешь делать, когда школу закончишь?

– Не знаю, – пожала плечами Шура. – Работать пойду, как все. А что?

– А то… – ясный взгляд Марианны сделался вдруг тяжелым, непонятно-колючим и каким-то чужим. – Я лично не собираюсь всю жизнь прозябать в этой дыре. Грязищи по колено, один клуб на всю округу с тошниловкой, где по бутербродам мухи елозят… А парни! Ты их рожи видела? Одно алкашье. Замуж не за кого выходить. Кем мы здесь станем? Протухшими резиной тетками? Старухами в тридцать? На всю жизнь останемся Манькой и Шуркой? Я не хочу такой судьбы, сестренка.

Пораженная, Шура опустилась на свою кровать, такую же, как у сестры, железную, с продавленным матрацем, только в изголовье – листочек с формулами по физике, для запоминания. Она никогда не видела Марианну такой прежде: с лихорадочным блеском прозрачно-зеленых глаз, с подрагивающими в азартном волнении полными розовыми губками и рваными пятнами румянца на тонких щеках.

– Я хочу поехать в Москву. – На вздохе продолжала Марианна. – В институт не поступлю, конечно – мозги у нас тебе достались. Работать утроюсь туда, где общежитие дают. А через год и ты школу закончишь. Тебе-то и вовсе, с твоей головой – сам Бог велел. Там же совсем другая жизнь, понимаешь? Улицы светлые, просторные, чистые. Кругом – огни. Магазины, кинотеатры, танцплощадки! Дома высокие… А мужики! Доктора, инженеры, ученые, знаменитости всякие…

– Ты, Мань, фильмов насмотрелась? – уныло сказала Шура. – А какие там девчонки, не обратила внимание? Они ж все с перманентом, в духах французских… И платья – не чета нашим. Кому мы там нужны? Ты-то хоть красивая, а я? Да и маму одну как оставить? Она и так после папиной смерти выпивать стала, а если еще и мы уедем… Да и что уж тут такого плохого? Город, как город, и люди разные, как везде. Думаешь, в Москве пьют меньше?

– Заткнись, дура! – пухлые губки Марианны злобно поджались в куриную гузку. – Хочешь – оставайся, ишачь на вонючем заводе, ковыряйся в грязи, плоди нищету… А я все это в гробу видала! Жизнь один раз дается, ясно? А я-то тебя умной считала… Тупица деревенская. Подойди сюда, живо! – Марианна схватила сестру за руку, повыше локтя так, что отпечатались на золотистой коже красные следы от ее пальцев, подтащила к старенькому зеркалу на стене, едва не ткнув Шуру в него носом.

– Ну, гляди на себя. Внимательно. Какой дурак сказал, что ты – некрасивая? Глазищи – во! А волосы? Веснушки можно вывести, крем специальный есть, импортный. В нашей дыре, конечно, не найти, а вот в Москве… Нечего тебе здесь делать. Другая у нас судьба, ясно? Лучшая. Ты должна меня во всем слушаться, поняла? Потому что я старшая. И знаю о жизни то, что не написано в твоих дурацких книжках. Обещай, что будешь меня слушаться, – повторила еще раз Марианна. И было в ее голосе и потемневшем взгляде нечто, заставившее Шуру кивнуть головой и пробормотать безвольное: «Да». Как обычно…

Александра Дмитриевна выбросила в пепельницу окурок. Высокий лоб, наряду с пепельной прядью, пересекло несколько усталых морщинок. Со столика дерзко и молодо улыбалась белокурая красотка.

– Я все понимаю, – глядя в прозрачно-зеленые неживые глаза, проговорила Александра. – Да, он выходит на свободу, а я ничего не могу поделать. Если бы Роман захотел мне помочь… Но он никогда не сделает этого. Ты же знаешь: он «повернут» на своей безупречной репутации. А жена Цезаря должна быть вне подозрений… Я не могу допустить скандала, иначе Роман разведется со мной… Но я что-нибудь придумаю, сестричка, обещаю…

Желая избавиться от укоризненно застывшего взгляда, Александра Дмитриевна щелкнула пультом плоского, как камбала, плазменного «Панасоника» и откинулась на шелковые подушки. Белозубая девушка из «Новостей бизнеса» СиЭнЭн восторженно сообщила о «сделке века», заключенной между японской «Као Корпорейшн» и концерном «ЛИТ»…

Суховатые губы Александры тронула саркастическая улыбка. Забавно узнавать об успехах собственного мужа с экрана телевизора или со страниц газет. Но ей было не привыкать к тому, что последние лет десять бизнес-маршруты Романа, напоминающие гигантскую паутину, окутавшую глобус, все реже пересекаются с перелетами Александры. И все-таки она не могла не испытывать невольного уважения, граничившего с бессильной злостью: этот сукин сын Роман всегда добивается своего. Всегда… Поразмыслив минуту, она решительно потянулась за телефоном и через несколько гудков услыхала сдержанное: «Йе». Нечто среднее между английским «Yes» и немецким «Ia»[6] – сокращение, весьма популярное в западном мире. Александра вновь усмехнулась: «Скоро он забудет русский».

– Это я, дорогой. Надеюсь, не разбудила?

– Здравствуй, Шура. Все в порядке: в Йорке уже утро. Рад тебя слышать.

– Узнала из «Новостей» о твоем успехе. Поздравляю.

– Спасибо, дорогая. Ты откуда?

«С Бермуд…»

– Из Москвы.

– Неужели? Я думал, ты отдыхаешь где-нибудь на островах. Что ты делаешь в России? Передают, там страшная жара?

– Да, горят торфяники. Я думаю вылететь в Йорк, так что, может быть, завтра увидимся?

– Вряд ли, дорогая, – поспешно сказал Роман. – Сегодня я должен отправиться в Цюрих, уладить кое-какие дела с банком… Мне так жаль…

– Мне тоже, – усмехнулась Александра. В гробу она видела этот отвратительный Нью-Йорк с его кошмарными небоскребами. И, уж конечно, даже и не думала туда лететь. Зато Роман об этом не знает, и потому, дунет первым же самолетом как можно дальше… Заодно и от своей очередной штатовской потаскушки, с которой наверняка планировал покувыркаться пару дней…1:0 в пользу Александры…

– Как Марианна?

«Молодец вспомнил. Правильнее было бы спросить: „Где Марианна? Где дочь твоя, Роман?“

– Не знаю. Я не видела ее больше месяца.

– Но она звонила?

– Звонила. И, между прочим, сказала, что тебе звонила тоже.

– Да? Ах, ну конечно…

– Тебе не кажется, что это уж слишком?

– Что?

– Что?! Восемнадцатилетняя девочка отказывается от престижнейшего университета, расторгает наивыгоднейшую помолвку, ничего не объяснив, исчезает в неизвестном направлении, даже не сняв денег со счета… А ты, ее отец, спрашиваешь «Что?» – Александра почувствовала, что ее «несет», но ничего не могла поделать, как всегда, когда разговор заходил о дочери.

– Не понимаю, что ты психуешь, – в голосе мужа послышалось раздражение. – Марианна достаточно взрослая для самостоятельной жизни. Во всем цивилизованном мире молодежь ее возраста перестает держаться за материнские юбки. К тому же, я считаю, что Марианне слишком рано выходить замуж за кого бы то ни было.

– Значит, я недостаточно цивилизованна, потому что волнуюсь за дочь, – уязвленно сказала Александра. – А ты – образец современного родителя. И наверняка держишь ее фото в рамочке на столе, чтобы легче было узнать при встрече. Тебя ничего не интересует, кроме твоего идиотского бизнеса. Может быть, Марианна сейчас с каким-нибудь маньяком-шизофреником, вроде того, что убил мою сестру? Кстати, можешь порадоваться: это чудовище выходит на свободу.

– И что я в связи с этим должен делать? – сарказм в голосе мужа смешался со свистящим бешенством. – Бросить свой «идиотский» бизнес? Приехать в Россию и заняться отловом чудовищ, бродящих по улицам Москвы? Тогда, дорогая, тебе станет нечего жрать. Спасибо за теплое поздравление.

– Не за что, Роми, – сделав акцент на последнем слове, ехидно вымолвила Александра.

Роман швырнул трубку. Чертыхнулся, потом заматерился. Никому никогда не удавалось так мастерски выводить его из себя, как законной супруге. Настоящий, бесспорный талант. Особенно его взбесил американизированный эквивалент собственного имени, издевкой прозвучавший за тысячу миль. Так, по аналогии с фиджеральдовским Великим Гэтсби, полушутя-полусерьезно называли его партнеры по бизнесу. Так величала его пресса. И Фей…

– Твою мать! – повторил Роман, когда взгляд его невольно упал на фотографию дочери на столике.

– Проблемы? – очаровательная Фей Элиссон, перекатившись со спины на бок, коснулась пленительными губами его обнаженного плеча. Роман потрепал ее роскошную рыжую гриву.

Правду говорят: с молодой любовницей мужчина сбрасывает годы. Роману – пятьдесят, Фей – тридцать пять. Встречи их были нечастыми, но бурными, и после каждой Роману казалось, что он избавился от груза нескольких лет.

Познакомились они семь месяцев назад, когда первоклассный дизайнер Фей декорировала его новый офис на шестьдесят шестом этаже Эмпайр Стэйт Билдинг. Роман ценил все первоклассное.

Считается, будто американки избегают российских мужчин. Расхожее заблуждение, «фенька», запущенная тамошними феминистками. Русские сами неболюбливают западных бизнес-леди за их независимость, практизизм, честолюбие, свободные взгляды не сексуальные отношения, презрительно именуя «мужиками в юбках». Но именно эти качества в Фей и многочисленных ее предшественницах больше всего устраивали Романа. Бездуховна? Возможно. Да, Фей не ведет душещипательных бесед, не занимается бесконечным и бесполезным самоанализом, не читает Достоевского. Ни о чем ни просит, ничего не требует. Умна, самостоятельна, красива, сексуальна. Что еще нужно молодому, очень занятому, женатому к тому же, мужчине? Порой Роман ловил себя на мысли, что оценивает подругу как удачную сделку.

– Проблемы?

– Нет, все в порядке, – буркнул он, доставая портсигар.

– Твоя дочь очень похожа на тебя, – перехватив его взгляд, проворковала Фей, проведя коготками по его заросшей жестким курчавым волосом груди.

– Хорошо бы, если не только внешне… – он затянулся толстой сигарой, выдыхая в сторону от любовницы.

– Звонила жена?

– Да.

– У вас интересный язык. Надо будет попробовать выучить. Например, что значит «чу-до-ви-ще» – Она произнесла это слово, забавно исковеркав.

– Monster, – улыбнулся Роман.

Изумрудные глаза изумленно округлились:

– Вы с женой говорили о монстрах?

– Ага, – усмехнулся Роман, – и самый главный из них – любезнейшая Александра Дмитриевна…

– Ты снова говоришь по-русски, – огорчилась Фей. – Я ничего не понимаю.

– Тебе и не нужно, – он загасил сигару и чмокнул женщину в шелковистую шейку, – не засоряй голову. Давай-ка лучше выпьем кофе.

– А вдруг мне придется разговаривать с твоей дочерью?

Привставший с постели и потянувшийся за рубашкой Роман на мгновение замер, устремив на любовницу долгий внимательный взгляд.

– Марианна в совершенстве владеет тремя европейскими языками, – вымолвил он, – но я что-то не возьму в толк, когда и о чем ты собралась с ней беседовать.

Фей поняла, что допустила оплошность, и прикусила язычок. Она была умной женщиной и знала, что не следует опережать события. Это нервирует и раздражает мужчин. Ей нравится Роман, равно как и быстрорастущий мировой рейтинг концернов «ЛИТ». Ей тридцать пять, успех достигнут. Пора подумать о семье. Нельзя упускать такой шанс! Только надо правильно себя вести, не так, как его русская психопатка-жена, развестись с которой Роману не дает лишь отсутствие свободного времени да, возможно, чувство долга перед дочерью, которая, слава Богу, уже выросла… И если она, Фей, все будет делать правильно, недалек тот час, когда Роман сам поймет, что она куда лучше впишется в образ «миссис ЛИТ» и гораздо эффектнее станет смотреться на обложке «Вога», нежели его невзрачная чопорная Алекс…

С этими мыслями Фей приготовила крепкий ароматный кофе и, уютно утроившись в кресле напротив, промурлыкала:

– Тебе хорошо со мной, дорогой?

Роман утвердительно кивнул и, увидев, что его глаза потеплели, она решилась на второй вопрос:

– Ты совсем не любишь Алекс?

– Ее трудно любить, – Роман досадливо взъерошил жесткие смоляные волосы, тотчас вздыбившиеся на макушке непокорным панковским гребнем.

– Тогда зачем ты на ней женился? – осторожно выговорила Фей.

«Действительно зачем?»

Сколько раз он задавал себе этот вопрос долгими ночными перелетами Москва-Мельбурн-Нью-Йорк-Париж-Осака… Но уже после, спустя пять, десять, пятнадцать лет… А тогда…

Тогда был сладостный и пьяный май семьдесят девятого. И, как обычно, пролетая через матушку-Россию, он оттягивался напропалую, всерьез полагая, что «наши» девчонки в тысячу раз веселее, красивее, бескорыстнее «ихних». Он уже и не вспомнит, сколько было ребят и кто именно предложил поехать в общагу МГУ, мол, девочки там – провинциалочки молоденькие, симпатичные и нетребовательные, за флакончик духов французских на все согласные… он тогда был слегка пьян, не сильно, конечно, чуть-чуть, все-таки за рулем… Разве все упомнишь? Столько лет прошло… Но вот ее он в тот вечер запомнил. Так, что и теперь – двадцать лет спустя – глаза закроешь – и вот, точно вчера…

Они столкнулись на входе. В дверях. Быть может, в любой другой день он и не посмотрел бы в ее сторону: маленькая, пухленькая, с немодной русой косой ниже пояса, толщиной в ладонь, курносый веснушчатый носик, губки, не тронутые помадой… Ничего особенного. Только его уже изрядно утомили вешалкообразные, изможденные диетами девицы в неестественных химических кудряшках а-ля пудель, с сине-зелеными «стрелками», за которыми и глаз не разглядеть, с сексуально-намалеванными ртами, после близкого общения с коими приходилось оттирать сорочки от ярко-розовых пятен, да от ароматов Шанель-Диоров голова трещала, как с долгого похмелья… А от нее пахло полынью. Дикими травами, нетронутой свежестью, горячим солнцем, вешними ливнями… Держалась она настороженно, не подступись. Хотел сразить ее наповал широким жестом, мол, поехали с ветерком на личной «Волге», в модную тогда «Прагу». А в ответ услыхал: «Да пошел ты!»

Он и пошел. За ней. Как полный идиот. И когда заглянул в ее серые глазищи, вспомнился почему-то шолоховский «Тихий дон» с его гордой казачьей вольницей…

Она ему отказывала. Упрямо. Наотрез. И он, изнывая от желания, более сильного даже, нежели в семнадцать, всякий раз уходил распаленный, озлобленный до предела. Чтобы потом вернуться обратно. Тупой, безмозглый мазохизм. И ведь не мальчик был: двадцать девять. А ей – девятнадцать… Почему он тогда не взял ее силой? Иногда ему казалось, что она ждет именно этого. Но он не мог. Возможно, слишком силен был в нем фамильный «кодекс чести», воспитанный еще дедом, убежденным коммунистом, красноармейцем, исколесившем Азию вдоль и поперек, как товарищ Сухов из всенародно любимого фильма, и привезшим оттуда жену, которую едва ли не в карты выиграл и мог бы делать с ней что угодно, а сделал Литичевской. А однажды, в редком порыве откровенности, Шура с помертвевшим взглядом, от которого стыла кровь, рассказала о нелепой и страшной гибели старшей сестры. Год назад… Как же он мог после всего, что она вынесла, причинить ей новую боль? Тогда он был готов на все, лишь бы вернуть улыбку на ее побледневшие губы… Да, черт возьми, он просто ее любил. По-настоящему. Впервые в жизни. Почему сейчас он не хочет себе признаваться в том, что тогда было яснее ясного? Он ведь помнит, как тряслись колени, когда он говорил ей об этом…

Все закончилось, как того и следовало ожидать, плохо. Свадьбой. Со стороны Шуры не было никого из родственников. Она сказала, что мать больна, и они навестят ее после. Это «после» состоялось спустя девять лет, когда пятидесятишестилетняя работница шинного завода Евдокия Звонарева скончалась от быстротечного рака. На похороны матери Александра Литичевская вылетела из Ниццы…

Надо отдать ей должное, Шура очень старалась. С тем же усердием, с каким прежде постигала сопромат на мехмате МГУ, в рекордные сроки освоила пару языков, манеры, этикет и азбуку тщеславия и великосветского лицемерия. А в снобизме превзошла и учителей – здесь ей просто не стало равных. Приемы-фуршеты-банкеты-юбилеи, прически и наряды, дни и ночи, слова и взгляды… Оглянуться не успел, а вместо славной пухленькой девчушки, подержаться за которую руки сами тянулись, похудевшая вполовину, вытравившая солнечное золото и аромат дикой степи, коротко остриженная пепельная блондинка с холодной улыбкой, царственной осанкой, благоухающая Парижем и модными дамскими сигаретами.

Наверно, он сам виноват. В глубине души он хотел и не хотел, чтобы она менялась. Хотел, оттого что должен был ввести ее в свой круг, где провинциальная простушечка, даже с МГУшным дипломом, смотрелась бы чудовищным диссонансом. А не хотел, потому что любил именно ту, непокорную веснушчатую девочку с русой косой ниже пояса, певшую под гитару с таким трогательным чувством:

– Из далека долго

Течет река Волга…

Он так и не сумел решить, кого – Шуру или Александру – ему выбрать. И потому малодушно самоустранился, предоставив ей возможность во всем разобраться самой. Она была умной девушкой. Очень умной. И сделала свой выбор…

А в постели у них гармонии не сложилось. Деятельная и энергичная днем, ночью молодая супруга была тиха и холодна, как покойница. Так, что и у него все опускалось. Лишь однажды, где-то в альпийских лугах, среди гадко жужжащих мух и каких-то кусачих колючек, Александру вдруг «прорвало». Он сдуру пошутил, мол, зов природы? И сразу понял: напрасно. Шура крайне болезненно воспринимала все, касавшееся ее «простого» происхождения. Глупо, конечно. Сколько раз пытался ей втолковать… Бесполезно. Надулась и вновь заледенела…

А потом родилась дочь. Почему-то ему хотелось думать, что после того, альпийского, раза. Впрочем, какое это имеет значение. Александра сразу сказала: будет девочка, Марианна. Так и вышло. Но еще до рождения супругой был составлен план, вперед эдак лет на двадцать: где учиться, с кем водиться, за кого замуж выходить… Все его попытки доказать, что родившееся существо – живое, а значит, имеет право на свое мнение, натыкались на жесткое, упрямое сопротивление. И, осознав их полную тщетность, он вновь самоустранился. Несгибаемый Великий Роми, мистер Лит, всякий раз пасовал перед холодным натиском леди Александры. А в том, что она – леди, перестали сомневаться к тому времени самые необоримые скептики. В конце концов, он плюнул и занялся работой. И только ею. И теперь от души позлорадствовал, когда, спустя восемнадцать лет, не сказав ни слова, принцесса Марианна взяла и растворилась в необъятности крошечного голубого шарика-Земли. Но иное мешало упиться этим чувством до конца: сам он тоже не знал ответа на вопрос: «Роман, где дочь твоя …?»

Вот, если бы спросили сумму ежемесячного дохода, приносимого любым из филиалов «ЛИТ»? или сколько тонн черных/цветных металлов экспортировали на прошлой неделе… Подними среди ночи – без запинки. А здесь… Александра права: Марианна и впрямь как-то звонила… Он забыл поинтересоваться откуда. И зачем… Когда это было? Неделю назад? Месяц? Его память обладала одним удивительным свойством: все, не связанное с бизнесом, просеивалось, будто через сито, исчезая в небытии.

«Роман, где дочь твоя?»

Черт возьми, да ничего с ней не случится. Ей уже восемнадцать. Неглупа. Кажется… И может снять деньги со своего личного миллионного счета в любое время дня и ночи. А это – панацея от всех бед. Так что пусть Александра катится куда подальше и не мешает работать. И зачем только он женился на ней?!

В прозрачно-зеленых глазах Фей томились любопытство и выжидание. Но, задав этот безобидный вопрос, она невзначай не только наступила на любимую мозоль, но перешагнула невидимую, но вполне осязаемую грань допустимого. Капризная, холодная, невыносимая Александра была его женой, матерью его дочери. И этой стороны жизни, пусть не самой удачной, он не позволял касаться никому: ни партнерам, ни журналистам, ни Фей. И потому, нахмурив брови, он решительно поднялся.

– Извини, детка, мне пора.

– Как? – озадаченно протянула Фей. – Ты же сказал, что у тебя есть пара дней, и мы проведем их вдвоем, Роми?

При последнем слове Роман вздрогнул, точно его хлестнули плетью вдоль спины.

– Мне жаль тебя разочаровывать, но планы переменились. Я срочно должен вылететь в Цюрих. Увидимся, – он улыбнулся, но холодно, отчужденно.

Пока Фей одевалась, он, отвернувшись к окну, звонил по телефону. От злости она была готова разодрать новенькое, приобретённое специально «на случай» за бешеные деньги «Валентиновское» (чем я хуже Алекс?!) платье на мелкие клочки. Она вновь сделала ошибку.

– Кто там? Входите, будьте любезны!

– Это всего лишь я. Вы заняты?

– Нет-нет, заходи, садись, – Георгий Аркадьевич неловко поднялся, смахнув со стола какую-то бумагу.

Вошедший быстро нагнулся, поднял, виновато улыбнувшись.

– Садись, – сказал Георгий Аркадьевич, едва ли не силой вдавливая вошедшего в кресло, слишком просторное для его худощавой, сутуловатой фигуры. – Хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

– Завтра дома будешь пить, – сказал пожилой врач, ощутив непонятную грусть. – Видишь, я обещал, что ты выйдешь… Марк, ты свободен… – Он запнулся, неловко снял очки, потер переносицу, водрузил их на прежнее место… Почему-то с особенной силой ощутил вдруг свой возраст и одиночество. Глупо привязываться к чужим людям… Но не более, чем, прожив жизнь, засиживаться на работе до наступления ночи, оттого что дома никто не ждет…

– Георгий Аркадьевич… – человек, сидевший в кресле, разглядывавший свои длинные тонкие пальцы, поднял голову, и в его пронзительно-синих глазах отразилась вдруг горечь и затаенный испуг. – Мне страшно, – прошептал он сдавленным голосом.

Пожилой врач присел рядом, на кожаный подлокотник, положив ладонь на плечо пациенту.

– Я понимаю тебя. Мне тоже было страшно, когда я начинал проект. Не знал, за что взяться, что из всего этого выйдет. Страх перед неизвестным – древнейший из человеческих инстинктов. Он естественен для нормального человека. Он пройдет, когда ты поймешь, что все в порядке.

– Вы думаете, у меня получится?

– Я уверен. Ты ведь доверяешь мне как специалисту?

– Конечно.

– Все будет хорошо.

– Хорошо уже никогда не будет, – человек, сидевший в кресле, снова низко нагнул голову, сцепив пальцы так, что хрустнули суставы.

– Перестань! – Георгий Аркадьевич проворно вскочил, встряхнул собеседника за плечи. – Марк! Будь же мужчиной, черт побери! Тебе всего тридцать девять, и Бог дал тебе возможность начать новую жизнь. Или ты прошел через этот ад, чтобы остаться в нем навсегда?

Марк покачал головой.

– Я тебе вот что скажу. Сперва не хотел, но решил, что ты должен знать. Тот вечер, пять лет назад, когда ты все вспомнил… И спросил у меня, как тебе жить дальше с этим…

Синие глаза озарились задумчивым мягким светом.

– Вы тогда взяли меня в город. Впервые. Под личную ответственность.

– Ага, и ты чуть не упал в обморок, увидев ту огромную рекламу «Мальборо»… Георгий Аркадьевич растопырил руки и пропищал: «Что, мировой империализм победил?»

Марк фыркнул, загородив ладонью с растопыренными пальцами залившееся румянцем лицо.

– Так вот, посерьезнев, веско проговорил врач. На следующий день я отправил в Москву ходатайство о твоем освобождении. И с тех пор повторял каждые полгода. В течение пяти лет. Но получал отказы.

– Вы хотите сказать… – потрясенно пробормотал сидящий в кресле, что со мной все в порядке уже давно… Но тогда почему…

Георгий Аркадьевич помассировал затекшую переносицу, тяжело вздохнул и, подойдя к столу, вытащил из ящика глянцевый журнал «Вог». С обложки обаятельно улыбалась элегантная дама лет сорока – платиновая блондинка с глазами цвета мокрого асфальта. «Женщина года – Александра Литичевская».

– Не узнаешь?

– Нет, – покачал головой Марк. – А должен?

– Ее девичья фамилия Звонарева.

– Господи, Шурка? – Марк выхватил журнал, с изумленной улыбкой вгляделся в полузабытое прошлое. – Потрясающе… Она так изменилась! Ни за что бы не узнал… И волосы перекрасила… У нее была такая толстенная коса, цветом чуть светлее моих, – он взлохматил макушку, тотчас опавшую густыми каштановыми волнами. – Значит, она живет в Москве?

– К счастью, не только, – усмехнулся Георгий Аркадьевич.

Марк не уловил горькой иронии в его словах.

– Мне почему-то казалось, что она вернется обратно. Она так красиво рассказывала о том, как розовое солнце садится по вечерам в золотой океан степи…

– С розовыми закатами покончено, – сказал Георгий Александрович. – Ее муж – известный в мире бизнесмен, миллионер. Литичевская спонсирует уйму зарубежных фондов. «Женщина года»…

– Значит, она может помочь в финансировании ваших исследований?

– Да, она предлагала свои услуги. С одним условием: чтобы ты остался в этих стенах до конца дней.

Пестрый журнал, мягко прошелестев, плавно выскользнул из разжавшихся пальцев, скользнул вниз и остался лежать на темно-буром ковролине, мертвыми крыльями распластав глянцевые страницы.

– И что же Вы? – прерывающимся шепотом спросил Марк.

Георгий Аркадьевич резко выпрямился, толстые линзы воинственно сверкнули.

– За кого ты меня принимаешь?! – выкрикнул он высоким тенором, переходящим в фальцет. – Я – врач, а не какой-нибудь дикарь, чтобы приносить человеческие жертвы! Да спасение целого мира ни черта не стоит, если ради этого требуется загубить чью-то жизнь! Все эти годы мы прекрасно обходились без денег Литичевсколй, переживем и сейчас. Есть и другие возможности…

– Простите… Я не хотел Вас обидеть. Простите, пожалуйста.

– Ладно, – мгновенно остыл Георгий Аркадьевич, – чего там…

– Я просто думал: у нее есть право вести себя так… – Он низко нагнул голову, сцепив пальцы на затылке.

– У нее есть деньги. А в нашей стране, к сожалению, это куда больше, чем право… Ты был невменяем, а она, находясь в полном уме и здравии, вершит самосуд. Разве это нормально? Но хватит. Дело получило огласку. К счастью, муж этой леди – человек с безупречной репутацией, и очень этим дорожит. Он не связан с криминалом и не позволит жене ввязаться в дурно пахнущий конфликт, в ходе которого могут всплыть не самые приятные сведения из семейной биографии. Так что скоро она вернется на Запад, где и жила последние годы. Этот мир достаточно велик, чтобы разместиться вам обоим.

– Я надеюсь… – Еле слышно промолвил человек в кресле.

– Вот. – Вздохнув, врач отпер сейф, достал прозрачный пузырек с голубоватыми шариками и протянул собеседнику. – Если вдруг почувствуешь себя скверно. Не больше двух… Вообще, я не имею права этого делать… Препарат подлежит строжайшему контролю. Как наркотик. Но я тебе доверяю.

– Спасибо…

– И звони мне в любое время.

– Хорошо.

– Дать снотворное на эту ночь?

– Не надо. Спасибо Вам. За все…

Оставшись в кабинете, Георгий Аркадьевич подошел к окну. За железными боками теплиц возвышался желтый забор. Сразу за ним – шоссе, а далее лес, но их невозможно было видеть из-за этой стены, пролегавшей между, – словно железный занавес, граница двух миров…

Брак с Ниной, не удавшийся с самого начала, с течением времени переродился долгоиграющую пытку. Он всегда мечтал о детях – куче ребятишек. Она же не могла родить после перенесенного когда-то в юности аборта. Впрочем, Нину это обстоятельство нисколько не угнетало. Пройти курс лечения она отказалась наотрез. С блеском защитив кандидатскую, взялась за докторскую. Закрытые для всех границы чудесным образом утрачивали свою неприступность перед сотрудницей Института судебной медицины Ниной Риттер. За достаточно непродолжительное время она сумела облетать полмира, побывав на всевозможных симпозиумах, конференциях и просто в очередных отпусках.

По выходным Нина принимала клиентов. Перед их подъездом, пугая заполошных бабушек, тормозили черные «Волги» с синими стеклами и скучающими водителями в кожаных куртках. Выходили солидные дядечки в дорогих костюмах, дамочки в меховых манто с печатью заботы на умело накрашенных личиках. С ними Нина была само очарование. Перед ее лучезарной улыбкой меркли голливудские звезды.

Но стоило входной двери закрыться за последним визитером, как прелестная докторша преображалась точно по мановению волшебной палочки. В муже ее раздражало абсолютно все: очередное кофейное пятно на манжете сорочки, чайная ложечка, которая почему-то вечно выскальзывала из его пальцев, маниакальная забывчивость, когда, отправившись по магазинам, он непременно хоть что-нибудь – пачку масла, кефир, морковку, – все же умудрялся упустить из виду. Привычка вечно все разбрасывать или терять. Дурацкая улыбка. Неумение заводить нужные связи. Он старался как мог, но проклятые ложечки, как назло, все падали и падали, в походах за покупками не помогал даже блокнотик с записями, а однажды в метро у него вытащили кошелек с зарплатой… И всякий раз Нина убеждалась, что ее супруг – недоумок и полный кретин. Не спасло даже неожиданное назначение на освободившуюся должность главврача областной лечебницы, где Георгий работал с момента распределения. Возможно, Нина приложила к этому руку. Но безмозглый муж вместо того, чтобы научиться извлекать из нового поста максимум пользы, зачем-то принялся благоустраивать клинику, разводить теплицы, требовать ремонта и нормального питания для пациентов, с пеной у рта доказывая в вышестоящих инстанциях, что больные – тоже люди. А еще он всеми правдами и неправдами выклянчил где-то списанное оборудование и с группой таких же придурков-единомышленников занялся какими-то идиотскими экспериментами…

Георгий мучился тем, что мучает Нину, в глубине души задаваясь вопросом: почему она не разводится с ним? Они уже давно жили в разных комнатах, и Нина в свои сорок пять выглядела на тридцать четыре, а Георгий в пятьдесят – на все семьдесят… И все же она оставалась, ежечасно отравляя существование ему и себе, видимо, находя в том непонятную радость. Почему он продолжал это терпеть? Из-за невыявленного мазохизма? Инфантильности? Малодушия? Или от того, что, несмотря ни на что, продолжал находить Нину привлекательнейшей из женщин и в те редкие моменты, когда она по-королевски снисходила до близости с законным супругом, он, задыхаясь от счастья, продолжал наивно верить, что все еще можно изменить к лучшему? Сапожник без сапог… Специалист в области психиатрии, врачевавший чужие души, он был бессилен разобраться в своей собственной…

И все-таки она подала на развод. Однажды слякотным зимним вечером, за чашкой кофе будничным тоном сообщила о своем намерении разойтись, а заодно и разделить двухкомнатную квартиру в центре Москвы, оставшуюся Георгию от родителей. Он не стал возражать и вскоре переехал в область, поближе к работе, выменяв Нине неплохую «двушку» на Университете, которую она вскоре превратила в «трёшку» в Крылатском… Но это было намного позже. А тогда…

Георгий Риттер начал хождение по инстанциям. В каждом кабинете он доставал пеструю папку с формулами и выкладками, из которых следовало, что они с помощником-коллегой, доктором Захаркиным Михаилом Юрьевичем, сумели-таки сделать то, что до них не удавалось никому – синтезировать новый препарат, дающий, предположительно, высокий процент излечения от… Убеждал, доказывал, расписывал цепочки реакций… Оставалось самое главное: лекарство должно было быть опробовано, но не на кроликах и морских свинках…

Товарищи от высокой медицины сочувственно выслушивали его горячие доводы, скептически покачивая головами:

– А что будет, если каждый врач станет кормить людей изобретенными и лекарствами? Для работы с человеческим материалом основания должны быть очень вескими, уважаемый коллега…

Георгий Риттер ненавидел это словосочетание – «человеческий материал». За ним скрывались искалеченные судьбы, выплаканные глаза родственников пациентов: «Мы подпишем согласие на любой эксперимент – вдруг поможет…» Конечно ему было страшно. А кому не было? Ведь люди не кролики… Но он действительно верил в успех. Не подозревая того, что после его ухода из очередного кабинета, высокопоставленные коллеги крутили пальцами у висков, с сожалением констатируя, что работа в подобных заведениях наносит свой отпечаток…

Гора отказов росла, как злокачественная опухоль. Получив очередной, Георгий Аркадьевич в который раз шлепал по столу увесистой папкой:

– Ну все. С меня довольно.

– Вы не правы, – возражал коллега-соратник, молоденький врач Миша Захаркин. – Завтра будет новый день. Давайте обратимся в…

Помощь подоспела, как всегда, откуда менее всего ожидалась.

Нина, до сих пор наблюдавшая за метаниями супруга с презрительным скептицизмом, спросила однажды:

– Не пойму, чего ты хочешь?

Георгий остолбенел, поскольку жена давно перестала воспринимать его всерьез. Но, проглотив обиду, рискуя в очередной раз быть высмеянным, принялся объяснять.

– Короче, – усмехнулась Нина, – Ты хочешь опробовать таблетки на своих шизиках? Только-то! Давай сюда бумажки.

Через пару дней доктор Риттер формировал экспериментальную группу. На дворе стоял апрель 1993-го.

А шестнадцатью годами раньше, в сентябре семьдесят восьмого, Нина прозвонила к нему в кабинет, произнеся отрывисто, деловито, без предисловий – в своем стиле:

– Парня одного к тебе пришлю. Ваш контингент.

– И что он натворил?

– Подружку прирезал, после вскрыл себе вены, но его удалось спасти. Это согласно заключению экспертов. У него самого полный провал.

– Не симулирует? – осторожно поинтересовался Георгий Аркадьевич.

– За кого ты меня держишь?! – возмутилась Нина. – Я, по-твоему, не отличу психопата от уголовника? Принимай. Из близких родственников одна тетка. Можешь считать, он ваш не веки.

– Сколько ему лет? – почему-то спросил Георгий Аркадьевич.

– Восемнадцать, а что? Какая разница!

«И правда – какая?»

Через пару часов позвонили из приемного. Он спустился. В коридоре двое дюжих конвойных в милицейских формах, посмеивались, лузгали семечки и травили анекдоты из серии «Приехала комиссия в дурдом…» Возле них, опустив голову, стоял худенький паренек, почти подросток, чьи запястья поверх бинтов были скованы наручниками. Георгий Аркадьевич принципиально не носил халата, считая, что вовсе ни к чему лишний раз подчеркивать, что он – врач, а все вокруг – больные. И потому ему пришлось объяснять милиционерам, кто он такой. После чего один из охранников встряхнул паренька в наручниках за шиворот и сказал:

– Вот этот.

– Я понял, – резко произнес врач. – Наручники снимите.

– Не положено, пока бумаги не заполните, – возразил конвоир. – Вот как будет ваш – снимайте, что хотите. Он же убийца, это Вы поняли?

Парень втянул голову в плечи, упрямо продолжая разглядывать шашечки орнамента на бетонном полу.

– Ну, здравствуй, – обратился к нему Георгий Аркадьевич.

Тот поднял голову, и у Георгия Аркадьевича захолонуло внутри: на него испуганно смотрели полные невыплаканных слез пронзительно-синие глаза из далекого детства…

Александра Дмитриевна в бешенстве швырнула трубку на столик.

«Ну вот, опять сорвалась… Так нельзя. Надо держать себя в руках. А то недолго и до развода…»

Заныл левый висок, предупреждая о скором приступе мигрени. Александра, прикрыв глаза, откинулась в шелковые подушки.

Разведенный мужчина, тем более Роман, и в пятьдесят – завидная партия. А вот женщина, оставшаяся одна после двадцати лет брака, вызывает жалость с легкой примесью презрения. Даже если у нее – миллионы. Это будет лишь поводом для «слета» прощелыг-жиголо в поисках скорой поживы… Александра не желала быть ни жалкой, ни униженной. Не для того она насиловала себя, по капле выжимая из крови провинциалку Шуру Звонареву, рождаясь заново в Александре Литичевской. Играла в опостылевшую благотворительность, таскаясь по приютам и хосписам. Там. На Западе. И не напрасно: это именно ее, а не какую-нибудь новорусскую выскочку, что коверкает слова, не умеет пользоваться ножом и вилкой да одевается как на панель, снимают для «Вога» и «Офисьель». Это она, Александра Литичевская, – женщина года. Она заслужила эту роль. Она ее заработала. И не отдаст никому. Роман может шляться, где, с кем и сколько ему вздумается. Но его законной супругой, «миссис Лит», первой леди российского бизнеса останется Александра.

«Господи, ну где же дочь? Почему не звонит? Неблагодарная избалованная девчонка… Только бы с ней ничего не случилось…»

Год 1977. Ноябрь.

Из окна общежития Московской чулочно-носочной фабрики была видна узенькая слякотная улочка да серая обшарпанная стена вагоноремонтного завода, на которой кроваво-красным пятном выделялся кусок ткани, закрепленный на древке. Знамя немилосердно трепал промозглый северный ветер.

После аборта Марианна тяжело приходила в себя, трясясь в ознобе, бредила. Шура укрывала ее одеялами, принесенными соседками по общежитию, которые хранили сейчас понимающее молчание. Почти каждая из них, маленьких провинциальных Золушек, прилетевших в поисках счастья в чужой холодный город, прошла через это испытание: ужасную боль, рвущую живую плоть, ледяное презрение докторов, пьяную брань санитарок… Вот только сказочная фея почему-то не торопилась появляться…

По отсыревшей стене затхлой плесенью сползал грибок, а из трещин вздыбившейся штукатурки в темноте выбирались на ночной вояж мохнатые пауки, омерзительный рогатые мокрицы. За окном посыпался мелкий мокрый снег…

Ступая тяжело, как тельная корова, в дверь протиснулась комендантша тетя Зоя.

– Одиннадцать скоро. Шурка, у вас, университетских, своя общага.

Шура подняла заплаканные глаза.

– Сестре плохо. Разрешите мне остаться сегодня, пожалуйста.

– Не положено, – отрезала комендантша. – Не помрет твоя Марьяна. Подумаешь, поскребли немного. Сегодня – она, завтра – ты, – и, перехватив полный ужаса взгляд девушки, добавила, усмехнувшись: – Дома надо было сидеть. Несут вас черти, как мух на говно. Все думаете прынца словить. А их уж нету давно. Давай, шагай на выход.

– Иду, – всхлипнула Шура.

– Эй! – поманила ее из-за угла марианнина соседка, – «треха» есть? Дай.

Она проворно выскользнула за тетей Зоей и тут же вернулась обратно.

– Порядок, оставайся. Всему тебя учить… В университетах этого не проходят, а? Жить-то как здесь будешь?

Ближе к полуночи Марианна очнулась. Обвела комнату прозрачным взглядом, попросила воды. Шура подала и, не выдержав, заревела.

– Шурка, ты чего?

– Я боялась: ты умрешь…

– Дурочка…

Шура заплакала еще сильнее, уткнувшись в подушку сестры. Тонкая рука с обломанными ногтями непостижимого сине-зеленого цвета коснулась ее мягких русых волос.

– Все нормально, ну что ты… Выше нос, сестренка. Мы еще им покажем…

– Маня, Манечка, давай вернемся домой! Как там мамка одна? У нас еще тепло… А здесь мы чужие, и нам все чужое…

Красивое измученное личико сестры перекосила злобная гримаса.

– Ты дура, Шурка, – отчеканила она свистящим шепотом, – Не для этого я прошла через этот ад, чтобы заявиться обратно, в деревню. Да на нас там все пальцами станут показывать. Я еще завоюю этот проклятый город! – На мгновение Марианна прикусила губу и прикрыла глаза, пережидая накатившую острую боль. – А ты запомни: все мужики – сволочи. Кобели поганые. Им одно от тебя нужно. Попользуются и ноги вытрут, как о тряпку половую. Не «давай» никому, поняла? Пусть сперва женится. Только так своего добьешься. Обещай.

Шура покорно кивнула, подоткнув под сестру одеяло. А затем, примостившись с краю, неотрывно глядела на серую стену. Из рваной раны штукатурки выползла робкая мокрица. Но девушка ее не видела, потому что перед ней раскинулись вдруг, насколько хватило дыхания, заливные луга с весенней травой, желтой от сока и вдалеке – Волга, нестерпимо-синяя от опрокинувшегося в ее мягкие волны шелкового майского неба, прозрачного, как утренняя роса.

Телефонный звонок вырвал Александру из дремотного оцепенения.

– Мама, я тебя разбудила?

– Марианна! Где ты?

– Не волнуйся, у меня все в порядке.

– Да где ты находишься, черт побери?!

– В Санта-Барбаре…

Из-за оконной решетки в палату тоскливо глядела арестованная луна.

– Значит, завтра выходишь? – шепотом спросил Марка сосед, тоже участник эксперимента, попавший в больницу после Афгана.

– Да.

– Не боишься?

– Чего?

– Того, что там. Двадцать лет взаперти – не шутка.

– Двадцать один.

– Тем более… Жизнь не стояла на месте. Там теперь все иначе. И мы наверняка будем там изгоями. Я где-то читал, что зеки долго пробывшие за решеткой, выйдя на волю, через некоторое время чаще всего возвращаются обратно, в зону. В свою привычную жизнь, параллельную той, понимаешь? Там – один мир, здесь – другой. А мы сейчас застряли где-то «между»…

– Я не вернусь сюда. Лучше умереть на свободе.

– А где она, свобода? Свободны те, кто считают себя Наполеонами, ибо живут в своем собственном мире, который принадлежит только им, весь, без остатка, где им нечего и некого бояться… Но они здесь. А там? Свободен миллионер, трясущийся за свои деньги и шкуру? Свободен бедняк, сидящий на хлебе и воде до следующей пенсии? Я воевал за чью-то свободу, да только за чью?… Ты думаешь, что единственная преграда между нами и настоящей свободой – это забор?

– Не знаю. Это слишком сложно.

– Ты считаешь себя дураком? Напрасно. Я скажу тебе одну вещь: можно быть сумасшедшим, но не идиотом. А можно – абсолютно нормальным придурком. Ты ведь был абсолютно нормален, пока не попал сюда? Где эта грань между нормой и безумием? Ты ведь здесь из-за женщины? Значит, из-за любви…

– Нет, из-за убийства.

– Тогда бы ты просто отсидел в тюрьме и давно вышел. Значит, из-за любви…

– А ты?

– Из-за ненависти. Мне дали автомат и отправили убивать людей, которые ничего мне не сделали. И я возненавидел их за то, что они ничего мне не сделали, а я должен их убивать… А потом возненавидел и себя за то, что ничего не могу поделать… Эй, ты что, заснул?

Марк не спал, но молчал, закрыв глаза. Он не хотел больше разговаривать, потому что от этого становилось только хуже и страшнее…

Год 1972. Октябрь.

Дети могут быть жестоки. Но лишь потому, что таковы окружающие их взрослые. Дети невинны. Их маленькие рты повторяют то, что произносят большие, сильные, авторитетные люди, которые отчего-то забывают, что за каждым их словом и действием внимательно наблюдают любознательные и вдумчивые детские глаза…

Из всех школьных предметов Марк Ладынин больше всего любил музыку, только по ней и имея твердую «пятёрку». Неопределенного возраста, добродушный, частенько с похмелья, учитель по прозвищу Баян не переставал удивляться, как мальчишка, не знающий, что такое ноты и с чем их едят, сев за раздолбанное пианино, в считанные минуты мог воспроизвести произведение любой сложности, а то и вовсе изобразить что-нибудь эдакое, отчего у взрослого дяди начинало щемить внутри, а в горле застревал невесть откуда взявшийся комок.

– Талант, – проговорил он однажды, погладив мальчика по волнистому затылку, – Вырастешь – будешь великим музыкантом.

– Ага, как его папаша, который в луже спьяну утонул. Или вором, как мать, которая его бросила!

Это произнес с насмешливым презрением хорошист, гордость класса, сын главного инженера большого московского завода «Хромотрон», чья семья вот-вот должна была перебраться в город. Классный лидер обладал непомерным честолюбием, не переносил соперников ни в чем и люто ненавидел всякого, кто в чем-то его превосходил. Особенно этого придурка, с тупой покорностью сносившего все пинки и затрещины, как в прямом, так и в переносном смысле.

Губы и кулаки Марка сжались, глаза заблестели. Среди одноклассников воцарилось напряженное молчание. Дети замерли в ожидании зрелища, готовые в любой момент поднять или опустить оттопыренные большие пальцы, вынося гладиаторам свой приговор. Простодушный Баян продолжал распинаться то ли о Шумане, то ли о Шуберте, что для шестого «А» было однохреново. Наивный несостоявшийся музыкант искренне полагал, что ребятишки, затаив дыхание, слушают его и музыку, но на деле класс внимал лишь зловещим электрическим паузам меж аккордами.

«Если на тебя будут жалобы – отдам в интернат…»

Марк не хотел в интернат. И не понимал, почему этот парень, у которого есть добрые мать, и отец и даже большая собака, постоянно цепляется к нему, Марку, оскорбляя и унижая. Что он ему сделал? Может быть, в жизни всегда так: кто-то – победитель, а кто-то – жертва?

Марк разжал кулаки и тихо спросил:

– Извините, можно выйти?

Зарешеченная луна медленно растворилась в предрассветном тумане, уступая место розовому светильнику-солнцу.

Глава 2

Телефонный звонок вывел Романа из сладкой дремоты на высоте около двух тысяч метров над поверхностью земли. Некоторое время он недоуменно моргал, все еще пребывая в состоянии полусна-полуяви, не сразу вспомнив, где находится. За овальным, задрапированным темно-зеленым плюшем иллюминатором личного самолета, на белоснежном боку которого значилась синяя аббревиатура «ЛИТ», в сером небе плыли густые ватные хлопья.

Роман откашлялся и, придав голосу нужную холодную твердость, произнес:

– Слушаю.

– Роман, здравствуй, Артем Марцевич беспокоит.

Яркие, спекшиеся от сна губы бизнесмена скривились в саркастической усмешке. Невидимый собеседник мог представиться кем угодно, хоть султаном Брунея, но дребезжащий, с легким придыханием тенорок, вылетавшие, как из пулемета фразы, точно говоривший боялся не поспеть за мыслью, могли принадлежать только одному единственному человеку Артему Марцевичу, вчерашнему мелкому торговцу без роду и племени, нынешнему крупнейшему новому российскому бизнесмену, держателю нефтяных скважин, особе, вхожей в высочайшие политические круги, чье непомерное честолюбие, жажда денег и власти не знали границ. На тернистом пути к огромному богатству Марцевич не гнушался ничем: ни выгодными браками, ни сомнительными махинациями, ни полууголовными аферами, ни братанием с криминальными авторитетами, ни лобызанием властьпредержащих задниц. И не только не пытался этого скрыть, но и усиленно кичился своей клизменной ролью, чем вызывал у брезгливого Романа стойкое отвращение. Да и не у него одного, поскольку, несмотря на обширные связи и огромные капиталы, официальный деловой Запад упорно не желал иметь никаких дел с новым российским коммерсантом, а буквально в последний месяц Швейцария ухитрилась наложить арест на пару счетов Марцевича в одном из женевских банков.

Как-то раз Марцевич уже набирался наглости и просил у Романа поддержки, зная, что слово «мистера ЛИТ» в Западном деловом мире имеет влияние гораздо большее, чем даже официальное обращение Кремля. Но, естественно, получил вежливый отказ. И сейчас Роман досадливо сморщился: за каким делом Марцевич снова его допекает? Видимо, не умеет ценить вежливость…

– …Артем Марцевич беспокоит.

– Слушаю.

– Хочу тебя поздравить. Контракт «ЛИТ» с «Као» – это потрясающе! Искренне восхищен.

«Да что ты? Называется: был бы повод. Ох, и прохиндей! Сразу видно: бывший лавочник».

– Благодарю.

– Как поживает Александра Дмитриевна?

«Не твое свинячье дело. И что мешает так ответить? Только ли воспитание?»

– У нее все хорошо.

– А дочка?

– Что «дочка»?

– Ну, здорова? Учится?

– Учится. А в чем, собственно…

– Да я вот подумал, – тараторил Марцевич, – Давно не виделись, а у меня как раз дела в Нью-Йорке. Посидели бы, поговорили…

– Я сейчас не в Нью-Йорке.

– А я знаю, где ты сейчас, – продребезжал хохоток Марцевича, – Воздушное пространство близ Цюриха… Слышал, у тебя очень комфортабельный самолет. Хороший дизайнер?

«И при Фей пронюхал. Ах ты, сука…»

– Первоклассный.

– Так что, в Цюрихе увидимся?

Роман поморщился. У Марцевича бульдожья хватка. Если уж кто ему понадобился – достанет и в могиле. Как в тот раз – вперся в Эмпайр Стейт. Роман после добился увольнения сотрудников службы охраны здания. Пусть не пускают всех подряд. Еще не хватало, чтобы пронырливые папарацци застукали в его офисе дерьмократического Агасфера, от которого за версту разит криминально-чеченской помойкой. И, коль скоро их встреча неотвратима, Роман будет сам диктовать время и место.

– В Париже.

– Ты серьезно?

– Знаешь, где это?

– Мой пилот знает, – парировал Марцевич. По его тону Роман понял, что нувориш уязвлен, и улыбнулся.

– Ресторан «Белый дом». В 14:00 я намерен там пообедать. Неплохая кухня.

– А где это?

– Водитель знает, – усмехнулся Роман. – Я бы мог, конечно, пообедать и в другом Белом доме, но там сейчас дурно пахнет. Торфяники горят…

Уже с раннего утра солнце пекло нещадно. Едва выйдя за больничный порог, Марк почувствовал, как взмокла и приклеилась к спине новенькая белая рубашка, как волосы, превратившись в тонкие косицы, заструились по вискам и похолодевшему лбу. Жара достигла апогея. Высокий желтый забор принялся расти, шириться, превращаясь в огромный купол, обнимающий все вокруг, подобно гигантскому своду, не желая выпускать из чистилища неприкаянную ускользающую душу… Марк, покачнувшись, рванул ворот. Оторвавшись с треском, маленькая белая пуговица отлетела в дебри свежеполитого стриженого газона.

– Марк, что с тобой? – шедший рядом Георгий Аркадьевич подхватил его под локоть, и легкая боль вернула Марка к реальности.

– Все нормально, – прошептал он, закашлявшись першившей в горле жарой, – Голова немного закружилась.

За воротами, облокотившись о кряжистый ствол придорожного древа, отдыхал в тенечке, надвинув на глаза «найковскую» бейсболку, молодой парень в пропылившейся футболке. Его челюсти под ровной ниточкой усиков лениво двигались, перемалывая резинку.

Марк шагнул из ворот. Парень встрепенулся, ковырнул пальцем в носу, ткнул вверх козырек, из-под которого стрельнули по сторонам юркие мышиные глазки.

Из припаркованной у входа вишневой «десятки» вышла немолодая женщина в турецком платье, темно-синем с огромными белыми градинами. Неестественные завитки медных волос, полуопавшие от жары, подчеркивали полноту шеи, кряжистость плеч, мясистость носа, квадратность подбородка. Глаза скрывали черные очки. Женщина сделала шаг, другой, поднесла к лицу широкую ладонь, сгребла в нее очки, сощурившись от солнца. Ее глаза в сетке мелких морщинок смотрели настороженно и немного виновато. Марк шевельнул губами, но не сумел вымолвить ни слова, лишь рука сильнее стиснула ручку спортивной сумки.

– Ну, здравствуй, Марк, – нарушила молчание женщина. И в ее голосе, громком, с металлическим отливом, послышались растерянные нотки.

– Здравствуй, теть Галь… – пробормотал он, – Ты совсем не изменилась…

– В самом деле? – она рассмеялась, точно камни перекатились по железному желобу. – А я-то надеялась, что стала выглядеть лучше. Шучу, – махнула она полной рукой, увидев, что племянник виновато опустил глаза. – Называй меня Галина, без «тети», договорились? Ты уже большой мальчик, – и добавила посерьезнев: – Я рада, что с тобой все в порядке. Рада тебя видеть…

– Да, – проговорил он тихо, – Я тоже…

Каждый из них подумал в этот момент, что, наверно, стоит по-родственному обняться… Никто не заметил, как сбоку подобрался парень, что дремал под деревом, и в руках его в мгновение ока застрекотала камера. Невесть откуда, точно полуденный мираж, появилась длинноногая девица в шортиках и топе, которые запросто могли бы сойти за бикини, раскрыла ярко накрашенный ротик широко, точно собралась позавтракать, и, сунув в лицо Марку маленький черный диктофон, протараторила:

– Вы провели в психиатрической клинике двадцать лет за убийство. Как Вы планируете жить дальше? Чем будете заниматься?

Марк растерянно захлопал глазами.

– Убирайтесь! – рявкнула тетка и, нахлобучив очки одной рукой, а другой запихнув оторопевшего племянника в вишневую «десятку», с треском захлопнула дверь.

Через матовое стекло Марк увидел, как парочка устремилась к Георгию Аркадьевичу, но тот, прощально взмахнув рукой, спешно ретировался за ворота.

– Двадцать один… – пробормотал чуть слышно Марк.

– А? – переспросила Галина, щелкнув магнитолой и выжимая сцепление.

Желтый забор с частоколом чахлым тополей величественно проплыл вдоль затемненного окна.

«Я на воле не был сто лет

Я забыл, как шелестит бриз…

Птица белая летит вверх,

Отражение скользит вниз».

– Ну и как тебе свобода? – убавив громкость, усмехнулась Галина.

Марк молчал, прикрыв глаза, до крови кусая дрожащие губы. Он еще не чувствовал свободным.

Стоявший по ту сторону шоссе серо-голубой «Мерседес-420» с тонированными стеклами бесшумно вырулил на дорогу и растворился в клубах дорожной пыли.

Тетка болтала без умолку о том, сколько пришлось покрутиться ей одной в эти годы, как было тяжело. Шутка ли: в одиночку начать с нуля собственный бизнес, не сломаться, не прогореть… Марк старался вникать в смысл услышанного, но толком ничего не понял. «Крыша, бабки, дебет, налоги…» – непривычные слова горохом отскакивали от головы, не откладываясь в памяти. Он ощущал себя иностранцем, позабывшем о цели приезда. Ему показалось в какой-то момент, что и Галина говорит так много и непонятно, хоть и не без гордости, лишь потому, что боится разговора на иные темы, или того, что вдруг в наступившей тишине возьмут да и материализуются из небытия смутные тени давно ушедших, но непохороненных лет… Наверно, у него просто разыгралось натренированное за безрадостные года воображение: Галина всегда была материалисткой и принадлежала к самому реальному из миров, где не верят ни в Бога, ни в черта, ни в призраки, ни в надежды, ни в мечты… Он снова прислушался к ее словам.

– Я сдавала твой дом. Вот деньги. Они твои. Здесь рубли и доллары, слышал о таких?

Марк ответил, что знает: Георгий Аркадьевич объяснял.

– Хорошо, – оторвав руку от руля, Галина бросила ему на колени пухлое портмоне.

– Пересчитай.

– Не надо.

– Тогда убери, – она вновь усмехнулась, как-то печально.

Он послушно засунул кошелек в немедленно оттопырившийся карман брюк.

– Дома спрячь, – сказала Галина. – И так не носи: вытащат.

– Хорошо.

– Вот и приехали.

Машина боднула тупым носом придорожную лебеду и выжидательно замерла. Марк медленно повернул голову и посмотрел в окно.

Забор был облезлым, покосившимся, в подтеках некогда изумрудной зелени. Прежним. Как и дорожка, некогда вымощенная плитами, а ныне напоминавшая лесную тропку, размытую дождями и снегами, изломанную сорняками, разодравшими уцелевшие обломки, растоптанную равнодушными ногами чужих людей.

И дом. Покосившийся, но все еще крепкий, он выжидающе взирал на человека, прячущегося за дымчатым автомобильным стеклом от его черных глазниц.

«Добро пожаловать домой, Марк…»

Марк судорожно отер обеими ладонями холодную испарину со лба и висков.

«Я туда не хочу… Но больше некуда».

«…на заре я выйду в туман…»

Галина выключила магнитолу. Стало слышно, как жужжит кондиционер.

– Ты очень похож на Полину, свою мать… Особенно глаза… Знаешь она не была настоящей преступницей. Просто дурочкой, которая всем верила и вечно выбирала не тех мужчин… – Галина напряженно разглядывала коротко остриженные ногти на загрубелых пальцах. – Я хочу попросить у тебя прощения, Марк… Я тоже отчасти виновата… Я была не лучшей теткой. Детям нужна любовь, а я не сумела тебе ее дать. Я собиралась тебя навестить… Много раз. Но боялась. Услышать это от тебя… Но это правда. Вот…

– Все в порядке, – сказал Марк. – Ты тут совершенно не причем. И я никогда тебя ни в чем не обвинял. Нельзя же полюбить насильно… Верно? Давай забудем прошлое. Я хочу научиться жить сейчас. Должен… – в дрогнувшем голосе прорезалось тихое отчаяние.

– Все получится, – с заметным облегчением произнесла Галина. – Будешь работать у меня. Со временем все позабудется. Там, глядишь, женщину какую встретишь… Ты на морду симпатичный. На Польку здорово похож… Только… как ты после… ну, по этой части… Понимаешь, о чем я?

Марк почувствовал, как на лицо наползает удушливый зной.

– Нет, – он решительно замотал головой, уставившись в окно. – Мне это не нужно…

– Ладно, – досадливо махнула рукой Галина. – Не мое это дело… Ты сейчас куда, со мной в бистро поедешь или домой пойдешь, отдыхать?

– Я уже наотдыхался, – сказал Марк. – Поедем. Только вещи оставлю.

– Тогда быстрее давай. Мне еще в инспекцию надо. Пошли, я тебе дверь отопру. Там замок новый.

Марк глубоко прерывисто вздохнул и, зажмурившись на миг, ступил ногой в обжигающую клубящуюся пыль.

К двенадцати пополудни все жаждущие и страждущие в бистро были накормлены, и у Анны выдалась свободная минутка. Облегченно вздохнув, она выскочила на задний двор покурить. Следом вылез Вадим, сощурившись от яркого солнца.

– О, «Салем» с ментолом? Крутовато для вчерашней школьницы.

– Нормально.

Вадим взял из высокой стопки пустой пластиковый ящик для бутылок, перевернул вверх дном, удобно на нем устроился, вытащил пачку «LM», скользнув взглядом по девичьей фигурке, четко выделявшейся на фоне беленой, в грязных разводах, стены.

– Аньк, может, рванем вечерком, после пахоты, в город? На дансинг сходим, покайфуем. Я у бати тачку возьму.

– Мне мама не разрешает, – серьезно сообщила девушка, но в черных глазах запрыгали лукавые солнечные зайчики.

– А курить разрешает? – ехидно поинтересовался Вадим.

– Курить разрешает.

– А ты всегда ее слушаешься? – хмыкнул парень.

– Конечно, – губы Анны сложились в неизъяснимую полуулыбку.

Они помолчали. По шоссе, вжик-вжик, проносились авто.

– Вон, «Мерс» поехал, – завистливо вздохнул Вадим. – Крутой. Последняя модель.

– Ну и что?

– «Что». Ты будто с Марса. Или просто прикидываешься? Все девчонки мечтают о ребятах на таких аппаратах. Скажешь – нет?

– Откуда мне знать. Я не «все девчонки».

– Ну, конечно, – фыркнул Вадим, – Она мечтает о большом… «Каждая девочка мечтает о большом…» – пропел он дурашливо, – Вот о таком, – и, согнув правую руку в локте, ударил по нему ребром ладони левой.

– Да пошел ты…

– В самом деле, Ань, чего ты от жизни хочешь?

– Не знаю, – поморщилась девушка, выдыхая в солнечный зной ментоловую струйку.

– Ох, и скрытная ты. Прямо Штирлиц. А вот у меня есть одна мечта… – Вадим выпустил дым из носа двумя сизыми паровозиками. – Знаешь, какая? Однажды остановится перед нашей тошниловкой крутейший «Мерс», выйдет из него шикарная красотка вот с таким… – Вадим обрисовал сигаретой в воздухе полукруг от себя до стоящих в полуметре ящиков, – бюстом и скажет: «Вадюша, ты парень из моих снов…»

Воспарив в своих грезах, Вадим не заметил, как расширившиеся поначалу глаза девушки сузились, губы сжались.

– А на «Жигулях» не пойдет?

– Тьфу, – с досадой сказал Вадим, – Весь кайф обломала. У меня у самого «Четверка».

– Значит, – медленно выговорила Анна, – для тебя самое главное в женщине – ее деньги?

– Нет, – возразил Вадим, – не самое. Я ж говорю: чтоб еще фасад был в порядке. Ясно?

– Ясно, – с ноткой непонятной злости в тихом голосе проговорила Анна, – Козел ты, Вадюша.

И, выбросив окурок, пошла прочь.

– Сама ты! – закричал вслед, задетый за живое Вадим. – Небось, и рада бы спонсора подцепить, да вывеской не вышла! Дура…

Но в сей момент его сотовый разродился очередным звонком. То была новая знакомая – бойкая продавщица из московского «Рамстора», и воинственность Вадима улетучилась при воспоминании о сладком умении ее сочных губ.

– Ань, иди «крышу» корми, – Тамара кивнула на подъехавший к дверям милицейский уазик, из которого вылезли двое. Первый, лет пятидесяти, в капитанских погонах, с недовольным усталым, испещренным мелкими морщинами лицом, с сине-бурыми мешками под въедливыми темными глазами, выражение которых, в зависимости от ситуации менялось от «Тебя не разыскивает милиция?!» до «Как вы мне все надоели». Сейчас легко прочитывалось второе. Капитан на ходу отбрехивался от тревожно шипящей рации, зажатой в правой руке:

– Какая еще драка! Я что, уже пожрать не могу? Кутепову передай.

– Кутепов с ребятами сегодня на рынке, – весело напомнил второй, белобрысенький, коренастый, чем-то напоминающий молочного поросенка, судя по «звездочкам», старлей. – Уф-ф… – отдувался он, расстегнувшись почти до пупа, – у и жара… Эх, сейчас бы порыбачить…

– Кутепов рыбачит! – взвился капитан, – А мы что, без обеда пахать должны?!

– Никак нет, – радостно отозвался лейтенант, – не должны. Не заводись, Щегол. Ща покушаем не спеша. К тому времени все, кому надо передерутся. Подъедем – протокол составим. Первый раз что ль?

– Да понятно… – пробурчал несколько остывший капитан, – Просто сам факт: как обед, так у них вечно… Ну ниче, с понедельника наша очередь на рынке. А Кутепов здесь повкалывает… – при этой сладостной мысли его суровое лицо озарилось почти счастливой улыбкой.

– Анюша, привет! Чем сегодня травите? – смешливый лейтенант сделал попытку ущипнуть девушку за бок, но та, уже имевшая некоторый опыт общения с «крышей», предусмотрительно загородилась пустым подносом, перечисляя блюда.

– Бифштекс с картошкой и винегрет, – приказал капитан, и Анна едва не съязвила: «Слушаюсь», – но вовремя спохватилась, вспомнив, что Галина наказала быть вежливой и предусмотрительной с клиентами.

– А Вам? – обратилась к лейтенанту, носившему славную фамилию Загоруйко.

– Тебя, – промурлыкал тот.

– Я в бесплатное меню не вхожу, – парировала девушка.

– А в платное?

– Зарплаты не хватит.

– Вот скверная девчонка! – жизнерадостно воскликнул лейтенант Загоруйко, предприняв попытку шлепнуть девушку по попке, но та снова ловко увернулась, и знак внимания пришелся аккурат по бедру проходившего за соседний стол огромного водителя бензовоза.

«Видеть не могу этих поганых рук. Развернуться да ка-ак врезать по башке подносом…»

Но тотчас услужливая память нарисовала хмурое, с вечно поджатыми губами лицо Галины: «Подумаешь, принцесса! Не нравится – ищи другую работу…»

«Дзынь!» – длинный узкий нож, соскользнув со стола, заплясал на бетонном полу, поигрывая холодными боками.

– Аньк! Да че у тебя за руки! Все роняешь!

– Мужик придет, – заметила Тамара.

– Не знаю насчет мужика, а баба уже здесь, – увидев в окне подъехавшую «десятку», съязвил Вадим.

Подхватив поднос с заказом, Анна выскочила в узкий коридор, отделяющий кухню от зала и – бац! – с разбега столкнулась с входящим человеком. Вырвавшийся на волю птицей поднос выпорхнул из рук, отсалютовав напоследок феерическими брызгами салата и разорвавшимися звездами битого стекла.

– Черт! – выкрикнула девушка в растерянное лицо виновника происшествия. – Что Вам здесь надо?! Теперь меня точно уволят!

По-детски шмыгая носом, стараясь не расплакаться от обиды и досады, она опустилась на корточки, тщетно пытаясь собрать разрозненную мозаику тарелочных осколков.

– Простите, позвольте я Вам помогу… Я не хотел…

– Вы еще здесь? – Если бы она могла, непременно испепелила бы этого типа взглядом. Придурки, шляются, где не следует, и приносят людям одни неприятности, Как вдруг он шарахнулся в сторону и, потеряв равновесие, впечатался в цементный пол. Лицо его исказилось, в ярко-синих глазах застыл ужас, трясущимся пальцем он показывал на ее грудь, восклицая:

– Господи, у Вас кровь! Кровь! Я не хотел!

Анна и сама перепугалась, едва не выскочив из футболки, на белом хлопке которой расплывалось ярко-красное пятно, но в следующий момент облегченно перевела дыхание, рассердившись еще сильнее.

– Это же винегрет! Блин! Вы меня еще и испачкали! Большое спасибо. Что с Вами? Эй, Вам плохо?

На мгновение ей почудилось, что странный человек вот-вот потеряет сознание, таким безжизненно-серым он казался в ту минуту.

– В-вы точно не ранены?

– Да нет же! Злость куда-то подевалась и, несмотря на плачевность собственного положения, она не могла сдержать улыбку. Вот уж правда: смех и грех.

– Простите, – повторил он, виновато улыбнувшись в ответ, довольно, впрочем, жалко. Краска медленно возвращалась на его щеки. – Я все уберу.

– Лучше встаньте и уходите, – сказала Анна, поднимаясь. – Ну, так и будете сидеть весь день? Дело ваше, но пол здесь холодный. – Она протянула руку. Он нерешительно коснулся ее ледяными пальцами и тотчас отдернул, словно уколовшись.

– Спасибо, я сам.

– Я с Вами в дурдом попаду, – поведала Анна.

– Нет, – очень серьезно возразил виновник столкновения. – Вам там совсем не место.

– Правда? – девушка иронично приподняла густые черные брови. – Ну, спасибо. А Вам?

– Мне? – он беспомощно захлопал синими глазами, сделавшись похожим на обиженного ребенка, даже губы задрожали. Анне стало неловко. Ей вовсе не хотелось оскорблять этого странного незнакомого мужчину, просто юмор получился черный, сообразно ситуации. И, пока она мучительно решала, не настал ли ее черед извиняться, в коридоре неотвратимым возмездием выросла Галина, грозно подперев кулаками полные синие, в белый горошек бедра.

– Та-ак, – процедила она сквозь зубы, и металл, скрежетнувший в хозяйкиной интонации, отчетливо указал на необходимость настроя на худшее.

Неожиданно странный незнакомец решительно встал между, заслонив официантку от неминуемого гнева, и произнес покаянно, но твердо:

– Теть Галь, то есть Галина, это я виноват, нечаянно толкнул девочку. Прости…

«Дзень!» – пропела заключительный аккорд выскочившая из разжавшихся пальцев Анны последняя уцелевшая тарелка.

Остаток дня Анна нет-нет, да и поглядывала на новичка. Она была слегка разочарована: «Обещали Дракулу, а вместо него – высокий сутуловатый худой шатен неопределенного возраста, то ли тридцать, то ли все сорок пять. Уши немного оттопырены, а так довольно симпатичный. И ведет себя вовсе не как монстр из забойного ужастика…»

Он работал с какой-то фанатичной самоотдачей, словно вчерашний школьник, изо всех сил пытающийся доказать строгим придирчивым взрослым, что он способен выживать в их большом пугающем мире, одновременно пытаясь сохранить достоинство и не дать расплескаться тайному страху, запрятанному глубоко внутрь…

Точно почувствовав ее взгляд, Марк вдруг обернулся, встретившись с ней глазами. Анна вздрогнула, поспешно нагнула голову и едва не разбила очередное блюдо, удостоившись сердитого дяди Вовиного окрика.

– Эй, Марк, – отклеив правый наушник, подал голос Вадим, – Брось мне ножичек.

Под «ножичком» подразумевался огромный тесак для разделывания мяса с деревянной засаленной рукоятью и широким острым лезвием.

Марк медленно неуверенно протянул руку.

– Ага, этот, давай сюда, – Вадим нетерпеливо пощелкал пальцами в такт не то «Руки вверх», не то «Ногу свело»

Но Марк словно не слышал.

Нож лежал на столе. И на лезвии, длинном, зазубренном на конце, отплясывали ритуальный танец кровавые языки пламени…

Примитивное достижение цивилизации.

Одно из самых древних и эффективных орудий убийства.

Его ночной кошмар.

«Марк, не надо…»

Он отдернул руку. Анна увидела, что его лицо, покрывшись испариной, побелело, как недавно, в коридоре, а в расширившихся зрачках внезапно появился тот же безотчетный животный ужас.

– Блин, я ножа дождусь сегодня?

– На, – Анна перехватила тесак, швыряя Вадиму, – Сам промяться не можешь? Ногу свело?

– Ходить – твоя работа, а мои ноги не казенные.

– Извините, – пробормотал Марк и быстро вышел.

– По-моему, его рано выпустили, – заметил Вадим, многозначительно покрутив пальцем у виска.

Марк стоял на заднем дворе, укрывшись от посторонних глаз за стеллажами пустых ящиков, вжимаясь лбом и ладонями в беленую стену.

Страх прошел. Появилась боль, от которой слабели колени и мутило внутри… Впрочем, она и не исчезала. Как и прошлое. Оно лишь спряталось и выжидает момента, чтобы ударить побольнее. Длинным и острым лезвием старого ножа…

«Господи, если ты есть, помоги мне…»

– Эй! С вами всё в порядке?

Он вздрогнул, обернулся.

«Эта девочка… Славная… Странно, что я еще могу думать об этом».

– Все хорошо, – он вымученно улыбнулся, – Голова слегка закружилась.

– Неверно, от жары?

– Наверно… «От нее веет прохладой… Лучше бы она не появлялась. Только бы она не уходила… Что за бред?»

– Хочешь, принесу воды?

– Нет, спасибо. Спасибо тебе…

– За что? Это тебе спасибо. Прикрыл меня перед Галиной.

– Я сказал правду. Ты из-за меня уронила тот поднос.

– Я бы его и так уронила, – она рассмеялась, и ее смех разлился живой водой по обожженной плоти земли. – Дядя Вова верно говорит, что у меня руки не оттуда растут. – Она склонила голову к плечу, словно маленький дикий цветок, и в лепестках темных волос, как в паутине, запутался солнечный луч.

– Ну, я пойду, – сказала Анна.

Он молча кивнул, вновь возвращаясь в реальность. В настоящее. В жизнь.

Александра Дмитриевна вернулась домой раздраженная, как и все последние дни. Накричала на девушку-горничную, осведомившуюся, не нужно ли чего. «Понадобится – вызову. Бестолочь…»

Войдя в спальню содрала с головы шляпку от Шанель, швырнула в угол. Щелкнула пультом, и плоский телевизор равнодушно забубнил привычную криминальную хронику. Из рамки вопросительно смотрела белокурая красавица.

– Он почти не изменился, – зло сказала ей Александра. – Как и ты. И не смотри на меня так. Я предупреждала, говорила, чтобы ты не играла с ним…

«– Мань, ты вправду выйдешь за него?

– Конечно, почему – нет?

– Но он же совсем мальчишка…

– Как будто я – старуха…

– Ему только восемнадцать, какой из него муж?

– С собственным домом и пропиской, дурочка. Не Москва, конечно, но лучше чем ничего. Или ты думала: я до пенсии буду гнить в вонючей общаге? Главное, он меня любит и сделает все, что я захочу. И ты переедешь к нам. А подвернется лучший вариант – всегда можно развестись. И отсудить свои «метры». Да не делай таких страшных глаз: я же не стану выгонять его на улицу.

– Ты не боишься, что он узнает, что ты встречаешься с другими?

– Откуда? Кто ему расскажет? Ты?

– Нет, конечно.

– Вот и заткнись. Маленькая недотепа, ты совсем не знаешь жизни. Ты такая же наивная, как мой юный жених. Черт возьми, иногда я думаю: из вас могла бы получиться неплохая парочка. Хочешь, уступлю?

– Как ты можешь быть такой циничной, Марианна?

– «Циничной?» А что это такое? Слово из университетского словаря? Нам, людям простым, ни к чему задумываться о столь высоких материях. А ты, валяй, сиди, дожидайся необыкновенной любви. Так и помрешь старой девой…»

– Почему?! – Крикнула Александра сорокалетней женщине, глядящей из зеркала, по щекам которой, затонированным эстилаудеровским кремом, катились крупные слезы. – Почему это должно было случиться именно с нами?!

На мгновение припухшие серые глаза сменились прозрачно-зелеными, в которых стыли гнев и презрение.

«Перестань реветь, идиотка, возьми себя в руки».

Александра, вздрогнув, замерла, и впрямь перестав плакать, медленно обернулась на застекленную рамочку с белокурым портретом.

«Ты всегда должна меня слушаться, потому, что я – старшая, помнишь? Ты все помнишь?»

– Да, – прошептала Александра в негодующую пустоту зеркала, – Я помню все…

Год 1978. Сентябрь.

Комната была небольшой, окна забиты фанерой, стены выкрашены в грязно-синий цвет. Пахло карболкой и чем-то еще. Железная дверь отворилась, и скучный санитар в замызганном халате привез железную каталку, на которой лежало что-то, накрытое простыней болотного цвета.

– Во, – сказал он, – смотрите. – И откинул плотную ткань.

– Это ваша сестра? – спросил мужчина в милицейской форме.

Золотистая прядь на гибсово-белом виске… Темный сгусток в уголке сведённого судорогой полураскрытого рта… Проваленные впадины остекленевших глаз… Скрюченные пальцы с длинными ногтями немыслимого сине-зеленого цвета… Бурое пятно на светлом ситце, чуть пониже груди…

– Это ваша сестра?

– Это ее платье. Она недавно купила…

– Девушка, нас не интересует платье. Это – ваша сестра? Покойница – ваша сестра? Вы ее узнаете?

– Нет…

Эта неподвижная, пахнущая карболкой девушка с ледяными руками не может быть Марианной. Манька никогда не стала бы так пахнуть. Она веселая, взбалмошная, самонадеянная, теплая, живая…

– Как «нет»? – раздраженно рявкнул мужчина в милицейской форме, – Что Вы мне голову морочите? Вот документы: Звонарева Марианна Дмитриевна… Пятьдесят восьмого… Место рождения… Фотография. Все сходится. Опознавайте и расписывайтесь.

– Нет! – закричала Шура во весь голос и стены ответили несмешливым эхом. – Нет! Нет! Господи, за что?! Как я маме скажу?!

Люди в форме оторвали ее от тела сестры, вытащили в коридор, а она продолжала кричать и рваться вслед за ускользавшей Марианной. Пришел человек в белом халате со шприцем, силой разогнул ей левую руку, сделал укол. Потом кто-то сунул какую-то бумажку, велел поставить подпись, и Шура расписалась. Тогда ее, наконец, оставили в покое. Она сползла по грязно-синей стене вниз и, сжавшись в болезненный комочек, уткнувшись носом в колени, впервые ощутила, насколько велик, враждебен и невыносимо холоден этот мир для нее одной.

Я помню все!

Александра выдернула из-под струящегося атласного покрывала оборчатую подушку, ударила ее кулаком, увенчанным большим бриллиантом. Подушка не ответила. Александра вновь нанесла удар, другой, третий, превращая тончайший парижский, цвета маренго шелк в жалкие клочья. Она била долго, с нараставшим остервенением, не выпуская ни единого звука из сухих закушенных губ. Подушка жалобно кряхтела, испуская дух, выплевывая пуховые внутренности, прилипавшие тотчас к волосам, плечам, коленям Александры…

Наконец, она выдохлась, рухнула в мягкий пуховый снег, долго лежала неподвижно. А затем поднялась, отерла мелкие бисеринки проступившего пота. Подошла к зеркалу. Поправила прическу, выбрав из пепельных волос мягкие белые комочки, подкрасила губы в живой естественный цвет, надела шляпку. Перед выходом позвонила горничной и велела прибрать в комнате.

Ближе к десяти вечера бистро опустело. Последней уходила Тамара. Галина еще днем громогласно раздала всем ценные указания, залезла в свою «десятку» и укатила «ублажать налоговиков».

– Обычно я дожидаюсь охранника, – робко сказала кассирша-бухгалтерша Марку, – но у меня собака не выведена…

Марк растеряно пожал плечами, мол ступайте, ему все равно некуда спешить и не к кому… Расчувствовавшись, Тамара сообщила, что по телевизору скоро начнется 157-я серия не то «Марисоль», не то «Исабель» и кивнула на маленький «Томпсон» в углу: посмотри пока Егор, охранник, не приперся, а то он такое хорошее кино вечно на какой-нибудь поганый боевик переключит. Вот и дети, злыдни, как уставятся в ящик – собаку вывести позабудут, мучают животное… еще минут пять Марк внимал тяготам Тамариной жизни, монотонно кивая, не вникая в смысл произносимых слов, вылетавших из расплывшихся, в клочках плусъеденной розовой помады губ. Его мысли уносились к покосившимся стенам старого дома, в который, как в заброшенный склеп, ему до коликов в животе не хотелось возвращаться…

– У Вас есть дети? – спросил он невпопад.

– А как же! – С готовностью откликнулась Тамара. – Трое! Два пацана и девочка… – Она снова назвала их лодырями и балбесами, но в ее голосе слышалась гордость за свое большое шумное веселое семейство.

– Дверь за Тамарой закрылась, а он все сидел, уставившись в невидимую точку на горбатой стене.

– Вскоре пришел охранник – здоровенный мужик в серой квадратно-пятнистой форме, с кобурой на ремне. Зевнув, спросил:

– Ты кто? А… будем знакомы. Егор. – И протянул огромную, на удивление мягкую, как подушка ладонь. – Чей-то мне Галка говорила… Ну, давай за встречу. – Подмигнув, охранник извлек из потрепанной авоськи поллитровку «Столичной».

– Спасибо, я не буду, – вспомнив наказ Георгий Аркадьевича, наотрез отказался Марк.

– Да ты че! – Озадаченно развел ладонями Егор, – Обижаешь.

– Я не могу.

– Завязал что ль?

Марк кивнул.

– А-а, – разочарованно кивнул охранник, – ну ладно, пойду пожрать че возьму. Включай пока телек, там ужастик должен быть. Слава Богу, Томка с ее долбаными сериалами умотала. Пульт там.

Марк послушно нажал красную кнопку на черном пупырчатом пульте. Взглянул на экран. И не сразу понял, что там происходит, почему эти люди с восковыми лицами лежат баз движения на заляпанной снегом земле… Двое в серой милицейской форме вынесли из деревенского дома еще и девочку лет десяти и положили рядом. Ее светлые волосы трепал ветер, а личико с неподвижно смотрящим куда-то ввысь тусклыми глазами было перемазано чем-то похожим на бурую глину. Маленький рот приоткрыт будто в беззвучном вскрике… Сквозь нараставший звон в голове Марк слушал бесстрастный комментарий о действиях некой кровавой банды, орудовавшей в Подмосковье… Марк вдруг осознал, что все эти люди мертвы и ребенок тоже.

К горлу подкатил кислый ком. Сквозь надвигающуюся тошноту он увидел коротко остриженного парня с тупым невыразительным лицом. Комментатор объяснил, что это – один из задержанных членов банды, которому грозит семь лет…

Марк защелкал всеми кнопками пульта, на экране появился черный искореженный автомобильный остов…

– Предприниматель Волков был взорван в своем автомобиле марки «Мерседес»…

На третьем канале клыкастая пупырчатая тварь, каковая и в кошмарном сне не привидится, а, случись – есть все шансы не проснуться, смачно чавкая, отгрызала голову бьющемуся в конвульсиях человеку… Все съеденное за день неудержимо рванулось наружу. Прижав ладонь к губам, Марк выскочил на улицу под удивленный возглас Егора. Навалившаяся слабость была столь невыносима, что Марк опустился прями на землю и, прислонившись спиной к ограде, кое-как перевел дыхание.

– Эй! Марк – еще раз позвал, высунувшийся из окна, Егор.

Он не ответил.

– Придурок какой-то, – пожал квадратными плечами охранник.

И усевшись поудобнее, положив ноги на табурет, с удовольствием воззрился в экран, отправив в рот добрые полпалки вареной колбасы, положенные на буханку белого хлеба.

Ночь, душная, как войлок, не принесла вожделенной прохлады. Улицы опустели. На скамейке автобусной остановки Марк заметил одинокую фигурку, оголенными нервами ощутив родственность неприкаянной души. В неясном свете фонаря на остывающем асфальте плясала тонкая длинная тень продолжения руки – сигареты. В силуэте – что-то неуловимо знакомое. Хрупкость узких плеч, небрежная встрепанность коротких волос… Анна? Что-то неожиданное екнуло внутри, будто хлопнула невидимая дверца.

«Что она делает здесь в такое время? Ждет автобуса, а ты что подумал? Беги прочь, или с тебя недостаточно знакомств у дороги?»

Заслышав шаги, девушка обернулась, помазала рукой. Ноги сами понесли его к раздолбанной скамейке.

– Ты тоже на автобус? – спросила девушка.

– Нет, я живу тут неподалеку.

– Повезло. В это время легче дождаться рассвета. Хочешь? – она протянула сигаретную пачку.

– Нет, спасибо. – Проговорил он, закашлявшись от сладковатого дыма.

– Аллергия?

– Наверно.

Девушка бросила на него недоуменный взгляд и, загасив сигарету, выбросила в придорожные кусты. Оттуда донеслось ворчание и смачный храп.

– Кто это? – вздрогнул Марк.

– Бомж, – передернула узкими плечиками девушка.

– Кто?

Она снова посмотрела очень внимательно, так что он выругал себя за дурацкие расспросы: помолчи – за умного сойдешь…

– Человек без определенного места жительства. Бездомный, короче.

– Живет там, где ему вздумается? Здорово.

– С одной стороны. А с другой – ни работы, ни денег, ни еды. Зимой многие из них замерзают.

– Да, – вздохнул Марк, – об этом я как-то не подумал.

– Я тоже раньше не думала. Просто не замечала. Да и сейчас бы не обратила внимания, если бы ты не спросил… – проговорила девушка, вглядываясь в темную ленту шоссе. – Почему-то задумываться начинаешь, только когда что-то происходит именно с тобой…

Мимо пронесся рейсовый автобус с зажженными фарами. Анна вскочила, замахала руками, но было поздно.

– Чтоб ты не доехал! – Девушка яростно пнула ногой скамейку. – Ну не сволочь? Что мне здесь всю ночь куковать?!

Из кустов донеслось недовольное бормотание.

– Да пошел ты… – с досадой бросила Анна, усаживаясь на прежнее место.

– Тебя, наверно, родители ждут, беспокоятся?

– Нет, – недовольно сказала девушка, взъерошив непокорные волосы, – обо мне давно никто не беспокоится, я живу одна. Просто это – свинство. Не успею приехать к себе, а уже на работу пора. И так каждый вечер. У, зараза… – последнее, по-видимому, адресовалось автобусу-фантому. – Похоже, пора подыскивать или другую квартиру, или другую работу.

– А где ты живешь? – спросил Марк просто для того, чтобы говорить о чем-то, потому что, когда иссякнут слова, ему придется уйти, а он понял вдруг, что не хочет остаться один в эту безумно-лунную ночь, не хочет оставлять Анну на пустынном шоссе под черным куполом неба, слишком тяжелого для хрупких девичьих плеч…

– Где ты живешь?

– То тут, то там, – она рассмеялась, неопределенно мазнув рукой в сторону дороги. – Ужасно скучно сидеть на одном месте.

Ее улыбка была бесхитростно заразительна, и мрачные мысли отступали прочь, растворяясь в мерцающем блеске эбеновых глаз.

– Дитя-цветок, – он улыбнулся в ответ. – Были такие когда-то… Они были свободны… Могли бросить все, на все наплевать и просто поехать за солнцем… Многие их осуждали, а я всегда завидовал детям-цветам… Тогда я был молод, как ты… – Он устало потер ладонью лоб, внезапно ощутив себя глубоким стариком.

– Ты бы тоже хотел бросить все и уехать?

Марк грустно усмехнулся.

– Я уже отъездился. Слишком поздно…

– Я слышала… ты… был в заключении? – В ее взгляде не было ни издевки, ни злобы, ни страха. Простой интерес. И то, как она старательно подбирала слова, вероятно, не желая задеть, было так странно для ее полудетских лет… Будто и она успела что-то повидать. Впрочем, ему ведь тоже было только восемнадцать тогда…

– Можно сказать и так, – опустив голову, он сцепил пальцы на затылке. – Двадцать один год и вся жизнь. Ладно, – он решительно поднялся. – Я пойду. Домой… Теперь у меня есть дом. Правда, он больше похож на могилу… Но мне и этого много… А ты… тебе не место здесь, на шоссе… Юная девочка, совсем одна. Давай, я возьму тебе такси. – Он печально улыбнулся. – Как коллега коллеге…

– Спасибо, не нужно. Я сама могу позаботиться о себе.

– Тогда… до завтра?

– До завтра.

Визг тормозов был настолько пронзительным, что даже нарушил покой обитателей кустов, и тот, хрюкнув заматерился. Из угольной «БМВухи», высунулся коротко стриженый молодец, помахал, как платком, зажатой между унизанными золотыми перстными пальцами стодолларовой бумажкой:

– Эй, малютка, повеселимся? Запрыгивай, кому говорят!

Уже отошедший было Марк в два прыжка очутился около сжавшейся девушки.

– Извините, она со мной.

– Да, – крикнула Анна, поспешно схватив его руку тонкими теплыми пальчиками.

– Гляди мужик, – хохотнула «БМВуха», – за малолетку срок дают!

– Я свой срок уже отмотал, – тихо сказал Марк, и неожиданно холодная жесткость, прорезавшаяся в его голосе, заставила испуганную девушку перевести взгляд с опасной иномарки на недавнего собеседника, только что казавшегося подавленным и жалким. – А вот ваш еще впереди.

– Типун те на язык, козел! – возмутился детина, но почему-то предпочел ретироваться и, сплюнув в их сторону, захлопнул дверцу. Лакированная «БМВ» умчалась в сторону неоновой Москвы, обдав Марка и Анну бензиновыми испражнениями.

Следом, весело гикнув, пролетел пустой рейсовый автобус.

У измученной девушки не осталось сил даже на то, чтобы выругаться.

– Черт, – устало вымолвила она, опускаясь на скамейку. – Кажется, мне пора в соседние кусты.

– Если хочешь, – исполнившись отчаянной решимости, дернув себя за пуговицу, выпалил Марк, – можешь переночевать у меня. В отдельной комнате, разумеется. Я тебе ключ дам, запрешься.

– Хр-р, – насмешливо донеслось из пыльных зарослей.

– Извини, – смутился Марк, поймав ее пристально-настороженный взгляд. Глупое предложение. Я понимаю… Я бы тоже, наверное, отказался. Просто эта дорога… Еще раз прости. Я все-таки сейчас поймаю тебе такси. Не волнуйся, я заплачу. У меня есть деньги.

– Постой, – девушка перехватила его вытянутую руку, – признайся честно: ты это предложил не для того, чтобы просто переспать со мной?

– За кого ты меня принимаешь?! – уязвленно вскинулся Марк.

– За мужчину… – виновато улыбнувшись, Анна чуть склонила голову к плечу, вновь сделавшись похожей на цветок.

– Меня это вообще не интересует. К тому же ты еще совсем ребенок.

– Я не ребенок, – обиделась Анна, – мне восемнадцать, между прочим.

– Ну, извини, старушка. – Улыбнулся в ответ, сам удивляясь, насколько легко и спокойно он чувствовал себя в компании новой знакомой.

– Ты – гей? Так бы сразу и сказал. У меня свободные взгляды.

– Поздравляю. Но вынужден тебя разочаровать. Я не гей.

– А-а, – протянула Анна, приложив ладошку к губам, и в ее зрачках отразилась сочувственная скорбь. – Понимаю… У тебя проблемы с этим…

Марк почувствовал, как кровь предательски прихлынул к щекам.

– Ты не слишком много понимаешь для своего возраста? – пробормотал он.

– В своем возрасте я первый раз вижу взрослого дядю, краснеющего, как маленькая девочка.

– Да… – покачал головой Марк. – Я вижу: ты и впрямь не пропадешь на этой остановке. Спокойной ночи.

– Эй! – воскликнула она возмущенно. – А как же я?! Сперва приглашаешь, а потом… Ну и ступай к черту, – обиженно надув губки, Анна вытащила сигарету.

– Брось эту гадость. Пошли. – Марк взялся за ее сумку. – У тебя тут что, кирпичи?

– Не командуй. Ты не мой отец. Все свое ношу с собой. – Взъерепенилась девушка, упрямо вздернув остренький подбородок, но сигареты убрала.

– У тебя есть отец?

– А как же! И мамочка и папочка. Полный комплект, – в ее голосе послышалась неожиданная горечь. – Только не надо о грустном, ладно?

– Хорошо, – промолвил Марк, вновь почувствовав боль, поднимающуюся из глубины прожитых лет. Ему невыносимо было думать, что эта славная непослушная девочка тоже может в кровь изрезать свое сердце о невидимое, но острое стекло… Но он ничего не может поделать, потому что сам балансирует на зыбкой грани между миром призраков и тех, кому только предстоит в него войти… Между…

Старая дверь отворилась с противным ворчливым скрипом. Рука привычным жестом нашла выключатель.

«Щелк!»

Привычным? Он не был здесь двадцать один год, но его руки помнят это простое механическое движение. А что если…

Пронизывающий холодок колючим ежом прокатился по позвоночнику, растворившись под коленями…

– В чем дело? – спросила Анна.

Ее звенящий голосок вернул Марка к реальности.

– Все в порядке. Просто я не был здесь очень давно.

– Где у тебя кухня?

Она бесстрашно ступала по крякающим половицам, не обращая никакого внимания ни на шорохи, ни на скрипы, заражая своей детской непосредственностью. Наверно, она была чересчур молода и не научилась бояться. И мрачные призраки постыдно отступали перед юной дерзостью.

– Ты можешь тут хозяйничать, – тихо сказал Марк, не переступая порога. – Только холодильник пуст. Разве, Галина что оставляла… Вот там, на полочке, должен быть чай. Раньше был…

– Есть, – сказала Анна. – Ты собираешься ужинать в коридоре?

Все, как раньше. На своих местах. Точно дожидалось его все эти годы. Та же старая банка для чая с полустертым индийским слоном. Марк лихорадочно обшарил взглядом кухню. Соль. Сахар. Перец. На тех же местах. Та же мебель. Прошлое не ушло. Оно затаилось и выжидает…

Покачнувшись, Марк осел на шаткий табурет.

– Что ты волнуешься? – спокойно произнесла девушка, доставая из сумки сэндвичи, молоко, кофе в пакетиках. – Видишь, все есть. Мы же работники сферы питания.

– В бистро взяла? – Марк невольно улыбнулся.

– Ага. Надеюсь, ты не расскажешь Галине? Вдруг она завтра меня уволит? Надо же будет что-то есть. – Она рассмеялась, точно встряхнули бисер в хрустальном бокале. Колыхнулись лепестки волос.

«Эта девочка – вот реальность. До нее можно дотронуться. Она двигается так, словно все здесь ей знакомо…

Как Марианна… Нет. О, Боже…»

Он сдавил пальцами виски.

– Голова болит? – Участливо спросила Анна. – На, ешь. – Она протянула сэндвич. – Где у тебя чайник? А, вот он.

Чайник был новенький. Черного цвета. С длинным шнуром и надписью сбоку. Наследство неизвестных квартирантов или подарок Галины. Марку вдруг стало легче. Можно выбросить старые банки, поменять мебель… Жаль, что нельзя изменить вечер. Один час. Одно мгновенье. Всего одно. Из тридцати девяти лет…

– Что это у тебя?

– Где? – очнувшись, он проследил за направлением ее указательного пальца.

– На руке. Шрам. Откуда?

Он не стал смотреть, потому что знал, о чем она спрашивает. Есть расхотелось вовсе. Марк бросил сэндвич на тарелку и спрятал руки под столом, буркнув:

– Оттуда.

Их взгляды встретились.

– Извини, – сказала Анна. – Я больше не буду задавать вопросы. Разве, последний: где у тебя нож?

– Какой нож? – вздрогнув, пролепетал Марк.

– Обыкновенный. Приспособление для резки. Слышал о таком?

«Да, наверно, это смешно».

– Нет, – быстро проговорил Марк, – у меня нет.

– Не может быть, чтобы в доме не было ножа, – уверенно заявила Анна, поочередно выдвигая ящики стола.

– У меня – нет, – упрямо повторил Марк.

Тогда нам придется грызть колбасу зубами. А, вот, нашла, – она с торжествующим видом продемонстрировала…

Тот самый… Отвратительный тесак с бугристой ручкой и широким острым лезвием… Один из признаков его ночных кошмаров…

Нет, того ножа больше нет. Его забрала милиция. Двадцать один год назад…

– Пожалуйста, убери…

– У тебя аллергия на ножи?

– Наверно…

Пожав плечами, Анна бросила нож обратно в ящик. В ресницах притаилась настороженность.

– Слушай, – сказала она, прикусив губу, вымученно улыбнувшись, – пожалуй, я пойду…

Он почувствовал, что она боится. Его. Идиот. Надо было одному прийти сюда, наглотаться таблеток и лечь спать. И не пугать нормальных людей. Может быть, повезло бы не проснуться…

«Ты ведь мечтал умереть свободным, разве нет? Но я еще не свободен. От прошлого, от своих страхов. От себя…»

– Прошу тебя, – прошептал он умоляюще, – пожалуйста, останься. Я не причиню тебе зла. Это моя первая ночь здесь после стольких лет. И мне очень страшно. Правда. Я боюсь остаться один. Я дам тебе ключ, запрешься изнутри. Мне лишь нужно знать, что в этом доме есть живая душа…

Губы Анны дрогнули, напряжение медленно покидало ее лицо. Она села напротив.

– Послушай, – сказала она неожиданно мягко, – я не хотела тебя обидеть. Просто ты ведешь себя немножко… странно. Может, ты все-таки расскажешь, что здесь произошло? По-моему, это будет честно, раз ты меня просишь остаться.

– Хорошо, – он низко нагнул голову, запустив пальцы в мягкие волны каштановых волос, набрал воздух в легкие, как перед погружением на глубину. – Я все расскажу тебе. Я был не в тюрьме. А в лечебнице. Психиатрической. Я совершил убийство. Здесь. На этой самой кухне. Вот, – он не поднимал глаз, не желая увидеть ужас на ее полудетском личике.

– Ножом? – тихо спросила Анна.

– Да. До сих пор не понимаю, как это могло случиться. Я не хотел. Я лишь просил ее остаться… О, Господи. Ты права: тебе лучше уйти.

– Она была твоей девушкой?

Он молча кивнул, решившись, наконец, взглянуть в ее лицо. Удивительно: она казалась подавленной, но не испуганной. Словно мучительно пыталась постичь то, что никак не могло уложиться в рамки нормального человеческого сознания. Понять невозможное.

– А почему ты попал не в тюрьму, а…

– Я ничего не помнил.

– Совсем?!

– Только то, что было ДО… Ее слова… Они причиняли боль. Ужасную боль… Я все время думаю: если бы она уходила молча, просто захлопнула бы дверь… все могло бы быть по-другому. Это невыносимо.

– Когда ты вспомнил?

– Через шестнадцать лет.

– Значит, сейчас ты в порядке?

Марк горько усмехнулся.

– Теперь я здоров. Но вряд ли человек, совершивший такое, может считать, что он в порядке. То есть для окружающих все правильно: болел – выздоровел, убил – сел, вышел – радуйся, что жив… Но я сам пока так и не понял, что лучше: жить с этим до конца или…

Его взгляд застыл, как на фотоснимке. Пальцы переплелись в замысловатый замок.

– Но ты ведь отбыл наказание… – произнесла Анна.

– Наказание… – Он встрепенулся, вновь возвращаясь из мира призраков. – О каком наказании ты говоришь? Назначенном мне законом? То есть людьми. Простыми. Нормальными. Закончившими юридические институты. Где им, вместе с дипломами, выдали, наверно, специальные весы. Вроде тех, что в детских поликлиниках. Только на чашку кладется чья-то отлетевшая душа. А на шкале – годы. Пять, десять, пятьдесят… «Все, – говорят они, – готово, эта потянула на двадцать один. Можно ставить будильник. Время пошло». Прозвенел – наказание закончено. Можно начинать все с белого листа. Как просто… Да только я так не могу. – Он вскочил, заметавшись между стен. – Я не могу забыть, я каждое утро, когда встаю, и каждый вечер, когда ложусь, вижу ее глаза, понимаешь? И буду видеть, хоть сто лет пройдет, хоть двести. Я не могу себе этого простить – вот мое наказание. Этот приговор я сам себе вынес, и срок не истек.

Марк налил в стакан воды из синего крана, но и она была противно теплой. Когда он пил, зубы выбивали дробь по граненому стеклу.

– Как же ты будешь жить? – тихо спросила Анна.

– Не знаю.

– Так можно сойти с ума, – осекшись, девушка прижала пальцы к губам. – Извини, я не хотела… – Она отчаянно закусила кожу около коротко остриженного ноготка. – Поговори со мной.

– Что?

– Поговори со мной о ней.

– Я не могу.

– Ты очень ее любил?

– Да, – сказал он хрипло.

– Она была красивой? Наверно, высокой блондинкой с ногами от шеи?

– Откуда ты знаешь?

– Горький опыт, – она печально улыбнулась. – Если мужчине и дано сойти с ума, то от двухметровой Барби. Ну, а кроме… Доброй, умной, веселой, деловой, хозяйственной… какой?

– Умной… Да, наверно. И холодной… Но это я теперь понимаю. А тогда она казалась мне совершенной.

– Почему же она решила тебя бросить?

– Она сказала, – в синих глазах отразилась невыносимая боль, – что нашла лучший вариант… Оказалось, я был для неё не человеком, а набором определённых житейских удобств… Извини, я больше не могу.

Воцарилась тишина. Только – кап-кап – падал вода в железное корыто мойки.

– Где у тебя душ? – неожиданно громко спросила Анна.

– Что? Ты хочешь остаться?

– Ты против?

– Нет, но… почему?

– Ты же не бросил меня на остановке…

Ночь была так неправдоподобно тиха, что, когда Анна включила душ, шипение струй раскачало старые стены. И потому телефонный звонок прозвучал громовым раскатом. Марк не сразу нашел аппарат, примостившийся на тумбочке в коридоре. Прежний. С затертым прогнутым диском и тяжелой железной трубкой. Кто мог звонить в такое время? Кто вообще мог ему звонить? Георгий Аркадьевич? Придется рассказать об Анне… Почему-то он почувствовал неловкость.

– Марк… – Женский голос. С легким придыханием. Далекий, сквозь шум и помехи. Будто с того света… Из трубки вдруг потек жидкий лед, разливаясь от руки по всему телу.

– Кто это?! – Он не узнал собственный голос, сменившийся сдавленным скрипом.

– Не узнал? – переливистый смех. – Это я, Марианна. С возвращением.

– Прекратите! – его крик ударился о потолок, оттуда с противным «ш-ш-ш» посыпалась штукатурка. – Прекратите это!!!

Он рванулся прочь, как можно дальше из темноты угла, поближе к свету. Телефон, выдравшись из хлипкой стены, камнем свалился с тумбочки и остался лежать на боку, зловеще поблескивая циклопическим глазом мерцающего диска.

– Марк, что случилось?

Перед ним стояла Анна. С ее волос текла вода, растворяясь на мокрой футболке, сквозь которую проступали высокие холмики груди. Марк поспешно отвел взгляд, выдавив улыбку:

– Ничего.

– Ты кричал?

– Я? Ах, ну да. Я хотел сказать, что постучу тебе в семь. На работу.

– Ладно. А что с телефоном.

– С каким телефоном? Ах с этим… – Он повертел трубку, старательно изображая беспечность. Старик Станиславский запрыгал бы от восторга. – Сломался. Вот досада. Да и черт с ним. Мне некому звонить. Некому. – Повторил он с нажимом.

Мертвые не возвращаются. Дурацкий, бестактный, злой розыгрыш. Он должен быть сильным. Не должен поддаваться. Потому что не хочет обратно, за желтый забор, в комнату с пойманной в клетку луной.

Шурка. Неужели? Пухленькая девчонка с толстой косой. Обаятельная леди с обложки…

– Ты весь дрожишь, – сказала Анна. – Кто звонил?

– Номером ошиблись. Иди спать.

– Ладно. – Она пожала плечами и безошибочно прошла в ЕЕ комнату…

Там все было иначе. Другие обои. И мебель тоже. Галина поменяла. Но все равно это были те же стены и то самое окно, которое она захлопывала на ночь, и кровать стояла на прежнем месте…

– Почему ты выбрала эту комнату? То есть, я хотел сказать, располагайся. Вот свежее белье. – Привычным жестом он распахнул шкаф, вытащил простыню, наволочки, пододеяльник…

– Она здесь жила? – спросила Анна.

– Марианна? Да.

– Ее звали Марианна? Терпеть не могу этого имени.

– Почему? – удивился он, не ожидая подобной ребяческой реакции.

– Не знаю, – заявила она, попружинив на кровати, как делают дети, – не нравится – и все. Разве всегда можно объяснить?

– Ты права, девочка-цветок…

От ее мокрых волос пахло персиком. А от кожи – молоком. Ему захотелось вдохнуть ее, как ночную прохладу… Ногти впились в ладони.

– Спокойной ночи. Можешь запереться. Вот ключ.

– А топора у тебя, случайно, нет? Извини, – она покаянно опустила глаза, в которых прыгали чертики. – Нездоровый черный юмор. Стучи утром громче.

– Хорошо.

Марк услышал, как за его спиной дважды повернулся ключ в замке. И понял, что в эту ночь вряд ли сможет заснуть…

Год 1978. Конец мая.

Вечер был тих и душен. Марк возвращался с работы. Тетка Галина устроила его в небольшую придорожную забегаловку, где была поварихой. Конечно, не об этом он мечтал, урывками проводя вечера за стареньким пианино. Но надежды растворялись вместе с предрассветным туманом.

Визг тормозов, спровоцировавший заливистый хор дюжины местных собак, заставил его отскочить в кусачие заросли чертополоха. Буквально в трех шагах проделала замысловатый вираж серая «Волга». Передняя дверца с треском распахнулась, и на дорогу выпрыгнула девушка в красной маечке на тоненьких бретельках и юбочке настолько короткой, что казалось, будто нет ее вовсе.

– Сумку, козел! – выкрикнула девушка, развернувшись на высоких «шпильках».

Красная сумочка, описав в воздухе дугу, ударилась об асфальт, выбросив содержимое.

– Гад, мажор вонючий! – воскликнула девушка так звонко, что притихшие было псы разошлись по новой.

Из «Волги» вышел парень, чуть постарше Марка, прикинутый явно из «валютки»: кипельно-белые штаны в облипочку, широкий бежевый джемпер. «Завальные», мерцающие загогулиной типа фигурного конька, кроссовки. Сплюнув жвачку, он, не вынимая рук из карманов, медленно направился к девушке.

– Что ты сказала?

Та с вызовом вздернула остренький подбородок, тряхнув рассыпавшимися по обнаженным плечам белокурыми локонами.

– Что слышал, мудак.

– Ах, ты, б…, шалава деревенская, лимитчица сраная! – Вытащив руку из правого кармана, он с размаху ударил девушку по лицу. Та, потеряв равновесие, упала на грязную дорогу и тотчас, подтянув к животу умопомрачительно длинные ноги так, что стали видны маленькие черные трусики, выпалила:

– Пошел ты! Скотина!

Парень замахнулся было вновь, но передумал и, что-то процедив сквозь зубы, плюхнулся в машину. Развернувшись «Волга» умчалась в сторону Москвы.

Все произошло так быстро, что изумленный Марк не успел закрыть рта. И сейчас стоял, как истукан, не в силах пошевелиться. Никогда прежде он не видел близко таких красивых полуодетых девушек. Безразмерные тетки-поварихи на работе носили бесформенные платья, а, когда переодевались в замызганные халаты, то, отпуская сальные шуточки, беззастенчиво демонстрировали штопанные-перештопанные панталоны до колен, фасон которых острый на язык снабженец определил как «срази врага».

Сидя на корточках, девушка собирала сумочку и тихо ругалась. От нее пахло духами и спиртным.

– Вы не ушиблись? – спросил, приблизившись, Марк, сам поражаясь собственной смелости: для него легче было отработать три смены подряд, чем подойти к такой красавице.

Девушка удостоила его хмурым взглядом огромных, прозрачно-зеленых глаз, подведенных яркими «стрелками», даже не подумав одернуть юбку или поправить сползшую с плеча бретельку.

– Те че надо? Катись отсюда.

– Извините, – проговорил Марк, – я хотел заступиться, но не успел….

– Тоже мне, защитничек, – проворчала девушка, – тя самого соплей перешибешь. Дай сигаретку.

– У меня нет, – виновато пробормотал Марк, подавая поднятую расческу с железными зубьями.

– Тогда проваливай, – она встала, чуть покачнувшись, потерла красную от удара щеку и, буркнув: «Твою мать…», вытащила пачку «Явы».

– Эй, – окликнула она уже отошедшего на несколько шагов Марка, и тот в два прыжка очутился рядом. – Ты здешний? Дома спички есть?

Он обрадованно закивал.

– Можешь вынести?

– Хотите – зайдем вместе.

– А предки твои че скажут?

– Мои родители умерли, – сказал Марк, – сейчас я живу один.

– А-а, – кукольное личико девушки не выразило особого сочувствия. Впрочем, ему оно сейчас и не требовалось. Единственное, чего ему хотелось больше всего не свете в ту минуту – чтобы эта прекрасная незнакомка не растаяла в ночи.

– Мы могли бы поужинать вместе, – предложил он, снова подивившись на самого себя.

Ниточки-брови приподнялись, пухлые розовые губки скривились в недоброй усмешке.

– Я погляжу, ты – парень не промах. Лет-то тебе сколько?

– Восемнадцать, – смутился Марк.

– Да иди ты! Не больше шестнадцати.

– Я паспорт могу показать.

– На хрен мне твой паспорт, я не участковый. Думаешь, я – дешевка какая, что за жрачку «дает»? Пошел ты! Кретин малолетний.

– Вы меня не так поняли! – Марк почувствовал себя так, словно его обварили кипятком. – Я ничего такого…

– Ладно, – смягчилась прекрасная незнакомка, – не обижайся. Я просто на того урода зла. Думают, блин, в папины Волги расселись – и хозяева жизни. Все позволено. Так что у нас на ужин? – Она по-хозяйски взяла Марка под руку. – Я тебе нравлюсь?

– Вы – самая красивая девушка, какую я когда-либо видел, – признался он, почувствовав, что снова краснеет.

– Ну да? И как же тебя зовут? Случайно не Ромео?

– Марк.

– Надо же! – Она вдруг звонко расхохоталась. – Как забавно! Меня зовут Марианна. Правда, похоже? Ты веришь в совпадения?

– Не знаю, – прошептал он, с трепетом сжимая ее ладонь, на удивление крепкую и шершавую.

– А я верю в судьбу, черную кошку, число тринадцать, гадания на кофейной гуще. – Девушка загибала длинные пальцы, – Вещие сны, рассыпанную соль, разбитое зеркало и в совпадения имен. Марк – Марианна… Что, если это – судьба и я – женщина твоей жизни, а?

Она впервые одарила его чарующе-кокетливой улыбкой, и у Марка с размаху ухнуло сердце…

Кровать была жесткой. Сон не шел. Анна ворочалась с боку на бок.

«Чик-чик-чик» – кто-то поскреб по оконному стеклу. Девушка подскочила, натянув легкое одеяло до подбородка, шепотом спросила:

– Кто там?

Нет ответа. И вновь монотонное «чик-чик-чик»…

Поджавшись, Анна долго вглядывалась в черный треугольник несомкнутых штор.

Дерево.

Она с шумом облегченно выдохнула.

«Дурочка».

Откинулась назад на подушку.

Мысли кружились вперемешку. Юноша, совершивший ужасное преступление и спрятавшийся в спасительном безумии от самого себя. Мужчина, так и не сумевший себе этого простить. Девушка, жонглировавшая чувствами, как мячами, и заплатившая за это своей жизнью. Григорий… Нет, о нем она думать не станет. Больно. Уже не так, как раньше, но все еще. Вот здесь, под левой грудью. Она не станет больше плакать ни по его рукам, ни по губам, чувственным и лживым… Если бы она была хоть немного красива… Или дело не только в этом? Он назвал ее никчемной… Он был прав. Тысячу раз. Она всю жтзнь плыла по течению, даже не пытаясь грести…

– «Мам, я не хочу приглашать эту противную Верку…

– Во-первых, не Варка, а Вера, а во-вторых, и слышать не желаю подобные глупости. Вера – замечательная девочка, а ее папа…

– Я знаю, кто ее папа, но она мне не нравится. Врушка, хвастунья, к тому же ругается нехорошими словами…

– Хватит выдумывать. Сию же минуту сядь и напиши Вере приглашение.

– Но это мой день рождения!

– Мне кажется, я достаточно понятно говорю по-русски. Do you understand me, young lady? I don't want to repeat twice.

– Yes, mam. I see».[7]

Анна встрепенулась, не сразу сообразив, что именно вывело ее из тягостной дремоты. Звуки музыки… Плавные, печальные, они витали в душном сумраке, заставляя сердце сжиматься в такт. Галлюцинации? Не похоже…

Девушка медленно поднялась, надела высохшую одежду и, словно во власти неведомых чар, побрела на зов колдовской мелодии. Небо за пыльным окном начинало сереть.

Человек сидевший за пианино, казался совсем иным, незнакомым. Плечи развернуты свободно, даже резко, подбородок вздернут, тонкие пальцы исполняли красивый замысловатый танец на черно-белой узкой и длинной сцене… Анна поймала себя на том, что почти любуется этим музыкантом и ей будет жаль, когда мягкий свет синих глаз потухнет и на лицо вернется выражение отчаяния и скорби.

Предательски скрипнула старая дверь. Мелодия оборвалась. Марк обернулся, улыбнулся светло, радостно, точно еще пребывал в одному ему ведомой чудесной дали.

– Я разбудил тебя? Прости.

– Я не спала. Что это была за музыка? Я никогда не слышала ничего подобного.

– Я тоже, – в его улыбке появилась тень смущения.

– Ты сам сочинил?

– Наверно, – он пожал плечами. – Я не думаю об этом. Просто сажусь и играю. Мелодия рассвета.

– И давно ты так можешь?

– Сколько себя помню. Музыка приходит и уходит, как солнце, как ветер. Но после остается ощущение счастья и покоя. Жаль, не надолго…

– Ты не пробовал записывать?

– Я и нот-то не знаю. Да и зачем? Разве можно записать ночь, дыхание, свободу… – Пальцы вновь пробежали по клавишам, обрадованно отозвавшимся на эту небрежную ласку.

– Может ты и прав, – вздохнула Анна, – я однажды пыталась начеркать свои мысли, но их было совсем немного, да и до умных – далеко. Единственное, что запомнилось:

Между небом и землей,

Между телом и душой,

Между клеткой и свободой

Я искала берег свой…

– Будто обо мне, – «между клеткой и свободой…» – задумчиво повторил Марк.

– Обо мне.

– Почему ты ушла из дома?

– Дом… – Анна села на широкий деревянный подоконник, подтянув колени к подбородку, вглядывалась в светлейшую тишь. – У меня никогда его не было.

– Но у тебя же есть родители…

– У всех есть родители или были когда-то… Дом – это не четыре стены с потолком, а место, где тебя ждут, где тебе рады… Мои папочка и мамочка придерживаются девиза: «Лучшие дети – те, что не мешают». Так что я идеальная дочь. Не подумай: они не какие-нибудь алкоголики. Папа работает. Так много, что я забыла, когда видела его в последний раз. А мама очень старалась: дала мне хорошее образование, даже попыталась выдать замуж… Иногда мне кажется, что дочерей рожают только для того, чтобы как можно скорее выдать замуж…

– Я думаю, тебе рановато, – неуверенно произнес Марк.

– Теперь я тоже так считаю… – в уголках губ притаились задумчиво-печальные складочки. – Может, я еще не разобралась, чего хочу, но вот чего не хочу – точно знаю. Жить, как они.

– Неужели все было так плохо?

– В общем-то нет, если не считать, что они совсем не любили друг друга. Может быть, когда-то вначале… Они старательно поддерживали иллюзию счастливого брака. Но однажды, мне было восемь, я проснулась ночью и не сразу поняла, отчего. Пока не услышала голоса. Я поднялась и пошла на шум… Тогда я впервые стала свидетелем их ссоры. Боже мой! Что только не говорили друг другу эти милые интеллигентные люди с высшим образованием… Это был мой первый развенчанный миф. Самое смешное, что десять лет спустя, пару месяцев назад, я вновь совершенно случайно оказалась ненужным зрителем, только другой пьесы, с иными актерами и ролями… – Анна коснулась лбом прохладного стекла. Ее голос дрогнул. – Но эту печальную историю я расскажу как-нибудь в другой раз…

Душный воздух всколыхнула щемяще-нежная мелодия.

– Я почти не помню своих родителей, – проговорил Марк. – В основном знаю о них со слов Галины. Отец был третьесортным пианистом-неудачником. Мечтал о славе и большой сцене, а всю жизнь играл по дешевым кабакам. Однажды возвращался домой, как всегда, пьяный, упал лицом в лужу и захлебнулся. Обнаружили это, когда он пролежал часов десять… Я часто представлял себе это: лежит на улице покойник, и никому нет никакого дела. Все спешат в свои дома, по своим делам… Обходят, перешагивают и идут себе дальше… А потом уехала мама. С мужчиной. В Узбекистан. Я помню то утро. Мне было шесть. Мама разбудила меня, поцеловала и сказала, чтобы я шел к Галине – та жила через два дома, – а она поедет зарабатывать деньги, скоро вернется и привезёт мне новые ботинки, куртку и велосипед… От нее пахло молоком… Я попросил ее, чтобы взяла меня с собой. Но она покачала головой и сказала, что не может. Я сказал, что не хочу велосипед, а хочу, чтобы она осталась… Мама заплакала, повернулась и быстро побежала. Я стоял у окна и смотрел, как она бежит по дорожке, распахивает калитку и забывает закрыть… Я ещё долго стоял. Всё ждал, что она передумает и вернётся. А потом пошёл и закрыл калитку. Больше я никогда маму не видел. Потом Галина рассказала, что мама устроилась работать на хлопкоперерабатывающий комбинат, а сожитель уговорил ее что-то вынести… Маму задержали, судили и дали шесть лет. У нее была астма…

– Она умерла?

– Да. Но я об этом не знал. И ждал. Каждый день. У этого забора.

– Я тебя понимаю, – промолвила Анна. – Правда. Тяжело осознавать, что по-настоящему ты никому не нужен… Странно: мы совсем не знаем друг друга, а говорим о таких личных вещах…

– Синдром дальней дороги, – улыбнулся Марк. – Когда в поезде, в купе, встречаются абсолютно разные, чужие, непохожие люди, и в тот момент их объединяет одно – путь. И вдруг именно это становится основным… Попутчики поверяют друг другу все самое сокровенное, зная, что завтра распрощаются навсегда… Знаешь, о чем я всю жизнь мечтал? Бросить все, сорваться и улететь, куда глаза глядят… Увидеть весь этот огромный, пугающе-прекрасный мир… Но всякий раз натыкался на грязный забор.

– Мир, действительно, прекрасен, – задумчиво проговорила Анна. – Особенно океан. Колыбель жизни, симфония свободы. Когда стоишь перед ним и смотришь только вперед, вдаль, то настает момент – и забываешь, что под тобой твердь, а за спиной – миллионы цивилизованных граждан с их городами, небоскребами, автомобилями, самолетами и глупой никчемной бравадой, за которой скрывается страх перед неизбежным концом. И сознаешь, что ты – всего лишь песчинка, крохотный осколок вечности, и твой век ужасно мал, и нужно торопиться жить, радоваться, любить, потому что завтра здесь, на том же месте, будет стоять совсем другой человек, а тебя уже, быть может, поглотит пучина времени…

– Ты видела океан? – спросил Марк, широко распахнув глаза.

Анна осеклась, точно спохватившись, сомкнула губы:

– Нет. Просто фантазия…

– У тебя все впереди, – сказал Марк, вздохнув, – ты скоро улетишь, девочка-цветок, и тебя растворит эта безумная жизнь. Но сейчас ты здесь, и это здорово…

В соседней комнате, завершая симфонию рассвета, пронзительно заверещал будильник.

Глава 3

Приглашение на свадьбу единственной дочери одного из российских газовых магнатов Бориса Гейдмана с каким-то австралийским бизнесменом Александра Дмитриевна получила давно. И даже приготовила подарок: эксклюзивное, выполненное лично по ее заказу Домом Микимото колье из черных бриллиантов, по стоимости потянувшее на месячную сумму прибыли, получаемой «мистером Газ» от любимой трубы. Положение обязывает. Пусть знают: Литы не какие-нибудь жлобы. Но самое смешное, что за всеми неприятностями Александра напрочь забыла о предстоящем торжестве. Хорошо, Гейдманша-мать позвонила сама накануне, сладеньким голоском осведомилась, прибудет ли королевско-металлургическая чета. И Марианна? Как, приболела? Ах, какая жалость… Выслушав заверения в совершеннейшем почтении, охи, вздохи, пожелания скорейшего выздоровления принцессе и расплывшись в ответных любезностях, Александра повесила трубку. Принялась массировать виски: мигрень напоминала о себе. Проклятие. Александра закурила, позвонила девочке-горничной, потребовала кофе.

Надо, наконец, забрать новое платье. Забронировать VIP до Иерусалима – торжество намечалось на исторической родине, заказать автомобиль от аэропорта, люкс в «Хилтоне». Сколько дел… И помощи ждать не от кого. Вырастила дочку. Бестолковая, упрямая, неблагодарная девчонка…

Александра уже предприняла безуспешную попытку отловить блудную дочь. Вежливо, но непреклонно та заявила, что на свадьбу не поедет, мол, слишком жарко сейчас в Израиле… Разозлившись, Александра сорвалась, назвала Марианну чертовой дурой. В восемнадцать пора соображать, что людям их круга необходимо соблюдать определенные правила игры, нравится или нет. Положение обязывает. Именно на подобных светских раутах завязываются нужные знакомства и деловые связи, открываются новые перспективы. В том числе, и для заключения удачного брака. Ну, разладилось у них с Дёминым, сыном стального магната, – не конец света. Хотя дочь, как всегда, сглупила: мимолетная мужская интрижка не повод к разрыву… Марианна психанула и, заявив, что не желает это обсуждать, отключилась.

Идиотка! И в кого только она пошла?! У всех дети как дети. Вон, Верка Гейдман – кикимора, а свое дело знает. Жених, говорят, пол-Австралии держит… А Марианна… Чего она хочет? Необыкновенной любви? Видно, много сказок в детстве перечитала… Сестра была тысячу раз права: вред один от этих чертовых книжек…

Горничная принесла кофе. Александра выругала ее, сказав, что просила капуччино. Отправила обратно на кухню.

«…Я хочу понять, чего стою сама по себе, без папиных миллионов…» – Это что, объяснение? Это – блажь. Пусть только попробует притащить какого-нибудь сопливого голодранца…». Резкий мигреневый удар в правый висок. Страдальчески сморщившись, Александра добрела до кровати, упала в подушки. Позвонить дочери еще раз? Или Роману, напомнить? Нет, он не забудет. Эта дурацкая свадьба – тоже своего рода бизнес, а значит, супруги Лит вновь, встретившись после многомесячной разлуки, сыграют в счастливую семью. Но без Марианны…

Да еще эта сволочь на свободе! Пока… Проклятие».

Нежная, матовой белизны рука в ярости скомкала серый шелк.

На столике красного дерева стыл капуччино. Александра позвонила горничной и приказала принести таблетку саридона.

Возвышаясь над театром Елисейских полей, плыл, озаряемый яркими парижскими огнями, ресторан «Белый Дом». Не из модных, но респектабельный, с добротной французской кухней и безупречным обслуживанием, без свирепых папарацци.

В сером, по заказу чуть-чуть укороченном костюмчике а-ля Онассис, ручной работы галстучке и безукоризненной белой рубашечке, благоухающий «Кензо», Артем Марцевич смотрелся вполне «комильфо». Сидя за столиком у окна, он прихлебывал «Хеннесси VSOP», то проскребывая пальчиком впадинку под мясистым носом, то приглаживая надлобные прогалины. Его маленькие черные глазки, как пара маятников, сновали туда-сюда, созерцая то панораму Сены, то вход в уютный зал.

Роман, обычно по-немецки пунктуальный, опоздал на пятнадцать минут. Эта небольшая вольность должна была пояснить испросившему десяткаенции Марцевичу, «кто есть ху».

– Роман! – личико нувориша расцвело, как майская роза, темно-коричневые глазки приостановили свой бег. Он поспешно сунул теплую розовую ручонку, слегка влажноватую. – Как я рад тебя видеть!

– Артем… – полуутвердительно-полувопросительно произнес Роман, едва удержавшись от возгласа: «Браво!» Несомненно, в Марцевиче погиб гениальный актер. Впрочем, почему «погиб»? чему более, чем лицедейским способностям, Артем был обязан своей головокружительной карьере? Как там у классика: «Там моську вовремя погладит, тут в пору карточку вотрет»?[8]

Они присели за столик, только Марцевич на пару секунд позже Романа. Официант склонился с надлежащим подобострастием, точно догадался, что эти скромные русские господа могут запросто скупить половину Парижа, вместе с Эйфелевой башней, просто это им ни к чему.

– В Москве сейчас такая жара… Да-да, – утвердительно закивал Артем, точно с ним кто-нибудь спорил, и, вытащив батистовый платочек, поспешно потер испещренный морщинками лоб и шею, перехваченную тугим воротником, отдуваясь, будто находился в эпицентре пекла.

– На юге России, надо полагать, еще жарче? – едко осведомился Роман.

– Ты о чем? – невинности глаз Марцевича могла бы позавидовать монашка перед исповедью.

– Так, к слову пришлось, – невозмутимо пожал плечами Роман.

– А ты, я погляжу, и вовсе Россию забыл?

– Что мне там делать? – презрительно усмехнулся Роман. – Торфяники нюхать?

– Не любишь Россию?

– Не люблю. – Подтвердил Роман.

– Стало быть, грядущие выборы тебя не волнуют? – Марцевич тихо рассмеялся, буравя собеседника пристальным взглядом.

– Абсолютно. – Улыбнулся Роман, но и его глаза остались холодны и непроницаемы, как таежная ночь.

– А ты не боишься: переменится власть – и фьють, – развел ладошками Марцевич, – национализация металлургической отрасли… И конец твоему бизнесу.

– Нет, не боюсь, потому что, в отличие от многих ваших коммерсантов, я давно понял: бизнес – не ложка, а земля – не бездонная бочка. Вычерпывание не может продолжаться бесконечно. Я поставил на производство. Не российское, правда, я – не патриот. Я – человек мира, мне хорошо там, где мои деньги работают без криминала и моя голова занята финансами, а не дворовыми интрижками. И я выиграл.

– Да-да… – Марцевич слегка помрачнел. – «ЛИТ» набирает обороты…

– Конечно, я не Билл Гейтс, – скромно потупился Роман, пряча усмешку в рюмке «Мартеля», но свой кусок хлеба с маслом имею. Да и ты сам, наверняка, знаешь, Дух всеведущ…

– Как тебе удалось растрясти янки на разрешение для основания целого концерна? – Здесь Марцевич не лукавил, заметно задетый за живое. Двери Эмпайр Стейт, распахнутые для Романа, упорно не желали открываться перед породистым носом Артема.

– Коммерческая тайна. Короче, – Роман поглядел на часы. «Роллекс». Не суперпоследний, но проверенный и надежный. Что может быть лучше для делового человека? – Что тебе нужно, Артем? Ты же достал меня не для обсуждения московской жары?

– Я устал, – с тоской во взоре произнес Марцевич. – Буду с тобой откровенен, к чему раздувать щеки? Это я делаю там… Ты не любишь Россию, я тоже. Скажу больше: я ненавижу проклятую страну, где мною пугают детей. Таким, как ты, она дала все. Я же положил жизнь на то, чтобы выбиться из самых низов. И все равно я всюду чужой: там, здесь, кругом…

– Прими ислам, – задымив сигарой, усмехнулся Роман. – Ты очень органично смотришься в компании Басаева и Удугова. Глядишь, скоро сам Усама пригласит на ланч…

– Наглый поклеп! – взвизгнул Марцевич.

Сидевшие за соседними столиками обернулись. Спохватившись, Артем полез за сигаретой, но уронил опустевшую рюмку. Подоспевший официант подмел хрустальные осколки.

– По-моему, тебе пора заказать кофе, – с плохо скрытой издевкой заметил Роман, попыхивая кубинской сигарой.

В глазках Марцевича полыхнули злобные огоньки, но он поспешно вернул на лицо маску покаяния.

– Я устал, Роман, – повторил он, отхлебывая кофе. – Российская империя трещит по всем швам. От будущего не приходится ждать ничего хорошего. Я, конечно, сделаю все, чтобы удержаться, но силы уже не те. Годы берут свое, здоровье стало пошаливать. Короче, пора подумать о старости. Спокойной, тихой гавани. Подальше от чертовой России… Не завтра, не через месяц, но, быть может через год… Артем Марцевич оставит этот безумный мир. А в далекой теплой Австралии, в милом местечке с заковыристым названием типа Уорнамбул, например, в красивой просторной вилле скромный коммерсант будет сидеть на террасе, пить кофе с коньяком, любуясь океаном. Ты должен помочь мне, Роман.

– С какой стати? – возмущенно фыркнул Литичевский.

– Я предлагаю тебе часть своего нефтяного бизнеса. Это громадные деньги.

– Спасибо, но меня это не интересует.

– Чистый миллион в месяц! Ты сумеешь договориться даже с коммунистами, если они придут. Ведь ты был одним из них. Подумай, это отличная сделка. Ты только купишь для меня недвижимость, откроешь пару оффшорных компаний. Тебя никто не станет проверять, ведь ты – мистер безупречность!

– Верно. И потому мой ответ – нет. Невозможно вытащить кого-то из дерьма, не замаравшись. А ты по уши в дерьме, Артем. От тебя воняет даже через твой дорогой парфюм. Я не желаю иметь с тобой никаких дел и прошу впредь меня не беспокоить.

Марцевич стиснул зубы так, что побелели скулы. Острые глазки впились в собеседника, словно пара хищных пираний.

– Подожди, Роми, – проговорил он вкрадчиво, удержав Литичевского за рукав в момент, когда Роман собрался подать официанту знак, чтобы тот принес счет. – Ты напрасно торопишься. Никто не безупречен в этом мире. И на солнце есть пятна. Их не видно невооруженным глазом, но ведь можно достать телескоп…

Роман прищурился, и смуглое лицо его стало похоже на японскую маску.

– Ты собираешься собрать на меня компромат? Интересно… Что ж, дерзай. Ты ведь, купил сыскное бюро. Овчарку подарить? Будет, кого погладить за ушами на берегу океана.

– Я бы предпочел какую-нибудь молоденькую подружку твоего прелестного дизайнера.

– Ты про Фей? – Роман затянулся и выпустил порцию крепкого дыма в лицо собеседнику. – Да, я иногда сплю с ней. Ну и что? После истории с Биллом и Моникой ты не удивишь этим никого, даже мою жену. Но ведь потом настанет моя очередь. И уж поверь: я не пощажу. Никому не пожелаю иметь врагом Романа Литичевского, даже тебе.

– Но ведь ты не ведешь грязную игру… – В голосе Марцевича прозвучала издевка.

– Нет правил без исключений, – холодно улыбнулся Роман.

Он поднялся и, оставив на столике несколько стофранковых купюр, быстро пересек зал и вышел под моросящий теплый парижский дождь.

Маленький бизнесмен, оставшийся в одиночестве, насупил мохнатые брови, и личико его сморщилось в печеное яблоко.

– Ты еще пожалеешь, мать твою, – прошипел он, глядя, как уверенно и величественно выплывает со стоянки «Бентли» с непроницаемым, как монолитная стена, водителем «мистера Лит». – Хорошо смеется тот, кто смеется последним, Великий Роми. Ты еще будешь умолять меня о пощаде, коммунистический ублюдок, крыса атлантическая…

В неярком зальчике «Столешников» играла легкая музыка. Входя под его аркообразные своды, Георгий Аркадьевич с усмешкой подумал о причудах судьбы, подбросившей ему на старости лет бизнес-ланч с бывшей супругой. А в том, что речь пойдет сугубо о деле, даже если оно замаскировано под ресторанный интим, Георгий Аркадьевич ни сколь не сомневался. Уж коль скоро Нина решила, забыв про гордость, позвонить экс-мужу и назначить встречу, то, конечно, не ради его близоруких глаз. Он все это понимал, но, проходя мимо большого зеркала, зачем-то тщательно пригладил поредевшие волосы. А утром, сам на себя бранясь, до блеска надраил стоптанные ботинки и выгладил брюки, чего не делал едва ли не со времен развода.

Он пришел за десять минут. Нина явилась ровно, еще раз подчеркнув своей нестерпимой пунктуальностью деловой характер застолья. И все же, как ни старался он быть вежливо-равнодушным, что-то екнуло внутри, когда она появилась на пороге зала.

Годы не имели власти над Ниной, лишь придавали особый зрелый шарм. Неброский дорогой костюм, аккуратная стрижка, безупречный макияж. Твердая походка волевой, бесконечно уверенной в себе деловой женщины. Жесты по-мужски резковаты, отрывисты.

– Здравствуй, Георгий. – Низкий хрипловатый голос невольно будил нестройные воспоминания. Взгляд равнодушно-холоден. Как всегда…

– Добрый день, Нина.

Она заказала, как обычно, салат и бутылку бордо. Он – мясо в горшочке. Минуту помолчали.

– Как твои дела? – нарушила паузу Нина.

– Нормально, – пожал плечами Георгий, иронично улыбнувшись. Уж кто-кто, а она-то, наверняка, прекрасно осведомлена о делах «бывшего». Иначе к чему весь этот маскарад? – А у тебя?

– Тоже неплохо. – Он повертел бокал, пожалев, что бросил курить.

Нина достала «Парламент» и изящную серебристую зажигалку.

– Замужем? – Спросил Георгий и тотчас выругал себя: «Какое мне дело?».

– Зачем? – Усмехнулась Нина. – Я ценю свою свободу.

«Больше тебе нечего ценить», – чуть не выпалил он, но вовремя прикусил язык: опять же, не его это дело. Подумает еще, что она его по-прежнему волнует…

– Слышала, тебя приглашают в Берлин?

– И не только туда. Весь мир заинтересовался нашими исследованиями. Кроме самой России. У нас никому не нужны лекарства. Вот если бы я научился превращать здоровых людей в бессловесных зомби, тогда – другое дело…

– Но есть данные, что в больших дозах твой препарат может вести себя как сильнейший галлюциноген… – осторожно заметила Нина.

– Ну, знаешь! – возмутился Георгий. – В лошадиных дозах и кофе небезопасен. Конечно, лечение должно проходить под строжайшим врачебным контролем. Надеюсь, ты не желаешь меня обвинить в попытке синтеза производства и распространения нового наркотика?!

– Нет, – улыбнулась Нина, – хотя на этом можно заработать гораздо больше, нежели на твоих психозах…

– Что ты мелешь?! – подскочил Георгий, едва не опрокинув бокал. Тебя ничего не интересует, кроме денег?!

– Кое-что. А ты по-прежнему спасаешь мир? – страдальчески поморщилась экс-супруга. – Иногда мне кажется, что в твоих очках розовые стекла. Но, – спохватилась она, – не будем спорить, я пошутила. Нам друг друга уже не переделать. Скажу лучше: ты едешь за границу?

– Нет, – отрезал Георгий.

– Я так и думала. На кого же ты оставишь свою любимую клинику…

– Ты для этого меня сюда вызвала? Чтобы поиронизировать? Соскучилась?

– А ты бы хотел, чтобы я соскучилась?

– Довольно. Я ухожу, – Георгий сделал попытку подняться, но Нина вновь пригвоздила его взглядом и повелительным:

– Подожди. Ты нашел инвесторов на продолжение исследований?

– Что? – не поверил ушам Георгий.

– Спонсоров, источник финансирования… Назови, как хочешь. Деньги, которые ты так презираешь, – ты их нашел?

– В России – нет. – Мрачно сказал Георгий Аркадьевич. – А если согласиться на условия западных институтов, то все права перейдут к ним и стоимость лекарства для нас возрастет в десятки раз, сделав его практически недоступным.

На красивом ухоженном лице Нины Максимовны вновь появилась было насмешливая гримаса, но тотчас спряталась в бокале с вином.

– У меня есть предложение, – объявила Нина. – Ты записываешь меня в соавторы, а я регистрирую патент, налаживаю производство, привожу спонсоров.

– Ты хочешь сказать… – озадаченно пробормотал Георгий.

– …Ты получишь деньги на исследования и сможешь на свою долю прибыли от продаж закупать препарат и развозить по психушкам, раз тебе настолько по душе роль Дедушки Мороза, – Нина лучезарно улыбнулась. – Обещаю не мешать.

– По-твоему все так просто?

– Проще пареной репы, милый, – подтвердила Нина, поболтав в воздухе бокалом. – Но и ты, разумеется, не станешь мешать мне. Как соавтору проекта.

– Зачем тебе это нужно? Это не Виагра, а психотропный препарат.

– Я в курсе. Вообще-то я – доктор наук, забыл? А ты всего лишь кандидат. Скажу честно: меня по-прежнему волнуют деньги. В наш сумасшедший век депрессия – модная болезнь. Но это тот самый случай, когда мы можем помочь друг другу. Так по рукам?

Георгий Аркадьевич снял очки, медленно их протер, водрузил на прежнее место.

– Меня всегда мучил один вопрос, – тихо выговорил он, – зачем ты пошла в медицину? Ты же совершенно не любишь людей, ни больных, ни здоровых. Ты могла бы запросто стать финансистом или политиком. Почему ты выбрала это профессию?

Нина подалась вперед, положив на столик шикарный бюст, великолепия которого не скрывали даже широкие лацканы строго пиджака.

– Хочешь честно? Мне было интересно проверить, существует ли на самом деле душа.

– Ну и как?

Нина затянулась последний раз и, загасив сигарету, убежденно сказала:

– Ее нет. Ничего нет. Ни Бога, ни дьявола. А есть только оправдание собственных слабостей. Сильным людям это ни к чему. Я сама себе Господь Бог. И, поскольку жизнь коротка, намерена прожить ее в свое удовольствие.

– Но если твоя теория верна, – промолвил Георгий Аркадьевич, – то на всех нас лежит двойная ответственность за содеянное…

– Ладно, – поморщилась Нина. – Довольно философии. Ты принимаешь мое предложение?

– Я должен обдумать, – сказал Георгий, интенсивно перемешивая остывшее мясо в глиняном горшочке.

– Что ж… – Не выразив ни раздражения, ни сожаления, Нина достала из сумочки пудреницу, промокнула губы, придирчиво оглядела себя в зеркальце, небрежным жестом выложила на стол визитку. – Надумаешь – позвони на сотовый. До свидания, Георгий. – Она сдержано улыбнулась, но по затаенному блеску ее глаз он понял, что экс-супруга нисколько не сомневается в успехе.

Георгий Аркадьевич проводил ее долгим рассеянным взглядом. За столиком еще витал тяжелый аромат ее духов. Он вылил в бокал остатки Бордо.

– За тебя, Нина, – произнес он в горьковатый полумрак, – за твой предпринимательский талант, неуемную жажду наживы, неувядающую красоту и абсолютную бесчувственность. Может, ты и есть образец нового, более совершенного человека?

– Официантка!

«Да пошли вы все…»

– Иду!

– Твой любимый клиент, – съязвила Тамара.

– Анютка! Ку-ку!

Девушка страдальчески сморщилась, подобралась, бессонной слабости, как ни бывало. Противный, хриплый, с хамски-скабрезными интонациями голос принадлежал здоровому и волосатому, как мамонт, дальнобойщику, у которого руки вечно повсюду лезли. Однако заказывал он помногу, брал «на вынос» и потому пользовался бесконечным расположением Галины.

– Нюська! – блажил на всю округу Мамонт, – ты где? Может, покатаемся? Я покажу тебе много интересных мест!

– Кто это? – нахмурился Марк.

– Постоянная скотина, которая, как известно, всегда права, – тяжело вздохнув, прикидывая, на сколько подобных выпалов ее хватит, Анна, надев на личико маску ледяной невозмутимости, отправилась в зал.

– А вот и мой десерт! – проревел Мамонт. – Анютка, солнышко, иди, порадуй папочку!

Мамонт осклабился в довольной улыбке, а затем, с проворством, которого было трудно ожидать от его жирной туши, обхватил девушку за талию и припечатал на свои обтянутые промасленными джинсами ляжки.

– Пусти! – крикнула Анна, мгновенно утратив выдержку, когда потные пальцы-сардельки скользнули под футболку, пробираясь к тонкому шелку бюстгальтера. – Отстань, козел, урод вонючий! Убери поганые грабли!

Но это был поединок мухи со слоном, и отчаянное сопротивление лишь раззадоривало шоферюгу. За соседними столиками хранили безмолвие, зная, что с Мамонтом лучше не связываться, себе дороже станет. Запросто потом подкараулит, пропорет баллоны или просто отметелит. Такая сволочь…

– Эй ты, а ну отпусти девочку.

Пальцы-сардельки от неожиданности разжались. Воспользовавшись моментом, Анна вырвалась из стальных объятий, отскочила в сторону, чуть не плача от унижения и бессильного гнева. Но в следующую минуту она застыла в изумлении. Перед опешившим дальнобойщиком стоял Марк, ничем не напоминавший сейчас вчерашнего человека – потерянного и жалкого. Потемневшие глаза холодны и безжалостны, как кризисный февраль.

– Немедленно извинитесь перед официанткой, или больше Вас здесь не станут обслуживать.

– А ты еще кто? – вырастая из-за стола угрожающе прогремел водила, – ее дружок? Не слишком много на себя берешь, чмо?

– Марк, не надо, – шепнула Анна, дернув его за рукав.

– Аня, выйди, пожалуйста, – сказал Марк, и его отрывистый тон прозвучал как приказ. – А вы – немедленно покиньте бистро, или я вызову милицию.

– Ах ты, педик сраный! Да я тебя по стенке размажу! – заорал Мамонт. – А ну, выйдем, если ты мужик, а не задница.

В зал быстро стягивался невесть откуда взявшийся разнорабочий люд, обрадованный неожиданным представлением. В дороге обычно такая скука!

– Сам ты задница, – сквозь зубы произнес Марк, срывая синий рабочий фартук. – Пошли.

Бистро мгновенно опустело, точно прозвучало сообщение о воздушном налете. Позабыв о хлебе, публика возжаждала зрелищ.

– Ну, ты, козел… – надвигаясь на соперника, прохрипел Мамонт, бешено вращая налитыми кровью глазами, готовыми вот-вот вырваться из орбит, – Щас я из тебя фарш сделаю… – Громадный лапищей он сгреб Марка за ворот рубашки.

Но Марк не испугался. Ему было чего бояться помимо этого голодного озлобленного хама, чья перекошенная физиономия напоминала двадцатилетней давности карикатуру на заокеанского дядюшку Сэма. Это и впрямь было смешно, поэтому Марк фыркнул прямо в лицо противнику.

За свою тридцатилетнюю жизнь Мамонт схлестывался в драках много и часто. Обычно бил он, иногда – его. Он привык, и был готов сейчас к чему угодно, даже к складному лезвию, которое запросто мог выхватить из кармана этот хлюпик – такая нынче жизнь, все вооружаются, как могут… К чему угодно, только не к этой нахально-презрительной усмешке. И поэтому атрофировавшиеся его мозги заработали с рекордной скоростью.

«Этот парень так ведет себя неспроста. У Гальки хорошая ментовская „крыша“. Это все известно. Может лучше не связываться? Ну их на хер! Хлеб дальнобойщика нелегок, в пути всякое случается… Подожгут фуру или просто долбанут по черепу… И кранты…»

– Убери руки, – тем временем произнес Марк, а то пожалеешь.

Как ни странно, но и в полусдавленном состоянии слова выговорились на удивление просто.

По кольцу зевак пробежал недовольный ропот. Мол, это все? Так нечестно…

– Эй, Мамонт, врежь ему! Выкрикнул кто-то.

– Мочи его парень!

– Дай ему!

«Зрелищ! Зрелищ! Зрелищ!» Им было наплевать, кто, кого и за что. Толпа жаждала бесплатной развлекухи, о которой можно потом будет долго со вкусом вспоминать, смакуя детали: «А помнишь…».

Мамонт встрепенулся. Кулаки сжались по новой. Меньше всего ему хотелось прослыть слабаком. И потому, отбросив все сомнения, он двинул противнику в челюсть. Пролетев несколько шагов, Марк врезался в стеллажи пластиковых ящиков с пустыми бутылками, и все они вместе грохнулись оземь.

– Ах ты… клубящееся бордовое облако на мгновение застелило сознание. Рука Марка, помимо воли, сжала подкатившийся остроконечный осколок горлышка «розочку»…

Солнечный зной, гул двигателей, жужжание мух, испуганный шепот толпы, остановившиеся глаза соперника все смешалось в яростную симфонию. Но отчетливее всего прозвучал тоненький срывающийся голосок Анны:

– Марк, не надо!

«Не надо…»

Пальцы разжались, выпустив смертоносную стекляшку. Пот заливал глаза.

– Убирайтесь! – крикнула Анна. – Или я вызову милицию!

Толпа и впрямь быстро рассосалась. Кто вернулся в бистро доедать остывший обед, кто – отправился в дальний путь. Мрачный Мамонт сплюнул на горячий асфальт, залез в свою фуру и дал газу. Больше «У Галины» он не появлялся.

– Марк… – Анна присела рядом. На персиковых губах играла виноватая улыбка. Она вытащила вчетверо сложенный беленький платочек с кружевными краями. – У тебя кровь…

– Ничего, – пробормотал Марк, лишь теперь ощутив солоноватый привкус во рту. Прикосновение прохладных тонких пальчиков оказало странно-умиротворяющее воздействие. Ему хотелось поймать ее маленькую ладошку, прислонить к горячему лбу…

– Из-за меня еще никто не дрался…

– Здесь я никому не позволю тебя обидеть.

– Даже если придется сразиться со всем миром? – улыбнулась девушка.

– Даже…

Длинные мохнатые ресницы прикрыли миндалевые глаза, упав на тонкие скулы.

– Не стоит, – тихо шевельнулись спелые губы.

Раздался стон тормозов, и округа моментально наполнилась громогласными возгласами Галины. Анна, как мышка, юркнула в служебный ход. Марк решительно поднялся, вышел на солнце, сощурившись на его пахнувшие персиком и отливающие миндалем лучи.

В Израиле стояла влажная духота, еще более невыносимая, чем в Москве. Глядя из окна белого лимузина на сухой каменистый пейзаж, Александра с раздражением думала, что только этим деревенским выскочкам Гейдманам могла прийти в головы идиотская мысль устроить свадьбу в это время в этой стране. Не могли подождать до октября, раз уж им так приспичил Иерусалим… Или боялись, что жених найдет другую невесту? Вновь заныл левый висок.

«Неужели, – с тоской подумала Александра, – эти частые мигрени – симптом неотвратимо приближающейся старости, которую невозможно отсрочить за весь мировой золотовалютный запас?»

На самом деле выглядела она превосходно. Строгое черное платье выгодно оттеняло матовую бледность кожи, угольные бриллианты – платину волос. Да и ее фигуре, доведенной почти до совершенства диетами, тренажерами и массажами – тонкая талия, высокая грудь, чуть широковатые в кости бедра – могла бы позавидовать любая девчонка. Поглядев в зеркало и найдя подтверждение в немом восхищенном взгляде чернявого шофера, Александра вздохнула.

«Ни за что не дашь сороковника. Не больше тридцати пяти…» Непонятно, почему она сама чувствует себя древней старухой?

В то время, как белый лимузин Александры причалил к входу, с противоположной стороны вырулил пиратски-черный S-класовый «Мерседес» с Романом на борту. Супруги Литичевские проделали долгий путь, чтобы встретиться на Земле обетованной.

Александра придирчиво разглядывала супруга. «Ни грамма лишнего веса, ни кругов под глазами… Точно все эти перелеты ему лишь на пользу. И, наверняка, никаких мигреней… А ведь я моложе на добрый десяток лет…»

– Дорогой! Как я рада!

– Дорогая! Чудесно выглядишь. Как всегда.

Заученным жестом она подставила губы, он так же механически чмокнул, не ощутив ни вкуса, ни тепла. Со стороны все смотрелось чрезвычайно трогательно. Репортеры прослезились от умиления.

– Где Марианна? – одними губами, почти беззвучно спросил Роман.

– Тот же вопрос я могу задать тебе. – Губы Александры разъехались в ослепительную улыбку. В глазах зарябило от фотовспышек.

– Ты же мать, – прошипел Роман.

– А ты – отец.

– Where is princess Maryann? – выкрикнул кто-то из репортеров.

– Unfortunately, she's a bit sick,[9] – дружно ответили супруги Лит.

Невеста утопала в белоснежном шелковом великолепии с пятиметровым шлейфом.

«Длинноносая уродина. Вся в мамашу. Еще фату напялила курам на смех. Тоже мне – девочка-целочка…»

– Верочка, дорогая! – Александра прямо-таки светилась восторгом. – Красавица! Какое платье! Господин Розенфельд, у вас отменный вкус. – Это относилось уже к счастливому новобрачному, довольно привлекательному мужчине лет тридцати с хвостиком. – Вы похищаете одну из самых прекрасных девушек в мире.

«И самых богатых. Марианна смотрелась бы куда лучше этой цапли. Кажется, пора разыскать ее, взгреть хорошенько и отправить в закрытый пансион, куда-нибудь в Швейцарские Альпы, пока не исполнится двадцать один. И какой идиот придумал, что в России дети взрослеют в восемнадцать? Надо бы передвинуть совершеннолетие на двадцать пять…»

– Что еще можно подарить счастливой паре, у которой есть главное – любовь? – проникновенно произнес Роман. – Разве, вот это. Скромно, но от чистого сердца… – Он протянул новобрачным большой фирменный конверт с логотипом «ЛИТ». – Доля в моей корпорации.

Глаза молодого мужа загорелись так, что, наступи в ту минуту кромешная темень, свечей бы не потребовалось.

– Большое спасибо! – Выхватив конверт из рук супруги, выпалил он и принялся трясти руку Романа, грозясь оторвать ее вовсе.

«А парень-то не глуп, – рассеянно подумала Александра. – Но одну промашку все же допустил: через годик надо было жениться. А то пройдут в России выборы, смениться власть, и накроется газовая империя Гейдмана одним местом… Впрочем, старик не дурак, наверняка уже все западные банки забил своими счетами…»

– Ах, Александра Дмитриевна, Роман Алексеевич… – Растроганно прошептала Вера, теперь Розенфельд, – Вы такая чудесная пара! Как бы я хотела создать семью, подобную вашей!

– Деточка, в жизни нет ничего невозможного, Александра ласково обняла девушку.

В глазах Романа загорелись и мягко погасли насмешливые искорки.

Разговор с Ниной привел Георгия Аркадьевича в состояние апатии. Принять или не принять ее предложение?

Самолюбие отчаянно сопротивлялось. Ему вторила часть рассудка, говорившая, что покровительство темных Нининых спонсоров вряд ли лучше и надежнее западных инвесторов. «Но они все же – свои, – возражала другая половина расщепленного сейчас сознания. – Наши, российские. Им наши беды и чаяния должны быть ближе, чем заокеанским коллегам…» Да или нет? «Байер» против Н.Риттер…

Вспомнился Марк. Как он там? Телефон не отвечает. Все ли в порядке? «Комплекс нереализованного отцовства», – надменно заломив тонкие брови, усмехнулась бы Нина.

Георгий Аркадьевич снова рассердился. Какое ему дело до мнения бывшей жены? Почему даже теперь, спустя столько времени после развода, он продолжает поминать ее, как примерный китаец – цитатник Мао…

– Георгий Аркадьевич… – вошедший высокий блондин, зам и соавтор Миши Захаркина, выглядел крайне озабоченным. – В последнее время я, как черный ворон, приношу дурные вести. Отказ в финансировании. – Он положил на стол бумажный лист, утыканный гербовыми печатями и увенчанный затейливой подписью.

– Из Центра?

– Оттуда.

– Понятно, – вздохнул главврач.

Миша что-то говорил, взволнованно разводя руками, но Георгий Аркадьевич, не улавливая смысла, беспомощно глядя в шершавые стены, откуда выплывало насмешливое моложавое лицо бывшей супруги.

Свадьба была в самом разгаре. В черное, усыпанное пригоршнями фасолевых звезд израильское небо взмывали огненные ракеты, осыпая присутствующих золотым дождем. Вся округа расцвела фейерверками, оглашалась мелодичным ревом музыки.

Молодежь танцевала. Старшее поколение разбилось на группки. Среди мужчин разговор, как обычно, велся о делах.

– В России пахнет новой войной, – обеспокоенно проговорил отец невесты, накручивая на палец массивную золотую цепь, на которой были пристегнуты часы с приличных размеров апельсин. – Перед выборами вечно заварухи…

– Когда власть дряхла и беззуба, каждый тянет одеяло на себя, – язвительно заметил почтенный, убеленный сединами господин. – Наша задача – защита собственных интересов. Мы должны помочь пройти наверх человеку, способному их отстоять. А то, не приведи Господи, новый передел. Вон, вокруг чеченской нефти снова сыр-бор…

– Народ, или как сейчас принято говорить, «электорат» не тот пошел. – Заметил гость от высокой политики. – Нервный, недоверчивый. На «фу-фу» уже не купишь. Нужен кто-то свежий, глаза не мозоливший. И чистый.

– Папу Римского пригласите, – язвительно заметил хозяин вечера. Мы все меченные. Разве…

Несколько пар заинтересованных глаз обратились к Роману, молча покуривавшему сигару с явным удовольствием разглядывавшему подружек невесты в легчайших нарядах.

– Что-что? – переспросил он удивленно и, рассмеявшись, замахал сигарой. – Нет, господа, я – пас. Не выношу политику.

– Тебе хорошо, – удрученно проговорил стальной магнат Дёмин. Он выглядел слегка обиженным: недавно Марианна без каких-либо объяснений рассталась с его сыном. – У тебя тылы прикрыты. Все следы замел: Интерпол не подкопается, в штатах осел, «ЛИТ» запустил.

– А тебе кто мешал? – парировал Роман. – Жадность, батенька. Да я на это «заметание» средств ухлопал не меньше, чем на «ЛИТ». Зато теперь комар носа не подточит. А вам все хотелось, чтобы матушка-Россия в ножки поклонилась? Так покайтесь. Публично. Посыпьте главу пеплом на ОРТ. Сейчас это модно. Знаете, что янки говорят о россиянах? Доверчивы до неприличия… Или, – Роман усмехнулся, – президентство Марцевичу предложите. Он спит и видит. Уже и телеканал прикупил. Для агитации. Кстати, что ж такого большого человека не пригласили?

– Ты за кого меня держишь? – обиделся хозяин. – Да, что греха таить, все мы не ангелы, и бизнес штука – грязная. Но проститута, дающего без разбора каждому, от министра до террориста, в моем доме не будет никогда!

Александра Дмитриевна уныло ковыряла салат. Ей до смерти хотелось съесть большой кусок свадебного торта с фруктами и кремом. Пожирая его глазами, она мысленно проклинала диету и склонную к полноте фигуру. Вот сестра в свое время могла сожрать сколько угодно, а была щепкой… Александра нахмурилась. Сколько лет нет Марианны, а все ж иной раз думается о ней так, словно вышла на минутку и вот-вот вернется…

Подсел Роман, перетанцевавший со всеми подружками невесты, такими же носатыми и толстозадыми, как и Верка.

– У тебя ужасный галстук, – сказала Александра.

– В самом деле? – поднял густые брови Роман. Галстук ему подарила Фей.

– Дурная подделка под Черрути. У твоей новой шлюшки совсем нет вкуса.

– Куда ты после? – обошел он острую тему.

– В отель, куда же еще, – произнесла сердито: мог бы и сообразить, не потащится же Александра на ночь глядя в аэропорт. Всю жизнь ненавидела ночные перелеты. Впрочем, вряд ли он помнит об этом, как и о многом другом. Плевал он на ее предпочтения… А вслух спросила:

– Зайдешь?

– Посмотрим, – в давно остывших глазах мужа мелькнули вдруг беглые огоньки. – Потанцуем, Шура? Мы же все-таки не чужие.

Александра удивленно поглядела на супруга, равнодушно пожала плечами, поднимаясь.

Разгорячившись «Мартелем» лохматой выдержки, Роман с удовольствием обнял жену. Раздражение прошедших месяцев улетучилось, даже отсутствие дочери воспринималось философски. Ну не интересно девчонке, захотелось своей жизни – почему нет? За время, прошедшее с их последней встречи, Александра будто еще помолодела. Или просто он позабыл, как она хороша? Черное длинное платье придавало ее невысокой фигурке изящную хрупкость, от волос веяло теплым средиземноморским бризом, смешанным с легкой полынной горечью.

– У тебя новые духи?

Вздрогнув, она подняла на него холодные глаза.

– Да. Мне понравился запах.

– Замечательный… – он коснулся губами ее виска.

Александра чуть отстранилась.

– Помоги мне, Роман. Пожалуйста…

– Помочь? В чем? Проблемы с Марианной?

– Я о Ладынине.

– Кто такой Ладынин? – удивился Роман.

Голос жены сорвался на свистящий раздраженный полушепот.

– Черт побери, Роман! Я тебе сто раз говорила! Убийца моей сестры – он снова на свободе!

Бац! Очарования благоухающей ночи как ни бывало. Почему эта идиотка умудряется всегда все испортить?!

– Что ты от меня хочешь? – зашипел Роман, разжимая объятия. – Да, я могу всем заплатить, чтобы того парня упрятали вовсе. А назавтра явится Марцевич и начнет трахать меня в задницу этим компроматом. Ты соображаешь, как можно это повернуть? Подкуп госслужащих в личных целях! Миллиардер терроризирует маленького человека, вершит самосуд, не давая шанса на исправление! На Россию мне глубоко насрать, но на мнение всего мира, где я кое-что значу, – нет! Я не собираюсь противопоставлять себя закону и нормам общественной морали ради твоей неуемной дури! Запад любит слащавые историйки о спасении заблудших душ. А я не желаю прослыть злодеем – слишком много поставлено на карту! А если ты не уймешься… – Роман стиснул пальцы жены так, что они хрустнули.

– Мне больно! – яростно прошептала Александра, испуганно глядя на разъярённое лицо мужа.

– Ты бесишься от безделья! – рявкнул Роман, позабыв о приличиях. – Займись чем-нибудь, купи собаку, черт возьми! Посмотри, на кого ты стала похожа! Психопатка! Немудрено, что дочь сбежала от такой мамочки! Да ты никогда по-настоящему и не была ею! Швыряла Марианну по пансионам, как кукушка…

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! – выкрикнула Александра. – Я не одна из твоих девок!

– Тебе не мешало бы у них поучиться, как получать и доставлять удовольствие в постели!

– Да как ты смеешь?! Коньяк в голову ударил? Свинья! – Александра едва сдержалась, чтобы не залепить «идеальному супругу» хорошую затрещину.

– Знаешь что? – тяжело дыша, выговорил Роман, – Если твоя драгоценная сестрица была хоть немного похожа на тебя, то я могу понять того парня.

Музыка закончилась. Танец оборвался. Роман поднес к закушенным губам надушенное запястье жены, резко развернулся, тепло распрощался с хозяевами и направился к выходу.

– Черт! – прошептала Александра, провожая мужа ненавидящим горящим взглядом. – Ты и за это заплатишь, Марк…

На ватных ногах она подошла к столу и решительно положила на тарелку огромный кусок торта.

Вот и снова наступил вечер. Марк посадил Анну в автобус до города, она прощально помахала рукой из-за пыльного стекла. Он махнул в ответ, почувствовав, как сердце тоскливо сжалось в груди. Этой ночью он будет один.

Захотелось поговорить с Георгием Аркадьевичем. Он вернулся в бистро. Охранник Егор просверлил его недобрым взглядом: видно его уже просветили насчет Марка.

– Мне нужно позвонить, – сказал Марк, – у меня дома телефон не работает. – И, увидев, что Егор застрял в дверях, добавил: – Это личное.

Тот, недовольно почавкав бутербродом, сообщил, что вообще-то телефон служебный, нельзя надолго занимать, но все же удалился. «Томпсон» привычно стращал криминальной хроникой. Марк, сморщившись, отвернулся от экрана, на котором снова замелькали трупы.

Старый врач был дома и, похоже, обрадовался. Сочувственно выслушал рассказ о странном ночном звонке, посоветовав не обращать внимания на людскую злобу и просто жить… Марк вздохнул: если бы это было так легко… Хотел поведать про славную девочку Анюту, но на пороге снова вырос неугомонный Егор, в упор не желавший замечать многозначительных взглядов Марка, и от был вынужден попрощаться.

– Значит, вообще не употребляешь? – поинтересовался Егор, щелкнув пальцами по краю нижней челюсти.

Марк отрицательно качнул головой.

– Даже пиво не пьешь?!

– Кефир.

Егор поглядел так, точно увидел перед собой безрукого безногого калеку.

– А баба у тебя есть?

Марк ответил, что бабы тоже нет.

– Это не жизнь, – подытожил охранник.

– Как было написано на воротах Бухенвальда: «Каждому – свое». – Марк усмехнулся. – Нездоровый черный юмор. Спокойной ночи.

Охранник еще пару минут стоял в дверях, сочувственно покачивая небритым фейсом, а затем, проверив замки, запихнул в видак кассету с оптимистическим названием «Расчлененный труп».

– Эй, парень, не хочешь развлечься?

Марк оглянулся. Смазливая блондиночка в коротеньком, в облипочку, красном платьице, не оставлявшем никаких сомнений в наличии всех достоинств его хозяйки, призывно улыбаясь, махала загорелой рукой.

– Вы мне?

– Тебе, тебе, красавчик. Вижу, ты скучаешь в эту дивную ночь? Могу составить компанию. Не сомневайся: я знаю, что нужно такому парню, как ты.

Она призывно качнула упругими бедрами.

Марк внимательно поглядел на девушку. Молоденькая, хорошенькая. Что заставляет ее торговать сбой на этом грязном шоссе? Бедность? Отчаяние? Или такое естественное желание почувствовать себя нужной хоть на час? Впрочем, вряд ли он сможет разобраться. Девушка не вызывала в нем ни малейшего желания, разве сочувствие. Еще одно существо, старающееся выжить в гигантской мясорубке бытия…

Девица не отставала, уже сбросив цену до десяти долларов за ночь. Марк хотел было пройти мимо, но в последний момент подумал: «Почему – нет?» По крайней мере, в эту ночь он будет не один. А вдруг и впрямь что получится? Нельзя же всю жизнь шарахаться от женщин, как дворовый пес от палки…

– Ладно, – сказал он, – Пошли. Тебя как зовут?

– А как ты хочешь, чтобы меня звали? – манерно спросила девица, но он не видел знаменитого фильма, обожаемого путанами всех стран и мастей, и недоуменно пожал плечами.

– Как-нибудь по особенному: Линда, Анжелика, Марианна?..

Марк резко притормозил.

– Что-то не так? – захлопала ресницами девушка. – Олей меня зовут. А тебя?

– А как ты хочешь, чтобы меня звали?

Девушка Оля снова захлопала ресницами и приоткрыла хорошенький ротик.

– Давай договоримся: ты не будешь говорить глупости и задавать дурацкие вопросы, и я тоже.

Девушка Оля провела загорелой ладонью по гладко зачесанным коротким волосам и сказала, ослепительно улыбнувшись:

– Как хочешь, милый.

– Не называя меня милым.

– Ладно, дорогой.

– О, черт. Лучше просто молчи.

От разогретых на сковороде сэндвичей разносился хрустящий золотистый аромат. Но есть не хотелось. Зато девица уплетала за обе щеки и болтала без умолку. Марк тупо глядел на нее, не понимая, что она здесь делает, зачем он ее сюда привел. Девушка была чужой, нежеланной от кончиков красных ногтей до ярко накрашенных глаз, подведенных до висков жирными зелеными «стрелками», вызывая своим присутствием смутную тень поблекших болезненных воспоминаний. Надо ей заплатить, и пусть уходит.

– Я сама приезжая. С юга. Есть такой городок на Волге…

Марку вдруг сделалось тошно. Запах ночи и сэндвичей стал невыносим. Пусть она убирается. В Москву, обратно на шоссе, куда угодно…

«Дз-зень!» – он вздрогнул. Кто это мог быть? Может, Галина?

– Ты кого-то ждешь? – опасливо спросила девушка, подтянув к себе сумочку.

Он приоткрыл дверь и замер с заполошно заколотившимся сердцем.

– Анюта…

– Извини, – проговорила она смущенно, – Я не могла оставить у тебя ключи? Приехала домой и поцеловала дверь.

– Я… это… не знаю… посмотри… – забормотал он, проклиная себя и девку, сидевшую на кухне.

– У тебя кто-то есть? Не волнуйся, я сейчас уйду.

– Нет-нет, – заторопился он, – все нормально. Это…

– Оля, – заявила, поднимаясь, девица, с вызовом оглядев смутившуюся Анну.

– Она уходит, – решительно объявил Марк, подхватив случайную знакомую под локоток и вытаскивая на улицу.

– Я?! – возмутилась девица. Это что, твоя подружка?

– Тсс, – зашипел Марк, – замолчи, пожалуйста. Вот, – он открыл кошелек, вытащил все содержимое и раскинул между пальцами, наподобие игральных карт. – Возьми, сколько нужно…

Глаза девушки заблестели, как новенькие монетки. Плотоядно облизнув розовые губки, она с проворством уличного торговца выхватила из веера пару зелененьких бумажек и, понимающе подмигнув, спешно растворилась в душном сумраке.

Марк захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, словно боясь, что непрошеная гостья может воротиться обратно.

– Извини, – проговорила Анна, появившись из недр дома, – я помешала…

– Ничего подобного. Ты нашла ключ?

– Нет. Ума не приложу, куда он мог деться. Ладно, вызову слесаря, он замок вскроет. Я, правда, не хотела испортить тебе вечер…

– Ничего ты не испортила. Я как раз собирался избавиться от этой…

– Оли.

– Ну да… Это была ошибка.

– Кто она?

– Случайная знакомая. Сперва я подумал, что хреново остаться совсем одному, а потом понял, что одиночество все же лучше плохой компании.

– Может, она была бы и неплохой компанией, – возразила Анна. – Она ведь из тех, кто ездит с дальнобойщиками, да? Наверно, очень опытная девушка.

– Мне это не нужно. Сейчас я снова это понял.

– А если ты влюбишься? – она выжидательно распахнула глаза. Милый, наивный ребенок.

– Нет уж, – помотал головой Марк. – С меня довольно.

– Почему?

– Потому что любовь – это боль, – он грустно усмехнулся, – А я устал от боли. Может, поужинаешь со мной?

– Или позавтракаю? – она старательно прятала лукавую усмешку, но в темных глазах запрыгали чертики.

– Обещаю больше не играть на пианино и не тревожить твоего сна, клятвенно заверил Марк.

– А мне нравится, как ты играешь, – серьезно сказала Анна.

– А мне нравится, как ты ешь сэндвичи… Ой, кажется, я сморозил глупость.

– Думаю, больше всего тебе нравится, как я режу хлеб, – съехидничала Анна.

– Нездоровый черный юмор.

– А ты небезнадежен. Вот только не могу понять, как можно назвать наши отношения, – она с вызовом вскинула подбородок, прикусив пухлую губку.

– Дружескими, – он отчего-то смутился, – какие же еще… Черт, эта Оля слопала все мои сэндвичи.

– Радуйся, что больше ничего не пропало! Разве можно приводить в дом таких девиц! – назидательно произнесла Анна. – Подсыпала б тебе клофелинчику в чай, и – привет. Мог бы вообще не проснуться.

– Может, так было бы и лучше… – Буркнул Марк.

– Если не перестанешь болтать глупости, я уйду, – заявила Анна.

– Уже перестал.

– Что б ты без меня делал! – с торжествующим видом она извлекла из сумки ассортимент коммерческой палатки. – Слушай, а телек у тебя есть?

– Есть. В комнате. Но я не смотрю. Показывают всякую гадость…

– Ну да? – пожала плечами девушка. – Какую же?

Она прошлепала в комнату, щелкнула кнопкой старого «Рубина».

– …в багажнике иномарки милиционеры обнаружили труп мужчины с окровавленным пакетом на голове…

«Щелк!»

– …в семь тридцать утра в Санкт-Петербурге был убит…

– Да, – вздохнула Анна, – похоже, ты прав. Ну, ничего, скоро выборы. Будет очень весело! Представляешь: солидные уважаемые господа в дорогих костюмах дерутся, ругаются почище дяди Вовы. Считают, у кого сколько любовниц, кто на какую сумму трусов накупил… Животики надорвешь! А самое смешное, что они потом нами будут управлять.

– А что, – удивился Марк, – нормальных нельзя выбрать?

– Наверно можно, – пожала плечами девушка. – Но почему-то всегда выбирают других. Может, у нас такой менталитет?

Президентский люкс отеля «Хилтон» был огромен, помпезен и пуст, словно ночной Лувр. Александра даже пожалела, что в очередной раз поругалась с мужем. Снова подумала о том, что он может потребовать развода, но мысли текли вяло. Под горячим южным небом хотелось пить, танцевать, любить… Что угодно, только не сидеть в одиночестве, пялясь в опустошенную коньячную рюмку.

Александра поднялась, переоделась в простое элегантное шелковое платье, спрятала украшения в сейф, спустилась на вылизанном зеркальном лифте, пересекла сверкающий холл и, ловя завистливо-восхищенные взгляды, вышла на влажную духоту израильской ночи.

Легкий ветерок успокаивал бунтующие нервы, освежал затуманенную голову, предотвращая очередной приступ мигрени.

– Мадам… – она, вздрогнув, обернулась на шагнувший из фонарного полумрака мужской силуэт. – Мадам не желает приятно провести время?

Александра стиснула шелковый шнурок сумочки, подняла голову, вглядываясь в лицо уличного жиголо. Худенький русоволосый паренек с ясными, напоминающими степные васильки, глазами. Александра следила за мягким шевелением его сочных губ, чувствуя, как внутри медленно разгорается губительное пламя. Роман считал жену холодной, и она догадывалась, что в глубине души он презирает ее за это. Но презирал бы еще сильнее, если бы вдруг узнал, что творится подчас в темной, тайной глубине ее сознания… Она и сама ненавидела себя за то, что напрасно пыталась изничтожить в памяти и курносая девушка с косой ниже пояса, и элегантно-утонченная леди Александра… Никто не безупречен. Никто…

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – улыбнулся жиголо, продемонстрировав великолепие ослепительно-белых зубов. – Куда пойдем? К Вам? Ко мне?

– К тебе…

В ту ночь ему снился океан. Марк стоял на берегу, вглядывался в суровую бездну и никак не мог понять, страшит она или притягивает. Скорее, то и другое одновременно… И, когда сквозь рокот пучины он услыхал собственное имя, то, зачарованный, сделал шаг и… очнулся.

Вместо закрытой комнатной двери перед ним зияла черная дыра пустоты. Он не сразу понял, откуда она образовалась, пока не разглядел тонкий женский силуэт, светлым пятном выделявшийся в темном проеме, бесконечном, как океан.

– Марк…

– Кто там? Аня? – безотчетный ужас внезапно сковал пересохшие губы, и вместо возгласа с них слетел бессвязный хрип.

– Это я. Я вернулась. Ты ведь хотел, чтобы я вернулась?

Светлое пятно приблизилось на шаг.

– Нет, нет… – несмотря на духоту, его заколотил озноб. – Этого не может быть. Уходи. Убирайся!

– Что с тобой, дурачок? Это же я, Марианна…

Тихий переливистый смех.

– Ты же мертва… – прошептал он. – Тебя нет…

– Ты спятил? Я здесь, и я иду к тебе… Ты ведь просил меня остаться…

– Нет! – закричал он, захлебнувшись в вырвавшемся вопле, – Нет! Нет!

Душная тьма вокруг образовала громадную воронку, засасывая в себя потолок и стены, обрывки фраз и осколки воспоминаний. Последнее, что он ощутил на своих губах – ледяное дыхание смерти…

В окно убогой маленькой комнатки, возвращая в реальность, поскребся рассвет. Ночь уходила, а, вместе с ней коньячный хмель, затмение разума.

– Задерни жалюзи, – сказала Александра, поднимаясь с разбросанной постели, собирая раскиданную по углам одежду.

– Парень, лениво дотянувшись до окна, дернул за шнур. В клетуху вернулся полумрак.

– Где у тебя душ?

– Там, – он вяло махнул рукой в сторону узкого коридора, вытащил из тумбочки дешевые сигареты, окликнул Александру:

– Ты мне спички не бросишь?

Едва удостоив его взглядом, она скрылась за дверью душа. Вот почему никогда не станет заводить постоянного любовника: уже после пяти минут, проведенных с женщиной в одной постели, мужчины перестают чувствовать субординацию. А она не желает принадлежать никому. До конца – никому. Даже Роману.

Холодный душ действовал как утренний рассвет. Иллюзии сменялись явью. Безумный огонь угас, превратившись в тяжелый угар. Карнавал закончился.

Александра подошла к простенькому, в белой пластмассовой оправе зеркалу. Оттуда презрительно и высокомерно глянула пара прозрачных глаз слишком молодых и нестерпимо-зеленых…

«– Ну что, сестренка, оттянулась?»

Рука, поправлявшая пепельную прядь, зависла в воздухе.

«– И что у тебя за страсть: влезать в дерьмо? Роман был прав, когда говорил: „Из грязи в князи“. Именно говна-то тебе и не хватало все эти годы, не так ли?»

Почему-то сестра, как и прежде, появлялась в самый неподходящий момент, всякий раз заставляя Александру ощутить себя полным ничтожеством. Как всегда…

– Убирайся! – шикнула Александра. – Ты просто завидуешь! Теперь я наверху!

«– Скорее, сверху!» – Насмешливо донеслось из зазеркальной дали.

– Я всего добилась! Я, а не ты!

«– Маленькая дурочка Шурочка, ты бы ничего не добилась, если б не я. Это ты всю жизнь мне завидовала. Сказать почему? Ты хочешь услышать правду? Что ты искала этой ночью… Кого…»

– Заткнись! Убирайся!

– Эй, – постучал в дверь парень, ты что-то сказала?

– Убирайся! – рявкнула Александра.

Когда она вышла, вновь обратившись в истинную леди, жиголо лежал на кровати, курил, стряхивая пепел в стеклянный золушкин башмачок. В утреннем свете он выглядел гораздо старше, и глаза уже не казались такими синими. Улыбнувшись, подмигнул:

– Когда повторим? Мне понравилось.

Она не ответила. Засунула под пепельницу пару стодолларовых купюр. Его глаза округлились.

– Это много, – сказал честный жиголо.

– Это за молчание.

– Тогда мало, – усмехнулся парень.

Она добавила. Он удовлетворенно кивнул, не удивившись. За свою недолгую жизнь он немало перевидал богатых истеричных женщин, бьющихся в паутинах своих несбыточных желаний, нереализованных страстей, покупающих хоть на час суррогатное счастье.

– Только не пытайся найти меня и шантажировать, – предупредила Александра.

– Не беспокойся. Я этим не занимаюсь. Мне еще жить охота. Проводить?

– Не надо.

Сбегая по темной грязной лесенке, она знала, что первым делом, вернувшись в отель, сдерет с себя тонкие тряпки, насквозь пропитавшиеся омерзительным запахом дешевого табака, и устроит в камине большой шелковый костер.

– Марк, что с тобой, Марк!

Кто-то тряс его за плечо.

– Оставь меня! – выкрикнул он, отшатнувшись. Свет больно резанул по глазам. Он понял, что лежит на полу возле кровати. Над ним склонилась Анна. На лице – недоумение и испуг.

– Ф-фу, – подула она на свою щипаную челку. – Я уж думала, тебя кондрат хватил. Ты был как мертвый. Плохой сон?

– Где она?! – он подскочил, дико озираясь по сторонам.

– Кто? Эта твоя Оля? Ты ж сам ее выгнал.

– Марианна…

– Какая Марианна? – она приложила теплую ладошку к его голове. – Ты бредишь? Жара, вроде, нет. Что тебе снилось, крейсер «Аврора»?

– Она была здесь… – он ткнулся лбом в край кровати. – Я видел ее, разговаривал с ней… О, Боже, неужели я снова схожу с ума?! Я не хочу обратно, не хочу…

– Нет, – неуверенно проговорила Анна, робко проведя пальцами по его спутанным волосам, – это был сон. Дурной сон. С тобой все в порядке.

– Помоги мне, – прошептал он, пряча лицо в ее коленях, – мне так страшно… Пожалуйста, не уходи…

– Я здесь, – отозвалась она также шепотом, бессознательным жестом перебирая его мягкие волосы, безвольно опадавшие под ее тонкими пальцами, – Все будет хорошо…

– Ты пахнешь персиком. И молоком… А от нее всегда пахло сигаретами и дрянными духами… Я не выносил этого запаха. Но молчал. Потому что боялся, что она уйдет. Как мама… Но она все равно ушла…

Он поднял голову. На побелевших щеках обозначились мокрые бороздки. Он заговорил быстро, сбивчиво, точно все, накопившееся за эти долгие годы, выплеснулось вдруг обжигающим потоком сознания.

– Мы собирались пожениться. И вдруг она сказала, что уходит. Мне говорили, что она встречалась с кем-то еще, но я не хотел верить. Но тогда спросил: «Почему? В чем дело? Другой мужчина?» Она складывала вещи в чемодан. Платья, белье одно за другим. Она была так равнодушна, словно мы никогда не были близки, не занимались любовью… Она вообще меня не видела, будто меня не существовало. Я крикнул: «Ответь мне! Ты должна ответить!» Она посмотрела так, словно только что меня заметила, пожала плечами и сказала так холодно, презрительно: «Не ори. Ничего я тебе не должна. Ты мне никто, понятно? Я жила у тебя – ты имел бесплатный секс. Мы в расчете» Меня затрясло. Я зачем-то спросил: «Ты любишь другого?» Она сказала таким тоном… Каким, иногда учителя в школе разговаривают с очень бестолковыми учениками: «Никого я не люблю. Хочешь правду? Изволь. Жизнь дается один раз, и я намерена прожить ее на всю катушку. Мне подвернулся отличный вариант: с квартирой в центре Москвы. Своя машина. Он в торговле работает…» Я вышел на кухню. Было так больно… Точно внутри все рвали на части железными крючьями. Ужасная боль… Так, что невозможно было дышать. Я зачем-то стал резать подвернувшийся под руку хлеб. На мелкие-мелкие кусочки. Они рассыпались под моими пальцами в прах. А она все продолжала говорить. Как радио. Без эмоций. Без души. И вдруг засмеялась… Сказала, чтобы я сильно не переживал, что иногда она будет меня навещать. Что я могу переключиться не ее младшую сестру, Шурку. Какая разница: одна сестра или другая? Той тоже нужна прописка… И все смеялась, смеялась… Меня вдруг замутило, повело в сторону. Я прижал к лицу ладони. Она со смехом сказала: «Глупый мальчик, ну куда тебе жениться? Тебе мамка нужна, а не жена. На платок, вытри сопли. И запомни: мужик не должен быть слабаком и слюнтяем. Жизнь – штука жестокая. Если не ты, то – тебя…» Тошнота и боль сделались невыносимыми. Я сказал: «Уходи. Уйди, пожалуйста…» Она снова рассмеялась и переспросила: «Уйти? А может, остаться? А что, если я передумаю и останусь?» Я повернулся. У нее были такие глаза… Прозрачные, зеленые… И холодные, как зимний рассвет. Я сказал: «Останься. Я люблю тебя. Я все для тебя сделаю.» «Всё-всё?» «Всё. Только скажи.» «Даже убьёшь?» Я молчал. Она усмехнулась и покачала головой: «Дурачок, я же пошутила. А у тебя уже и ручонки затряслись! Испугался… Ну, всё, мне пора. Пока.» В моей руке был зажат нож… О, Господи…

– Ты ее ударил?

– Да. Не помню, как. Я даже понял не сразу, что произошло. Она отступила назад. Глаза расширились, так изумленно… Сказала: «Марк, не надо» И вдруг ее лицо побелело, а из уголка рта потекла тоненькая красная струйка… Она стал падать. Я подхватил ее, услышав, как что-то ударилось об пол. Посмотрел вниз, потом на свои руки… На ее платье… Оно было светлым… И на нем расплывалось яркое алое пятно… Нож на полу… Я убил ее… Я не хотел…

Марк снова поглядел на свои руки так, точно на длинных белых пальцах все еще была чужая горячая кровь.

– Господи… – прошептал он, зарываясь лицом в край простыни. – Я ведь вызвал тогда «Скорую». Думал, ее еще можно будет спасти… Я хотел умереть сам. Но получилось наоборот… Как все в моей жизни…

Тонкие пальцы коснулись его волос. Под их неуверенными движениями боль постепенно сжималась до размеров горошины, откатываясь в темный дальний угол сознания.

– Почему ты еще здесь? – спросил он прерывисто, поднимая голову.

В ее печальных глазах мерцали всполохи ночи.

– Не знаю… Может, потому что я нужна тебе? – Анна робко провела кончиками пальцев по его щеке. – Впервые в жизни я по-настоящему нужна кому-то…

– Из тебя получился бы отличный доктор. – Он бережно накрыл ее ручку ладонью, силясь улыбнуться.

– Правда? Когда-то я хотела им стать…

– И что?

– Испугалась. Что не справлюсь. Мне кажется, врачом нужно родиться. Как учителем или писателем… Знаешь… – Она на мгновенье зажмурилась. – Я скажу тебе кое-что. То, что никому не рассказывала. Однажды мне тоже хотелось умереть…

– Из-за парня?

– Из-за предательства. Сейчас он мог бы быть моим мужем… Ты не знаешь, зачем они первыми нас убивают? Это же так больно…

– Девушка-цветок… Не выпуская ее руки, Марк легонько подул ей на длинные ресницы. – Ты вся из лепестков. Ну, улыбнись, пожалуйста. Я – ясновидящий и вижу, что впереди тебя ждет прекрасный принц… На белом «Мерседесе».

– Нет, только не на белом «Мерседесе», – страдальчески сморщилась Анна, и смущенная улыбка заставила заиграть крохотные ямочки на ее щечках. – А про свое будущее ты ничего не видишь?

– Нет, – он покачал головой. – Один черный туман.

Анна хотела что-то сказать, но растерянно замерла, оттого что в наступившей паузе послышался отчетливый шорох на потолке.

– Слышала? – Спросил Марк, и в синих глазах снова отразился страх.

– Я не верю в приведения, – с сомнением произнесла Анна. – Что там? Чердак или сразу крыша?

– Чердак.

– Это наверно, мыши, – съежилась девушка. – Мамочки… Я их боюсь!

«Бум!»

Громыхнуло наверху, прямо над матерчатым абажуром, отчего тот закачался мерно, словно маятник, из стороны в сторону… А затем раздались негромкие, но отчетливые шаги.

– Это не мыши, – прошептала Анна, и глаза ее сделались круглыми, как пуговицы. – Наверно, в дом забрался вор. Надо позвонить в милицию.

– Когда он мог забраться? – горячим полушепотом возразил Марк.

– Может, еще до нашего прихода. Мы его вспугнули, и он залез на чердак. Ждал, пока все уснут, чтобы выбраться.

– Ну и что же он не выбрался? – скептически заметил Марк.

– Может, он и пытался. Ты так заорал во сне, что самого черта инфаркт бы хватил.

– Но это было словно наяву.

– Тс-с, – девушка вцепилась в его руку. Надо погасить свет. Вдруг у него оружие?! Подожди… Где моя сумка?

– Зачем она тебе сейчас?

– Надо.

Анна выскользнула в коридор, а когда вернулась, в руке ее был маленький коричневый пистолет.

– Откуда это у тебя?

– Ш-ш-ш. От хорошей жизни. Газовый. Но с виду как настоящий. И очень громко хлопает. Иди сюда… Только не вздумай больше падать в обмороки.

– Ты бы и сама упала, – возразил Марк, но наверху что-то скрипнуло, точно отворилась дверь. Они затаили дыхание. Из черной дыры в потолке по чердачной лестнице медленно бесшумно скользила женщина в белом. В темноте не было видно ее лица. Лишь смутные очертания длинных волос. Прошуршав короткой белесой юбкой, женщина-фантом проплыла мимо оцепеневших, вжавшихся в стенку людей.

Внезапно в коридоре раздался грохот и отчетливое:

– Твою мать! Как у негра в заднице…

И в ту минуту все стало простым и понятным как апельсин. Потому что ни одно уважающее себя приведение вместо того, чтобы мирно просочиться сквозь стену или вылететь в окошко, не станет налетать на тумбочки, ронять и без того разбитые телефоны, бранясь при этом, как уличная девка.

Когда Анна поняла это, то на смену унизительному животному страху пришла холодная ярость.

– Стой! – пронзительно звенящим голоском выкрикнула Анна, выпрыгнув в сумрак коридора, вытянув перед собой руки с крепко зажатым пистолетом так, как показывают в кино. И, для пущей убедительности, добавила пришедшую в голову стандартную фразу из голливудских боевиков:

– Продырявлю, сука!

Волшебные слова возымели действие. Женщина-призрак застыла у входной двери, также, по-киношному вскинув наверх обе ладони с растопыренными пальцами:

– Ты что, спятила? – воскликнула она испуганно. – Убери пушку!

При этом она энергично затрясла головой, и белокурые локоны съехали набок, комично оголив половину прилизанной головы. Вспыхнул свет.

– Ты? – озадаченно произнес Марк. – Как ты сюда попала? Что ты здесь делала?

– Воровала, что ж еще, – сказала Анна. – Наверно, ключ стащила, пока ты мне дверь открывал.

– Ничего я не крала, – плачущим голосом проговорила девушка Оля. – Ты дверь не запер. Не верите – обыщите. Я все сделала, как мне велели.

– Кто велел? К чему этот дурацкий маскарад?! – воскликнул Марк.

– Звони 02, – сказала Анна. – Пусть разбираются.

– Телефон не работает.

– Возьми в моей сумке мобилу.

– Слушай, – девушка у двери устремила умоляющий взгляд на Марка, недоуменно крутившего маленькую трубку, – скажи своей подружке, чтобы опустила пушку. Я ничего не взяла. Я и твои бабки верну. Вот, возьми, – она вытащила из лифа две стодолларовые купюры, положила на тумбочку. – Не надо милиции. У меня ж регистрации нет. – Она стянула с головы парик и вертела его в руках, как снятый скальп. – Меня подставили. То есть мне сказали, что нужно подцепить и разыграть одного парня. Тебя. И заплатили. Я думала: у вас все тип-топ. Мало ли, как богатые развлекаются…

– Кто тебе заплатил? – мрачно спросил Марк.

– Одна баба. Подъехала на крутом «Мерсе». Меня как раз на шоссе высадили. Говорит: «Хочешь пятьсот баксов заработать?» Кто же не хочет? Она и сказала мол, так и так… Дала эти шмотки… Ребята! – отчаянно воскликнула девушка, встряхнув париком, – Ну отпустите меня, в самом деле. Я вам всю правду рассказала! Каждый, как может, на жизнь зарабатывает!

– Подожди, – проговорил Марк. Его лицо посерело. Губы казались каменными. Он опустил телефон на пол, вышел в комнату и вернулся с глянцевым журналом, «Вог» который держал за уголок, словно ядовитого скорпиона. – Эта? – спросил он хриплым полушепотом, показывая обложку.

Девушка выхватила журнал, впилась глазами в фото элегантной дамы, улыбавшейся обаятельно и величественно.

– Похожа… Правда, у той бабы очки были темные и шляпа…

– Что это? – сказала Анна. – Дай сюда.

Рука, сжимавшая пистолет, дрогнув, опустилась. Девушка у двери в то мгновенье перестала для Анны существовать.

– Уходи, – тихо вымолвил Марк.

– Вы меня отпускаете? – Проститутка не верила в свою удачу.

– Уходи, – проговорил Марк, глядя куда-то вбок. – И деньги свои забирай. Он еще не успел закончить фразы, как девица испарилась, точно и впрямь была фантомом. Деньги остались лежать на тумбочке возле разбитого телефонного аппарата.

– Ну, здорово, – сказал Марк и сел прямо на пол.

Рядом по стенке сползла Анна, зажав между коленками глянцевый «Вог».

– Что?

– Она, – Марк криво усмехнулся. – Георгий Аркадьевич предупреждал… она не успокоится, пока снова меня не упрячет.

– Кто?

– Мадам Ротшильд. Или как ее там… Шурка. Сестра Марианны.

– Ты ее знал?

– Конечно. Глупо было надеяться, что все улеглось. Есть вещи, которые не прощаются. Наверно, она имеет полное право так поступать. Но мне-то как быть?

– Послушай, может, эта девица все придумала? – Анна внимательно всматривалась в серые немигающие глаза «Женщины года». – Она богата. Хороша собой. Имеет положение. Прошло двадцать лет…

– Двадцать один.

– Тем более. Я не верю, что можно опуститься до подобной низости: нанять уличную шлюху, чтобы травить человека.

– Я для нее не человек. Но я отсидел бы еще год за то, чтобы ты оказалась права…

Анна закрыла глаза, прислонившись к стене. Тени длинных мохнатых ресниц заботливо укрыли впалые щеки.

– Бедная девочка, – с грустной нежностью проговорил Марк, коснувшись кончиком мизинца ее волос. – Ты устала. Такая юная и такая храбрая… И добрая. Удивительная… Наверно, таких больше нет. Знаешь, твой парень… Он полный идиот, если не видел этого. Когда-нибудь он поймет, что потерял.

– Поцелуй меня, – тихо, не открывая глаз, попросила Анна.

– Что?!

– Поцелуй меня…

Ее ресницы вздрагивали, как пламя свечи на легком ветру. Не в силах отвести взгляда от спелой мякоти персиковых губ, он с трепетным ужасом ощутил, как огонь, дремавший в нем столько лет, что, казалось, угас навсегда, медленно разгорается в грозное всепоглощающее пламя…

– Нет…

– Почему? – она открыла глаза. В расширенных зрачках притаился немой укор.

– Я не могу.

– Из-за Марианны?

– Нет. Из-за себя.

– Ты боишься.

– Давай попробуем поспать оставшиеся несколько часов, – сказал он, поднимаясь, зная, что, на деле, ему необходим сейчас ледяной душ.

Девушка Оля, оглянувшись несколько раз и убедившись, что ее никто не нагоняет, перешла с полубега на шаг. Светало. Из-за дальнего леса показалась плешивая солнечная макушка. Девица добрела до автобусной остановки, уселась на скамейку. Из кустов с сопением вылез местный бомж, почесавшись, спросил: «Выпить есть?». Оля послала его подальше, и обитатель обочины, заматерившись, уполз обратно. Оля перевела дух, закурила «LM», затыренный у одного водилы. «Жмот поганый. Всю ночь ее трахал, а кинул две десятки, словно какой бомжихе. Сволочь. Ну, ничего. С этой-то мерседесно-журнальной засранки она срубит по полной программе. Розыгрыш, твою мать! Знала б – ни за какие бабки не связалась. Мужик какой-то недоделанный, а та страшненькая пигалица и вовсе с приветом. Такие шлепнут за милую душу, не спросив фамилии. А тело – в болотце. Поминая, как звали Ольгу Сафонову со Ставрополья. Кто ее будет искать? Предки-алконавты? Они только одно ищут: то, что льется и горит. Интересно, на хрена всё это той бабе? И кто такая Марианна? Хорошо, задаток дала». – Оля сокрушенно вздохнула, вспомнив о двухстах баксах, оставленных в том дурдоме. Теперь, в утреннем свете, все выглядело не таким страшным. «Надо было забрать. А парик-то ничего. Натуральный. Может, выпросить у той богатой мерседесной сучки? Она себе еще купит. Мужикам нравятся блондинки».

Девушка надела светлые локоны, посмотрелась в огрызок остановочного стекла, осталась довольна. «И платье тоже нехилое. Лейблочки на нем явно не турецко-китайские. Небось, на оставшиеся триста зеленых и потянет. Может, ну ее, ту бабу? Сделать ноги? В таком прикиде можно побольше забатрачить…»

Скрежет тормозов и рев восточных напевов прервал ее раздумья. Из огромного «Джипаря» вылезли горячие кавказские ребята, судя по мутноватым глазам и блуждающим улыбкам, слегка «под кайфом».

– Вах, какой дэвущка, блондынка и адын. Нэпорядок. Паэхалы с намы.

Но Оля, покачав головой, сделала шаг назад. Ее вовсе не обрадовала эта компания. Всегда старалась избегать подобной клиентуры. Вот так одна девочка села, а после не то, что работать – передвигаться с трудом могла. Все лицо ей порезали к тому же. Так и опустилась. У трех вокзалов теперь «дает» местным алкашам за стакан бормотухи…

– Я не могу, – Оля выдавила дежурную улыбку, – критические дни.

– Сэйчас у всэх крытичэскиэ дны…

Двое джигитов направились к ней. Девушка бросилась бежать, но, споткнувшись, ткнулась ладонями в жухлую придорожную траву. Сильные мужские руки подхватили ее, сдавили горло и, как тряпичную куклу, поволокли в машину. Девушка пыталась отчаянно сопротивляться, но последовал тупой короткий удар поддых, и серое небо заволокло бордовыми облаками…

Обитатель кустов что-то пробормотал под нос и перекрестился.

Глава 4

Георгий Аркадьевич заканчивал утренний обход. Всех своих пациентов он не толь знал в лицо и поименно, но и находил для каждого несколько нужных теплых слов. За столько лет он так и не сумел выработать в себе иммунитет против людских страданий, необходимый, по словам Нины и множества ее единомышленников, для медика. Возможно, это было бы правильно, но у него не получалось.

– Георгий Аркадьевич, взгляните, – изможденный человек неопределенного возраста протягивал исписанные бисерным почерком бумажные листы. – Я разработал проект по выходу России из кризиса.

– Конечно, уважаемый, – на полном серьезе отвечал врач, – почему – нет? Сколько лет они бьются с реформами. Может, и пора поменять Вас с кем-нибудь местами?

Когда-то этот человек имел жену, сына и свой маленький бизнес. Но сына забрали служить в Чечню в девяносто шестом. И он не вернулся. Бизнес отобрали за долги бандиты, с которыми он не сумел расплатиться. Жена тяжело заболела. Потребовались деньги на лекарства, но на хорошую работу устроиться не удалось, жена угасла на его руках. Тогда он продал квартиру. Купил оружие, пошел и расстрелял тех бандитов, что отняли у него бизнес. Хотел еще расправиться с теми, кто послал на войну необученных восемнадцатилетних мальчишек, среди которых был и его сын. Но до них добраться оказалось слишком сложно. Попал сюда.

– А это что? – стоявший в холле старенький телевизор был занавешен серой простыней. Когда Георгий Аркадьевич ее поднял, то увидел, что вместо экрана зияет громадная, как кратер вулкана выбоина.

Молоденький врач, дежуривший ночь, виновато переминался с ноги на ногу.

– Да это… Вчера вечером… «Куклы» им включил. Думал, весело… А Ивашкин из седьмой, как Марцевича увидел, стулом ка-ак даст! Откуда я знал…

– Должны знать, – мягкое лицо главврача сделалось суровым. – Это наша с вами работа, уважаемый. Думаете, я просто так передачи выбираю? Ну, где я теперь другой телевизор возьму? Денег-то не дали.

– Я свой с дачи привезу, правда, черно-белый.

– Везите, если не жалко. Вечерами здесь хоть волком вой. Люди же! И как там, наверху не понимают, – оседлала больную тему Георгий Аркадьевич, – я же не в свой карман средства выбиваю…

– Потому и не понимают, что не в свой, – заметил молодой врач.

– Ладно. Зайду к Ивашкину. Что это он развоевался?

В седьмой палате на кровати лежал молодой парень атлетического сложения, красивый той мужественной красотой, которая так нравится женщинам и телевизионщикам. Его глаза неотрывно глядели на вентиляционную решетку под потолком.

– Доброе утро, Саша, – проговорил Георгий Аркадьевич, присаживаясь на соседний стул.

Парень не шевелился, не отвечал.

– Чем же это тебе Марцевич не угодил? – осторожно спросил врач.

Парень подскочил, бешено завращав глазами. Схватив с тумбочки одноразовый стаканчик, смял в кулаке так, что захрустели пластиковые ребра.

– Сука он, Марцевич! Тварь продажная! Из-за него все! Я бы сам его лично к стенке… Или – башку на пень, и по ней топором, как бандюги вонючие – наших ребят…

Георгий Аркадьевич не торопил, не перебивал, молча ждал. Опыт подсказывал, что настала пора выговориться для нелюдимого ветерана чеченской войны, побывавшего в плену и чудом воротившегося домой. Однажды ночью он едва не зарезал собственного отца, приняв его за бандита.

– Думаете, они храбрецы? Джигиты? Брехня! Трусливые, вонючие шакалы! Они воевали за спинами своих баб и детей, стреляли по нам из-за юбок. А те потом плевали нам вслед. Мне не жаль их нисколько. Знаете, как я в плен попал? Пацан лет десяти к окопу подбежал и бросил гранату. Об этом не пишут, а я это сам видел. Как сержанту голову оторвало, а он еще стоял, дергая руками, а из шеи кровь хлестала. Потом он упал на меня, я закричал… Меня ударили сзади и уволокли.

Мы жаждали смерти. Это было бы избавлением. Они хуже фашистов. Издевались. Морили голодом, насиловали, отрезали органы и скармливали псам. Выкалывали глаза, сдирали скальпы… Требовали принять ислам… Один паренек, не выдержав пыток согласился. Но они его потом убили. Сказали, что слабак. Настала моя очередь. Я был готов. Я хотел умереть, как мужчина, пока меня не сломали. И вдруг все засуетились. Что-то происходило. Я не понимал. Утром эти вонючие твари пришли за мной и сказали, что решили меня помиловать, потому что один хороший человек из федералов привез им оружие и обмундирование. И показали новенькие «УЗИ»… Я не выдержал и спросил, на кой нашим их вооружать. Тот чеченец заржал, противно, как козел, тряся бородой, и ответил: «Нэфть. Дэньги. Идиет. Гляды». Он дал свой полевой бинокль и ткнул автоматом мне в спину, мол, смотри. Я глянул. Посреди гигантской свалки из камней, обломков домов и трупов, как в страшной фантастике про ядерные войны, посреди моря крови торчала целая и невредимая нефтяная вышка. Во мне вдруг что-то щелкнуло, и я перевел бинокль в другую сторону… Тот козел аж побелел то ли от злости, то ли от страха. Меня снова били, по голове, чтобы я забыл. И я сделал вид, что забыл. Но я помню. Я все видел и не забуду никогда: они стояли рядом. Разговаривали. Улыбались Шамиль Басаев и Артем Марцевич.

Парень иссяк так же внезапно, как и заговорил. Вновь откинулся на кровать.

– А ты пробовал кому-нибудь рассказать? – дрогнувшим голосом спросил врач.

– Конечно, – красивое волевое лицо исказила гримаса злобного отчаяния. – Но кто мне поверит? Кто он и кто я? Всего лишь чокнутый парень. А я чувствую: пахнет новой войной. Я слышу ее запах… Это не торфяники… Это горит нефть… Проклятая нефть Марцевича. Ради нее он всех нас потопит в крови…

Георгий Аркадьевич тихонько поднялся и вышел, попросив санитара сделать Ивашкину укол.

– Лекарства заканчиваются, – хмуро сказал тот. – Когда новые-то получим? Или выписывать всех будем?

– Не будем, – решительно сказал Георгий Аркадьевич. – Еще повоюем.

Около полудня у дверей бистро затормозил пыльный милицейский уазик. На этот раз капитан Щеглов и старлей Загоруйко не стали рассаживаться, а проследовали прямехонько на кухню. По пути круглолицый Загоруйко задержался у раздачи и, весело подмигнув Тамаре, строчившей на кассе, как Анка-пулеметчица, взял пару чизбургеров и четыре бутылки пива «Николай Синебрюхофф». Та покачала головой. Но ничего не сказала.

– Ты салата много в гарнир не клади, – напутствовал Марка дядя Вова, – Макарон побольше.

– Марк Ладынин? – ткнул пальцем капитан.

– Да, это я.

– Здорово ребята, – сказал дядя Вова, – чтой-то вы такие официальные?

– Тебя забирать пришли, – радостно отозвался Загоруйко. – Травишь народ своими макаронами.

– Пиво не урони, полисмен! – хмыкнул повар.

Капитан Щеглов метнул на коллегу грозный взгляд и тот, засопев, поспешно убрал с лица улыбку, изобразив доблестного офицера «при исполнении».

– Вчера около двадцати двух Вас видели входящим в свой дом с молодой женщиной, – отчеканил капитан.

Внимавший вполнаушника Вадим присвистнул и выключил плеер.

– За мной установлено наблюдение? – пробормотал Марк, покрывшись красными пятнами.

– Отвечайте на вопрос, – сдвинул брови капитан. – Вы провели ночь вместе?

– А почему я должен вам докладывать об этом?

– А потому, – веско выговорил капитан, – что сегодня утром уличную проститутку Ольгу Сафонову нашли в лесу, в пятистах метрах от вашего дома. Она была изнасилована и убита. Несколько проникающих ножевых ранений. – Он вытащил из нагрудного кармана несколько цветных фотографий и сунул Марку.

– Не надо, – прошептал он, отворачиваясь. Он слишком хорошо знал, что на них увидит: бескровное белое лицо с серыми губами и немым вопросом в застывших глазах…

Установилась звенящая тишина. В дверях замерла с полуоткрытым ртом Галина.

– Придется проехать с нами, – спрятав фотографии, сказал Щеглов.

– Но почему? Причем тут я? – выкрикнул Марк.

На тонких губах капитана заиграла презрительная усмешка.

– Вам напомнить, где и за что Вы провели последние двадцать лет?

– Но я ничего не делал!

– Пошли, – буркнул Загоруйко, подталкивая Марка в спину бутылкой пива.

– Я ничего не сделал, – повторил он, снимая рабочий фартук, вымученно улыбнувшись Галине.

– Стойте! – Анна решительно шагнула навстречу из полумрака коридора.

– Все в порядке, Анюта… – сказал Марк, силясь улыбнуться.

– Ничего себе «в порядке»! – ее голосок возмущенно звенел. – Почему ты им не расскажешь? Стойте, говорю вам! У него алиби!

– Какое еще алиби? – недовольно проворчал Щеглов. Не вмешивайся, отойди.

– Эту ночь мы провели вместе.

Дядя Вова опустил испачканный супом половник прямо на голову жирного пятнистого кота, заоравшего благим матом.

– Аня, зачем? – тихо сказал Марк. – Меня бы и так выпустили. Я же не причем.

– Хрен бы тебя отпустили! – С вызовом ответила Анна. – И не надо меня прикрывать: я не малолетка. Мы были вместе всю ночь, ясно вам? Я сама к нему пришла. И выставила ту девку. Вот и все.

– Пойди сюда! – Щеглов подхватил девушку под локоть, оттащил в сторону. – Ты соображаешь, кого выгораживаешь? Этот парень – опасный преступник…

– Пустите! – В черных глазах вспыхнуло яростное возмущение. – Это вы преступники, если готовы посадить невиновного! Мы были вместе! Что вам еще? Интимные подробности?

– А может, там груповуха была? – фыркнул Вадим, подмигивая обалдевшему Загоруйко.

– Ну, ты! Заткнись! – вспыхнул Марк, резко обернувшись, сжав кулаки.

– Эй, эй мужики, полегче, – примирительно проговорил старлей, вставая между ними.

– Документы у тебя есть? – раздосадовано обратился к Анне Щеглов.

– Пожалуйста, – она порылась в сумке и протянула паспорт. – Я совершеннолетняя. Прописка московская. Гражданство российское.

– Так-так, – капитан придирчиво изучил каждую буковку.

– Дать очки?

– Очень остроумно! – возмутился капитан еще и потому, что Загоруйко громко фыркнул. – Фамилия…

– А что «фамилия»? – девушка вздернула подбородок.

– Ничего. Тебе что, нормальных парней не хватило, Анна Романовна?

– А это не ваше дело, – отрезала Анна, засовывая паспорт обратно в сумку.

– Ладно, Щегол пошли, – сказал Загоруйко, – Выходит, тот бомж не сбрехнул насчет «чуреков» на «джипе». Будем искать. Извини, парень, – он хлопнул Марка по плечу так, что тот покачнулся.

– Эй! – уперев руки в обширные бока, воскликнула Галина, преградив милиционерам дорогу. – Что за дерьмо, Щеглов? Че теперь, всех собак на него вешать станете?! Как хорошо! Работать не надо!

– Не кипятись, Галя, – тихо произнес капитан. – Мы люди маленькие. Куда прикажут – туда идем. А ты, – он снова ткнул указательным пальцем в грудь Марка, – девочку благодари. Повезло тебе. На этот раз…

Марк проводил долгим пристальным взглядом синие спины удалявшихся сотрудников, а затем вышел прочь и быстро зашагал вдоль шоссе в сторону Москвы.

– Марк! Постой! Ты куда?! – догнав, Анна вцепилась ему в локоть.

– Куда угодно! К черту! – выкрикнул он. – Это – свобода?! Да я на всю жизнь теперь под колпаком! Завтра мне подбросят наркотики или труп в кровать! Шурка знает, что делать! Чужими руками, не запятнав своей безупречной репутации!

– Послушай, это просто совпадение!

– Слишком много совпадений!

– Ты говоришь, как параноик!

– Замолчи! – Он встряхнул девушку за плечи, но тотчас отдернул руки. – Прости меня, Анюта… Пожалуйста, прости. Я просто не знаю, что делать.

– Вернуться. И продолжать жить. Ты заслужил это право, свою свободу. Так докажи это всем.

– Я никогда не был сильным, – тоскливо произнес Марк.

– А кто сказал, что мир принадлежит одним победителям? – ее маленькие ручки неожиданно крепко сжали его ладони. – Я верю в тебя. Ты еще увидишь свой океан.

– Я вижу его, – Признался Марк, – каждую ночь… Спасибо тебе.

– Не за что. Мы же друзья. – Девушка улыбнулась, но в черных ее глазах притаились маленькие тучки.

– За то, что ты есть, – сказал он, подумав со светлой печалью, что отныне к его океанским грезам прибавится хрупкая девичья фигурка и, поддавшись внезапному порыву, прижал к пересохшим губам ее тонкие пальцы.

Темно-зеленая «Вольво» притормозила у ворот подмосковной клиники.

– Добрый день, Нина, – замявшись, Георгий Аркадьевич по привычке протянул мягкую ладонь, и от него не укрылась легкая усмешка в глазах экс-супруги, когда она ответила крепким отрывистым рукопожатием.

Беглым взглядом Нина окинула ухоженные дорожки, цветочные клумбы, чуть облупившийся, но вполне пристойный фасад здания, за которым виднелись, серебрясь, как рыбья чешуя на ярком солнце, стройные ряды металлических теплиц.

– Прямо-таки санаторий, – удовлетворенно отметила она.

– Хочешь все посмотреть?

– Не сейчас. Представишь меня сотрудникам, отдашь документы, через неделю все будет, – она размашисто шагала в сторону клиники. Георгий Аркадьевич, как ни старался поспевать, все же отставал на полшага.

– Ты не собираешься здесь работать?

Нина притормозила так резко, что он едва на нее не налетел.

– Я что, похожа на ненормальную? Это ты – спаситель мира, а я – корыстная стерва, забыл? Послушай, – на ее лице заиграла скептическая улыбка, – ты ведь еще не старик. Почему не оденешься прилично, не поменяешь оправу? Неудивительно, что ты никому не нужен.

– То есть как «никому не нужен»?! – вспылил Георгий Аркадьевич, поперхнувшись от негодования.

– Я имею ввиду нормальную женщину, а не твоих шизиков, вроде того… Марка. Кстати как он поживает?

– Передает тебе привет, – рассердился врач. – Между прочим, он не был, как ты изволила выразиться, шизиком. А если нормальные женщины похожи на тебя, то лучше дожить остаток дней в одиночестве.

– Ну-ну, – проронила Нина, покривив тонко очерченные губы. И, возможно, сказала бы что-то еще, но Георгий Аркадьевич ловко распахнул перед ней дверь кабинета.

Спустя полчаса темно-зеленая «Вольво» соавтора проекта и полноправного члена исследовательской группы Нины Максимовны Риттер потонула в белесых клубах дорожной пыли.

– Это ваша бывшая жена? – спросил Миша Захаркин Георгия, ощущавшего себя выжатым грейпфрутом.

– К счастью, бывшая, – он стащил с носа очки и старательно их протирал, поочередно дыша на каждое стекло.

– Деловая дама.

– Более чем… – Георгий Аркадьевич водрузил очки на подобающее место и тяжко вздохнул. – Может, зря мы с ней связались…

Миша помялся в нерешительности, а потом все же решился задать вопрос.

– Почему вы не хотите уехать? «Байер» почел бы за счастье работать с вами. Жили бы там безбедно. А тут только нервы треплете…

– Не могу, – почесав переносицу, строго сказал Георгий. – Здесь мое место. Моя жизнь. Родители мои здесь похоронены. Все это – мое, понимаешь? Как я могу, бросить все и податься черт знает куда? – Он беспомощно развел мягкими ладонями, не находя нужных слов.

– Знаете, кто вы? – дрогнувшим голосом произнес Миша. – Патриот. Самый настоящий. Последний из могикан.

– Ну уж! – рассмеявшись, замахал руками Георгий Аркадьевич. – Ты мне еще памятник закажи! А лучше Нине. В полный рост. Ей понравится.

«…в подъезде дома обнаружен труп тридцатилетнего мужчины с ножевым ранением…» – «Сверхплоский плазменный» демонстрировал привычную криминальную хронику. Равнодушно отслеживая сменяющиеся кадры, Александра Дмитриевна, лежа на кровати и покуривая «Вог», отходила от перелета. На столике стыл капуччино. Запиликал телефон. Александра очнулась, так как, чтобы его достать, пришлось подняться с кровати.

– Да, – она внутренне подобралась, услыхав на другом конце дребезжащий тенорок знакомого прокурора. – Что?! Убита? Его посадили? Как «нет»?! какое алиби, вы что, совсем спятили?! Что за бред! Нет у нас родственницы по имени Анна! Вы документы проверили? – серые глаза Александры постепенно приобретали тусклый стальной оттенок. – Мою дочь зовут Марианна, надо бы знать! И она сейчас за границей, – она швырнула трубку, пробормотав: «Идиот». Несколько раз прошла по комнате вдоль и поперек, пиная мебель, которую, несмотря на достаточное пространство, умудрялась задевать.

– Бред, – она набрала дочери, но мобильный Марианны на русском и английском вежливо предложил перезвонить позже.

– Чушь собачья, – повторила Александра, пытаясь убедить в этом сама себя. Но знала, что уже не сможет спокойно лежать и курить, пока…

Она позвонила в гараж и потребовала подать автомобиль.

«Мерседес» цвета серого рассвета величественно, как океанский лайнер, плыл по шоссе.

«Зачем я туда еду? Какое-то омерзительное бистро, убогая забегаловка… Мне придется войти?! Что я скажу: „Покажите мне девчонку, которая работает официанткой, носит фамилию Литичевская и трахается с… Ну и мерзость…“

Грудь сдавил тесный обруч. Так, что ни охнуть, ни вздохнуть. Александра прибавила холода в кондиционере. Все тот же пригород, не сумевший стать городом. Те же обшарпанные дома, драные кусты. Кое-где возвышаются дешевые коттеджи… А вон, должно быть, та убогая тошниловка…

Александра ударила по тормозам, подрезая зазевавшегося «чайника», спряталась за огромной фурой, стоявшей у обочины.

«Перестань дрожать, идиотка!»

Стиснув побелевшими пальцами баранку руля, она заставила себя поднять голову и посмотреть сквозь тонированное стекло в сторону березового домика.

Около входа курили, смеялись какой-то смазливый дебил и невысокая темноволосая девчонка в коротких шортах и светлой футболке…

Александра, покачнувшись, застонав, зажмурилась, отчаянно замотала головой, стараясь прогнать кошмарное видение. И, когда открыла глаза, девчонки уже не было. Но и той доли секунды оказалось достаточно…

Александра выжала сцепление.

Воспользовавшись свободной минуткой, Анна выскочила покурить. Следом вылез Вадим.

– Слушай, Анька, – проговорил он, оглянувшись по сторонам, – ну и выбрала ты приятеля…

После недавнего сенсационного признания девушки, которую всегда считал гадким утенком, он почему-то ощутил непонятную досаду.

– Может, ты метишь в хозяйки? Думаешь, Галка подвинется ради горячо любимого племянничка? Нет, в самом деле…

– Что?! – Густые брови Анны взмыли вверх надломленными домиками. Внезапно она расхохоталась громко, заливисто, в промежутках меж взрывами смеха вставляя обрывки фразы. – Мне? Нужна? Эта забегаловка?!

– Да не ори ты! – Зашипел Вадим, – Ржет как корова.

– Вадюша, ржут обычно лошади, – смахивая веселые слезинки, проговорила Анна. – Тебе не мешало бы иногда слушать по своему плееру «Радио-няню». Да ты не переживай. Может, сейчас сюда подъедет твоя голубая мерседесная мечта… Ну, я побежала.

Махнув рукой, Анна быстро скрылась в бистро. Вадим тоже выбросил окурок и уже шагнул к дверям, как вдруг замер соляным столбом, прошептав:

– Ё-моё…

Сверкающий серо-голубой «Мерседес» затормозил практически у его ног.

Воцарилась тишина. Даже жирные мухи прервали свой полет, озадаченно приклеившись к запотевшим стеклам. Стук вилок о тарелки, хлюпанье и чавканье зависли в жарком воздухе. Оттого, что в зал вошла Она. И все, без исключения, даже те, кто в жизни не держал в руках «Вога», не смотрел по телевизору светской хроники, застыли в немом изумлении. Поскольку величественная осанка, надменный взгляд, холодная платина тщательно уложенных волос под затейливой шляпкой, наряд элегантно сногсшибательный, не оставлявший ни малейшего сомнения в благородстве его происхождения и заоблачности цены, тонкий аромат средиземноморских бризов презрительно поправший фаст-фуудовские амбре – все это в целом и по отдельности кричало о том, что едва ли эта lady of quality[10] появилась знойным вечером, подобно миражу, в придорожном бистро с целью насладиться неповторимым вкусом бифштекса с картошкой.

– Ох, черт возьми! Какая женщина! – Восхищенно произнес дядя Вова. Изумленная Анна, впервые услыхавшая столь высокую оценку из уст сурового повара, обернулась.

– Мамочки… – прошептала она, сделавшись вдруг белее березок на фасаде. Она попятилась, но ткнулась лопатками в стену и, съежившись, замерла, как загнанный в угол зверек.

– Что с тобой? – Обеспокоенно спросил Марк, поворачиваясь по направлению полного безысходности взгляда. – Шура… – пробормотал он озадаченно, тоже отступая, – Здравствуй. Отлично выглядишь…

– Заткнись, – металлическим тоном отчеканила Александра. – Даже рта не открывай. С тобой после.

– Мама, я тебе все объясню, – пролепетала девушка.

– Надеюсь! – С холодным бешенством выговорила Александра, – потому что насколько я могу судить, это место нисколько не похоже на Санта-Барбару. Я надеюсь, ты объяснишь мне, что ты делаешь в этой вонючей дыре в компании сумасшедшего преступника.

Анна сжалась, оцепенев. Ледяная энергия матери всегда парализовывала ее волю. Ей отчаянно захотелось исчезнуть, раствориться или, превратившись в маленькую мушку, вылететь в окно. И в этот момент она перехватила взгляд Марка. Он смотрел так, словно она неожиданно, без объяснений, с размаху ударила его по лицу, и теперь он пытался понять и воспринять это как должное. Анна вдруг вспомнила, что ей уже восемнадцать и она не маленькая девочка.

«Скажи спасибо, что тебе не приходится зарабатывать себе на кусок хлеба…». Она научилась зарабатывать на этот мифический кусок и не только выжила в этом враждебном мире, которым ее с детства пугали, как Бабой Ягой, но и получает удовольствие, от того, что сама принимает решения, сама распоряжается своей судьбой, пусть даже глупо и неправильно. И потому, расправив плечики, вздернув подбородок, немного испугано, но твердо произнесла:

– Мама не кричи.

Это стало последней каплей, переполнившей хрупкую чашу терпения Александры. Мало того, что эта дрянь все нервы ей вымотала, шляясь в поисках экзотики по помойкам, – и с кем! – если об этом пронюхают папарацци, полный ушат жидкого дерьма Литичевским обеспечен, вся их репутация, все, что создавалось столько лет, чем дорожил Роман – псу под хвост… Роман… Страшно представить, что скажет он, если узнает. Так она еще и огрызается! Не сдержавшись, забыв в тот миг и незыблемом семейном правиле: все ссоры – за плотно закрытыми дверьми, – Александра влепила дочери пару звонких пощечин.

– А ну марш в машину, соплячка! Я с тобой дома разберусь! Сама пойдешь, или помочь вызвать?!

– А ты… – она устремила на Марка ненавидящий яростный взгляд. – Где здесь можно поговорить?

Он молча кивнул на служебный вход, ведущий на задний двор, уставленный коробками и ящиками.

Когда они остались наедине, светский лоск окончательно покинул измученную Александру.

– Что ты сделал с моей дочерью, мразь?! Что ты с ней делал?! – Она бросалась на врага, словно разъяренная тигрица, продирая ногтями рубашку, и, если б могла, с удовольствием перегрызла бы глотку.

– Что ты делал с моей девочкой, мразь?!

– О ком ты говоришь? – бормотал он, слабо защищаясь, силясь собрать воедино разрозненные обрывки взглядов, жестов, фраз, никак не желавшие складываться в его сознании в единое целое. – О ком ты говоришь?

– Не строй из себя идиота! Марианна – моя дочь, что она здесь делала? Ты соблазнил ее, дерьмо! Из-за моих денег?! Или хотел расправиться с ней, как с сестрой?

– Замолчи! – Марк оттолкнул от себя женщину с такой силой, что Александра ударилась о стену и тотчас ощетинилась, приготовившись к новому броску. – Заткнись, черт тебя побери! Я понятия не имел, что Анна – твоя дочь! У меня ничего с ней не было, и быть не могло: она совсем еще ребенок.

В бессильной ярости он пнул ногой пирамиду из желтых пластмассовых ящиков, и те разлетелись, как кубики детского конструктора.

– Тогда что она здесь делала? – отшатнувшись, тяжело дыша, проговорила Александра. Ее шляпка съехала набок, волосы растрепались, бледное лицо покрылось пунцовыми пятнами.

– Откуда мне знать? – Заорал Марк. – Ты – мать! Тебе бы следовало уделять больше внимания своей дочери! Вместо того, чтобы подсылать ко мне проституток и наряды милиции!

– Скажи спасибо, что я не прислала киллера! – выпалила Александра.

– Кого?

– Наемного убийцу, придурок!

– Спасибо, – серьезно сказал Марк. – Тебе в ножки поклониться или обойдешься?

Размахнувшись, Александра ударила его по лицу. На щеке осталась ссадина от острого камня перевернувшегося перстня.

– Здорово, – усмехнулся Марк. – Ты хорошо усвоила роль барыни, Шура.

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! – Эта горькая ирония задела ее сильнее, чем короткая вспышка ярости, – Меня зовут Александра Дмитриевна.

– Как скажешь, Александра Дмитриевна, – внезапно накатила чудовищная усталость. Он почувствовал себя проткнутым шариком, из которого вышел воздух. Марк опустился на один из разбросанных ящиков, беспомощно взъерошил волосы. – Ну и что нам теперь делать? Послушай: я понимаю твои чувства. Тому, что я совершил, нет прощения. Не было ни дня, чтобы я ни сожалел об этом… Но Марианну не вернуть. Будь великодушна: пощади меня. Этот мир так велик, в нем есть место для нас обоих… Ты и так прибавила мне пять лет. Дай мне состариться на свободе, Александра…

Ее губы дрогнули. В темном взгляде мелькнуло влажное нечто…

– Ты сломал мне жизнь, – проговорила она дрогнувшим голосом.

– Неправда, – возразил он упрямо. – Я сломал свою жизнь. Твою я никогда не трогал. Ты добилась всего, чего хотела. Богатство. Славы. Власти. И у тебя такая чудная дочь…

Щемящая нежность, прозвучавшая в последних словах, вновь взбесила Александру.

– Не смей даже упоминать о моей дочери! Я ненавижу тебя, Марк! Не-на-ви-жу! – выдохнула она по слогам.

– А себя? – Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. – Себя ты тоже ненавидишь? Теперь у меня прекрасная память, Александра Дмитриевна…

– Заткнись! – прошипела Александра. Ее потемневшие глаза сузились в щелки, ноздри судорожно подрагивали, губы стянулись в тонкую струну. Безотчетным движением она вздернула безупречно округлый, с крохотной ямочкой подбородок. Совсем, как Анна…

«Анна… Анюта. Марианна… Неужели вот оно – наказание? Самое настоящее, хуже и не придумать…»

– Я упрячу тебя, Марк! – выкрикнула Александра. – В психушку, в тюрьму, на Колыму – мне все равно куда, лишь бы…

– Мама!

Оба, мужчина и женщина, резко обернулись. Александра до крови прикусила губу.

– Я велела тебе ждать я машине, – с трудом переводя дыхание, на ходу пытаясь восстановить утраченное равновесие, проговорила Александра.

На изумленном личике девушки изумление боролось с недоверием. Она переводила виноватый взгляд с одного на другого, словно силясь угадать, что происходит в душе каждого и в своей собственной.

– Не волнуйся, – криво улыбнулся Марк, уколовшись о застарелую растревоженную занозу. – Можешь забрать свою мамочку. Целой и невредимой. Принцесса Марианна…

– Идем, – Александра бросила на Марка уничижительный взгляд и, подталкивая блудную дочь в спину, проследовала к автомобилю. Спокойно. С гордо поднятой головой и расправленными плечами.

На самом деле ей хотелось бежать без оглядки.

Серо-голубой «Мерседес», круто развернувшись, взмыл по шоссе к горизонту. И никто не обратил внимания на видавший виды, в грязевых разводах «Опель», за рулем которого сидел невыразительный парень в солнечных очках, надвинутой на лоб бейсболке, с ровной ниткой холеных усиков над верхней губой. Выплюнув жвачку из раскрытого окна на раскаленный асфальт, но удалявшимся авто леди Александры.

– Батя, – ошарашено спросил Вадим, стащив оба наушника, что указывало на крайнюю степень замешательства, – я не понял, эта дамочка на крутом «мерсе» – мамаша нашей Нюрки?

– С жиру бесятся новые русские, – огладив блинообразную лысину, зло проронил дядя Вова. – Острых ощущений ей, видно, недоставало, засранке малолетней… Все они там – паразиты, наркоманы, живут за наш счет…

Тамара сочувственно закивала. Анюта ей нравилась. И надо же…

– Ну и идиот же я, – хлопая по лбу, проворчал Вадим. – Надо было за ней приударить! Но кто бы знал, что она из богатых…

– Ага! – Вскинулся дядя Вова, – очень ты им нужен! Давно пенделя под зад не получал, Казанова недоделанный! Вон, бери поднос и тащи в зал. Галка приедет – обрадуется. Пиши, Тома, объявление: требуется официантка.

Марк молча подошел к столу.

Огромный острый тесак для рубки мяса лежал на разделочной доске. На его широком дымчатом лезвии расползались бурые разводы… Тошноты не было, когда засаленная деревянная рукоятка легла в ладонь. Стиснув зубы, Марк с силой вонзил острие в недоразделанную Вадимом черную говяжью печень, словно именно в ней крылась причина страшного опустошения его истерзанной души.

Александра, нервно пройдя по огромной гостиной вдоль и поперек, закурила. Анна подумала, что тоже не отказалась бы от сигаретки. И от чашки горячего чая. Отчего-то, попадая в любой из родительских домов, раскиданных по планете, она неизменно мерзла. Даже, когда за стенами стояла тропическая жара. Холод выползал из-под ворсистого ковра на полу, окутывая ноги, подбирался к коленкам, растекался по артериям, сковывая пальцы, сводя скулы…

– Я видела, ты куришь, – неожиданно сказала мать, усаживаясь в кресло спиной к окну.

Анна ожидала иных вопросов и потому недоуменно захлопала ресницами.

– Ну и что? Ты тоже куришь. И папа…

Она привычно втянула голову в плечи, ожидая воспитательной затрещины, но и ее не последовало. Вместо этого мать, поджав губы, сунула недокуренную сигарету в пепельницу и проговорила:

– Я жду твоих объяснений.

– Нечего особенно объяснять, – с наигранной улыбкой пожала плечами Анна. Просто любопытно было взглянуть на семейную легенду.

– Оставь свой идиотский юмор! – Рявкнула Александра. – Ты можешь говорить серьезно?

– Если серьезно, то все слишком сложно… – Девушка подула на длинную челку. – Я хотела понять, как же все произошло на самом деле…

– Ты считаешь, что я говорила тебе неправду?

– Правда у каждого своя. – Анна покусала кожу около ногтя среднего пальца. – Мам, неужели ты никогда не задавалась вопросом, не КАК это могло случиться, а ПОЧЕМУ… Отчего обыкновенный человек вдруг идет на такое? Не бандит, не киллер – просто парень, из тех, кого мы встречаем каждый день на улице… Вдруг ЭТО есть в каждом из нас?

– Ты с ума сошла… – Широко распахнув глаза, Прошептала Александра, подавшись вперед на своем кресле. – Ты что, не понимала, что это – смертельная игра?!

– Это не было игрой. И, тем более, смертельной.

– Этот человек опасен. Он – чудовище.

– Ты в самом деле так думаешь? – тихо спросила Анна, пристально глядя на мать. – Тогда как же ты могла нанять ту несчастную проститутку? Чего ты добивалась: чтобы у него по новой съехала крыша? И тебе было наплевать, что с ней произойдет?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – стрельнув глазами в свежевымытое окно, отрезала Александра. – Что он тебе наболтал про меня, этот недоумок?

От взгляда дочери не укрылось, что длинные ногти матери впились в нежные ладони, а губы непроизвольно дернулись.

– Ничего, – покачала головой Анна. – Мы вообще не говорили о тебе. Разве, однажды. Когда он сказал, что ты собираешься его уничтожить. Любой ценой. Я тогда не поверила. Но я слышала твою последнюю фразу. Там, в бистро. Что ты собираешься делать, мама?

– Я намерена отправить тебя в Швейцарию. Сегодня же. Немедленно. И, если не в университет, то в закрытый пансион. Выбирай.

– Я уже выбрала, – проговорила девушка. – Я никуда не поеду.

– Что?! – Александра подскочила к дочери. Та отшатнулась, но не сдвинулась с места, вскинув остренький подбородок. Стальные глаза и карие глядели друг в друга, не моргая. Александре показалось, что из глубины миндалевых точечек-зрачков смотрит на нее, упрямо и жестко, Роман.

– Оставь его в покое, мама. Ты не имеешь никакого права распоряжаться чужой жизнью. Неужели ты не понимаешь, что твоя ненависть разрушительна? Пытаясь сломать его, ты уничтожаешь себя. Ты сама превращаешься в чудовище. Я не позволю…

– Девчонка! Дрянь! Да как ты смеешь так разговаривать со мной! – Не сдержавшись, Александра залепила, наконец, дочери хорошую затрещину.

Лицо Анны сделалось некрасивым, злым.

– Ultimo viva regum[11] – проговорила она, тяжело дыша, потирая красную щеку. – Это единственное, что ты когда-либо могла мне дать от души. «Делай, что тебе говорят, Марианна! Скажи „спасибо“, что тебе не приходится зарабатывать на жизнь, Марианна! – Ее голос сорвался на крик. – Скажи спасибо за то, что вообще родилась! „Спасибо! Большое спасибо! За все теплые слова, которых я не слышала! За дом, которого не имела! За деньги, которыми мне затыкали рот! За славную фамилию и безупречную репутацию, которую я, к несчастью, умудрилась подмочить! И знаешь что? Если ты попытаешься что-нибудь сделать Марку, я дам интервью твоему любимому «Вогу“! я расскажу свою правду об идеальной семье Литичевских и твоей обожаемой сестрице – наглой, расчетливой, лживой, циничной суке!

– Как ты можешь, – отпрянув, озадаченно промолвила Александра, стиснув пальцами виски. В воздухе носилась мигрень. – Ты соображаешь, что ты говоришь? Ты защищаешь убийцу своей родной тетки…

– Которую я никогда не видела… К счастью…

– Ты носишь ее имя…

– Уже нет. Я его поменяла. Два месяца назад. Вот паспорт.

– Господи… – Александра опустилась в кресло, почувствовав вдруг ужасную усталость. Точно отпахала три смены на шинном заводе. Она смотрела на девушку на фотографии в бордовой книжице и на ту, что, злобно ощетинившись, стояла у окна. И не узнавала ни той, ни другой. Эта девушка была незнакомой. Чужой. Курила омерзительные сигареты. Смотрела холодно. Разговаривала так, как никогда не позволяла себе ее дочь. Ее маленькая принцесса, которую она так старалась защищать от мерзостей жизни… И которой теперь будет трудно влепить воспитательную оплеуху.

Каллиграфические черные буквы прыгали и расплывались перед глазами Александры.

Литичевская

Анна

Романовна

А когда-нибудь она поменяет и фамилию… И останется только отчество. Напоминание об отце. А она, Александра Дмитриевна. Вовсе исчезнет. Как Марианна. Как весь род Звонаревых… Что же останется?

«Издалека долго течет река Волга…»

Александра вздрогнула, отняв от лица ладони.

– Куда ты?

– Домой.

– Ты едешь к нему?! – Александра кинулась к двери, загородив ее собой, раскинув руки, как раненные крылья. – Я тебя не пущу… Не позволю…

Она трясла головой. Ее прическа растрепалась, на закушенной губе засохла темная капля. Анне стало не по себе. Она не хотела причинять матери боль. Так получилось. Анна почувствовала отвращение к самой себе. И жалость. К матери. К Марку. И немного к себе самой. И горечь во рту, как после мерзкой таблетки. Как было с Григорием…

– Мам, – сказала она, застыв в нерешительности, – ну чего ты…

Ей хотелось обнять Александру, но проявления нежности не входили в семейный кодекс Литичевских.

– Мам, я к себе еду. Я квартиру снимаю. Однокомнатную, я адрес тебе напишу. На…

– Где?

– В Сокольниках.

– В Сокольниках? – На измученном лице Александры мелькнуло изумление. – Но почему там?

– Какая разница? – Пожала плечами девушка. Ткнула в карту пальцем. И попала… – А что?

– Так… Ничего. Ты, правда, с ним больше не увидишься? Дай мне слово.

Да он со мной разговаривать-то теперь не захочет, – Анна опустила глаза. – Успокойся. Ничего у нас не было. Ни-че-го.

– Чем ты теперь будешь заниматься?

– Не знаю.

– Почему ты уходишь?

– Потому что на самом деле ты не хочешь, чтобы я осталась. Признайся хотя бы себе самой. Я никогда не была нужна тебе, мам. По-настоящему никогда. И никто тебе не был нужен. Если бы Марианна была жива, ты бы и к ней иначе относилась. Мертвых любить проще. Они не доставляют хлопот… – Анна шагнула было на лестницу и вдруг обернулась. – Мам, ты когда-нибудь любила по-настоящему? Я имею в виду мужчину…

Александра подошла к окну. Вгляделась в черную ограду, разделявшую два мира: хозяев жизни и остальных… А вот мигрень этого не замечала, проникая сквозь любые заборы… Александра сдавила пальцами виски, на мгновение позабыв о дочери и о том, что она все еще ждет ответа…

– Я знаю, ты хотела бы услышать, что это был твой отец… – Медленно, точно через силу, проговорила она.

– Но это был не он? Почему же вы расстались? Он был беден, а папа – богат?

– Нет. Роман тут совершенно не при чем. И… тебе пора. Ступай.

Из окна Александра смотрела, как невысокая темноволосая девушка мелькнула и затерялась среди чахлых деревьев и редких прохожих элитного московского квартала. Мигрень, эта злобная стерва, все же подкралась, ударила в висок и по глазам, прокатилась по скуле, лягнула в челюсть. Застонав, страдальчески сморщившись, Александра перебралась в спальню, зарываясь в серые шелка.

С шифоньера кокетливо скалилась белокурая красотка.

– Почему, – высвободив из подушки пол-лица, мрачно спросила ее Александра, – почему юность бывает так жестока?

«– Потому, что она – твоя дочь.»

– Неправда. Я не была такой.

«– Ты была еще хуже. Предательница…»

– Замолчи! – прохрипела Александра. – Не смей так со мной разговаривать. Тебя не существует! Тебя давно сожрали черви…

«– Это тебя жрут черви. Потому что я – половина тебя. Так-то, сестренка…»

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – Палец Александры судорожно задрожал на кнопке вызова горничной. Та тотчас примчалась, испуганно спросила:

– Что желаете?

– Саридон, дура! И вызови врача. Эта жара сведет меня с ума…

Марк сидел за пианино. Мысли, вслед за неведомой мелодией, уносились далеко. В страну несбывшихся желаний, обманутых надежд… В пепельно-серый океан дорожной пыли за окном. Странно, но сейчас он не мог вспомнить Марианну. Ту, первую. Сколько лет пытался стереть ее из памяти, но не получалось. А теперь ее лицо превратилось в легкий утренний туман, сквозь который неумолимо проступали иные черты…

«Ты веришь в совпадения? Марк-Марианна… Что, если… я женщина твоей жизни…»

Проклятие. Он не мог понять, что чувствовал к этой девочке. Злость? Презрение? Ненависть? Нет, все не то. Это он чувствовал к себе.

«Поцелуй меня…»

Неужели это все было игрой? И она такая же, как та, первая Марианна?.. К черту! Какая разница! Он знал, что она исчезнет, рано или поздно. Только прежде он хотел вспоминать о ней с грустной нежностью, как о девочке-цветке…

Он не сразу услышал робкий звонок в дверь. А услыхав, не сразу пошел открывать. Он никого не хотел видеть. Но все же открыл и тотчас замер, отшатнувшись, проглатывая обиду пополам с бешеным стуком собственного сердца.

– Что тебе нужно?

Она смотрел жалобно, как провинившийся ребенок.

– Марк, я хочу объяснить…

– Мне не нужны объяснения. Просто оставьте меня в покое. Ты и вся ваша семейка. Пожалуйста, очень прошу.

Он попытался закрыть дверь, но она ловко подставила мысок ботинка на высокой платформе.

– Послушай, я знаю, что ты думаешь обо мне. Но все, что я говорила и делала, было правдой! Я хотела тебе сказать, но не знала как. Сначала я лишь хотела понять, как все было. А потом…

– А что «потом»?

– Я не знаю… – пробормотала она, покраснев. – Прости… Я не желала тебе зла, клянусь!

– Первый раз вижу, чтобы искушенные богатые девочки краснели, как невинные дети, – Ладно. Мне не привыкать к роли подопытного кролика. Что не сделаешь, чтобы потешить Их величество…

– Ты меня ненавидишь? – робко спросила она, словно не замечая его горьких издевок.

Он отвел глаза, не в силах смотреть в темную влажную, почти океанскую бездну ее расширенных зрачков.

– Нет… – Он покачал головой.

– Значит, презираешь…

– Послушай, что тебе нужно? Я все понимаю: богатой девочке наскучил ее мир, захотелось острых ощущений. Ты их получила. Думаю, в избытке. Можешь в старости книжку написать. А теперь валяй, возвращайся в свой круг. Игра окончена. Золушка вновь превращается в принцессу. Было приятно познакомиться с вами, мисс Анна… Пардон, Марианна…

– Анна.

– А мне плевать! – Он говорил нарочито небрежно, громко, заглушая ноющую боль в груди, вцепившись в косяк, чтобы удержаться от искушения встряхнуть эту девушку за тонкие плечи, а затем прижать и не отпускать, погружаясь в персиковый аромат ее кожи… и растрепанных волос. – Передавайте привет папеньке с маменькой…

– Черт возьми! – меняясь в лице, крикнула Анна. – Мой папа, моя мама, мои деньги! А как же я?! Неужели я сама для тебя ничего не значу?! Помнишь, мы были друзьями?!

– Помню. Но знаешь, отныне пусть каждый идет своей дорогой. Тем более, что у тебя их – миллион, а у меня – всего одна. Счастливого тебе пути по жизни, дитя-цветок. Желаю встретить прекрасного принца.

– Я не верю в сказки, – отчаянно кусая губы, она протянула клочок бумажки, исписанный неровным почерком. – Мой телефон и адрес, вдруг понадобится помощь…

Нагнув голову, она выбежала за забор. На обочине, блестя свежевымытыми боками, красовалась режущая глаз пронзительно-алая «БМВ». В лучах заходящего солнца ее фары мерцали красноватым светом.

– Хороша, – восхищенно произнес какой-то прохожий, адресуя комплимент сверкающему авто. – Последняя модель?

– Наверно, – равнодушно буркнула девушка, отпирая дверцу. Анна не испытывала особо нежных чувств к машине – отцовскому подарку на восемнадцатилетние. Она тогда ждала его самого. Надеясь, что хотя бы в тот день у нее будет настоящая семья. Они соберутся втроем за столом, и, когда будут задуты свечи на огромном торте, вдруг свершится чудо: родители возьмутся за руки, их лица потеплеют и обыкновенное человеческое счастье, которое не продается в супермаркетах ни за какую валюту, возьмет да и поселится в их доме…

Но отец не приехал. Не смог. Зато прислал ядовитую «БМВ», искренне полагая, что ей понравится этот цвет. А она с детства не выносила ярко-красный. Так же, как бесконечные пансионы и собственное имя… Чуда не свершилось. Ни тогда, ни позже. Прекрасный Принц оказался хорошим, умным, расчетливым бизнесменом.

«Марианна ничего не значит для меня. Она всего лишь никчемная маленькая дурочка. Страшненькая наследница миллионов. Наш брак будет выгодной сделкой…»

Тогда ей хотелось умереть. Но она предпочла исчезнуть. Хотела доказать ему, себе и всем, что чего-то стоит. Сама по себе. Без папиных денег. Но доказал только, что тоже умеет предавать…

«…удивительная… таких больше нет… девочка-цветок…»

«Да, ты прав, таких идиоток, как я, больше нет. Тебе бы следовало меня ударить по лицу, как это всегда делала мама…»

Анна положив руки на руль и, спрятав лицо в ладонях, отчего-то заплакала, по-детски всхлипывая, думая, как все это глупо: сидеть в дорогой машине и реветь – как в пошлой мелодраме…

«Почему она не уезжает? – Глядя в окно, думал Марк. – Убирайся ко всем чертям. В свой мир. На своей шикарной машине. На поиски новых развлечений…»

Красная «БМВ» тронулась с места и, описав разворотный крендель, влилась в автомобильный поток.

– Черт с тобой, – сказал Марк. Но легче не стало.

Он отошел от окна. Налетел на табурет. Схватив его за деревянную ногу, с силой припечатал о стену.

«Тресь!» Ножка осталась в руках. И теперь искалеченный треножник глядел на него с немой укоризной.

«Ну и что дальше? Придурок. Выпей успокоительное. Пока снова не очутился за решеткой…»

Он обшарил карманы, достал пузырек с голубоватыми шариками. Высыпал в пригоршню. Получилась горочка. Или пирамидка. Марк вышел в коридор, открыл узкую дверь и высыпал содержимое кулака в пасть клозета.

– На том свете все успокоимся, – проговорил он, усмехнувшись своему отражению в тусклом старом зеркале. – Нездоровый черный юмор…

Ярко-красная «БМВ», подскочив на выбоине в асфальте, чиркая нежным немецким брюхом по стандартной российской дорожке, подползла к обшарпанной кирпичной пятиэтажке. Анна оставила машину во дворе. Поначалу она злорадно надеялась однажды утром не обнаружить отцовского подарка на привычном месте. Но машину не желали так же, как и хозяйку. И постепенно Анна даже прониклась к ней смутной симпатией. Машина очень старалась, как верная собачонка подчинялась хозяйским желаниям и покорно становилась между ржавой невыездной «копейкой» и рычащей «Нивой».

В однокомнатной квартире, которую снимала Анна, не было ни кондиционера, ни даже вентилятора. Анна распахнула балконную дверь, но в горячую комнату ворвался кислый запах московского смога, оглушительный детский плач, вопли соседского Hi-Fi стерео, вперемешку с забористыми выяснениями отношений местных лавочных аборигенов.

В комнате царил бардак из тряпок, книг, видеокассет, компактдисков. Но это был её бардак, куда посторонним вход строго воспрещался. Подойдя к окну, она закурила. Вдали, меж обугленных, вздернутых к небу в безмолвной мольбе о дожде, древесных верхушек, разрывая облака, самодовольно возвышался грязно-розовый шпиль нового элитного дома. С суровой вооруженной охраной, подземным гаражом, звуконепроницаемыми стенами и бесчисленных количеством кондиционеров… Два последних месяца она вела странную двойную жизнь, старательно балансируя где-то между… Но так и не сумела найти свой берег…

«Возвращайся в свой круг…» Может он и прав: игра окончена? Но отчего так тяжело и тоскливо на душе?

– Балбес ты! – визгливо донеслось из соседнего окна. Невидимая мама воспитывала сына. – Будешь всю жизнь копейки считать, как твой отец!

Анна затворила балкон. Подошла к большому зеркалу в старомодной оправе, медленно разделась, оставшись в кружевных трусиках оттенка «пены шампанского». Рука неуверенно скользнула от полуоткрытых губ вниз, по золотистому желобку меж ключицами, по прерывисто вздрагивающему теплому холмику груди, к темной впадинке пупка…

«Ты пахнешь персиком…»

Анна закрыла глаза, чуть подавшись вперед, и тотчас ощутила ледяное прикосновение равнодушной стеклянной глади к нежной тверди напрягшихся сосков. Она вздрогнула, словно очнувшись ото сна. До боли прикусив губу, открыла шкаф, из которого потянуло приторной сладостью дорогих духов, выбранных матерью. Анна терпеть не могла этого запаха, но отчего-то тщательно его распространяла по всей приобретенной в парижских бутиках, одежде. Сняла первое попавшееся платье, с глубоким асимметричным декольте и короткой замысловатой юбочкой – последний хит молодежной линии Унгаро, а затем набрала номер московского представительства Швейцарского банка и попросила приготовить деньги со счета Марианны Литичевской.

Марк вышел из метро на одной из центральных станций. Он сам толком не знал, зачем приехал сюда. Почему-то ему казалось, что там, где он однажды бродил мальчишкой мед монументальных фасадов серых домов, плутая в лабиринте улиц, все должно было остаться прежним. Но Марк опять ошибся. Людской поток вынес его совсем в иной город, ослепляющий, подобно новогодней елке. Он сверкал надушенными яркими витринами, манил, зазывал, как коробейник разноцветными безделушками, притягивал, как дорогая уличная девка, блеском фонарных глаз, рекламными улыбками, оставаясь по-прежнему недостижимым миражом для усталого человека с окраины, никогда не чувствовавшего себя хозяином даже собственной жизни.

Этот город принадлежал Александре. И непонятной девушке Марианне. А ему оставалась лишь придорожная пыль.

Марк потянул наугад одну из зеркальных дверей, и тотчас к нему подскочила милая улыбчивая девушка, любезно осведомившись, что господин пожелает. Марк вытаращил глаза, потому что он никак не ожидал, что похож на господина, и подумал вдруг, что по-настоящему, до зубовного скрежета, он желает хоть на минуту увидеть Анну, ощутить тепло ее тонких пальцев в своей ладони. Но это было невозможно, и уж, тем более, не под силу этой симпатичной вежливой девушке. И поэтому, пробормотав извинения, он вышел обратно и медленно побрел по улице, вдоль расцвеченных фасадов.

– Господин, послушайте…

Марк вздрогнул, затормозив. Невесть откуда взявшийся старик в грязных лохмотьях пересек залитый неоновым золотом тротуар, протянул хилую трясущуюся руку:

– Господин, помогите ветерану…

В душном воздухе разлился тлетворный запах разложения. Отшатнувшись, Марк порылся в кармане, наугад достал купюру, отгоняя шальную мысль, что откупается от собственной старости. Бормоча слова признательности, поминая Господа, старик уполз обратно в тень. Но тут же, как грибы после дождя выросли один за другим оборванные дети с серыми лицами и тоже затянули:

– Помогите Христа ради…

Марк дал и им и поспешно прибавил шаг, следуя за неоновым лучом, отрываясь от армии дна, помимо воли думая о том, что мог бы быть одним из них, и о том, насколько призрачна грань, разделяющая эти два мира. Вот только вниз попасть легко, а обратно – почти невозможно…

Выйдя из ресторана и окатив ароматом неведомых стран, проследовал к своему роскошному авто утомленный джентльмен.

Марк подумал, что неплохо бы тоже где-нибудь присесть и забыться, насколько возможно, зачеркнув хотя бы на один вечер последние двадцать с лишним лет и несколько дней…

И тотчас как волшебный Сезам, распахнулась дубовая дверь, донеся смех, звон посуды, знакомое уже:

«Я на воле не был сто лет…»

Он перешагнул через порог в дымный полумрак, сел за пустой столие у окна.

– Что будете пить?

– Все равно. Что-нибудь покрепче.

– Добрый вечер. Милости просим. Приятного вам отдыха…

– Спасибо, – Анна протянула доллар, и швейцар в мундире с золотыми галунами расплылся в подобострастной улыбке.

В модном ночном клубе было достаточно многолюдно. В диско-зале грохотала музыка. Танцевать не хотелось, но Анна остановилась в дверях, надеясь себя пересилить. Уж веселиться – так на всю катушку.

– Батюшки! Кого я вижу! Марианна! – Из дверей вывалилась девчонка в стильном «кислотном», отделанном стразами прикиде, поддерживаемая по бокам двумя ребятами. Она приветливо махала рукой, перехваченной тремя золотыми браслетами, сделала несколько нечетких шагов, пытаясь сфокусировать на лице Анны мутноватый взгляд.

– Не узнаешь?! Англия, Mill Hill…

– Светка! Привет. – Анна с трудом припомнила соседку по одному их многочисленных колледжей, тасовавшихся привередливой Александрой, как карточная колода.

– Точно! Значит, отличницы тоже тусуются? Здорово, знакомься, – она подтянула кавалеров ближе. – Это – Макс, а это – Бакс. – Светка захихикала, покачнувшись, хоть спиртным от нее не пахло. – Мальчики, а это – Марианна. И не какая-нибудь, а Литичевская, между прочим.

– Вау! – Тот, кого представили Максом, с ходу обнял Анну за талию. – Отлично, детка. Пойдем, покайфуем. Нигде так не оттянешся, как в старой доброй Москве. Твой череп – тот самый «ЛИТ»?

Анна кивнула, спешно выдумывая предлог ретироваться.

– Клево! А мой – старый хрен… – парень добавил известную фамилию одного из членов российской политверхушки и глотнул «Джин-Тоник» из банки. – Повезло нам, а, малютка? С предками. И батрачить не надо. Хочешь? – Подмигнув, он вытащил серую сигарету.

Светка взасос целовалась со своим Баксом.

– Бери, тебе понравится. Марафет – высший класс. Забирает с первой затяжки…

– Спасибо, не надо. Я попозже подойду, ладно?

– Носик попудришь? Давай, буду ждать… – Макс сделал попытку поцеловать Анну в шею, но та ловко вывернулась, подумав с грустной усмешкой, что бистровская практика не пропала даром.

Анна прошла в игровой зал, таща за собой приторный аромат, будивший в ней нестерпимое желание принять душ и переодеться. Но она несла его гордо, с достоинством, как ворох долларов и мрачных мыслей – крест заносчивой фамилии.

– Мадмуазель пожелает личный стол? – элегантный крупье едва не сложился пополам. Как они умеют столь безошибочно определять степень благосостояния клиента?

– Да, – сказала она, – пожалуйста.

Поставила наугад и проиграла, отчего-то тайно позлорадствовав.

– Сожалею, – с притворным сочувствием произнес крупье, – верно, вам везет в любви.

– Нет, просто я всегда проигрываю.

Ей совсем не хотелось продолжать, но она поставила еще пару раз с тем же результатом и с чувством исполненного долга последовала в ресторан, подумав, как будет довольна мать, узнав о том, что дочь остепенилась и проводит вечер благоразумно, как подобает приличной девушке их круга.

На сцене пестрые девочки слабенькими голосками распевали слащавые куплетики про несчастную любовь. Анна выбрала столик подальше. Заказала «Кампари» и пачку «Салема».

На смену карамельным девочкам вылез небритый мужик в черной рубахе и, как несмазанная телега, заскрипел о тяжелой бандитской доле. Громадный, словно дальнобойная фура, детина за соседним столиком, закованный в золотую цепь, по которой запросто мог бы пройтись Кот Ученый, шмыгнул носом и смахнул скупую слезу. Его подружка, яркая длинноногая блондинка, вперила в Анну рентгеновский взгляд, в котором отчетливо читалась нескрываемая зависть: все досталось «на блюдечке», без напряга, просто по праву рождения, без необходимости раздвигать ноги перед бритоголовым дебилом. Анна смерила бестактную девицу ледяным взглядом Александры, и та отвернулась.

– Марианна!

Она подняла глаза от коктейля. Перед ней, благоухая «Хьюго Боссом», в пиджаке от Кензо last model, пижонски расстегнув модный остроконечный ворот шелковой рубашки, стоял виновник ее терзаний и метаний, сам Григорий Дёмин.

Их взгляды встретились. И Анна вдруг поняла, что ничего не почувствовала. Абсолютно ничего.

– Марианна! Боже мой! Пропащая душа! – Григорий по-хозяйски уселся напротив. – Прекрасно выглядишь.

– Спасибо. Ты тоже ничего. Впрочем, как всегда.

– Где ты была? Я искал тебя повсюду…

– В Санта-Барбаре.

– Я там был.

– Может, плохо смотрел?

– Ты как будто изменилась, Марианна. – проговорил Григорий.

– Но кое-что осталось прежним. – Она с улыбкой пожала плечами.

– Что? – он все еще улыбался почти снисходительно, видимо, уверенный, что еще миг – и она снова падет в его объятия.

– Папины миллионы. И я по-прежнему всего лишь их никчемная страшненькая наследница. Грызешь локти, что они достанутся не тебе?

Теперь настал ее черед улыбаться. Мстительно. Холодно. Высокомерно. От души. Во весь рот.

Он озадаченно захлопал длинными ресницами. Бедный гарвардский красавчик! Ей бы следовало предупредить, что научилась кусаться. Повесить на шею, прямо поверх бриллиантового колье, табличку: «Осторожно. Злая богатая девочка!»

– Ладно тебе, – покаянно сморщился Григорий. – Перестань. Ты всегда была излишне мнительной…

– Надеюсь, мы и не будем сейчас обсуждать мои недостатки? Это не входит в мои планы на сегодняшний вечер.

– У тебя кто-то появился? – озадаченно выдавил Григорий.

Несмотря на пасмурность настроения, Анна рассмеялась. Как можно быть настолько самонадеянным, чтобы даже не представлять, что можно взять да и позабыть о нем, Его высочестве Григории Дёмине? Бедный самовлюблённый Нарцисс, он даже не подозревает, насколько смешон и глуп.

За столиком воцарилось молчание. Стало слышно, как очередной, похожий на грустного Пьеро, парнишка, только что тихим голоском напевавший какую-то сопливую муть, вдруг, явно отчаянно волнуясь, провел дрогнувшими пальцами по струнам гитары и прерывающимся голоском скорее проговорил, нежели пропел:

– Я в музыке моей к тебе стремлюсь.

Моя душа распахнутые крылья.

К твоей любви я, как из плена, рвусь,

Но преломляюсь о стекло бессилья…

Меж нами лето, сумерки и страх,

Безумство, смерть, проклятие и годы…

Но ты всегда в моих греховных снах,

Как хрупкая мелодия свободы…

Григорий продолжал настырно спрашивать о чем-то, но Анна не слышала.

– Извини, – сказала она, поднимаясь, – мне пора.

– Здесь не занято?

– Нет, – сказал Марк, – пожалуйста.

Парень, усевшийся напротив, был, как показалось Марку, моложе него. Но взгляд его бесцветных, под белесыми бровями, глубоко посаженных глаз, был странно потухшим, как у древнего утомленного жизнью, старика.

– Не выношу пить в одиночестве, – сказал он.

– Я тоже.

Неожиданный собеседник тоже заказал бренди и салат.

– Ты здесь впервые? – голос его звучал глухо, как из бочки.

– Да.

– За компанию, – устало произнес незнакомец, легко опрокинул рюмку в горло, будто этого и не заметив, и тотчас потребовал вторую.

– Что не пьешь?

Глубоко вздохнув, зажмурившись, Марк скопировал жест соседа по столику. Горло с непривычки обожгло, он закашлялся, задыхаясь.

– Не туда попало, – констатировал незнакомец и, привстав, несколько раз стукнул Марка кулаком по спине. Муть и дурнота, накатившие было, отступили, и мир, покачнувшийся, но вновь обретший равновесие, выглядел уже несколько иначе.

– Надо повторить, – сказал собеседник.

Марк покорно кивнул официантке. Она показалась немного похожей на Анну. Он дернулся, но тотчас вспомнил, что сидит в незнакомом кабаке, а славная маленькая Анюта теперь вовсе не она, а принцесса Марианна, хозяйка мира, далекая и недоступная, как холодная звезда. И этого не изменит ни одно бренди…

– Э, – промолвил сосед, заглядывая Марку в лицо, – ты не раскисай.

В этом мире нельзя быть слабым. Слабых добивают, понял?

– Кто? – полушепотом спросил Марк.

– Сильные.

– Зачем?

– Чтобы стать еще сильнее. Естественный отбор. Закон жизни.

– Неправда, – убежденно сказал Марк. – Убивают от бессилия.

– Чушь, – фыркнул собеседник. – Ты ж не знаешь ничего об этом.

– Знаю.

Бесцветные глаза-буравчики недоверчиво блеснули из-под насупленных бровей.

– Что ж, – произнес он с усмешкой, наполняя рюмку, – За знание! Говорят в нем – сила.

Вторая пошла уже легче.

– Вот сейчас еще выпью и снова пойду быть сильным, – сказал незнакомец, пристально глядя на дно бутылки.

– Давить слабых?

– И это тоже. Работа такая… Не ты, так тебя.

– Я это уже слышал когда-то, – промолвил Марк, ощутив вдруг новый прилив тошноты.

– Возьми салат, – назидательно произнес сосед по столику. – И от кого же, интересно, ты это слышал?

– Ее больше нет?

В вылинявших глазах вновь промелькнуло нечто, похожее на удивление.

– А ты парень ничего, – протянул незнакомец. – Может, махнем к девочкам? У меня есть пара на примете. Горячие! Такое вытворяют – закачаешься! – правый угол его рта съехал набок.

– Нет, спасибо, – покачал головой Марк. – Мне никто не нужен.

Кривая усмешка опять прорезала неприметное лицо собеседника.

– Когда говорят, что не нужен никто, надо понимать: нужен кто-то один. Она красивая – твоя проблема?

– Мы были просто друзьями.

– Извини, кореш, – хмыкнул сотрапезник, наполняя рюмку, – но я не верю в простую дружбу между мужчиной и женщиной. Особенно, если в результате он один напивается в кабаке. Ты ее любишь?

– Да. Наверно.

– А она?

– Она. Она мне лгала…

– Трахалась с другим?

– Нет, не это…

– Тогда наплюй. Все бабы врут.

– Почему?

– Черт их знает… – передернул плечами незнакомец, закуривая, – Может потому что любят. Как любить перестают – начинают резать правду. И тогда понимаешь, что лучше бы по-прежнему врали…

– Она так молода… – с пронзительной тоской, вдруг перехвативший горло, проговорил Марк. – Совсем ребенок…

– По-моему, ни одна баба не бывает ни слишком стара, ни чересчур молода для этого… – убежденно заявил сотрапезник.

– Мы принадлежим к разным мирам…

– Э, братан, – укоризненно сказал сосед, – ты набрался… Про какие-то миры загибаешь… Мир – один для всех. И все под Богом ходим. Сегодня тут, а завтра – неизвестно. А потому поднимайся и поезжай к ней. Не трать время попусту. Помнишь, в хорошем старом фильме пели: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Я люблю старые фильмы, кореш… Они такие наивные… Пошли. – незнакомец решительно поднялся.

– Куда?

– Тачку тебе поймаем. Или ты за рулем?

– Н-не… – помотал головой Марк, едва не перевернув столик.

– Э-э, брат, и когда ты успел так надраться? – удивился незнакомец, – Вроде и не пил вовсе… Ну давай, пошли. Адрес-то своей малолетки помнишь?

– У м-меня записан, – пробормотал Марк, – Н-н-о я не уверен, что это б-будет п-правильно…

– Молчи и слушай, что умный дядя говорит, – сосед подхватил Марка и выволок на улицу. – А я еще посижу. А потом поеду. Я на машине…

Как ни странно он держался так, точно пил дистиллированную воду.

– Куда? – спросил водитель причалившего к бортику «Жигуленка».

Марк развернул бумажку и старательно прочел адрес. А когда машина отъехала, вспомнил, что забыл попрощаться со случайным знакомым и обнаружил, что с трудом припоминает его лицо.

В служебном помещении клуба суровая дама-администратор распекала юношу, похожего на грустного Пьеро.

– Я тебя предупреждала: никакой самодеятельности. Тоже мне, бард выискался. Топай на Арбат и там читай свои стихи…

– Простите, – сказала Анна, заглядывая в кабинет.

– Чем могу быть полезна? – лицо суровой дамы, словно по мановению волшебной палочки, расцвело, как майский сад.

– Вы – ничем, – отрезала она, поворачиваясь к поникшему юноше. – Скажите, последняя песня – ваша?

– Да, – прошептал он, робко приподняв голову, и густо покраснел.

– Это было здорово, Я, конечно, не профи, но мне понравилось. – Анна закусила губу. – Душу выворачивает…

– Спасибо, – пролепетал парнишка, и его вытянутое лицо точно подсветили изнутри.

– Вот… – девушка засмеялась, испытывая неловкость от боязни обидеть. – Возьмите… Я знаю: есть вещи, которые не измеряются деньгами, но все же… – Она протянула зеленую купюру с портретом хмурого иностранного президента.

За юношу протараторила администраторша, выхватив бумажку:

– Конечно, он возьмет. Большое спасибо. Такой талантливый мальчик… У него здесь большое будущее…

– Знаете, – сочувственно улыбнулась Анна. – Я не смею судить, но по моему, лучше вам пойти на Арбат…

– Приехали! – оповестил шофер.

– Вы уверены, что этот тот самый дом? – спросил Марк, с сомнением оглядывая куцую пятиэтажку с окнами на шумное шоссе, мало походившую на замок мисс миллионерши.

– Все верно, – ткнул пальцем в стекло водитель. – Вон вывеска: Стромынка, 15. Что вам не нравится?

Марк заверил, что он в восторге, расплатился и зашагал к дому по воображаемой ломаной линии. Найдя нужный подъезд, он столкнулся с очередной преградой: глухой домофонной дверью. Потыкав пальцами по кнопкам и, не найдя отклика, для верности решил покричать в окно, и погромче, поскольку понятия не имел, на каком из пяти этажей находится квартира Анны. Спустя пять минут створка на первом приоткрылась, и старческий голос сердито поинтересовался, кто нужен. Получив путаный ответ, бдительная бабушка, предположила, что Ани дома нет. Логично. Оглядевшись, Марк заметил колченогую скамейку и, устроившись на ней, принялся размышлять о бренности всего сущего. Местность показалась мистически-знакомой. Из серии: «Где-то я это уже видел…».

«Дежа вю, – меланхолично подумал Марк. – Набрался…»

Но воскресшие из недр подсознания призраки продолжали упорно нашептывать: «Школа… спуск… красный дом буквой „Г“… фабрика…» Стоп! Судьба неумолимо продолжает с ним играть в кошки-мышки. Фабрика, на которой работала Марианна… А в другую сторону, через перекресток, – общежитие… Чертова карусель длинною в двадцать с лишним лет замкнулась…

– Эй, парень!

Марк встрепенулся, протирая глаза. Перед ним стояли двое крепких ребят в милицейской форме.

– Документы.

Марк сказал, что с собой нет. Те спросили, что он здесь делает. Марк ответил, что и сам не знает. Ребята переглянулись. Один, поправив автомат, поинтересовался, где живет Марк. Он честно объяснил, что живет за городом, но домой ему не хочется, так как там мерзко и одиноко, и попросил оставить его в покое. Милиционеры возразили, что те, кто ищет покоя, как раз сидят дома, даже если там противно, а не шляются пьяные по ночам под чужими окнами и не пугают честных граждан. После чего настоятельно предложили проехать с ними в отделение для выяснения обстоятельств. И указали на припаркованный неподалеку уазик.

– А может, не надо? – усомнился Марк. – Я ничего не сделал.

– Вот и хорошо, – резонно заметил тот, что с автоматом, – Когда сделаешь – поздно будет. Валяй, поднимайся. – И ткнул Марка прикладом в бок.

В отделении за столом скучал бравый капитан – высокий, косая сажень в плечах, ясный взгляд, трапецеевидный подбородок. Таких лет двадцать назад показывали в фильмах про угрозыск. При виде вошедших коллег он оживился, поднимаясь из-за стола, спросил:

– Пузырек принесли?

– Само собой, – довольно ответил автоматчик, вытаскивая из одного кармана плоскую бутылку, а из другого – большую вяленую рыбу.

– А это кто? – киношный капитан кивнул на Марка.

– Парень перегулял, – махнул рукой второй из уазика, – проверим. Пускай посидит пока. – И он указал на небольшую каморку за черной решеткой, где, нахохлившись, уже ожидали двое.

– Опять в клетку, – сморщился Марк. – Может, я лучше тут побуду, а?

Милиционеры как-то переглянулись, а затем киношный капитан, спрятав плоский бутылек в ящик стола, скомандовал:

– А ну, подними руки, – и ловко, как в фильме, похлопав Марка по карманам, молниеносно извлек все содержимое. – «Анна». Это че за адрес? – спросил он, грозно нахмурив брови.

– Да тот, по которому мы его взяли, – перегнувшись через плечо красивого капитана, сообщил «автоматчик» и зевнул.

– Это моя знакомая. Я ее ждал.

– А какого ж ты хрена нам мозги морочил? – разозлился другой. – Вот сейчас и проверим. Фамилию, имя свое, живо. Коль, проводи его пока к тем друзьям, – он махнул рукой в сторону клетки.

Один из обитателей обезьянника, смазливый паренек с длинной, щегольски-выкрашенной перьями челкой, воодушевился, манерно повел плечиками и игриво заулыбался. Марк попятился и сел возле хмурого южанина в адидасовской футболке и спортивных штанах с лампасами.

– Тебя как зовут? – пропел паренек, подбираясь к Марку.

– Пащел вон! – цыкнул южанин, и тот шарахнулся к противоположной стене, обиженно пропищав: «Грубиян…»

– Слущай, дарагой, ты масквич? – горячим полушепотом спросил кавказец.

– Из Подмосковья.

– Харащо. А праписаться к тэбэ нэлзя? Я дэнэг дам, слущай…

С давних пор слово «прописка» и все возможные его производные вызывали у Марка устойчивое отвращение. Он покачал головой.

Тем временем киношный капитан, связавшись по телефону с некой Танюшей и полюбезничав с ней минут пять, попросил поглядеть, что у них есть на Ладынина Марка Ивановича… «Ни хрена себе…» – сказал он, изумленно присвистнув и, повесив трубку, высунулся наполовину из-за перегородки, как карточный валет:

– Эй, Ладынин, – крикнул он, разгадывая Марка, как редкого зверя в зоопарке, – это ты все двадцать отмотал?

– Двадцать один.

Капитан хмыкнул и спрятался обратно. На смену ему вылезли те двое, из уазика, уже без автомата, но с пивом, рыбой и гамбургером.

– Слющай, дарагой, – покачал головой кавказец, и в его глубоко запрятанных в кожные складки глазках заблестели болотные огоньки. – Ты за убийства сидэл, да?

Марк промолчал.

– Майор! – звонко завопил вдруг набриолиненный парнишка-задержанный, бросаясь на решетку. – Майор! Командир! Ребята! Выпустит меня! Я больше не буду! Я домой хочу! – его длинная челка висела между глаз печальной плетью.

– Кончай орать, – снова высунулся киношный капитан. – Я не майор, сколько можно повторять, придурок? Вот и надо было дома сидеть, а не приставать к мужикам у кабака. Коз-зел… – добавил он с невыразимым презрением, убираясь обратно за перегородку.

– Да че ты боишься! – ухмыльнулся тот, что из уазика. – Он педиков не трогает. Эй, Ладынин, скажи ему, что ты педиков не трогаешь, а то это чмо всю ночь будет вопить.

– Я вообще никого не трогаю, – хмуро сказал Марк.

– Слющай, дарагой, – снова зашептал кавказец в самое ухо Марку. – Работа есть адна. Разабрацца нада кое с кем, а? Харащо заплачу.

– Нет! – не выдержав, сорвался Марк.

– А ну хватит там, – скучно прочавкал бывший автоматчик. – А то ща как дам…

– Послушайте, – проговорил Марк, – я ничего не сделал, черт возьми. И даже не приставал к мужчинам у кабака.

Из-за перегородки донеслось ржание и фырканье. Кто-то сказал:

– Еще юморит! Правда, пусть валит. Сдвинутых нам не хватало. Что тут, Кащенко?

В проеме нарисовался красивый капитан, уже целиком.

– Ладынин, личность твою может кто подтвердить? Ну, хотя бы эта, как ее… – он протянулся за клочком бумаги. – Анна.

Марк молчал. Хмель постепенно проходил, оставляя тягостный удар угрюмых размышлений. Что у них общего с этой девочкой – одиночество?

«Если тебе понадобится помощь друга… «Нет, не стоит втягивать ее…

– Ну, – нетерпеливо сказал капитан, – звонить девке-то?

– Не смейте ее так называть. Она вам не девка, – я нажимом произнес Марк.

– Ишь ты! Прищурился капитан, усмехаясь. – Тебя в дурдоме так разговаривать научили? Ну-ка, Коль, звякни по номерочку. Очень интересно взглянуть на эту Анку…

Анна вернулась в свой однокомнатный бардак. Спать не хотелось. Хотелось увидеть Марка. Как некогда – Григория. Или даже сильнее. И это было так же глупо, как все, что она делала и чувствовала до сих пор. «Почему нельзя купить себе немножко мозгов? Странно, что можно учиться на „отлично“ и быть непроходимой дурой… Жаль, что не изобрели еще такого специального льда, который можно было бы положить на колотящееся сердце, чтобы стать холодной и спокойной, как Александра…»

Зазвонил телефон. Трезвонил долго. Нудно. Настырно. Анна глядела на серую трубку и медлила, оттого что это, скорее всего, мать и, слушая ее, Анна снова и снова будет убеждаться в том, что она – бывшая Марианна – неблагодарное ничтожество…

– Алло? Да, я. Что? Где? Что он натворил?! Да, я сейчас приеду…

«Какого черта я должна торопиться? Пусть посидит, подумает… Будет знать, как со мной разговаривать…» – говорила сидевшая внутри оскорбленная девушка, униженно плакавшая на руле дорогого автомобиля. А другая, тем временем, сбегала по полутёмной лестнице, теряя хрустальные башмачки…

Она вошла, заполнив тусклое пространство мягким сияющим светом и неестественно-приторным запахом… Плечи намеренно прямы, подбородок вызывающе вздернут. Вычурное платье, тяжеловесный блеск камней и желтого металла… Но все же это была она, девочка из его цветочных снов…

Ее экипировка подействовала на сотрудников отделения, как генеральский мундир. Киношный капитан, обаятельно улыбаясь, рассыпаясь в любезностях, отпер решетку.

– Ты похожа на ангела, сошедшего с небес, маленькая хозяйка жизни, – продекламировал Марк.

Ее глаза округлились. Она склонила голову к плечу, вновь делаясь похожей на цветок.

– Ты что, пил?

– Пил, – с достоинством подтвердил Марк. – Бренди. В одном уютном кабачке.

– Хорошо, – проговорила она тихо. – Я отвезу тебя домой. Пошли.

– Нет, Коль, ты глянь! – Воскликнул, прильнув к окну, один из «автоматчиков». – Какая тачка у этой засранки! Видали, кого богатые девочки любят? Неделя, как отчалил, и – ты посмотри! Бляха-муха! Тоже что ль сесть?

– У тебя красивая машина, – сказал Марк.

– Тебе же нельзя пить…

– Теперь можно. «Домой»… Какое сладостное слово! Добро пожаловать в семейный склеп!

– Ты хотел меня видеть?

– Просто мне было интересно, как живет одна из самых выгодных в мире невест…

Ее губы задрожали.

– Зачем ты причиняешь мне боль? – тихо вымолвила Анна.

– Прости… – он отчаянно впился ногтями в ладони. – Я сам не знаю… Я только хотел сказать тебе…

– Что?

– Ничего… – он рванул себя за ворот рубашки. Ночное солнце накопило в кожаном салоне красного автомонстра столько электричества, что чиркни спичкой – неминуемо вспыхнул бы пожар.

«Зачем я столько выпил?» Жара просочилась внутрь тела и разгоралась медленным губительным пламенем.

– Приехали.

– Спасибо, – он накрыл ладонью ее теплые пальцы. Ему до одури хотелось целовать ее мягкие губы, растрепать волосы, сорвать это отвратительно пахнущее платье… Ее пальцы под его ладонью мелко вздрагивали.

– Я… пойду, – произнес он неузнаваемо-хриплым голосом, боясь взглянуть в ее лицо.

– У тебя кофе есть?

– Что? Да конечно…

– Я могу зайти?

– Конечно…

Он вырвался из автомобильного плена, но легче не стало. Ночь была невыносимо-душной, и огонь, поселившийся внутри, бушевал все сильнее. Зачем он выбросил те таблетки? Как сегодня он будет бороться с собой? Скорее бы она ушла… Только бы она не уходила… Он покачнулся то ли от остатков хмеля, то ли от беспорядочных приливов горячих волн, захлестывавших изнутри.

– Ты тут хозяйничай, – проговорил он, – а я…

Он быстро вышел из кухни. Сел за пианино. Пальцы спотыкались об оголенные нервы клавиш, высекая мелодию бессмысленной поздней запретной страсти, которой не дано излиться…

«Я люблю тебя. Я хочу тебя… Я схожу с ума, когда вижу тебя и когда не вижу…Я не знаю, что мне делать…»

– Марк…

Мелодия оборвалась.

– Что ты играл? Нет, не отвечай…

В этом странном светлом платье она была похожа на сон. И шла неуверенно-плавно, точно двигалась по зыбким волнам океанского миража. Туманно-отрешенны были ее зрачки, огромные как бездна… Он хотел подняться, но не смог, лишь смотрел на нее, не отрываясь, пока не ощутил на губах сладкий персиковый сок…

Но даже в тот миг безумного желания он нашел в себе остаток воли, оторвался от нее, прохрипев:

– Что ты делаешь? Я не могу…

На ее влажных губах заиграла шальная улыбка.

– Можешь… Ты – мужчина, а я – женщина иди ко мне…

И тогда он рванулся к ней и в нее, растворяясь без остатка в ее упоительной нежности, упругой, дразнящей, невыносимой, вспомнив, наконец, для чего рождаются и почему так боятся умереть мужчины, и за что они готовы погибнуть… Не сознавая пока, что сделал в тот миг, на что никак не решался прежде: похоронил бренные останки прошлого в своем сознании и посадил в изголовье душистые белые цветы…

Девушка лежала на смятой постели. Подперев ладошкой задумчивую щеку, нисколько не стыдясь своей восхитительно-непорочной юной наготы. Он не мог прочесть ее взгляда, скрытого под густым шатром раскидистых ресниц.

– Анюта… – он коснулся губами ее теплого плеча, еще не веря в происшедшее. – Ради этого стоило ждать двадцать лет…

– Двадцать один… – она мягко улыбнулась, приподнимаясь на локотке, и он увидел ее глаза. В них притаилась печальная нежность, ранившая сильнее раскаяния или испуга. – Что нам теперь делать?

Он ждал и боялся этого вопроса, потому что теперь он должен быть большим и сильным для этой девочки, которая доверилась ему, обнажив не только тело, но душу, и стала так трогательно беззащитна…

– Что нам теперь делать, Марк?

– Ничего.

– Ничего? – в эбеновых глазах притаились черные тучки. – То есть как…

– Я люблю тебя, – сказал он, задыхаясь. – Я очень тебя люблю. Именно поэтому… Я не могу сломать твою жизнь, с меня довольно… Возвращайся к родителям. Ты еще встретишь хорошего парня, выйдешь замуж, родишь детей… И может, когда-нибудь наши пути однажды пересекутся, и ты покажешь мне красивые цветные фотографии…

– Но я хочу быть с тобой! – она резко выпрямилась, закутываясь в простыню. – Почему мы не можем жить вместе, начать все с начала, работать, как все, просто быть счастливыми…

– Ты спятила? – он грустно усмехнулся. – Это невозможно.

– Почему? – крикнула она, и из глаз ее брызнули слезы, заструились по щекам теплым летним дождем. – Почему ты все решаешь за меня?

– Потому что ты – глупая девчонка. – Его душа рыдала вместе с ней, но он должен был пережить это. – Жизнь – это не одна ночь. Завтра мы возненавидим друг друга за эту слабость.

– Ты снова меня прогоняешь? – прошептала она, вытерев ладошкой мокрое лицо. – Но я же тебя люблю…

– Пожалуйста, замолчи! – крикнул он, сжимая голову ладонями.

– Если я уйду сейчас, я больше не вернусь. Никогда.

Он молчал. Не смотрел. Стиснул зубы и кулаки. Закрыл глаза, медленно умирая от невыносимой боли.

– Я поняла, – сказала она, путаясь в застежках белья, платья и туфель. – Ты просто трус. Ты боишься, что я могу тебя бросить. Как мать. Как Марианна… Ты даже не хочешь дать нам шанс… Но ты никогда не станешь по-настоящему свободен, если будешь жить одними страхами. Никогда!

Она бросилась вон, не разбирая дороги, царапая в кровь колени о колючие ненасытные сорняки.

Оставшись один, он позволил излиться своему отчаянию.

– Вот, оно, возмездие, – проговорил он в мокрые ладони. В тот вечер я все-таки убил себя…

Под утро Александре привиделась мать. Ее мертвое лицо было коричнево-зеленым, со следами трупных язв, с бесцветными полукружьями пустых глазниц. Она протянула иссохшую руку и грустно спросила: «Шура, где дочь твоя, Марианна?» И изо рта сочился тлен…

Александра что-то забормотала и вскочила. Подушка была мокрой от ледяного пота. Это страшное видение произвело на Александру такое впечатление, что она тотчас стала звонить дочери, но долгие гудки уходили в пустоту. А мать, превратившись в бесплотную тень, продолжала стоять в изножьи, исполнившись немой укоризны, дожидаясь крика первых петухов. И тогда Александра наспех оделась и, даже не наложив макияжа, скрыв лицо за черными очками, выскочила из дома. Предрассветный «Мерседес» долго колесил по проклятому району вокруг помпезных новостроек, ни одна из которых не совпадала с номером 15. Вконец измаявшись, она притормозила возле раннего дворника, который направил растопыренную метлу в сторону одинокой замшелой «хрущевки» в клещах убогих железных «ракушек». Пока недоверчивая Александра выясняла, не ошибся ли заспанный дворник, с противоположного края дороги, разрывая пронзительным цветом голубоватую утреннюю мглу, подъехала ярко-красная «БМВ»

– Девочка моя! Воскликнула Александра, порывисто прижимая дочь к груди. – Где ты была?

– В ночном клубе, – пробормотала растерянная Анна, не привыкшая к материнским проявлениям нежности. – А что случилось?

– Ничего. Ничего… – Александра перевела дыхание. Зловещий призрак исчез с появлением первых солнечных лучей, бороздящих серое небо. – Ты расстроена? – Она вгляделась в усталое лицо дочери. Едва ли впервые за долгие годы.

– Просто я снова проиграла…

– Пустяки, – сказала Александра, чувствуя, как тяжесть, огромная и ледяная, как надгробный камень, постепенно ее оставляет. – У нас достаточно денег.

– Да, – тускло согласилась Анна, – Это единственное, в чем у нас нет недостатка. – В ее голосе звучала горькая ирония, но Александра этого не расслышала.

– Раз уж я здесь, – заявила она, то посмотрю, как ты живешь.

– Пойдем, – вздохнула Анна. – Но вряд ли тебе понравится.

Она была права. Дом изнутри оказался столь ужасен, как и снаружи. Омерзительный подъезд, выкрашенный в убогий синий цвет, обшарпанные ступени, исписанные стены… Хорошо, хоть не пахло мочой. На лестнице попалась нечесаная старуха в халате с переполненным помойным ведром, прошамкала, едва не просыпав мусор на туфли Александры: «Здравствуй, Анечка. Как ты рано сегодня… Это твоя мама?» И принялась что-то говорить Александре, которая еле сдерживалась, чтобы не закричать. Комната дочери была крошечной, как наперсток. Темной и душной. Ветхий балкон, на который страшно ступить. В ванной на потолке – чудовищный грибок, при виде его по спине Александры пробежало стадо мурашек. «Он не кусается», – невесело улыбнулась Анна.

– Как ты можешь здесь жить?!

– Нормально, – дочь пожала плечами, сбрасывая платье. – Ты не возражаешь: я в душ?

– Но почему ты не живешь в приличном доме? – из-за двери совмещенного санузла спросила Александра.

– Так получилось, – сказала Анна, приоткрыв дверь. – Не кричи. Соседей перебудишь. У меня не было денег.

– У тебя?! Не было денег?! – Александра только что не заикаясь от возмущения.

– МОИХ денег, понимаешь? Извини, я могу, наконец, помыться? – и снова заперлась изнутри.

Александра хотела спросить дочь, чем та намерена заниматься, ведь не идти же снова в официантки, но почувствовала, что задыхается в этой убогой клетке, где все словно пропиталось запахом ее полунищей юности. Александра не могла понять, почему спираль ее жизни отбросила ее назад, к пройденному однажды витку, куда ей даже в воспоминаниях не хотелось возвращаться.

«– Мань, давай вернемся. Мы здесь чужие…»

Сцепив зубы, сглатывая застрявший в горле резиновый ком, она отворила входную дверь. Из ванной доносилось шипение струй и вой старых труб. Александра бросилась вниз по лестнице так быстро, словно боялась: вот-вот пробьют часы – и королева вновь превратится в замарашку.

Выскочив из подъезда, закашлялась, точно рыба, заглатывая ртом прогорклый воздух. Следом вышел мужичок. Из холщового мешка за спиной торчали лопата и грабли. Приподняв на лысоватой голове расхлябанный картуз, сказал с улыбкой:

– Доброго здоровьичка.

Александра молча кивнула, прижимая ладонь к ноющей груди.

– На небе – ни облачка, – жмурясь на рассвет, сказал мужичок. – Горит землица родимая. Ей тоже пить хочется…

Александра вздрогнула вдруг, точно утренний ветер донес до нее сухой горький аромат горячей степи, бедного, но такого беззаботного и счастливого детства…

– Год Сатаны – болтают, три шестерки наоборот… Брехня это. Засуху Бог нам послал во благо. Чтобы позабыли люди дрязги свои и войны да вместе собрались, напоили землицу… – Мужичонка закивал с улыбкой и, снова приподняв на мгновение замусоленный свой картуз, словил им голову и с достоинством засеменил по дорожке, загребая мысками стоптанных ботинок летний листопад.

И Александре отчего-то вспомнился отец. Вот так же каждое утро он с нехитрым обедом в торбочке за согнутой спиной, кашляя, уходил на стройку. Но всякий раз, дойдя до того места дороги, где уж после не будет его видно, оборачивался и, зная, что Шура стоит и ждет, с улыбкой махал ей худой загорелой рукой… Он всегда любил ее больше, чем сестру… А потом его не стало… И вдруг Александре подумалось, что и этот мужичок оглянется. И она замерла, пристально глядя ему вслед, отчаянно грызя безупречный ноготь. Но мужичок протиснулся между стоявшими ноздря в ноздрю иномарками – красной «БМВ» и серо-голубым «Мерседесом» – и исчез из виду. Тогда Александра очнулась, отряхиваясь от пыли десятилетий, добрела до машины, включила зажигание, выехала на перекресток, затормозив на светофоре. К переходу от общежития подтягивались, шагали на утреннюю смену сонные Золушки, на потускневших лицах которых уже не было ни макияжа, ни молодости, ни надежды…

Что-то капнуло на руль. Александра подняла глаза к зеркалу и с удивлением обнаружила, что плачет…

Глава 5

Нина Максимовна не подвела. Через некоторое время приехали спонсоры – «большие пиджаки» на веренице черных «Мерсов» и «Джипов». Все придирчиво осмотрели, пощелкали языками, сказали: «Нема базара», подмахнули нужные бумаги и укатили восвояси. На следующий день на счет клиники поступили первые деньги.

Как обычно, припозднившись, Георгий Аркадьевич возвращался с работы. В подъезде под потолком тускло горела закопченная лампочка, болтавшаяся на тонком шнуре и «честном слове». Стены представляли собой образцы наскальной живописи «гомо сапиенс» конца первого тысячелетия. «Юра+Маня=е…», «Толян – чмо», на дверях лифта – красным по синему хрестоматийное – «Бей жидов – спасай Россию». Нажимая расхлябанную кнопку лифта, Георгий Аркадьевич в который раз с грустной усмешкой подумал о парадоксе судьбы: именно он столько лет безуспешно спасает хоть немножко России. И кто только не проходил через его руки… Болезнь, как смерть, уравнивает всех. И никому тогда не приходило в голову заглянуть в его паспорт, где черным по белому значилось: «еврей». Был даже один из тех, кто нынче громко клеймит с разновеликих трибун сионистские заговоры. Эх, напомнить бы ему о жесточайшей посталкогольной депрессии…

Приехавший лифт гостеприимно распахнул шаткие двери, дохнув помесью перегара и испражнений. Георгий Аркадьевич поморщился, вздохнул и, выругав себя за излишнее чистоплюйство, пополз по темной лестнице на свой восьмой, останавливаясь на площадках, кляня невесть откуда взявшуюся в последнее время одышку. Старость… А ведь на Западе его возраст называют третьей молодостью… Забавно. Может, Нина права в одном: он рано поставил на себе крест? «Ой, ну что за глупости иной раз лезут в голову. Маразм…»

Наконец, восхождение было закончено. Остановившись перед своей дверью, он маленько отдышался, вставил ключ в замок, и… дверь медленно поехала вперед. «Странно, – подумал Георгий Аркадьевич, – неужели я забыл ее закрыть?» прежде он не замечал за собой ничего подобного. Георгий включил свет и остолбенел: в квартире царил хаос. Из выдернутых ящиков письменного стола повылетали бумаги, рукописи, застелив потемневший паркет черно-белым ковром в модернистском стиле. Из старого комода свешивались подтяжки, флегматично взирая на непонятный кавардак.

Безмолвно охнув, пожилой человек приложил ладонь к груди, ощутив остренький укол. Ограбление? Ну, конечно… Теперь он – знаменитость, величина с мировым именем… В газетах пишут, по телевизору тоже как-то показали. Вряд ли уважающему себя вору придет в голову мысль, что чудаковатый доктор в почетном возрасте не нажил ничего стоящего, тратя все свои ограниченные средства на продолжение исследований. Нина бы точно не поверила, не проживи с подобным ненормальным почти два десятка лет…

Он шагнул в комнату, нагнулся и суетливо принялся собирать бумаги, от души радуясь, что они не составили для грабителей никакой ценности. И за этим занятием не услышал, как дверь, ведущая в кухню, приоткрылась, не заметил, как оттуда вышел человек из тех, кого на улице не вычленишь из толпы – разве что по странно неживому взгляду холодных бесцветных глаз… В руках, одетых, невзирая на жару, в тонкие кожаные перчатки, он сжимал пистолет с набалдашником. И в тот момент, когда Георгий Аркадьевич разогнулся, подумав, что наверно, все же стоит сообщить милиции, человек, практически не целясь, выстрелил два раза: в левую лопатку и в затылок.

Боли не было. Лишь отчего-то поплыли стены, да зарябили в глазах палочки на полинявших обоях, да скособочился потолок, внезапно расстроив матерчатый абажур на неравные части… Пальцы ослабли, и только что собранные бумаги вновь разлетелись. Георгий Аркадьевич хотел поднять их снова, но не смог, и тогда уже увидел этого человека. Тот подошел к телу, лежащему на полу, поднес к его полураскрытому в немом вопросе рту маленькое зеркальце и, убедившись в чем-то, принялся аккуратно скручивать набалдашник пистолета.

Георгий Аркадьевич хотел было спросить, в чем он так перед ним провинился, что тот вот так просто, спокойно пришел и убил. Но не сумел, почувствовав, как неотвратимо поднимается куда-то вверх, сквозь потолок, утративший вдруг свою непроницаемую твердость. Он еще раз оглянулся на свое распростертое среди белых листков тело с неестественно согнутой рукой, на отлетевшие в сторону очки, ощутив невыносимую горечь от того, что еще так много не успел сделать из того, что было запланировано, подумав, как глупо умереть именно сейчас, когда финансирование получено и исследования, наконец, могут быть продолжены… Он попытался вернуться, но это было не в его власти. А тот человек внизу достал из кармана сотовую трубку и принялся набирать номер, не замечая открывшегося в потолке огромного мерцающего тоннеля, из светящейся глубины которого улыбаясь, махали Георгию отец, мать и соседский мальчишка, совсем не изменившийся за столько лет…

Александра Дмитриевна только что вернулась из косметического салона, где еще раз убедилась, что наши люди хорошо работать не умеют, сколько им не плати. Вода в джакузи была слишком горячей, маска – чересчур холодной, кресло – неудобным, косметичка – жуткой неумехой, массажист и вовсе – дебилом. Александра устроила всем настоящий разгон, искренне удивляясь, как этой дырой могут быть довольны ее знакомые people of quality[12]

На обратном пути она встретилась с неприметным, но весьма профессиональным детективом, предоставившим полную информацию о двух интересующих Александру объектах за последние несколько дней. Объектом А была ее дочь, не замеченная ни в чем предосудительном: сидела дома, бесцельно бродила по городу, заходя в магазины и салоны. Посетила ночной клуб, откуда возвращалась одна, но не вполне трезвая, в связи с чем была остановлена сотрудниками ГИБДД и сопровождена до подъезда. Ничего страшного для девочки ее возраста и положения. Глядишь, перебесится, образумится и сама поедет в Швейцарию.

Объект Б. тоже влачил обыкновенное для его возраста и положения существование. Днем работал в придорожном бистро, вечерами просиживал дома в одиночестве, надираясь в стельку. Пару раз его навестили сотрудники местного отделения милиции – «на всякий пожарный». Приезжал его психиатр, видимо пытался образумить, но ничего из того не вышло: объект распускал сопли и, в прямом смысле, рыдал в жилетку старика…

Александра почувствовала себя такой усталой, что, вернувшись домой, потребовала ужин в постель.

– Видишь, – сказала она белокурой бестии в рамочке, ощутив прилив непонятной злости при виде ее горделивой улыбки. – Он все-таки сломался, хоть и не так, как мы ожидали. Постепенно превратится в слюнявого алкаша, полнейшее ничтожество, разделит участь своего папаши…

«– И твоя безупречная репутация осталась незапятнанной. Ты довольна, сестренка? Почему я не вижу радости на твоем личике?»

Александра открыла рот, чтобы послать старшую сестру обратно, ко всем чертям, но в комнату, робко постучавшись, вошла горничная, держа в руках большой желтый конверт. Александра отхлебнула апельсиновый сок и грозно спросила, что это за идиотская корреспонденция и откуда. Бестолковая девица пробормотала нечто нечленораздельное, мол, кто-то оставил на охране и велел передать лично в руки Литичевской…

– Ладно, ступай, – раздраженно сказала Александра, еще раз подумав, что в России невозможно найти даже нормальную прислугу.

Возможно, она размышляла об этом оттого, что медлила вскрывать странное послание, девятым чувством ощущая исходившие от него тревожные токи. Ей не нравился этот анонимный конверт, не нравилась таинственность, с которой было обставлено его вручение. Если бы она не была Александрой Литичевской, если бы желтый пакет доставили кому-нибудь другому, она с уверенностью «девяноста пяти из ста» предположила бы, что внутри содержится то, чего так боятся, но от чего не застрахован ни один из сильных и богатых мира сего… Компромат.

«Не может быть…»

Забыв о существовании специального ножичка, она раздирала длинными ногтями плотную бумагу, а та, не желая поддаваться, крошилась, осыпая персидский ковер крупной желтой перхотью. Из рваной раны конверта на судорожно вздрагивающие колени Александры выпало несколько цветных фотографий. Формата «десять на пятнадцать».

Александра осторожно взяла одну за уголки, поднесла поближе у глазам, почувствовав вдруг, что стала хуже видеть… Лицо элегантно-надменной дамы, с достоинством восседавшей средь шелковых подушек на огромной кровати, посерело, исказившись гримасой крайнего ужаса и отчаяния. Пальцы беспощадно ломали бумажный глянец в колючий бесформенный ком. Александра встала, покачнулась, осела на пол и громко, по-бабьи завыв, несколько раз методично ударилась лбом о дубовую боковину, а, когда отняла заломленные руки от головы, то в горстях остались клочья крашеных волос.

– Почему? – шептала она, раскачиваясь из стороны в сторону тихо и страшно, превратившись в лохматую старуху с бессмысленным взглядом. – Почему она и он… За что?

Внезапно ее осенило: это же блеф! Бессовестная наглая мистификация! Вранье! Ее дочь, ее единственная маленькая девочка, такая чистая и невинная, никогда не стала бы делать этого с… Господи… Конечно, это монтаж, как она сразу не догадалась! И какая-то сволочь хочет сделать на этой грязи деньги! Александра доберется до поганого извращенца и сотрет в порошок вместе с вонючей камерой. Но сначала она позвонит дочери, убедится в полной бессмысленности собственных страхов…

Дочь долго не подходила. Лишь после десятого гудка Александра услыхала негромкое печальное: «Алло». После прямого вопроса матери в трубке воцарилась напряженное молчание.

– Ответь мне! – заорала Александра, оглохнув от зловещей тишины. – Ты спала с ним?!

– Откуда ты узнала? – тихо спросила дочь. – За мной шпионят?

Дымящийся небесный метеорит обрушился на задрапированный французским шелком потолок, прорвал его насквозь, впиваясь раскаленным осколком в живую грудь Александры.

– Дрянь! – царапая лицо, кричала она в холодный дырчатый кусок пластмассы. – Шлюха! Потаскушка дешевая! Лучше б ты сдохла!

Дочь повесила трубку, снова оставив мать наедине с бессильной тоской, болью отчаяния, леденящим ужасом.

«Что скажет Роман? О, Боже… Где ты была, Александра, в то время, как дочь твоя…»

И в тот момент раздался телефонный звонок. Хамский мужской голос осведомился, получила ли она фотографии.

– Это монтаж, – не узнавая собственного голоса, промямлила Александра.

– Я могу предоставить пленки на экспертизу. Уверен: ими заинтересуются многие…

– Что вы хотите?

– Вот это деловой разговор, – удовлетворенно хмыкнул собеседник. – Пятьсот тысяч – цена вполне справедливая. Пятьсот тысяч долларов, мадам.

– Сколько?! Вы в своем уме?! – на миг позабыв об остальном, рявкнула Александра.

– Я – да. – Игриво сообщил шантажист. – В отличие от нового друга вашей юной дочери. Они – прекрасная пара. Хотите чтобы эти снимки появились в интернете? И каждый желающий смог насладиться прелестями принцессы Марианны? А может, мне лучше обратиться к вашему глубокоуважаемому супругу?

– Нет! – Выпалила Александра. – Постойте… Но это очень большая сумма, банк мне сразу ее не выдаст…

– Ну что ж, я могу проявить великодушие и подождать один день. Но предупреждаю: не вздумайте играть не по правилам, мадам. У меня есть еще и сногсшибательное видео. Нечто среднее между крутой эротикой и мягким порно… Сказать, кто в главной роли?

– Заткнись! – зашипела Александра, топча останки лиц и тел на глянцевой бумаге. – Я достану эти деньги. Но встречное предупреждение: если после хоть что-нибудь просочиться в прессу – клянусь, Роман тебя уничтожит.

– Я же не идиот, мадам, – почтительно произнес шантажист. – К тому же я всегда играю по правилам. Готовьте денежки и ни о чем не беспокойтесь. Привет дочке. Она у вас миленькая…

– Сволочь! Скотина! – крикнула Александра, но связь уже прервалась.

– Господи, за что? За что?! – Она снова принялась рвать не себе пепельные пряди, не чувствуя боли, но появившаяся в большом трюмо старшая сестра приказала успокоиться и задуматься о том, что деньги ничего не изменят. Потому что останется он – грязный шантажист, свидетель позора ее дочери и всей семьи. И где-нибудь в теплой компании за «рюмкой чая» станет рассказывать о том, как он «сделал» саму Литичевскую, обильно смакуя подробности…

– Но что же делать? – жалобно спросила Шура, беспомощно шаря по сторонам ищущим взглядом.

«Сверхплоский» участливо, как старый член семьи, видимо желая показать, что случается нечто и похуже в этом жестоком мире, выдал картинку: старик распростертый на куче красно-белых бумаг…

«– Главврач областной психиатрической клиники Риттер… застрелен в собственной квартире… Следствие склоняется к версии ограбления…»

– Господи, нет… – качая головой, прошептала Александра. – Только не это…

«– Нет? – Насмешливо переспросила зеркальная Марианна. – Тогда приготовься: имя твоей дочери начнут трепать, как грязный лоскут, шушукаться за спиной, показывать пальцами: „Вон идет девка, которая трахалась с шизиком, убийцей родной тетки… Роман вышвырнет тебя вон, и твое место займет американская шлюха, а ты будешь всего лишь жалкой брошенной женой с сомнительным прошлым… Напомнить тебе кое-что, маленькая Шурочка?“

– Нет, нет, нет… – Александра затрясла расцарапанными щеками. – Не будь хоть со мной жестока, я же всегда любила тебя…

«– Однажды ты сказала, что ненавидишь меня…»

– Это было не всерьез. Я не хотела!

«– Неправда. Это было всерьез. И ты очень даже хотела… Сказать, что?»

– Уходи…

«– Хорошо, я уйду. Делай, как знаешь. И вот что: из нас двоих ты не была ни красивой, ни умной. И твоя дочь пошла в тебя…»

– Куда ты? – тоскливо спросила Александра, вглядываясь в зеркальную даль, пытаясь понять, откуда всякий раз появляется и исчезает сестра. Но видела сейчас только постаревшую заплаканную женщину с размытым макияжем, трясущимися губами и остывающим пеплом в глазах.

«В отделение милиции обратился безработный, у которого двое неизвестных на улице отобрали сумку с двадцатью тысячами долларов…» – утешил «плазменный».

Александра тупо воззрилась на экран, и тот одобряюще подмигнул. Затем достала расческу, косметичку. И пока она распутывала смятые волосы, расчесывала ресницы и брови, шпаклевала крем-пудрой щеки и скулы, уходила пронзительная тоска, исчезал отчаянный тремор в руках, все плотнее сжимались в четкий отрезок тонкие губы, натягивая кожу на безупречно-округлом подбородке, а в серых глазах клубился холодный туман.

Дверь дома оказалась незапертой, и Анна, толкнув ее, нерешительно прошла внутрь.

– Марк… Ты дома?

– Аня…

При виде вышедшего к ней человека с потухшим взглядом, лицом землистого цвета, заросшим жесткой щетиной, одетого в мятую, в пятнах и разводах, футболку и вытертые джинсы, она захлебнулась от острой жалости и разрывающей душу неожиданной нежности, которая, казалось, ушла безвозвратно.

– Марк, я… – запинаясь, забормотала девушка, – я услышала по телевизору… про доктора Риттера… мне очень жаль… Я хотела сказать тебе это…

– Он был мне как отец, – прошептал Марк, закрывая лицо ладонями. – Он приезжал накануне… Наверно, я сильно его разочаровал… Знаешь, сюда сегодня опять приходила милиция… Неужели, они думают, что я мог его убить?

Его беспомощно поникшие плечи затряслись.

– Марк! – воскликнула она звенящим голосом, касаясь его плеча. – Позволь мне быть рядом! Хотя бы сейчас. Скажи, что я нужна тебе…

– Девочка моя… – Он опустился на пол, обнимая ее колени, зарываясь в их живое тепло. – Я люблю тебя… И мне так больно… Ты нужна мне. Пожалуйста, не уходи. Только не сейчас…

Горячая волна захлестнула предательской слабостью. Анна ненавидела и презирала себя в этот момент за то, что, невзирая на кровь и слезы, в глубине она отчаянно ждала одного: оказаться в жарком кольце его сцепленных рук, ощутив их внезапную дрожь, вновь пережить головокружительный полет над кратером огнедышащего вулкана прямо в развернувшуюся бездну…

В ту ночь у Анны угнали машину.

В строгом черном платье от Валентино элегантная и мрачная Александра переступила порог отделения милиции Центрального округа. Сотрудники были чрезвычайно озабоченны визитом столь высокой гостьи, поэтому, побросав текущую мелочь, всякие там убийства-изнасилования, сгрудились плотной стеной возле подсунутого кем-то полковничьего кресла, на которое усадили «госпожу Лит». Маленький рыжеволосый опер в штатском с семейкой ярких конопушек на картошечном носике вытащил смятый платок и отер вспотевший лобик: не каждый день приходится беседовать с женами миллионеров, особенно с такими эффектными…

– Как он выглядел, ваш грабитель: блондин, брюнет? – беспомощно развел ладошками маленький рыжий опер.

– Господи, да откуда мне знать? – раздражительно оборвала Александра, – У вас есть сигарета?

В ту же секунду протянулась дюжина пачек. Александра скользнула по ним брезгливым взглядом. – Нет, спасибо. Я такие не курю… Знаете, что я помню наверняка? Тот грабитель не был рыжим. Это точно.

Веснушчатый опер покраснел.

– Что вы еще помните?

– Я все помню, – отрезала Александра. – У меня пока нет склероза. И, надеюсь, не будет. Все произошло неожиданно: вырвал сумку и был таков. Ясно вам? Я что, по-вашему, должна была бежать за ним?

Отделение дружно покачало головами, мол, это исключено.

– А какая была сумочка? – осторожно, не желая растревожить «женщину года», поинтересовался стоявший за креслом, майор.

– Обыкновенная черная, – передернула плечами Александра. – Шелковая. Каркас – змеиная кожа. Делали на заказ вместе с этим платьем. На замочке пара некрупных черных бриллиантов, и на креплениях ручки – тоже. И инициалы «ЛИТ» в нижнем левом углу.

– Вышиты, что ль? – спросил простодушный рыженький опер.

– «Вышиты», – Александра одарила его уничижительным взглядом. – Мелкими черными бриллиантами. Но меня больше волнует не сумка, а ее содержимое.

– Вот-вот, – обрадовался опер, в глазах которого уже медленно клубился алмазный туман.

– Что было в сумочке?

– Деньги…

– Сколько?

– Не знаю. Тысяча, может, больше… Я же на прогулку вышла, а не за покупками…

– Тысяча рублей?

Александра страдальчески сморщилась, точно от мигрени и даже помассировала виски.

– Нет, я с ними сойду с ума, – пожаловалась она майору, сочувственно закивавшему. Говорю вам: я прогуливалась, дышала воздухом. Молодой человек, вы по вечерам воздухом дышите?

– Иногда… – признался непонятливый опер.

– Так вот, когда вы дышите этим свежим московским воздухом, не возникает ли у вас изредка скромного желания заглянуть по пути в магазин, приобрести какую-нибудь мелочь…

– Бриллиантовое колье… – шепнул, пряча в усах улыбку, с другого края стола нахальный курчавый лейтенантик. Александра испепелила его взглядом.

– Да… – пролепетал окончательно сбитый с толку рыженький опер.

– Вам нужны для этого деньги, не так ли? Деньги! А вы мне про рубли какие-то толкуете! – взвилась Александра. – А может, вы издеваетесь? – осенила ее случайная догадка.

– Нет, что вы! – отчаянно замотал головой рыжий опер. – Я просто не понял…

– Он не понял, – хором подтвердило отделение.

– Ладно, – великодушно смягчилась Александра. – Это от жары. У вас тут паршивые кондиционеры.

– У нас их вообще нет, – заметил дерзкий кудрявый лейтенант.

– Так я пишу: тысяча у.е., – сказал маленький опер, снова отерев пот.

– Какие еще «у.е.»! – возмутилась Александра. – Сами вы, извините за выражение, «у.е.» Доллары у меня в сумке были. Дол-ла-ры! Знаете такие?

– Они у вас, случайно, не были помечены? – спросил из-за кресла майор.

– Деньги? – язвительно подняла брови Александра. – Конечно, как же. Губной помадой.

– Правда? – не уловив сарказма, оживился веснушчатый опер. – Какой?

– Кристиан Диор. Тон № 161.

Опер добросовестно занес сие признание в протокол.

– Еще в сумочке что-нибудь было?

– Было, – ровным будничным тоном ответила Александра. – Пистолет.

– Что-о?! – дружным хором, будто на параде, вздохнуло отделение.

– Диктую по начальным буквам. Петя, Ира, Саша, Толя… Пистолет. Системы «Магнум». Подарок мужа. Зарегистрирован.

– Позвольте, – выбравшись из-за кресла, осведомился майор. – Вы гуляли с пистолетом?

– Гуляла я одна. А пистолет лежал в сумке. Что, по-вашему, мне следовало держать его в руке?

– Не понимаю… – простонал опер, чей смятый платок превратился в мокрую губку. – Зачем вы взяли оружие на прогулку?

– А вы зачем носите с собой оружие?

– Как это… – захлопал рыжими ресницами опер в штатском. – От преступников… Тьфу, то есть, ловить преступников… Работа у нас такая! Положено! – отчаянно выпалил он.

– Вот и нам положено, – тоном взрослого, вразумляющего бестолковое дитя, объяснила Александра. – От преступников. Побывали бы вы на моем месте – так не задавали бы дурацких вопросов. А вдруг меня захотят похитить с целью выкупа?

– Ограбить… – продолжил лейтенант.

– Безобразие, – резко сказала Александра, поднимаясь. – Вместо того, чтобы защищать честных граждан от уличного произвола, сотрудники наших органов позволяют себе идиотские насмешки. Я это так не оставлю. Вы что думаете, я пришла бы сюда из-за какой-то паршивой сумки и нескольких долларов? А вдруг завтра моим оружием воспользуется преступник?

– Такое очень может случиться, – согласился майор. – Вы уж извините нас… Распишитесь вот тут, пожалуйста.

– Если позволите, – с покаянным видом произнес дерзкий курчавый лейтенант, – профессиональный совет: в другой раз прогуливайтесь с телохранителем.

– Молодой человек, – возвысила голос Александра. – Для того чтобы давать мне советы, вам следует дослужиться хотя бы да генерал-майора.

Когда дверь за Александрой с треском захлопнулась, отделение еще несколько секунд хранило молчание, изредка прерываемое шипением раций и мелодичным телефонным звонком.

– Видали? – беспомощно осведомился похожий на выжатую апельсиновую мякоть опер в штатском. – С пистолетом она гуляет. Скоро на танках разъезжать начнут. Новые русские…

– Я вам так скажу, – блеснул зубами дерзкий лейтенант. – Если какой несчастный осмелится похитить эту мадам, у него не хватит денег, чтобы сбагрить ее потом обратно дорогому супругу…

У репортера одной из московских газет Димки Бреля было прозвище Клещ. И он очень этим гордился. Его нюху на сенсации могла бы позавидовать милицейская овчарка, но, за версту чуя возможность поживы, Клещ, невзирая на относительную молодость – тридцатник, – научился безошибочно распознавать, кого можно «разложить по полной программе» без риска для здоровья, а с кем не стоит связываться – жизнь дороже. Роясь в чужом грязном белье, Клещ чувствовал себя, как жук в навозной куче. Дорогое дерьмо манило, словно бархатные пески Ривьеры. Но московская жизнь с ее бесконечными соблазнами была бы не по карману скромному корреспонденту рядовой желтоватой газетки, и потому он изредка оставлял бумажной детище без очередного ассенизаторского скандала. За что, кстати, его богатенькие жертвы бывали ему очень благодарны. В своей работе Димка находил максимум удовольствия, в том числе и морального: он всеми фибрами души ненавидел богатых. Этих свиней, которые половину своей жизни тратят на то, чтобы любыми средствами нахапать немыслимые состояния, а вторую половину – спускают их на выпивку, шлюх, своих сучек-жен, никчемных избалованных чад и всевозможные извращения, при одной мысли о коих у нормального человека волосы встают дыбом.

А ИМ и не такое позволяется. За их вонючие грязные деньги. Вот и пускай заплатят еще разок ему, Димке Клещу. За то, что их проделки и шалости не станут достоянием широкой общественности, а значит, никто не наплюет им в глаза. За удовольствие. Как платит и он, Димка, когда приводит очередную подружку в кабак или отдыхает от трудов праведных в странах с климатом более мягким, нежели московский… Это справедливо. По правилам.

О таком объекте, как Роман Литичесвкий, можно было и не мечтать. Мужик умен, хитер и изворотлив, как сам дьявол. Из-за бугра его хрен достанешь. Ежу понятно: миллиардов в России честно не наживешь. Но следы заметены столь виртуозно, будто над созданием имиджа мистера Безупречность поработала контрразведка. «Отдыхает» не только Клещ – Интерпол. Штирлиц по сравнению с Литом – младенец из рекламы памперсов.

И вдруг Мамма миа, манна небесная! Один кореш – осведомитель из ментовки – слил такую информацию, что Клещ дрогнув рукой, пролил горячий кофе прямо на гульфик. Но дело того стоило. И Клещ раскошелился, поскольку сведения касались не кого-нибудь, а малолетней шалавы – дочки мистера Лит и его стервозы-жены, прищучить которую, даже бесплатно, было само по себе сплошным удовольствием…

Да, поработать пришлось. Не день, и не два. Но и не месяц. Получилась бомба! За просмотром сам себя поздравлял: ну и Димка, молодец! Такой сюжетик потянет на кругленькую сумму. Должно хватить не только на рестораны и турецкую ривьеру, но и на хату в приличном районе, не то, что скребаное Митино, куда расселили их коммуналку, где проживал с отцом, матерью, полоумной старой бабкой и разведенной сестрой с двумя милыми детишками – форменными вождями краснокожих…

Конечно, Клещ блефовал. Он никогда бы не осмелился связаться с самим Великим Роми. От того всего можно ожидать. На людях – белый и пушистый, а на деле, небось, по ручному киллеру в каждом кармане. Но вот леди А. – совсем иное. По наведенным справкам, до ужаса боится прогневать всемогущего супруга. И должна охотно раскошелиться, прикрывая свое материнское упущение…

Все так и получилось. Александра даже не торговалась. Оспорив лишь место встречи: Клещ хотел назначить в лесочке за городом, но та категорически возразила: мол, не девочка, чтобы таскаться по кустам, диктуйте адрес…

«Хрен с тобой, – мысленно промолвил утративший бдительность Клещ. – Адрес, так адрес. Ну и подфартило тому придурку! Трахнуть саму принцессу Марианну! Это один шанс из миллиона. Выпади ему, Клещу, хоть разочек, и безбедная старость обеспечена…» – Так думал репортер Дмитрий Брель, подстригая щегольские усики, пшикаясь к назначенному сроку французским парфюмом – пусть знает богатая сучка, что не на фуфло какое напала. Синдирелла из села, мать ее.

Желтое такси доставило Александру в бедный район-новостройку Митино. Она расплатилась с водителем, надела дымчатые очки и, чуточку поплутав среди близнецов-коробок, нашла искомую многоэтажку. В руках Александра держала полиэтиленовый пакет «Якобс», в котором покоилась объемистая сумка. Александра сперва хотела прибегнуть к дешевому маскараду, но все внутри воспротивилось идее обрядиться в омерзительные копеечные тряпки. Будь, что будет! Она не была глупа. Просто хорошо изучила менталитет мегаполиса, гласивший: «Моя хата с краю». Кто из занятых, озабоченных и умотанных москвичей следит за всяким, входящим в подъезд собственного дома? Вот то-то же…

Консьержки внизу не оказалось. Повезло. Александра внутренне усмехнулась: ей, конечно, повезло – не шантажисту… О том, что вскоре произойдет, она старалась не думать. Главное – преодолеть неожиданную ватность ног и сохранить лицо: даже прижатая к грязной стенке, она остается леди…

На черной лестнице шла гульба. Доносилось гнусавое пение, ржание, звон посуды, многократное упоминание чьей-то нерадивой матери… Александра поспешно законсервировалась в скрипучем скафандре лифта, надавив на кнопку с цифрой «десять» указательным пальцем в шелковой перчатке…

Где-то посередине лифт притормозил, и из открывшегося проема глянула на Александру угрюмая собачья морда внушительных размеров. Александра попятилась. Заросший мужик в спортивном костюме, не глядя, равнодушно спросил: «Вниз?» Александра ответила отрицательно, и лифт поплыл дальше.

Шантажист открыл сразу, точно сидел под дверью. Ощерился в предвкушении добычи, смерив Александру липким взглядом, сказал:

– В жизни вы еще красивее, чем на фотографиях.

– Материалы, – сухо произнесла Александра.

– Деньги, – оскалился шантажист.

Александра вытащила сумку из полиэтиленового пакета «Якобс».

Шантажист вынес коробку, со словами: «Глядите, все без обмана» зарядил на телеэкран одну из маленьких кассет.

– Выключите, – сказала Александра, ощутив на миг такую липкую слабость, что привалилась спиной к зловонной стене.

Шантажист криво подмигнул:

– Этот парень у вас, что – семейная реликвия? Переходящий красный вымпел?

– Сделай одолжение: помолчи, – не своим голосом проговорила Александра.

Но шантажист не уловил в ее интонациях ни мольбы, ни угрозы, поскольку был сильно занят пересчитыванием денег. Перед его расширившимися затуманенными глазами проплывали квадратные метры элитных московских новостроек.

– Не волнуйтесь: скоро для вас я умолкну навсегда… – бормотал он.

Александра пятилась к двери.

«– Ну что же ты?» – гневно спросил кто-то невидимый. Александра отчаянно замотала головой. Ладонь в шелковой перчатке легла на дверную ручку.

– Уже уходишь? – скабрезным тоном осведомился шантажист за спиной. – Жаль. А то бы посидели, поболтали… Ну, привет дочке. Она у тебя очень сексуальная…

– Тебе не следовало этого говорить, – облизнув пересохшие губы, прошептала Александра, медленно поворачиваясь. – Знаешь, только теперь я поняла, что есть слова, которые нельзя произносить. Никогда. Потому что за ними…

Бумажная пачка, обернутая банковской ленточкой, выпала из ослабевших пальцев шантажиста, прошелестев по паркету. В масляных глазах отразился животный ужас. Он затряс пожелтевшей рукой, точно паралитик, судорожно кривя обесцветившиеся под ровной ниточкой темных усиков губы:

– Т-ты ч-чего… С-спятила? Уб-бери п-пушку… Не надо! – завопил он, внезапно бросаясь к Александре. Раздался оглушительный хлопок, точно в квартире разорвался снаряд. Александра никогда не думала, что такой небольшой, похожий на детскую игрушку, предмет, способен издавать столь громкие звуки. Выронив страшную хлопушку, она в панике отпрыгнула к входной двери, защемив шелковыми ладонями пылающие уши.

Шантажист издал непонятное бульканье, покачнувшись, сделал еще шаг, прижал руки к горлу. Лицо его, по-прежнему перекошенное ужасом, стало стремительно сереть. Из пробитой артерии на шее алым фонтаном хлестанула кровь. Она заливала бежевый паркет, подбираясь к туфелькам Александра. Шантажист поглядел на нее с беспомощной укоризной и, бессильно шевельнув губами, упал, уткнувшись лицом в багровую лужу, которая ширилась и расползалась, грозя превратиться в океан.

– Мама, мамочка! – беззвучно закричала Александра, затрясшись, как в лихорадке. – Я хочу уйти!

Не сводя глаз с кровавого потолка, она заколотила в дверь, защелкала всеми запорами, забившись, как муха в паутине.

«А ну прекрати истерику. Вернись и доведи все до конца».

Александра притихла. Она всегда слушалась старшей сестры, и потому, на секунду прикрыв глаза и переведя дыхание, вновь заставила себя взглянуть на распростертое у ее ног бездыханное тело. Почему-то вспомнилась однажды оброненная Романом фраза:

– Ненавижу шантажистов. Нет более подлого племени. Хуже киллеров. Будь я парламентарием, принял бы закон: за шантаж – смертная казнь…

– Казнь, – эхом повторила Александра. – Я сделала это ради дочери…

Кровавый поток иссяк, медленно превращаясь в чернеющую лужу. Александра осторожно обошла тело. На мгновенье ей почудилось, что скрюченные пальцы на полу вот-вот схватят ее за ногу. Но она тотчас себе сказала: «Не будь дурой. Мертвые не возвращаются».

Сумка валялась поодаль. Когда Александра подняла ее, с уголка закапала кровь. Александра вытерла ее о подвернувшуюся не то рубашку, не то футболку. Сложила оставшиеся деньги и запихнула сумку обратно в зеленый полиэтиленовый пакет, подумав, что теперь, наверно, долго не сможет пить кофе «Якобс»…

Она подняла глаза и неожиданно отпрянула. Из рамочки со столика улыбался ей живой еще и здоровый шантажист, смазливый молодой парень. Он сидел возле полной темноволосой женщины и тщедушного мужичка с пышными усами. Лица у всех были счастливые, безмятежные. Александра ощутила невидимый укол, догадавшись, что это родители человека, захлебнувшегося только что собственной кровью. И скоро их безмятежное спокойствие исчезнет навсегда, уступив место жестокой, раздирающей боли, и так же станут выть и биться головой о холодную стену, оплакивая свое дитя, как некогда Евдокия Звонарева рыдала над телом мертвой Марианны…

– Он сам виноват, – оправдываясь, сказала Александра, переворачивая рамку лицами вниз. – И вы тоже виноваты. Вы воспитали плохого сына…

«Ограбление», – услужливо подсказала сестра.

– Помню, отстань, – отрезала Александра. – Сама бы попробовала…

Страх куда-то улетучился. Осталось сознание, что она совершила что-то важное, не менее важное, чем Романов бизнес. «Если бы он узнал…» – Вместо трепета Александра вдруг ощутила неожиданную гордость. Он всегда считал ее вздорной истеричкой, годной лишь на то, чтобы оттенять его важную персону. А смог бы он так расправится со своим врагом?

Она смерчем прошла по квартире, вырывая ящики, переворачивая вещи. Нашла какие-то деньги, золотую булавку для галстука и выбросила в унитаз. На запястье трупа стыли часы «Сейко». Поморщившись, кое-как подобравшись к телу, стараясь не запачкаться, она стащила часы, расцарапав мертвую руку, и отправила их тоже в санузел. Только тогда она заметила темные пятна на шелковых перчатках. Пробормотав проклятие, вымыла руки с мылом. С перчаток стекала розовая вода. В мокрых было противно. Она еще раз проверила «магнум» в потайном кармане жакета. Поглядела в глазок входной двери, послушала стук собственного сердца и, глубоко вздохнув, отперла замки, которые поддались ей сейчас с удивительной легкостью.

Внизу, на черной лестнице продолжалась гульба. Неряшливая женщина, по виду, домохозяйка, доставала из почтового ящика газету. Заслышав алексадрины шаги, не оборачиваясь, пробормотала под нос: «Опять петарды взрывают, паршивцы». Панельная высотка продолжала привычную размеренную жизнь, в которой всем друг на друга наплевать.

День клонился к закату. Войдя домой, Александра отказалась от ужина, коротко бросив: «Устала». Пройдя к себе, закрылась в своей ванной, вытащила из пакета сумку, на которой все же отпечаталось несколько черных пятен. Александру вдруг замутило. Она едва успела добежать до унитаза, и ее стошнило зеленой вонючей желчью, похожей на липкие водоросли. А когда взглянула в огромное потолочное зеркало, то увидела, что и сама она омерзительно-болотного цвета. Она включила воду, и та потекла в белоснежную ванну, ударяясь о гладкие стены.

«Это еще не все», – сказала старшая сестра, отразившись в потолке.

– Я не хочу… – Умоляюще простонала Александра. – Не могу больше… Пожалуйста, Марианна, не будь хоть ты ко мне жестока…

«Ты позволишь ему трахать свою дочь? Ты даже не сумеешь спрятать его за решетку. Твоя чокнутая девка побежит следом.»

– Я поговорю с ней, – отчаянно заломила мокрые руки Александра.

«И что ты ей скажешь? Маленькая дурочка Шурочка, где ты видела, чтобы дочери бросали своих любовников ради матерей? Особенно ради таких, как ты…»

– Я люблю ее, захлебываясь слезами, шептала Александра. Она самое дорогое, что у меня есть. Посмотри на моих руках теперь кровь…

Красные капли падали с ее пальцев, разбиваясь о теплый мрамор на полу. Александра опустилась на корточки и принялась вытирать его белым полотенцем, на котором отчего-то не появлялось никаких следов.

«Что если завтра она забеременеет? Ты уже готова стать бабушкой, сестренка? Снова будешь сидеть и смотреть, как другие получают то, что не дано иметь тебе?»

– Заткнись! – закричала Александра. – Замолчи!

«Ну, беги, расскажи ей, расскажи ей все!»

– Заткнись! Убирайся! Убирайся!

В мраморный сосуд мутным потоком хлестала из золотой артерии крана теплая розовая вода…

Серо-голубой «Мерседес» плелся по загородному шоссе. Желая заглушить стук собственного сердца, Александра включила магнитолу, но оттуда вырвался горячий полынный суховей…

«Из далека долго течет река Волга…»

– Нет, нет, нет, – прошептала Александра. Она не хотела слушать эту песню, но отчего-то не переключала, а перед глазами раскинулся вдруг безбрежный океан бегущего ковыля, розового от тонущего в его волнах заката…

Забор был тот же. Некогда темно-зеленый, покосившийся, изъеденный дождями и снегами. Та же дорожка, узкая, в зарослях сорняков. То же крыльцо с шатучими ступенями…

«Шурка, что ты там торчишь, входи!»

Она вздрогнула, собравшись бежать без оглядки назад, в спасительный комфортный мир, но, помявшись на затекших ногах, толкнула новую незнакомую дверь. Та оказалась незапертой и отворилась с вопросительным скрипом. Александра шагнула в древесный полумрак. Звук. Повторяющийся, до боли узнаваемый, точно воскресший из прошлого….

Бред. Прошлое не возвращается. Как не оживает молодость…

«– Шура? Здравствуй, проходи.

– Привет. А где Манька?

– На работе. А я вот окна мою…

– На работе? Странно. Сегодня не ее смена. Давай я тебе помогу. От нее не дождешься… Марианна ведь у нас принцесса…

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что сказала. Давай, я помогу тебе вымыть окна.

– Нет не это. Насчет Марианны…

– Что ты ее разбаловал. Но это не мое дело.

– Она сказала мне, что сегодня работает.

– Значит, так оно и есть. Я могла перепутать. Ты ведь любишь ее, да?

– Да, люблю. Очень.

– И веришь ей во всем?

– Да, верю. Что ты хочешь сказать, Шура?

– Ничего. Дай мне тряпку и газету. Я полезу на окно в гостиной…»

– Анюта, это ты?

Александра не сразу поняла. Чье имя замерло на губах мужчины, появившегося из недр старого дома и застывшего перед ней с немым изумлением в ярко-синих, как степное небо, глазах.

– Шура?

– Не двигайся, Марк, – прохрипела она, поднимая руку с прыгавшем в ладони пистолетом, прицеливая черное дуло. – Я пришла тебя убить.

Она отчаянно желала увидеть на его лице, ненавистном, все еще красивом, то, подсмотренное накануне, выражение безотчетного страза, которое лишает жертву человеческого облика. Тогда, она чувствовала, ей было бы проще нажать на курок, потому что ощущать себя охотником куда легче, чем просто убийцей.

Но он не испугался. Возможно, растерялся чуть-чуть. И немного удивился. Но лишь на мгновение. Брови приподнялись и тут же опустились на прежнее место. Точно знал он, что ЭТО может произойти в любую минуту, ожидал и был готов.

– Что ж, – проговорил он, проведя рукой по темно-русым мягким волосам, тотчас разлетевшимся плавными завитками. – Может, так всем будет лучше. Если ты уверена, что потом сумеешь жить спокойно. Поверь, это куда сложнее, чем убить.

– Заткнись! – выпалила Александра. Пистолет плясал так, словно кто-то тряс ее за плечи, и ей пришлось вцепиться в рукоятку обеими руками. – Как-нибудь справлюсь.

– Наверно… – губы Марка тронула непонятная усмешка. – Твоя сестра недооценивала тебя, Шура. Ты всегда была сильной женщиной. Очень сильной.

– А ты всегда был слабоумным идиотом.

– Когда-то ты так не считала.

Пляшущий палец надавил на курок. Пистолет оглушительно рявкнул, выплюнул пулю, и та, просвистев возле уха мужчины, бессмысленно ткнулась в бревенчатую стену.

– Мимо, – проговорил он хрипло, облизнув губы. На шее вздулись вены. – Попробуешь еще, или поговорим как нормальные люди?

– Не разговаривая со мной в таком тоне! – выкрикнула Александра, и ее голос зазвенел под низким потолком. Совсем как у дочери.

– Убери пистолет в сумку, – жестко выговорил Марк.

И Александра, сама себе удивившись, подчинилась приказу мужчины. А потом вдруг разрыдалась, как девчонка, закрыв лицо ладонями, ненавидя себя за идиотскую слабость, с которой ничего не могла поделать.

Он молча подхватил ее, провел в комнату, усадил на скрипучий диван, сам отошел к наполовину вымытому окну и, глядя сквозь него на глухой зеленый забор, переведя дыхание, тихо вымолвил:

– Прости… Я так перед тобой виноват… Хочешь воды?

– Пошел ты со своей водой и со своими извинениями, – прорыдала Александра. – Я тебе твою воду в морду выплесну…

– Шура, я люблю твою дочь, – проговорил Марк.

– Да кому нужна твоя чертова любовь?! – оторвав ладони от пылающего лица, выкрикнула Александра. – Она приносит одни беды! Ты сеешь несчастья! Смерть! Я не позволю тебе уничтожить мою девочку…

– Шура! Я никогда не причиню ей вреда… – Его синие глаза потемнели, пальцы сжались в кулаки.

На мгновение Александре показалось, что он ее ударит, и она вжалась в диванную спинку, вцепившись в сумочку, напрочь позабыв о спрятанном в ней смертоносном предмете. Но Марк продолжал стоять у окна, устремив на Александру задумчивый печальный взгляд.

– Но ты права, – сказал он. – Я это и сам знаю. У меня не может быть ничего общего с такой девушкой, как Анна. Мне надо было отказаться от нее. Но я никогда не был сильным. Помоги мне, Шура…

Он подошел к дивану, сел на другом конце, ссутулившись, сцепив сомкнутые пальцы на шее, ниже затылка.

– Я хочу уехать… Побродить по миру. Он так огромен… Хочу затеряться в нем…

– Тебе нужны деньги?

– Нет, нет, – затряс он головой. – Не это. Мне нужны другие документы. Паспорт… С моим прошлым меня не впустит ни одна страна, понимаешь? Это как клеймо…

– Как же ты станешь так жить без работы, без денег? – неожиданно для себя спросила Александра, разглядывая трещины в дощатом полу.

– Это мои проблемы.

– Помнишь, – подняв голову, тихо вымолвила Александра, – ты мечтал о том, как было бы здорово жить в маленьком домике на берегу моря…

– Мало ли, о чем я мечтал… – он провел ладонью по лицу, точно отряхивая паутину ненужных воспоминаний. – Ничего из того не сбылось…

– Марк… – Ее губы дрогнули, почти беззвучно, полуоткрывшись. Серые глаза заволокло предрассветным туманом, точно смотрела она не на человека, сидящего возле, а вглядывалась в невидимую даль прожитых лет. – Еще не поздно… Я куплю дом… Он будет только наш, твой и мой… – Ее горячие пальцы коснулись его лица, заскользили по щекам, губам, точно принадлежали слепой, – Я буду приезжать к тебе… У тебя будет все, все, что захочешь… Со мной ты забудешь ее, забудешь их обеих…

– Ты спятила, Шура? – пробормотал он, отпрянув, холодными руками сдавив ее запястья. – Ты что, пришла сюда за этим?! – В васильковых глазах вспыхнуло негодование. – Может, я сумасшедший, преступник, кто угодно, но не альфонс!

– Я не могу развестись, – прошептала Александра, покачав головой. – По крайней мере, сейчас… Но я люблю тебя… Всегда любила, ты это знаешь.

Он резко поднялся, подошел к окну, и уже оттуда поглядел на нее, усмехнувшись горько и презрительно.

– Мне ничего не нужно от тебя, Шура. Александра Дмитриевна… И любишь ты теперь не меня, а свою ушедшую молодость, землю, Волгу и розовые степные закаты – все то, что ты разменяла на миллионы серебряников… Уходи, сюда в любую минуту может приехать твоя дочь.

– Сволочь! – Взвизгнула Александра, и, сорвавшись с дивана, наотмашь ударила его по лицу. – Скотина! Ты пожалеешь об этом! Я отправлю тебя в путешествие – прямо в ад!

Она опрометью выскочила из кошмарного дома и кинулась, не разбирая тропинки, к автомобилю.

Из-за худого забора заинтересованно наблюдал за нервной гостьей сосед.

– Слышь, – махнул он стоявшему в дверях Марку, перегнувшись через изгородь и дохнув ядреной смесью перца и чеснока, – где ты таких баб нарываешь, на БМВухах да на Мерсах? Вы че, лежали вместе, что ль? Дал бы адресок той клиники, мне тоже полечиться надо… – и он многозначительно прищелкнул пальцами по правой стороне челюсти.

«…в своей квартире убит журналист Дмитрий Брель, известный своими скандально-сенсационными разоблачениями… Следствие пока не исключает и одной из версий преступления, в том числе связанной с профессиональной деятельностью погибшего. Но все же склоняется к наиболее банальной, хоть и не менее страшной – жестокому ограблению. Из квартиры исчезли… видеотехника, кожаная куртка, ценные вещи…»

– Ах… – выдохнула Александра, вслушиваясь в бесстрастное радио так, точно по нему передали о начале третьей мировой.

Тяжелый автомобиль внезапно повело в сторону, Александра судорожно надавила на тормоз, застыв в нескольких сантиметрах от огромного фонарного столба. И поняла, что ей прямо сейчас, сию минуту, необходимо выпить.

Смеркалось. Александра завернула машину к первой придорожной тошниловке с идиотским названием «Три банана». Место, несомненно, было злачным. За столиками громоздились узколобые бритоголовые ребята, раздетые почти до нательных золотых цепей. Но ей было наплевать. Она взяла омерзительное, пахнущее спиртом бренди и, не поморщившись, опрокинула в горло.

«– Мама, ну зачем ты пьешь? Марианну этим не вернуть.

– Тебе не понять. Когда я пью, жизнь кажется не такой ужасной. Я потеряла мужа, твоего отца, я потеряла дочь… Шура, как такое могло случиться? Где ты была, когда сестра твоя…»

– О, Боже… – Александра стиснула уши ладонями, но призраки продолжали нашептывать:«Ты виновата… виновата… виновата…»

– Вам что-нибудь нужно? – спросил официант в клетчатой рубашке.

– Да, налейте ещё.

Он наклонил пузатую бутылку, и в рюмку потекла… Алая пузырящаяся кровь… Она клубилась, темнела, выплескивалась через край, расползалась по серой скатерке, подбираясь к ладоням Александры. Она хотела закричать, но голос пропал, и она лишь переводила полный ужаса взгляд от кровавого пятна на столе на экран, подвешенного в углу телевизора, который с наслаждением демонстрировал скрюченное на полу в черной луже застывшее тело вчерашнего шантажиста…

– Что-то не так? – удивленно спросил официант.

– Вы разве не видите? – прохрипела Александра, опуская глаза. Скатерть была, конечно, не новой. И не слишком чистой. Кое-где – со следами неотстиранных жирных пятен. Серовато-белой. И только.

– Скатерть что ли поменять? – ворчливо осведомился официант, всем своим видом демонстрируя, что, мол, не нравится – езжай в «Метрополь», там белоснежное постелят.

– Не надо, – сказала обретшая голос Александра, доставая сигарету. – Оставьте меня в покое.

Год 1978. Сентябрь.

«– Марк, ты не должен жениться на Марианне.

– Что ты говоришь? Почему? Мы любим друг друга…

– Она не любит тебя! И никогда не любила. Ей нужна только прописка! Она же изменяет тебе на каждом шагу и бросит, как только подвернется кто-то побогаче! Ты настолько глуп, что ничего не замечаешь!

– Что ты несешь, Шура! Ты спятила?

– Не кричи на меня! Ты – наивный слепой дурак! Я люблю тебя, я, а не она! Она делала аборт, и, может, даже не сможет иметь детей!

– Замолчи! Остановись! Даже если так, это касается только ее и меня!

– Она же шлюха! Обыкновенная потаскуха! Не веришь? Спроси, где она бывает, когда говорит, что работает сверхурочно! Спроси, и, может, она не соврет, потому что ей плевать на тебя! Ты для нее ноль, ничтожество! А у меня ты бы мог быть первым и единственным в жизни!

– Замолчи! Уходи! Убирайся!»

– Мадам, вам не скучно одной?

Александра встрепенулась, перевела мрачный взгляд от опустевшей рюмки на подошедшего молодого парня с могучей шеей и необъятными бицепсами. Из тех, что всегда вызывали в ней отвращение.

– Спасибо, – сухо сказала Александра. – Сегодня мне не нужен кавалер.

– А кто нужен? – опершись ручищами на столик, он дыхнул ей в лицо.

– Киллер.

Парень настороженно замер. Маленькие глазки впились в Александру. Сухие, в мелких трещинках, губы, сжались в куриную гузку.

– Прошу прощения, – произнес он многозначительно и растаял в дымном полумраке.

Александра, опомнившись, прикусила кончик языка. Из двоящейся рюмки глянули расстрельными дулами, с холодным яростным прищуром, черные глаза Романа.

Она тотчас поднялась и, оставив на столике смятую купюру, быстро вышла в прогорклую духоту подмосковной ночи.

– Эй, дамочка… – услыхала вдруг за спиной горячий шепот и застыла, оцепенев, не в силах повернуть окаменевшей шеи, а, возможно, шестым чувством ощутив, что делать этого не стоит. Глуховатый голос тихо, но отчётливо произнес:

– Если вам и впрямь нужен тот, о ком вы говорили…

Чья-то жесткая рука вложила в ее взмокшую ледяную ладонь бумажный обрывок. Александра еще минуту стояла столбом, не смея ни охнуть, ни вздохнуть, а, когда, наконец, решилась, то не увидела никого, кроме целовавшейся взасос поддатой парочки. Стряхнув остаток гипноза, она прыгнула в автомобиль и помчалась от странного места с такой скоростью, что колеса едва не оторвались от земли. Внезапно, как безумный, заголосил анти-радар. Александра шарахнулась от этого звука, автоматом ударив по тормозам, чуть не вылетев в кювет. Задыхаясь в ремне безопасности, опустила руку в правый карман, достала бумажный обрывок и, ощутив, как ухнуло сердце, и покрылась потом спина, прищурившись, прочла.

Адрес в Интернете. И – то ли имя, то ли пароль – Макар.

– Мама, что случилось?

Анна растеряно отступила назад, в темный коридор. Никогда она не видела Александру такой прежде: усталой, дрожащей, пахнущей дешевым спиртным, с лицом цвета высохшего листа и взглядом, устремленным в пустоту.

– Мама! Что случилось?!

– Деточка моя… – Александра порывисто стиснула дочь в объятиях и разрыдалась.

– Мама, мамочка, что с тобой? Сядь, я принесу воды…

Анна не на шутку перепугалась и, усадив мать на беспорядочный хлам разложенных вещей, умчалась на кухню. Александра пила воду, а зубы стучали по стенкам стакана, грозясь перекусить край. Слезы не приносили облегчения. Они, как кислота, разъедали внутренности, оставляя кровоточащие язвы.

– Зачем ты собираешь вещи? Куда ты собралась, куда?

Анна молчала, не зная, что лучше ответить: правду или ложь.

– Уедем… – захлебываясь, прошептала Александра. – Прошу тебя, поедем в Швейцарию… Я не могу так больше… Не могу быть совсем одна… Ты нужна мне, доченька…

До боли прикусив губу, Анна присела рядом.

– Когда ты хочешь поехать?

– Сегодня. Сейчас.

– Сейчас?! Но почему? Ты можешь объяснить?

Но Александра только твердила, словно в припадке, одно и то же. Анна обняла мать, а поверх ее плеча чудился ей укоризненный синий взгляд.

«Между небом и землей,

Между телом и душой…»

Тогда она не знала еще, что самый трудный выбор впереди.

– Хорошо, – сказала Анна, украдкой вытерев горькую слезу, – поедем.

Глава 6

Сидя на подоконнике распахнутого недомытого окна, Марк напряженно вглядывался в темноту. Чертово шоссе практически не освещалось. Он ждал Анну. Не зная, что должен ей сказать, а что – нет, и скажет ли что-нибудь вообще. Потому самые умные, бесспорные фразы дробились, рассыпались пеной океанской волны, об одно единственное движение ее мягких губ… Почему она не могла быть той, первой Марианной, бедной провинциалкой из крошечного степного городка? Почему из миллионов российских семей она появилась на свет именно в этой? И еще тысяча разных никчемных, дурацких «почему»… Лишь бы не отвечать на другой, самый важный и угнетающий вопрос: «Что дальше?»

Завизжав, словно обиженный щенок, по ту сторону забора затормозило желтое такси. Марк увидел, как Анна, выпрыгнув из него, помчалась к дому. Такси не уезжало, и Марк понял, что это неспроста, и, возможно, сейчас он получит ответы на все вопросы. Они встретились посередине колючей тропинки. Анна дышала так, точно бежала всю дорогу впереди машины.

– Марк… – Она бросилась к нему на грудь. – Послушай, я не могу сегодня переехать к тебе… Потому что прямо сейчас я лечу с матерью в Швейцарию. Через час самолет. Я приехала прямо из аэропорта, чтобы попрощаться…

– Я понимаю… – тускло вымолвил Марк. Он успел приготовиться к боли.

– Нет, – проговорила она резко, прислонив прохладные пальчики к его спекшимся губам, – ты не понимаешь. Я не бросаю тебя, слышишь? Я тебя не бросаю! Я только уезжаю на время… Мама попросила. С ней что-то неладное творится… Я не могла ей отказать. Но я вернусь. Я вернусь к тебе.

– Я буду ждать, – тихо произнес Марк. – Всегда. Буду оставлять дверь открытой, чтобы ты могла войти в любой момент…

– Не надо, – слабо улыбнулась Анна. – А то зайдет не та девушка. Я тебя и так разыщу…

Беспорядочно целуя ее лицо, он вдыхал ее персиковый запах, стараясь вобрать его в себя, чтобы запомнить на дни, месяцы, годы… На всю оставшуюся жизнь…

– Тебе пора… – прошептал он, отрываясь от ее соленых губ.

– Да…

– Я провожу. До такси.

– Хорошо…

Распахнув калитку, они вышли на обочину, все еще медля пройти последние несколько метров до желтого, с шашечками, равнодушного «Москвичонка»…

Стоявшая поодаль неприметная «пятерка» с тонированными стеклами резко тронулась и, поравнявшись с Марком, внезапно ощетинилась темным пистолетным стволом.

Для киллера он был немолод: тридцать пять. Балерины на пенсию выходят. А из людей его профессии и вовсе редко кто доживает. И, зная, что «все там будут рано или поздно», он верил в переселение душ. Так было легче смотреть по утрам в холодное зеркало, стараясь не видеть ни стылых глазниц тех, кого он туда отправил раньше отведенного срока, ни отражения собственного конца… А впрочем, он и сам не знал, во что лучше верить, потому что было страшно. Хоть он никому этого и не показывал. Ведь страх – это слабость, а он должен быть сильным. Работа обязывает.

Он был опытен и знал, что свидетелей нельзя оставлять. И потому, когда объект появился не один, а с девчонкой, сперва немного, по-человечески, посочувствовал: совсем юная, жить бы да жить… А после рывком опустил темное стекло…

И вдруг в какую-то мельчайшую долю последней секунды, киллер встретился взглядом с объектом. У киллера была хорошая память. Профессиональная. Тот странный парень из кабака, случайный недавний собеседник… Киллер как-то вспоминал его, сам не понимая почему. А это, значит, его та самая девчонка… Кому же он помешал? Так не должно быть. Это не по правилам. Объект должен оставаться объектом – безликим существом. Чтобы если и думать о нем после, то как о негодяе, придурке и подлеце. А не о простом неприкаянном парне, с которым однажды раздавил бутылочку, что в этой безумной жизни иногда важнее самых тесных и длительных отношений… Все это чехардой пронеслось в возбужденном мозгу киллера, когда он нажимал на курок, и в тот миг его рука дрогнула. Впервые в жизни…

Марк толком не понял, что происходит, когда из неприметной развернувшейся «пятерки» блеснуло вдруг в заходящем солнце, словно зловещее лезвие ножа, полированное дуло. Но почему-то, что было силы, оттолкнул Анну от дороги, в последнем прыжке заслонив ее от неизвестной опасности…

Таксист никогда прежде не попадал в перестрелки. Но он, как все нормальные люди, смотрел «криминальную хронику» и знал, что в таких случаях полагается упасть, закрыть руками голову и не рыпаться. Если, конечно, хочешь остаться в живых. И лишь когда округа огласилась перепуганными криками, он решился вылезти из-под руля и поглядеть, что же произошло. Увидев, что девчонка, с которой он летел из Шереметьево-2 в эту дыру, и парень, целовавший ее несколько минут назад, неподвижно лежат на земле, тотчас принялся звонить по мобильному в «Скорую» радуясь, что получил с девчонки деньги вперед.

Уютно устроившись под клетчатым пледом в салоне личного самолета, Роман выругался спросонок, когда настырно затрезвонил его мобильник. А когда приложил к уху согревшуюся под пледом трубку, не сразу понял, о чем речь. И, чувствуя, как леденеют ноги, как смертельный холод, разрастаясь, как водоросль, заполняет собой все его существо, продолжал переспрашивать: «Что?! Что?!» Его мозг был запрограммирован на любые плохие новости, вплоть да самой невероятной: полного крушения империи «ЛИТ». Но эта информация не касалась бизнеса. Она была слишком, чудовищно неправдоподобна. Она била ниже пояса, заставляя кричать, плакать, корчиться от невыносимой боли… Его дочь. Единственная, родная. Плоть от плоти, кровь от крови… Почему он прежде так ничтожно мало думал о том, что оказалось вдруг самым важным?

– Разверните самолет!

Он не приехал на день ее рождения. Из-за того, что накануне поругался по телефону с Александрой… А она ждала… Как он ненавидел теперь себя за это…

– Разверните самолет! Мы летим в Россию!

Он всю жизнь делал деньги. Он искренне полагал, что их могущество способно решить любую проблему… И вот его дочь умирает в нищей холодной стране от пули неизвестного киллера. Пули, возможно, предназначавшейся ему, Роману… Он многим перешел дорогу… Но почему, почему так несправедливо жестоко? Ему даже не угрожали, а просто взяли да и выстрелили в безобидную девочку, вся вина которой заключалась лишь в том, что ей не повезло родиться в семье Литичевских…

– Разверните самолет! Моя дочь… Анечка! Анюта!

Кто-то совал ему нитроглицерин. Он закрыл глаза. Если бы мог он поменяться с ней местами…

«– Папочка, тебе больно?

– Отойди, детка, ты можешь заразиться. Папа подцепил какую-то заморскую гадость.

– А я не боюсь. Когда вырасту, то стану врачом и буду сама тебя лечить…»

Сколько ей было тогда? Шесть? Семь? Восемь? Почему, почему он предавал ее все эти годы?

«Тебе нужны деньги? Нет? А что? Просто так? Я сейчас очень занят. Перезвоню позже, ладно?»

Как он мог откупаться от собственной дочери? Миллионами сребреников.

О, Господи…

Роман, где дочь твоя?

Если это дело рук Марцевича…

Он сорвал трубку. Брызгая пеной изо рта, орал, изрыгая проклятья. Марцевич перепугался не на шутку. Клялся всеми своими нефтяными вышками, что ни при чем. Предложил подключить свое сыскное бюро. Роман послал его со всеми вышками и детективами как можно дальше от себя и своей семьи, пообещав найти и покарать заказчика, и исполнителя. «Им не жить», – Крикнул он, разрывая связь. И убедительно повторил: «Им не жить».

Горечь разъедала глаза. Он сдавил их пальцами, собираясь с силами, чтобы позвонить Александре. Он не знал, что ей сказать…

– Вы развернули самолет? – прохрипел он второму пилоту.

– Да, не беспокойтесь, – почтительно склонился тот и отправился сплетничать в кабину.

– Ну и ну, – проговорил он, качая головой. – Первый раз вижу шефа таким. А я всегда считал, что он из железа…

Первый пилот удрученно промолчал. У него было двое детей, и он впервые от души обрадовался, что не находится на месте всемогущего босса.

На Александру было страшно смотреть. Разговаривать с ней было невозможно. Она лежала на кровати постаревшая, неподвижная, похожая на восковую куклу, устремив в потолок сухие воспаленные глаза, не произнося ни слова. И это молчание ужасало сильнее слез и воплей.

Роман понесся в больницу. Убогую, бюджетную. Хотел перевести дочь в нормальную клинику, но пожилой врач объяснил, что в ее нынешнем состоянии это противопоказано. Они сделали все возможное, сказал он и добавил, что девочке повезло: не прикрой ее собой мужчина, вряд ли осталась бы жива. А вот он, скорее всего, не выкарабкается: проникающее в голову, задеты легкие…

Что за мужчина? Что она вообще делала на том проклятом шоссе? Что делать теперь ему, Роману?!

– Молитесь, – ответил врач. И не взял предложенных денег.

– Я не умею, – сказал Роман.

– Я тоже, – вздохнул врач. – Просто просите помощи… У Бога. От нас с вами больше ничего не зависит.

– Сынок… – Кто-то дернул его за рукав. Перед ним стояла маленькая старушка в худеньком платье и беленьком платочке, на узелок завязанном под морщинистым подбородком. – Я пойду в церкву, свечку поставлю, помолюсь за старика своего. И за тебя, если хочешь. За кого просить? Кто здесь у тебя? Имя как?

– Дочь. Марианна.

– Молоденькая?

– Восемнадцать.

– О, Господи, – старушка мелко перекрестилась. – Молодые должны жить. Не волнуйся: попрошу за твою дочку.

– Спасибо, – сказал Роман и протянул ей доллары, но старая женщина проворно спрятала сморщенную руку за спину.

– Господь с тобой, сынок. Разве за доброе слово платят? Разве все деньгами меряется? Так мы сами себе ад творим. Зачем?

– Не знаю, – через силу вымолвил Роман, упершись ладонями и лбом в холодную стену. – Ничего не знаю. Молитвы ни одной не знаю. Чем дочь моя жила восемнадцать лет, не знаю. И что мне делать, если вдруг…

– Бедный, – покачала головой старушка, – бедный ты человек. Как имя твое? За тебя попрошу…

Роман всю ночь просидел у постели своей дочери. Сперва врач пытался его выгнать, мол, в реанимации не положено. Но Роман подписал чек на немыслимую сумму на счет больницы, и его оставили в покое.

Отец глядел на бескровное личико дочери. По цвету не отличимое от казенной наволочки и, чтобы не сойти с ума, плел какую-то чушь. О Диснейленде, шуме океана и о том, как когда-то мечтала стать доктором, чтобы лечить людей… Иногда ему казалось, что ее ресницы колышутся в такт его словам, словно лепестки неведомого цветка…

Днем, как стая стервятников, слетелись репортеры. Они кружили возле входов, перекрыв даже служебные. Совали микрофоны всяк входящему из персонала, справляясь о состоянии Марианны Литичевской, и усталые медики, чей труд по спасению человеческих жизней оценивался страной в гроши, брезгливо отворачивались. Роман смотрел из окна на толпу румяных молодых людей, возбужденных сенсационным горем, и подумал, как было бы здорово метнуть в них гранату. То-то получился бы репортаж!

Александра стояла рядом с ним. Страшно постаревшая. По-прежнему неестественно молчаливая, безучастно глядевшая в невидимую точку на серой стене.

– Почему ты не зайдешь к Марианне? – спросил он, взяв ее за руку.

– Я не могу, – жалобно проговорила Александра, высвобождая ледяные пальцы. – Она как неживая…

Роман хотел выбранить жену за эти слова, но, поглядев на поседевшие виски и сетку свежих морщин на лбу и в уголках бесцветных губ, сказал лишь:

– Я найду тех, кто это сделал. Обещаю тебе, Шура.

Александра снова задрожала, рот покривился, но ничего не ответила, продолжая изучать серую стену. Роману стало еще хуже: не хватало еще помешательства жены… Он бережно обнял ее за плечи, развернул лицом к себе. Она упорно отводила взгляд, уставившись теперь на окно. Роман почувствовал, как внутри закипает горькая ярость: даже в такую минуту жена не способна быть с ним по-настоящему…

– Может, ты хочешь отдохнуть, Шура?

Бесцветные губы беззвучно шевельнулись:

– Убей меня…

– Что?!

– Это я во всем виновата…

– Поезжай домой, Александра, – Роман решительно взял жену под локоть, махнул телохранителю. Она сделала несколько неверных шагов к лестнице.

В этот момент из-за дверей мужского отделения появилась высокая полная женщина с усталым расстроенным лицом в обрамлении неряшливо повисших полурастрепанных медных волос. При виде Александры она, вздрогнув, напряглась, выпрямилась, сделавшись даже стройнее, невыразительные доселе глаза полыхнули синим бешенством. Она быстро подошла к Александре, которая, сжавшись, вцепилась в руку Романа, и выпалила визгливым сопрано:

– Это ты во всем виновата, чертова сука! Я знаю, что это ты! Кровь твоей дочери на твоих руках!

Лицо Александры перекосилось, в глазах отразился ужас. Пара дюжих телохранителей пинками вытолкали медноволосую женщину за двери, а та продолжала сопротивляться и орать, перемежая свою речь отборнейшим матом.

– Сумасшедшая. – Тяжело дыша, проговорил Роман, оборачиваясь к жене. – Ты ее знаешь? Кто это?

Александра тряслась, будто в лихорадке.

– От-твези м-меня д-домой, – прошептала она, неестественно широко распахнув просветлевшие глаза. – П-пожалуйста…

Около дома их уже поджидал довольно высокий милицейский чин. Роман пригласил его войти. Расположившись в гостиной, заметно нервничая, тот принялся докладывать:

– Похоже на типичный «заказняк», «пятерку» нашли брошенной неподалеку от места покушения… Стреляли из «Макарова». Лица киллера никто не запомнил. Но есть кое-что… – Он замялся в нерешительности. – Весьма деликатные подробности, которые, несомненно, должны стать известны родителям…

– Говорите все, как есть, – зарычал Роман. – Не тяните жилы.

– По показаниям нескольких свидетелей, ваша дочь имела интимную связь с…

– Довольно, – вздрогнув всем телом, резко произнесла до сих пор безучастная Александра. – Уходите.

– Шура?! – озадаченно воскликнул Роман.

– Пусть он уходит. Я сама все расскажу. – Ее взгляд, наконец, сделался осмысленным. – Я сама тебе все расскажу, – повторила она. – Только не позволяй им трепать имени нашей девочки. Она ни в чем не виновата…

Еще полчаса назад Роману казалось, что все самое кошмарное и невероятное, что только может быть в жизни, с ним уже случилось. То, что услышал он из восковых уст Александры, было из области чудовищного бреда. Просто не укладывалось в его рациональном мозгу. И потому, в первую минуту он, подойдя к жене вплотную, попросил:

– Шура, скажи, что все это неправда. Зачем ты это выдумала?

Она, наконец, встретилась с ним потухшим взглядом. И этого было достаточно.

– Ты сошла с ума?! – завопил Роман неожиданно тоненьким голоском, точно озвучивал ребенка. – Ты спятила?! Зачем ты это сделала?! – Он схватил ее за плечи и принялся трясти, точно выбивая подушку. Она не сопротивлялась, тогда он ее отпустил, повторив свой вопрос. Александра выпрямилась и произнесла четко и убежденно:

– Я сделала это ради нас всех. Я же не могла знать, что она сбежит из аэропорта к нему…

– Идиотка! – взревел Роман. – Тварь безмозглая!

Он изо всех сил ударил женщину по лицу. Она отлетела, точно мячик, ударившись головой о стену, свалилась кулем на диван и, вжавшись в подушки, затравлено наблюдала за мужем. Половина ее лица сделалась пунцовой, составив неприятный контраст с другой – пепельно-желтой. Роману стало противно. Прежде он никогда не поднимал руку на жену, и сейчас этот удар не принес ему облегчения. Он почувствовал, что, избивая Александру, он унижает себя. Ладонь горела. Роману захотелось опустить ее в холодную воду.

– Почему ты сразу не сообщила мне, что она связалась с этим типом?!

– Ты бы ничего не смог сделать, – прошептала из подушки Александра. – Она словно с цепи сорвалась… Мы слишком разбаловали ее…

– Заткнись! – вновь взревел Роман, замахнувшись на жену. – Закрой свой рот, пока я тебя не придушил! Лучше бы ты сдохла, дура чертова!

– Я знаю, – тихо сказала Александра.

– Что ты знаешь, мать твою?! Ты знаешь, во сколько мне обошлось наше доброе имя?! Знаешь, что будет, если пронюхает Марцевич?! Давай сюда адрес киллера! Ну?!

Он протянул ладонь, рыча от ярости. Александра вскочила и принялась поспешно выворачивать карманы жакета. Она никогда не видела мужа таким прежде. То есть она подозревала, что он может быть жесток, даже должен быть таким, иначе он не сумел бы создать и удерживать гигантскую империю. Но никогда не думала, что его гнев падет на ее голову. И сейчас она инстинктом травленого зверя ощутила исходящий от мужа запах опасности. Его источали его глаза, руки, губы, этим запахом насквозь пропиталась вся его одежда и ковер на полу, где ступали его ноги… И прежняя боязнь развода казалась ей теперь детским испугом по сравнению с этой новой, огромной, как спрут, угрожающий жутью…

Она нашла роковой клочок. Отдала Роману. Последовал новый приказ:

– Пистолет!

Она принесла «Магнум», двигаясь механически, как робот.

– Кто была та баба в больнице? Что ей известно?

– Ничего, – затрясла головой Александра. – Это всего лишь его тетка. Галина. Она знала мою сестру. И терпеть ее не могла.

– Очень ее понимаю, – к ярости Романа примешался ядовитый сарказм. – Идем далее. Адрес той забегаловки, где рекламируют услуги киллеров…

– Я не помню… Клянусь, я просто ехала по дороге…

– Постарайся вспомнить… – угрожающе прошипел Роман.

– Она называется «Три банана»! – воскликнула Александра. – Точно, «Три банана»! что ты собираешься делать?

– Тебя не касается! Убирайся с глаз моих! Мне следует упрятать тебя в психушку до конца дней! Там твое место! По крайней мере, это станет объяснением…

– Нет, Роман… Ты этого не сделаешь… – умоляюще вымолвила Александра, цепляясь за руку мужа.

– Сделаю, милочка, еще как сделаю, – хмуро пообещал он, смыкая губы на кончике сигары. – А теперь – пошла вон. Ступай в свою комнату, и носа не вздумай высунуть, ясно?! – он брезгливо оттолкнул от себя жену, точно она была отвратительным насекомым.

Презрительное выражение на его смуглом лице вдруг подняло в Александре волну холодной злости, придавшую ей силы. Она расправила плечи, вздернула подбородок.

– Я сделала это ради нашей дочери. И ради твоей проклятой бесценной репутации, идиот! Пошел к черту! Я подаю на развод!

– На разво-од?! – протянул Роман. В прищуренных глазах мелькнуло изумление. – Ты хочешь развестись со мной? Ты со мной?! – заорал он с новой силой, подскочив к жене, встряхивая ее за шиворот, – Ах ты, дрянь! Ты ведь всегда любила только мои деньги, не так ли?! Наглая расчетливая тварь! Даже не смей упоминать о дочери! Твой поганый язык оскверняет ее имя! Ты вообще не умеешь любить никого, кроме себя!

– Неправда! – выкрикнула Александра. И повторила уже тихо, с невыразимой горечью. – Неправда. Что ты знаешь о любви? Любовь – это боль…

– Ладно, – сказал Роман, обнаруживая, что так и не зажег свою сигару, полез за зажигалкой, с удивлением заметив, как дрожат руки. – Ты веришь в Бога, Шура?

– Что?! – Опешила Александра.

– Если веришь – молись. Чтобы я успел все сделать вовремя. Чтобы мне не изменила удача. Тогда мы просто цивилизованно разведемся. И ты получишь деньги. Столько, что сможешь ими нажраться. Столько, чтобы я избавился от необходимости видеть тебя до конца моих дней. Ну а если Марцевич меня опередит… – азиатское лицо исказила дьявольская улыбка. – Не переживай. Я подыщу тебе хорошую клинику. Все-таки ты – моя законная супруга, миссис Лит…

В пустой спальне гулял ветер.

– Марианна! – крикнула Александра в глухой зеркальный лабиринт сумрачного трюмо. – Выходи, мать твою! Нам надо поговорить!

Но по ту сторону не было никого, кроме постаревшей женщины с потухшим взглядом. Тогда Александра повернулась к столику, с которого из деревянной рамки смеялась над ее бедами вечно молодая старшая сестра.

– Это ты во всем виновата! – брызгая слюной, выкрикнула Александра. – Так должна была жить ты! Ты, а не я! Ты хотела всего этого, а я – никогда! Мне нужен был только он! С самой первой минуты, как я его увидела! Но ты увидела его первой! Ты всегда была первой! Всегда, во всем! Даже в любви! Ты все у меня забрала! Ненавижу тебя! Всю жизнь ненавидела! Будь ты проклята!

Схватив со столика раму, Александра швырнула ее в венецианское трюмо. Хрупкое зеркало разбилось на тысячи темных кусочков. Из рваных дыр потянуло холодом. На полу, у ног Александры, из-за треснутого поперек стекла, по-прежнему улыбалась юная красавица. Молодо. Весело. Безжалостно.

Ступая как можно тише, на цыпочках, Александра прокралась по коридору. Из-за приоткрытой двери кабинета доносился резкий раздраженный голос Романа.

– …это ваши проблемы. Кто из нас работает в спецслужбах?! Я что, зря платил вам все эти годы? Да, я требую немедленно найти и уничтожить этого Макара… Стереть с лица земли весь этот вонючий «банановый» притон…

У Александры захолонуло в груди. Ей почудилось, что она услышала собственный приговор. Этот разъяренный могущественный человек, с такой легкостью сейчас распорядившийся чужой жизнью, вряд ли пощадит ее, Александру. Муж, может быть, и простил бы. Но она никогда не была по-настоящему его женой. И почти перестала быть матерью…

«Александра, где дочь твоя?»

Он поместит Александру в удушливые желтые стены и с кипящей мстительной злостью стане добавлять на чаши весов тяжелые гири лет, всякий раз новые и новые… Как когда-то делала она… И никто в целом мире не вступится за нее…

«Беги, Шурка, беги!» – выкрикнул кто-то невидимый.

Вздрогнув, Александра огляделась и поняла, что должна делать. Она уедет обратно. Вернется в свой маленький городок, где цветут пышным цветом непорочно-белые яблони, и розовое солнце садится в буйное полынное море, а по голубой, как мечта, реке, важно чавкая, проплывают величавые теплоходы…

Только там, вдохнув полной грудью горьковатый ветер, набрав в пригоршни сухой красной земли, она снова сумеет стать свободной и счастливой.

Там ждут ее отец, мать, сестра…

Ночные московские дороги были пусты. И серый «Мерседес» продолжал увеличивать скорость, пока не вырвался из неоновых огней в бескрайний, раздольный, пахнущий пряными травами степной океан, по которому неслись наперегонки две румяные загорелые девчушки, и на всю округу разносились их звонкие голоса:

– Шурка! Догоняй! Быстрее, ну же! Быстрее! Я первая!

– Нет, я! Я первая! Я!

В районе Кутузовского проспекта серый «Мерседес» на скорости 250 км/час врезался в стоявший у обочины КАМАЗ с включенными габаритными огнями. Стрелки треснувшего циферблата часиков «Картье» на безвольно повисшем восковом запястье, уцелевшем в чудовищном месиве, показывали 0:15.

Именно в это время в одной из московских клиник девушка, не приходившая в сознание двое суток, разлепила черные ресницы и, окинув туманным взглядом облупившиеся стены, шевельнула растрескавшимися губами:

– Мама…

Частный кабинет Нины Риттер с пятью различными уровнями подсветки, дорогой мягкой мебелью, звуконепроницаемыми стенами и теплым бесшумным полом, насквозь пропитался удушливым амбре «Envy for men» от Гуччи. В каталоге новинок сей аромат значился как эротический, воспламеняющий страсть. Неизвестно, кого решил воспламенить низенький полненький господин с красным одутловатым лицом, затерявшийся в недрах огромного кресла, смутно белея носочками, – но Нина твердо уверилась, что отныне запах средства для чистки санузла будет возбуждать ее значительно сильнее.

На ее красивом лице отражались сочувствие и понимание.

– Меня замучили ночные кошмары… – стонал «эротический» господин. – Я совсем перестал спать. Уже дремлю на работе…

– Расскажите мне… – мягким тоном доброй нянюшки прожурчала Нина.

«Нервные издерганные мужчины всегда ищут заботливой защиты. Им нужна „мамочка“, которая утешит, успокоит, вытрет сопли… Которой можно довериться… Только неплохо, чтобы „мамочка“ была хороша собой… Кобели поганые…»

– Я здесь для того, чтобы помочь вам, стать вашим другом…

Задушевный диалог прервала «фраза» из Шуберта, которую вместо противного «др-рень» проигрывал сотовый эстетки Нины Максимовны. Она слегка нахмурилась, мысленно выругав себя за то, что позабыла его отключить на время приема. Но тотчас одарила «эротического» господина одой из самых чарующих улыбок:

– Прошу меня простить. Я на секундочку…

Пациент расплылся в ответ, решив, видимо, что Гуччи уже действует.

В соседней комнате, куда удалилась Нина, стены также были глухи, как в барокамере. Женщина быстро вытащила «Парламент», с наслаждением сделала затяжку, на одном дыхании выпалила вопрошающее: «Да?» в сотовую трубку.

– Нинуся, – раздался вкрадчивый мужской баритон, – примите мои несколько запоздалые, но вполне искренние соболезнования. Все же супруг, хоть и бывший… Пусть земля ему будет прахом, аминь, – добавил голос почти весело.

Красивое мрачное лицо Нины сделалось каменным.

– Послушай, – процедила она, не выпуская сигареты из сомкнутых губ, – мы так не договаривались. Зачем вы его убрали? Георгий был безобиден, как младенец.

– Дорогуша, – интонация на другом конце трубки постепенно становилась холодно-повелительной, – если бы у тебя были дети, ты бы знала: младенцы слишком громко и много кричат. К тому же мы тут совершенно ни при чем. Телевизор смотришь? Ограбление. Непростительная глупость в наше смутное время – не удосужиться обзавестись железой дверью… Так что заканчивай сантименты, приступай к работе. А то я начну думать, что ты стареешь… Король умер, да здравствует королева!

– Прекрати, ты знаешь, что я не выношу черного юмора, – резко сказала Нина. – Время должно пройти, пока страсти улягутся…

– Конечно, – согласился собеседник. – Мы же цивилизованные люди. Не какие-нибудь нехристи. Потерпим сорок дней… А ты не тяни, постепенно прикидывай, кто будет койки освобождать. Развели богадельню в таком великолепном месте. Просто подмосковная Швейцария. Там санаторий впору открыть. Да, кстати, и над новой вывеской подумай. А то «Психиатрическая клиника» как-то не то… Отпугивает. Сделай «Реабилитационный центр», что ли…

– От чего реабилитировать-то? – усмехнулась Нина.

Не иронизируй, дорогуша, – назидательно произнесла трубка. – Была бы клиника, а клиенты в наш век найдутся.

– А что насчет исследований? – сама того не ожидая, зачем-то спросила Нина.

– Каких исследований? Ах, те, твоего благоверного покойника? На хрена нам они теперь? Препарат получен. Бумажки в порядке. Производство запущено. Над остальным пусть дикий Запад мозги ломает. Им там делать больше нечего. А нам – железо ковать, пока не украли. Знаешь такую поговорку? Короче, сворачивай эти колбы-пробирки к едрене фене… Будет кто против, как считаешь?

– Разве, первый зам, Захаркин, – устало вымолвила Нина, глядя, как за оком-стеклопакетом бесшумно ползет по рельсам красненький трамвайчик. – Но он не станет выступать. Он собрался в Германию вместо Георгия.

– Значит, не герой? – вкрадчиво рассмеялась трубка. – А то могли бы наградить. Посмертно.

– Хватит, – отрезала Нина. – Дурацкая шутка.

– А это вовсе не шутка, – возразил невидимый баритон. – До скорого свидания, госпожа главврач. И не забывай, кто девушку танцует…

– Не учи отца е… – Зло бросила Нина, вынимая изо рта сигарету.

– А мне нравятся твои шутки… – скабрезно хохотнула трубка. – Привет!

Нина выключила телефон. Загасила наполовину выкуренную сигарету. На красивое ухоженное лицо легла тень задумчивости, постепенно сменившаяся запоздалой скорбью. Женщина у окна потерла увядающие щеки.

– Я не королева, – промолвила она, горестно усмехнувшись. – Я – заложница. И если Там все-таки что-то есть, то ты, дорогой Георгий, должно быть, злорадствуешь. Потому что можешь видеть то, чего не видит никто.

Она встряхнула головой, стараясь отогнать рой назойливых и неприятных мыслей, сглотнула застрявший в горле камушек и, оторвавшись от созерцания трамвайного перпетуум-мобиле, решительно распахнула дверь.

«Эротический колобок» сладко похрапывал в огромном кресле. Нина легонько, участливо коснулась его плеча. Он встрепенулся, протирая глаза кулачками.

– Что вам привиделось на сей раз?

В глазах милой докторши было столько заботы, доброго тепла…

– Не поверите, – разоткровенничался пациент, – рядом с вами я вижу только светлые сны…

– Но мы должны разобраться с остальными, деликатно напомнила Нина.

Личико мужчины в кресле сделалось похожим на физиономию шарпея.

– Они ужасные, просто кошмарные… – поведал он плаксиво. – И один все время повторяется… Декабрь. Перевыборы в Думу. Меня выселяют из моей депутатской квартиры. Отбирают автомобиль. Я возвращаюсь назад, в Урюпинск. Прихожу на свой завод, рабочие окружают меня и начинают требовать выплаты задолжностей по зарплате…

Два сосредоточенных могильщика с обветренными, выжженными южным солнцем лицами, опустили гроб в гулкую яму.

Роман взял в ладонь горстку сухой охристой земли, размял зачем-то пальцами и уж после бросил вниз, на лакированную, в дубовых завитушках, крышку. Медленно отошел в сторону. И, наблюдая за слаженным движением лопат, вдруг впервые ощутил горькую боль от того, что Александры больше нет, и не будет уже никогда. Сколько раз он, в сердцах, чертыхаясь, сулил этого… А она взяла и ушла. Навсегда. И он не сможет ее вернуть, чтобы хотя бы сказать последнее «Прости…» Ни за какие деньги… И осознавать это было невыносимо…

Горячий колкий ветер доносил да него запах полыни. И Роману казалось, будто он еще чувствует горьковатый аромат Александры. Как-то раз, очень давно, она сказала, что хочет быть похоронена в своей земле… Она напрасно считала, что Роман ничего не помнит…

– Все, хозяин.

Очнувшись от тягостных раздумий, Роман указал на буйную поросль возле свежей могилы, попросил уничтожить траву и дал работникам денег. Они снова дружно взялись за лопаты, и вскоре на расчищенном погосте остался один покосившийся, изглоданный временем серый камень с полуистлевшими буквами:

Звонарев Дмитрий Данилович /1930-1970/

Звонарева Марианна Дмитриевна /1958-1978/

Звонарева Евдокия Степановна /1931-1986/

Один из могильщиков, надвинув на глаза линялый картуз, тихо произнес:

– Вот и вернулась Шура… А ведь мы с ней учились в одном классе… Отчего она умерла?

– Авария, – сухо сказал Роман и достал еще доллары. Попросил, чтобы следили за могилой. Но тот, что был однокашником Александры, денег не взял. Мол, когда-то она ему очень нравилась…

– Может, и правильно она сделала, что уехала, – договорил он печально. – Вот только ее мать, Евдокия, все ее ждала. Дождалась…

Роман помолчал, подумав отрешенно, что этот полупьяненький мужичок кажется почти стариком, а на самом деле ему всего сорок. Как Шуре. Но теперь это не важно, потому что Шуры больше нет.

Второй могильщик намекнул, что надо бы выпить за упокой, чтобы Александра непременно попала в рай, точно это зависело от них, кладбищенских философов. Роман дал еще денег, и работники ушли. А он остался один. Откуда-то прилетела и села на памятник большая серая ворона. Покрутив головой, внимательно поглядела на немолодого подавленного человека в дорогом костюме с ладонями, испачканными красноватой землей. Роману стало неприятно, что птица вот так глазеет на него, словно ждет чего-то или пытается понять, что творится у него в душе. Он сказал: «Кыш» – и махнул. Но ворона не улетала. И тогда он решил, что, видимо, она здесь живет и имеет право сидеть, где вздумается. Поэтому он оставил птицу в покое, отвернулся и посмотрел вдаль. Туда, где извилистой синей лентой тянулась могучая река, и маленькой точкой двигался по ней белый теплоход…

Глава 7

Наступила осень. Но в Россию она принесла не только вожделенную прохладу. Уходящий год последнего тысячелетия разразился вдруг новой войной. Те, кто суеверен, в ужасе вспоминали о роковых трех шестерках – числе зверя, получавшемся при перевороте последних трех цифр тысяча девятьсот девяносто девятого…

Когда белозубая красотка «Си-Эн-Эн» со старательно деланной скорбью на безмятежном личике сообщила однажды утром о взрыве московского дома, Романа обуял ужас. Такой, как несколько месяцев назад, когда он думал, что теряет дочь. Острый укол в левую лопатку снова сделал его одиноким и незащищенным, вновь напомнив, насколько хрупок человек. Сорвав трубку, он набрал дочери, и, услыхав ее тихое «Алло», без сил рухнул в кресло. Он вновь стал уговаривать Анну переехать в Штаты, но опять получил вежливый отказ. Почему?!

Он не понимал дочь. Никак не мог постичь ее странного, невероятного упрямства, не укладывавшегося в нормальном сознании. Что могло ее после всего происшедшего удерживать в этой нищей, скорбной, несчастной разоренной стране, раздираемой противоречиями снаружи и изнутри? Что?!

И покуда он, повесив трубку, взирая с шестьдесят шестого этажа Эмпайр Стейт на копошащийся внизу благополучный деловой Манхэттен, мучительно попытался разгадать логику ее поступков, позвонил Артем Марцевич, один лишь голос которого прибавил к паршивому настроению Романа острый приступ изжоги.

– Ты обдумал наш прошлый разговор, Роман?

– Какого хрена ты меня достаешь? – рявкнул растерявший вежливость магнат. -Убирайся ко всем чертям, у нас нет и не может быть общих дел!

– Ты не прав, Роман, – донесся дьявольский смешок с другого конца земли. – У нас есть один очень хороший общий знакомый. По моим данным, он сейчас во Франции… Ах, эти творческие натуры, перекати-поле… Сегодня тут, завтра – там… Три часа лета до матушки-России… Сергей Скворцов. Помнишь такого?

Роман молчал, стиснув зубы, играя вздувшимися желваками на напрягшейся шее. Пальцы с побелевшими фалангами мертвой хваткой стиснули трубку, точно голову ядовитой змей.

– Ты стареешь, Роми, – проглатывая «р», притворно вздохнул Марцевич. – Не так здорово заметаешь следы. Или просто поторопился. А хорошее дело спешки не требует… Потрясающий будет сюрприз для маленькой принцессы Анны. Рождественский подарок. Настоящее чудо… Вы отмечаете Рождество Христово, Роми?

– Катись ты… – прохрипел Роман.

– У тебя чудесная девочка. Очень трогательная… Работает санитаркой в простой московской больнице… Такая редкость в наши дни! Я все хотел спросить: это что, новая западная мода среди детей олигархов?

– Заткни пасть! – заревел Роман. – Не смей упоминать имя моей дочери своим поганым ртом!

– Я охотно замолчу, – торжествующе протараторил Марцевич. – Ты помнишь мои условия? Австралия. Там дивная природа… Да-да…

– Хорошо, Артем, – прошептал Роман, чувствуя, как холодный липкий пот заливает виски, струится по спине. – Ты все получишь. И оставишь меня в покое. Навсегда.

– Даю слово.

– Твое слово стоит меньше куска дерьма, – сказал Роман, ясно увидев сквозь толщу оконного стекла довольную физиономию нувориша с победными огоньками в бегающих глазенках.

– Я найду тебя, Роми, когда потребуется. Было очень приятно побеседовать с тобой…

Вкрадчиво-картавивший голос плавно перешел в короткие гудки.

– Сволочь, – проговорил Роман, чувствуя, как в жилах закипает ненависть. – Ладно, ты получишь все, что хотел. И все, что должен. Обещаю.

Кровь бурлила в нем. Темная азиатская кровь. Если бы Артем Марцевич увидел в тот момент, как жутковатая улыбка исказило мрачное лицо Романа, как зловеще полыхнули прищуренные черные глаза, он, наверно, тотчас отказался бы от своей затеи.

Чеченские полевые командиры и их интернациональные партнёры, охотники до чёрного нефтяного золота и прочих, извлекаемых из военной неразберихи благ, чесали затылки и бороды, недоумевая, как могло получиться, что почти безоружная российская армия, на треть состоявшая из необстрелянных мальчишек, словно открыв второе дыхание, рванулась вперед. Откуда у этих русских, вдруг появились, и в огромном количестве, американского производства боекомплекты, снаряды, амуниция. А когда в грозовое небо воспарила пара новейших истребителей, «полевое» терпение лопнуло окончательно.

– В чем дело, мать твою?! – Орал разгневанный лидер боевиков в раскаленную от бешенства телефонную трубку. – Мы так не договаривались! Какая сволочь дополнительно финансирует федералов?!

– Я тут не причем, – оправдывался перепуганный Марцевич. – Из Центра лишней копейки не поступало, клянусь! Я и сам терплю убытки: три вышки разнесло…

– Что за херня?! – Гремел чеченец. – Ты хочешь сказать, что некто посторонний, сумасшедший миллиардер, в детстве не доигравший в солдатиков, решил проспонсировать русских?! Ты меня за кого держишь?! За недоумка?! Я этого никому не позволю! Что это, новый передел?!

– Выборы скоро. В Думу. – Сбивчиво тараторил Марцевич. – Как туда пройду, сам всем займусь. Лично. А там и президентские не за горами…

– Да кто тебя туда пустит, шакал паршивый? – Гортанный голос исполнился невыразимого презрения.

– А кто не пустит-то? – раскипятился Марцевич. – Да я всю Россию могу купить с потрохами…

– Ну, давай, попробуй, – хмыкнула трубка. – Только учти: если твоя игра будет проиграна, придется рассчитаться за многое…

Разговор состоялся в ноябре. А на декабрьских выборах Марцевича «прокатили» с оглушительным треском. Вместе с деньгами, связями, телеканалами и нефтяными вышками… источник финансирования федеральных войск в Чечне обнаружить не удалось. Но нанятые Марцевичем крупные спецы с уверенностью заявили: он не в России. Где-то за границей. Мир огромен. Возможно, это очередные охотники за горячей чеченской нефтью и немалыми бюджетными средствами, с завидной периодичностью отпускаемыми Центром в мятежный регион. Уж больно лакомый кусок. Или, что значительно хуже, какая-либо религиозная антиисламистская организация. А с фанатиками лучше не связываться: себе дороже обойдется. Жизнь-то одна…

С этим Марцевич не мог не согласиться. Погибать, даже за высокие государственные посты и миллиарды в твердой валюте, ему почему-то не хотелось. Отчего-то пришло на ум выражение: «Между Сциллой и Харибдой…» Хоть и не мог досконально припомнить, кто они такие, но стало очень страшно. Если тот неизвестный, но такой богатый и могущественный некто не боится встать на пути у разъяренных воинственных вакхабитов и их не менее богатых и рассерженных сторонников, то его, одинокого, как перст, Артема Марцевича, и вовсе может взять да и стереть с лица земли. Раздавить, как орех…

От этих нехороших раздумий у Артема подвело живот. Но и сидя на золоченом сантехническом троне, он продолжал горестно размышлять. Неделю назад его не пустили в Штаты. Придрались к какой-то мелочи… Сволочи. Будто у самих все идеально. Но в своем глазу, как известно… Да еще Швейцария достала. Уголовное дело по одному из банковских счетов, которое Артем вроде сумел замять, вдруг возобновили с пионерским энтузиазмом… Кругом одни проблемы. Но основная, как кость в горле – все-таки чеченская. Как все было гладко три года назад! Во время той, первой заварушки. А сейчас черт знает что. И если, не приведи Господь, хоть один из «полевых» компаньонов не сумеет смыться, попадет в руки федералов и заговорит, слишком многое всплывет на поверхность… И тогда Артем решил: пора. И набрал номер Романа…

Спустя пару дней бронированный «шестисотый» Артема Марцевича морозным декабрьским утром превратился в центре столицы в огромный огненный шар. Прибывшие спасатели, затушив пожар, извлекли из покореженных страшным взрывом кусков расплавленного металла скрюченное обугленное тело. Нувориш был опознан и быстренько, с надлежащими почестями, похоронен на Новодевичьем.

Грозненские партнеры Артема по бизнесу усмехнулись и, сплюнув, дружно решили: «Собаке – собачья смерть».

И в этот момент зазвонил телефон. Чеченский полевой командир сперва решил, что это звенит в ушах от новой серии яростных взрывов. Но надсадный звон не прекращался, и тогда лидер боевиков, помотав заросшей головой и окончательно убедившись, что с ушами еще порядок, вытащил сотовую трубку. Какое-то время он недоверчиво вникал в слова, произносимые на том конце. Неожиданный абонент даже не старался изменить голоса, потому он звучал спокойно и отчетливо, и каждая фраза казалась продуманной и взвешенной. Командир даже слегка опешил. Он успел отвыкнуть среди хаоса войны от нормальной человеческой речи.

– Хотите узнать, кто ведет с вами двойную игру?

– Кто говорит?

– Тот, кто отвечает за свои слова. Хотите узнать, кто спонсирует федералов? Если вам это интересно, промните задницу завтра в Тель-авивский аэропорт и поздоровайтесь с человеком по имени Абрам Шрейдер, вылетающим в Мельбурн.

– Почему я должен вам верить?

– Можете не верить. Дело ваше.

– Как узнать того человека?

– Об этом не беспокойтесь. Вы его узнаете. Только не посылайте на встречу слабонервных: им надлежит стать свидетелями настоящего чуда воскрешения.

– И сколько вы хотите за эту информацию?

– От вас мне ничего не нужно. Просто у каждого свой джихад.

В трубке раздались частые гудки. Чеченец почесал окладистую бороду. Этот дерзкий нахальный невидимка заслуживал, чтобы ему отрезали язык… Но он разговаривал как мужчина. Марцевич никогда бы не осмелился так говорить…

– В чем дело? – спросил другой, сидевший рядом. – Кто звонил?

Хмурый чеченец выбросил раздавленную сигарету и, поспешно засунув в рот другую, сказал:

– Надо отправить двух надежных ребят в Тель-Авив.

– Дамы и господа, следующие рейсом «Тель-Авив – Мельбурн»! Просьба пройти регистрацию… – объявило радио на иврите, английском и русском.

Невысокий человек с непрестанно снующими по сторонам глазками в простоватом, на неискушенный взгляд, джемпере, в котором угадывался небрежный шик дорогого парижского салона, покрутив головой, поскребя указательным пальцем ямочку под мясистым носом, взялся за кожаную ручку небольшого саквояжика. Шепотом, как заклинание, повторил:

– Абрам Соломонович Шрейдер. Коммерсант…

– Артем! – зычно гаркнул кто-то прямо под ухом.

Человечек обесцветился, скукожился, как сухофрукт, втянул птичью голову в плечи, затравленно повел остановившимися на миг глазами вбок.

Дородный мужик с пшеничными усами и «гакающим» выговором зычно провозгласил:

– Артем! Где ты, паршивец? Стой тут, с вещами, а то ща уши надеру!

– Ну, че! – недовольно отозвался на эту тираду круглолицый розовощекий карапуз лет шести, засунув в картошечный нос указательный палец.

– Че на ребенка орешь! – взвизгнула щекастая деваха в розовых лосинах.

Человечек перевел прервавшееся дыхание, вытащил большой клетчатый платок, поспешно отполировал желтоватые залысины. Голова медленно, как улитка из-под панциря, выползала на прежнее место. Выдохнув с облегчением, он направился к регистрационной стойке.

Неподалеку, около стеклянной стены, закрывшись газетами, стояли два смуглых парня, по документам – туристы из России. Они шепотом переговаривались на странном гортанном языке, мало похожем как на русский, так и на иврит.

– О, дьявол! – почти беззвучно воскликнул первый. – Ущипни меня! Это же покойник Марцевич!

– Он, живее всех живых, собака… – процедил сквозь зубы другой. – Звони нашим. Спросим, что с ним делать.

– Можно и не спрашивать, – проворчал первый. – Сами не дети. Управимся. Вот только ухо не повезем. Опасно.

Артем Марцевич прошел на нейтральную территорию, и его сердце переполнилось ликованием. Все-таки добился своего. Прижал Лита. У каждого… ну, как его там… ну у которого слабая пятка. Черт с ним. Только у него, Артема Мар… пардон, Абрама Шрейдера, нет слабых мест. На всех своих многочисленных жен и чад он клал с прицепом… Есть, конечно, и уязвимое звено в цепи: сам Роман знает, где его искать. Но вряд ли станет марать свои белые ручки. Чистоплюй несчастный… А если кого нашлет? Нет, вряд ли… Марцевич покрутил головой, отгоняя дурные мысли. Он в безопасности. Уже почти в Австралии. И по-прежнему богат! Можно начать жизнь сначала. Море. Солнце. Красивые женщины… Он даже зажмурился от удовольствия, но неожиданно почувствовал неотложную необходимость посетить одну очень важную комнату… Ничего удивительного. Когда все тревоги позади, организм расслабляется. Имеет право. Еще разок оглядевшись вокруг и не обнаружив ничего подозрительного, бизнесмен Абрам Шрейдер проследовал к двери с табличкой «Man».

Там было просторно и пусто. Пахло фиалками. «Даже в Израильском сортире пахнет фиалками. А в огромной, богатой нефтью, газом и мозгами России кругом, вплоть до VIP, несет сплошным дерьмом…»

Коммерсант старательно забаррикадировался в кабинке. Прицепил на крючок саквояжик. Блаженно улыбаясь, спустил брюки. И в этот момент не по-российски хлипкая дверца распахнулась и тотчас затворилась вновь.

Марцевич открыл было рот, чтобы завопить что есть мочи, но из горла, перехваченного острым шнуром, все глубже впивавшимся в мягкую плоть, вырвался лишь сдавленный хрип. Человек забился в тщетной попытке вернуть ускользающее сознание, а колени уже объяли невесть откуда появившиеся языки синего пламени. И из пенного багрового тумана выплыло, заскользило, растворяясь в огненной пелене, усмехающееся лицо Романа…

На одной восьмой плазменного экрана белозубая мисс «Си-Эн-Эн» из раздела всемирных происшествий, исполнившись фальшивого сочувствия, объявила, что вчера в Тель-Авивском аэропорту был убит гражданин Израиля Абрам Шрейдер, по иронии судьбы очень похожий не погибшего несколько дней назад в Москве известного коммерсанта Артема Марцевича. Поиск преступников по горячим следам успехом не увенчался…

Роман задымил крепкой кубинской сигарой. Налил в рюмку старый добрый «Мартель». Подошел к окну. С высоты шестьдесят шестого этажа ему виделось гигантское огненное зарево. Это разлетались под точными авиаударами нефтяные вышки Марцевича.

Ultima viva regum.[13] Его вендета закончена. Он может отступать. Роман все еще не понимал до конца, как смог решиться на такое…

Впрочем, он многого не понимал в последнее время.

Например, почему после гибели Александры он расстался с Фей Элиссон. А теперь особенно остро чувствовал одиночество, не зная, что ему мешает обзавестись новой нетребовательной подругой…

Не понимал свою дочь. Она могла бы учиться в лучших медицинских университетах мира… А вместо этого выносит горшки в районной московской больнице.

Он не любил нынешней России. Он сотню раз твердил себе, что эта страна давно стала ему чужой. И не понимал, отчего после известия о московских взрывах он почувствовал себя так, точно разлетелся в щепки один из его личных домов. И вспомнились тогда родители и родители родителей… И славная полная повариха Катерина, у которой таскал он в детстве плюшки… И суровый дворник дядя Степан, нещадно охаживавший дворовую пацанву широкой метлой, невзирая на отцовские чины и регалии… И девочку-соседку по парте, румяную, светловолосую, с огромными бантами в тоненьких косицах. Имя стерлось временем, а вот косицы врезались в память… И уже в конце, устало прикрыв ладонью веки, подумал про свежий холмик с крестом на окраине небольшого степного городка, мимо которого по нестерпимо-синей речной глади, важно чавкая, проползает белый теплоход…

Он не понимал, почему, когда он думал об этом, появлялась ноющая боль в левой части груди, отдающая под лопатку. Наверно, приближалась старость…

Московская зима, несмотря на обилие предпраздничной иллюминации, по сравнению со штатовской или европейской, была хмурой и унылой. Длинный черный лимузин величественно скользил по продрогшим пасмурным улицам. Вокруг сновали машины, грязные, как бездомные собаки. Дорогой автомобиль остановился перед воротами больничного городка. Въезд не территорию воспрещался, но, приоткрыв окно, Роман протянул озябшему охраннику волшебную зеленую бумажку, и сезам отворился. Однако ездить на длинной машине по узким разбитым дорожкам оказалось тяжело и неудобно, и Роман ступил отполированными штиблетами в смачно чавкающее месиво не то мокрого снега, не то позднего дождя. Телохранитель спросил, идти ли ему с боссом, но Роман ответил отрицательно.

Он еще поплутал по неосвещенным дорожкам, поймав себя на глупой мысли, что попал в иную реальность. Но в ней жила его дочь. Нашел облупившееся здание с тусклой треснутой табличкой «Онкология».

Навстречу попался молоденький дежурный врач с темными от недосыпа кругами под серыми глазами. При имени Анны его взгляд потеплел и погрустнел.

– Посмотрите в 207-й. Здесь пройдете. – Он кивнул в сторону длинного коридора. Затем неожиданно спросил: – А вы, наверно, ее отец? Аня очень на Вас похожа. Вы, случайно, не врач?

Роман покачал головой.

– А я думал: у вас семейное, – сказал парень, смущенно улыбнувшись. – Мне иногда кажется, что она рождена для этой работы. Такая молоденькая и такая… – он замялся, с трудом подбирая подходящее слово, – добрая… Чувствительная… Большая редкость в наши дни…

Роману показалось, что речь идет не о его дочери, маленькой принцессе, наследнице миллионного состояния, а о какой-то незнакомой девушке, живущей в ином мире, где действуют иные законы и ценности тоже другие… Он промолчал, не зная, что ответить. Паренек спросил, нет ли у Романа сигаретки. Он полез в карман, но обнаружил, что оставил портсигар в машине и удрученно развел руками.

По полутемному коридору навстречу Роману долговязая гривастая девчонка в коротеньком мятом халатике толкала перед собой каталку, накрытую грубой тканью, из-под которой торчали желтые ступни. Роман отпрянул к стене. Дверь одной из палат открылась, вылез всклокоченный парень, зевнув, спросил девчонку: «Хочешь конфетку?» Та утвердительно мотнула головой, зашуршала обёрткой, сунула карамельку за щеку.

– Из седьмой? – парень кивнул на каталку.

– Угу, – снова мотнула гривой девица. – Там еще один остался. Тоже, наверно, к утру вывезем.

– Щас много мрут, – вздохнул парень, посерьезнев. – Жизнь такая…

– Слушай, – просительно протянула девчонка, устремив на парня многозначительно-лукавый взгляд, – отволоки этого в холодильник, а? Я уж затрахалась…

– Мы потом разберемся, с кем ты затрахалась, – подмигнул парень, одной рукой перехватив скорбный груз, а второй похлопав девчонку по тугой попке.

Роман кашлянул. Парень обернулся и напустил на лицо серьёзность.

– А вам что тут надо? Двести седьмая? Там! – Он махнул рукой в конец коридора и снова шлепнул девицу, которая на сей раз, заинтересованно оглядев Романа, строго шикнула.

Роман побрел по коридору, удивляясь причудливому сочетанию житейской мудрости, обычно не свойственной ребятам этого возраста, и раннего цинизма, который, вероятно, служил им своеобразной защитой при постоянном общении со смертью.

Дверь в «седьмую» была приоткрыта, и Роман увидел дочь. В беленьком халатике она сидела возле кровати, на которой лежал человек неопределенного возраста. Он дышал тяжело, редко и вместе с воздухом из его впалой груди вырывался хрип, похожий на храп. Видно было, что каждое слово дается ему с великим трудом. Но девушка его не останавливала, оттого что знала: скоро этот человек умолкнет навсегда. Ее маленькая теплая ладошка лежала в костлявой изможденной руке.

– Ты учишься на врача, Анюта?

– Нет, – в голосе девушки звучала тихая грусть. – Пока я пытаюсь понять, гожусь ли для этой работы…

– Даже не сомневайся, – прохрипел больной, – у тебя золотое сердце. И это главное… Если бы моя дочь была на тебя похожа… – Он промолчал. Потом проговорил убежденно. – К утру помру. Я знаю. Боль ушла. Все говорят, так должно быть: перед смертью боль уходит. Я рад. Мне не для чего жить. Не для кого.

– Почему вы не хотите сообщить дочери? – Прошептала Анна. – Это жестоко. Она же не простит ни вам, ни себе… Пожалуйста, дайте мне ее телефон, прошу вас… – в ее голосе звенели слезы.

– Нет, – жестко сказал старик. – Я ведь бросил их. Я ведь был очень богат, деточка… Тебе и не снилось, как… Теперь я понимаю, как виноват перед женой и дочерью… Но тогда я ни о чем не думал, потому что у меня были деньги… А потом я все потерял. И сейчас мне стыдно. Мне не нужна их жалость.

– Так же нельзя! – воскликнула Анна. – Так не должно быть! Никто не должен умирать в одиночестве. Это так же противоестественно, как самому родиться… Пожалуйста, я вас очень прошу, дайте мне их телефон… Они должны узнать…

– Они узнают. Завтра. А сегодня не надо… Лучше ты посиди со мной, деточка… У тебя, наверно, осень славные родители… Ты такая милая и похожа на пушистый цветок… Почему ты плачешь? Не надо. У тебя еще все впереди… Ты обязательно будешь счастлива. Как холодно…

Анна хотела рассказать этому человеку, что плачет оттого, что до сих пор так и не сумела избавиться от чувства вины за бессмысленную страшную гибель двух бесконечно дорогих ей людей, которых она не смогла даже проводить в последний путь по дороге мироздания. И что теперь, всякий раз, держа слабеющую руку мужчины или женщины, она отчаянно хочет верить, что ее тепло и нежность, и беззвучная мольба о прощении не растеряются в вечности и, быть может, каким-то неведомым образом передадутся тем, кого она продолжает любить по-прежнему… Но она не могла этого произнести, потому что ее переживания не имели сейчас никакого значения перед иной силой, могущественной и неизбежной…

– Прошу вас, дайте мне телефон…

Бледно-голубые губы умирающего тронула улыбка.

– Мир не спасешь в одиночку, деточка, – прохрипел он. А затем произнес цифры, одну, другую, третью… И вдруг зашелся в жестоком приступе хриплого кашля. Побелевшие глаза широко распахнулись. Дернувшись, он откинулся на серую мокрую подушку.

Девушка медленно выпустила безвольную руку, устроив обе на впалой груди. Опустила умершему веки. На секунду замерла, спрятав лицо в ладони, судорожно всхлипывая. А затем, несколько раз глубоко вздохнула, стараясь восстановить дыхание, вытерла глаза и направилась к выходу. Роман отпрянул от двери.

– Папа?! Что здесь делаешь? – на бледном личике Анны появилась недоверчивая, чуть напряженная улыбка, темные глаза влажно блестели.

Роман открыл было рот, чтобы сказать: «Ну, все, хватит, игра окончена, собирайся, поехали…» Но вместо этого пробормотал неожиданно:

– Вот, решил повидаться…

– Дела в России?

– Нет. Никаких дел, – покачал головой Роман. – Просто… Я соскучился по тебе, дочка…

И когда она порывисто бросилась ему на шею, неловко ткнувшись влажным носиком в его щеку, он понял вдруг, что именно эти слова он хотел и должен был произнести уже давно, но, не зная зачем, ждал столько времени. Но лучше поздно, чем слишком поздно… Роман рассеянно перебирал ее жесткие волосы, с изумлением ощущая, как мучившая его последние месяцы тянущая внутренняя пустота заполняется горячей влагой, перехлестывая через края…

– Я могу отпроситься с дежурства…

– Не стоит. Я поеду домой, передохну с дороги. Ты еще не перебралась в наш дом?

– Пока нет… – замявшись, она закусила дрогнувшую губу. – Не могу… Там все еще пахнет мамой, понимаешь?

– Да…

– Мне так ее не хватает, – горячо прошептала Анна.

– Мне тоже, – тихо сказал Роман, вдруг осознав, что говорит сейчас сущую правду.

– Куда поедем? – спросил шофер.

Роман не ответил. Закрыв глаза, он вслушивался в мерный шум московских улиц, и ему казалось, что они звучат иначе – не так, как парижские, нью-йоркские, женевские или лондонские… Громче, суматошнее, пронзительнее… Он думал, о том, что никто не должен умирать в одиночестве. О том, что однажды, наверно, он переступил границу дозволенного, взяв на себя слишком много. О том, что, быть может, этого не стоило делать. И о том, что если вдруг дочь об этом узнает, вряд ли простит. А, возможно, и простит. Потому что она так не похожа ни на кого из Литичевских…

– Куда поедем?

– Домой… – Задумчиво произнес Роман. И повторил уже твердо: – Домой.

Комната была небольшой, но светлой и казалась просторной за счет минимума мебели: только необходимое: диван, стул, стол, шкаф – все без претензий. Это было неважным. Потому что, стоило распахнуть окно, как в голубоватые стены по-хозяйски врывался шум океана…

Маленький городок на побережье находился во Франции и назывался Биорритц. Мужчина, около сорока, высокий, сутуловатый, с задумчивым взглядом ярко-синих глаз, тонкими морщинками, прорезавшими высокий лоб и уголки чувственного рта, стоял у окна, наблюдая, как толстые белые чайки с тревожными криками носятся под нависшими густыми облаками, едва не задевая крыльями макушки ворчливых волн, нехотя набегавших на мокрый берег.

«Наверно, будет дождь», – подумал человек у окна и, поежившись от ветра, закрыл рамы. Он подошел к старенькому шкафу, решительно достал потертую, видавшую виды сумку и принялся сбрасывать в нее немногочисленный скарб.

– Все-таки уезжаешь? – услышал он женский голос и обернулся.

В темных глазах миловидной хозяйки, одетой с элегантной небрежностью истинной француженки в мягкий широкий джемпер, словно случайно сползший с бронзового плеча, таилась неподдельная грусть. Мужчина улыбнулся легко, радостно, чуть отстраненно, словно в этой комнате находилось только его тело, а мысли витали уже где-то далеко…

– Да, пожалуй, пора. Отправлюсь за ускользающим солнышком. Дождь и холод меня угнетают.

Он говорил с чудовищным акцентом, на ужасной смеси французского, английского и еще Бог весть какого языков, а когда их недоставало, то переходил на русский, подкрепляя свои слова энергичными жестами.

– Значит, – невесело улыбнулась француженка, – сегодня – последняя гастроль? Тебя будет здесь не хватать, Серж. Послушать, как ты играешь, приходил весь город. Словно не в ресторанчик, а на концерт… Знаешь, что люди говорят? Слушая тебя, забываешь о невзгодах, и на душе становится теплее… Ты – настоящий музыкант.

– Спасибо, Николь, – он снова улыбнулся и, наклонившись, чмокнул хорошенькую хозяйку в нежную щечку. – Духи? Зачем? Что может быть лучше запаха моря?

– Ты странный человек, Серж, – проговорила она, закусив предательски дрогнувшую губку. – Русские все такие?

– Нет, только я.

– Может, останешься?

– Прости, Николь. Но я все решил. Я слишком долго сидел на месте.

– Мне кажется, – тихо сказала Николь, – дело не в солнце, не в музыке и не в переменах… От кого ты бежишь, Серж? От себя? Однажды ночью, когда мы были близки, ты не заметил, как назвал меня другим именем… Анна…

Мужчина вздрогнул, и в его глазах обозначилась неожиданная грусть. И нежность. Но смотрел он в тот миг не на Николь, а сквозь нее. В шумящий за окном океан…

– Прости… – пробормотал он. – Я не хотел тебя обидеть.

– Кто она?

– Женщина моей жизни… – Он печально улыбнулся. – Я ее люблю.

Николь рассмеялась через силу.

– Не слишком лестное для меня признание. Впрочем, ты всегда был честен и ничего не обещал. Почему вы не вместе?

Он беспомощно взъерошил мягкие выгоревшие волосы.

– Так получилось.

– От нее ты тоже сбежал?

– Слишком много вопросов, – сказал Серж. – Извини, я хочу прогуляться по берегу перед последним выступлением. Проститься с океаном…

– Можно я пойду с тобой?

– Пожалуйста, не надо. Я хочу побыть один.

Ветер натянул влажный вечерний сумрак. Туристы давно разъехались, и побережье было пустынно. Песок холоден. Только влажные, наглые, до безобразия толстые чайки отважно шастали по сырым останкам водорослей. Человек стоял, вглядываясь в сизую даль, где небо падало в косматые волны, и весь огромный мир, что оставался за спиной, вдруг исчез, растворился в пучине времени…

Год 1999. 22 июня.

Он долго метался по темному лабиринту коридоров и дверей в поисках выхода. Но никак не мог его найти, потому что за каждой дверью был точно такой же нескончаемый лабиринт. И когда он совсем отчаялся и понял, что выхода нет, появилась та женщина с ясными синими глазами и полустершимися в памяти, но такими родными чертами…

– Мама? – Беззвучно шевельнулись губы, но она поняла и с улыбкой кивнула. Его душа исполнилась ликования, он пытался ее обнять, но руки сомкнулись в легком облачке. Он озадаченно отступил, а в ее светлой улыбке появилась легкая грусть, когда, не разжимая губ, она произнесла:

– Прости меня, сынок…

– Я давно тебя простил, – ответил он так же мысленно, но она поняла и кивнула. А затем, толкнула какую-то невидимую доселе дверь, он обернулся, чтобы поблагодарить, о матери уже не было, лишь серо-голубое облачко прощально прошелестело, растворяясь во тьме тоннеля…

В глаза ударил невыносимо-яркий свет. Он зажмурился и услышал:

– Глядите, он пришел в себя! Просто чудеса…

Человек в белом, склонившийся над ним, виделся расплывчато, словно сквозь голубоватое облачко. Он сказал:

– Ну, парень, ты в рубашке родился. Теперь будешь долго жить.

Он кивнул и, застонав от острой, разрывающей затылок боли, закрыл глаза, вновь проваливаясь в спасительное забытье…

А потом пришел Посетитель. И как только тот переступил порог палаты, он сразу понял, кто это. Так они оказались похожи: отец и дочь – словно две половинки одного яблока. Как только он увидел вошедшего, память тотчас всколыхнула события того рокового вечера, и боль, отступившая было после многочисленных уколов, обожгла виски с утроенной силой, когда он, удерживаясь от крика, спросил:

– Она погибла?

– Кто?

– Аня…

– Нет, она жива, – сказал Посетитель, и боль стала медленно уходить. – Моя жена, Шура, умерла, – помолчав, добавил он. – Вы ведь ее знали?

– Да, – ответил он, прикрывая глаза. – Мне жаль… Что случилось?

– Она попала в аварию. Десять дней назад.

Некоторое время они не разговаривали. Просто смотрели друг на друга. Посетитель – пристально-изучающе, а он мог думать только о том, что Анна жива, и все остальное было не важно.

– Я считал, что вы старше, – нарушил звенящую тишину Посетитель. – Сколько вам лет?

– Тридцать девять.

– Сравнительно немного. Можно все начать сначала.

– Уже пробовал. Что-то не слишком хорошо получилось… – он поморщился. Длинные фразы давались с трудом. Снова начинала болеть голова.

– Я вам помогу. Только вы должны умереть. Для всех.

– Для Анны?

– Да. Исчезнуть. Раствориться. Мир огромен. У вас будет все для новой жизни: документы, деньги, недвижимость… В любой точке света, куда ткнете пальцем на карте… С одним-единственным условием…

– Я никогда с ней не увижусь…

– Вы понятливы… Поверьте, так, как вам сейчас, везет далеко не каждому. В ваших интересах согласиться. Или…

– Ваш киллер не промахнется.

– Вы неглупы… – Тонкие губы Посетителя тронула полуулыбка. В тот момент он меньше всего походил на свою дочь.

– А вы считали иначе… Понимаю.

– Так вы принимаете предложение?

– Да. Но не потому, что боюсь вас. Мне уже все равно. Правда. Я слишком долго находился где-то между… Мне без разницы, к какому берегу пристать. Там, возможно, не хуже, чем здесь… Я, действительно, люблю вашу дочь.

Посетитель промолчал.

– Я хочу завещать дом своей тетке. Это возможно?

– Конечно. Документы будут оформлены задним числом.

– Она тоже не должна знать?

– Я все устрою.

– Хорошо.

– И еще. Я могу сам выбрать свое имя?

– Ради Бога.

– Тогда все.

– Мы еще не договорились о самом главном. Сколько вы хотите? Миллиона хватит?

– Что?

– Миллион долларов. В любой банк мира. У меня есть на примете неплохая вилла в Австралии. Прямо на берегу океана. Уорнамбул, не слышали?

– Нет. Мне все это не нужно. У меня есть кое-какие сбережения. Я прошу вас только об одном: берегите ее. Ладно? Вы ей очень нужны.

– Я вас не вполне понял, – осторожно вымолвил Посетитель, чуть склонив голову к плечу, совсем как Анна… – Вы хотите сказать, что отказываетесь от денег? Недвижимости? Как вы собираетесь жить?

– Это мое дело. Я уже большой мальчик. Не пропаду.

– У вас еще есть время подумать…

– Мне тяжело думать. Голова болит. Я все сказал. Готовьте паспорт на имя Сергея Скворцова… Звучит неплохо, вы не находите?

– Что ж, – сказал Посетитель, поднимаясь. – Воля ваша. Не хочу вас обидеть, но, по-моему, человек, который отказывается от миллиона долларов, не вполне нормален…

– А как насчет человека, торгующего своей дочерью?

Тонкие губы Литичевского недовольно поджались. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге замешкался.

– Я хочу задать вам вопрос… – проговорил он чуть дрогнувшим голосом. – Только ответьте честно. Даю слово: это никак не отразится на нашем соглашении. У вас было что-нибудь с Александрой?

– Нет. Никогда.

Поперечная складочка меж густых бровей посетителя разгладились. На мгновенье он опустил глаза.

– Я знаю, что вы спасли Анну. Спасибо. Удачи…

– И вам…

Человек, стоявший на седом берегу, поежился от порыва налетевшего ветра, взъерошившего волосы, рассеяно потер лоб. Когда-то он думал, что именно здесь, где из потемок Хаоса некогда зародилась жизнь на Земле, он, наконец, сумеет обрести долгожданную свободу. Но часть его души навсегда осталась в огромном шумном городе с хрупкой девушкой, похожей на дикий цветок. Он вновь застрял где-то «между» и чувствовал, что это будет продолжаться до самого конца… Наверно, так и должно быть, ведь абсолютен лишь вечный покой… Человек вглядывался в призрачную даль, и в голове его вертелась непонятная мелодия, а губы повторяли, как заклинание:

– Между небом и землей,

Между телом и душой…

А вокруг шумел океан…

Август-декабрь 1999.

Примечания

1

– Вы готовы?

2

– Да, мэм, я закончила работу.

3

– Хорошо, спасибо. На сегодня наш урок закончен. До свидания, Марианна.

4

– До свидания, Елена Эдуардовна. Спасибо.

5

дурной тон (франц.)

6

да —(нем.)

7

– Вы меня поняли, юная леди? Я не желаю повторять дважды. – Да, я поняла.

8

Грибоедов «Горе от ума»

9

Где принцесса Марианна? – к сожалению, она слегка приболела

10

дама из высшего общества

11

Последний довод королей (лат.)

12

Люди из высшего общества.

13

Последний довод королей /имеется в виду война/ (лат.)

Content

Елена Гайворонская
Игра с огнем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания