Анна Малышева

Обратный отсчет

Глава 1

Где подписать? Здесь и… Да, и здесь. Сумму указываем прописью… Да, я понимаю… Тысяч… Рублей… Роспись…

Он с облегчением отложил ручку и выпрямился. В кабинете нотариуса было невыносимо душно, да еще пришлось целый час дожидаться своей очереди в коридоре – оформляли другую сделку и возникли какие-то сложности.

«Открыли бы форточку, что ли! – подумал он, следя за тем, как нотариус, пожилая тучная женщина в коричневом старомодном платье – точь-в-точь таком, как носила его бабушка, прошивает листы договора гербовой лентой. – Дышать нечем! Ну, ничего, сейчас выйдем на воздух. Где-то возле станции я заметил тратторию. Съедим с Людой по пицце, выпьем пива, обмоем сделку. Черт, а я ведь переволновался – даже руки трясутся. Меня могли принять за алкоголика!»

Он обернулся – подруга сидела в углу, на краешке стула, спокойно сложив руки на коленях. Казалось, сделка вовсе не волновала Люду – до того отрешенным и непроницаемым было ее узкое лицо. Бледна – но как всегда. И, как всегда, гладко зачесаны и сплетены на затылке в короткую косу светлые волосы. Взгляд голубых глаз прозрачен и вместе с тем – совершенно непроницаем. Дмитрий поежился. Ее глаза всегда казались ему зеркалами, которые сами по себе ничего не выражают – лишь отражают тех, кто смотрится в них. «У нее вообще нервы есть? Мы отдаем последние деньги на авантюру… Если дело не выгорит – что с нами будет? Я продал московскую квартиру, она – свою дачу. Все для того, чтобы собрать деньги на эту сделку! Причем мы же не в браке, сделка – на меня, стало быть, если мы расстанемся – кому она докажет, что вложила деньги? И как? И вот – глазом не моргнула, отдала мне толстенькую пачку. Только одно попросила – прийти на сделку вместе. Иногда я совсем перестаю ее понимать! Неужели она мне так верит? Или… Так любит? Безумный поступок!»

Следующие два часа прошли, как в полусне. Девушка из агентства, через которое они проводили сделку, взяла у нотариуса договор, вывела клиентов из конторы и усадила в свою машину. В агентстве произвели окончательный расчет. Продавец дома – хмурый, неотесанный мужичонка с испитым лицом – получил деньги. Напоследок он пробурчал что-то насчет крыс, которых в подполе развелось видимо-невидимо. Дмитрий содрогнулся (время от времени ему казалось, что хозяин дома тихо бредит) и взял договор, который тут же отдал агентше – для оформления в регистрационной палате. Люда молча держалась на заднем плане, но не отходила ни на шаг. И это его успокаивало, как успокаивал всегда ее холодный, ясный, бестрепетный взгляд. Казалось, в этом мире не было ничего, что могло бы ее встревожить. Разорвись у нее над ухом петарда – она не сморгнет, только чуть сдвинет русые брови и слегка подожмет губы – непорядок, мол. Именно поэтому они и стали жить вместе – его-то тревожило многое, Дмитрий с детства был нервен и легко возбудим, а Люда всегда оставалась невозмутимой и могла успокоить своего друга, не произнеся ни единого слова.

В траттории было шумно и людно. Навесной экран в полстены транслировал футбольный матч, но комментатора заглушал гомон полусотни голосов. Здесь отдыхала одна молодежь, все перекрикивались, переговаривались, и Диме сразу стало ясно – в этом маленьком подмосковном городке траттория считается чем-то вроде местного клуба. Между столиков стлался сигаретный дым, с запотевших бокалов лилась пышная пивная пена. Такие забегаловки он терпеть не мог. Ему были по душе места тихие, немноголюдные и желательно уже знакомые. Все новое, неизвестное пугало Диму, и он в сотый раз спросил себя, как мог пойти на поводу у подруги и согласиться… Сегодня слишком многое было для него новым. Почти все – включая тратторию у маленького вокзала в подмосковном городке, где он до недавнего времени никогда не был.

– Шумно. – Он обернулся к Люде. – Но другого кафе я что-то не приметил.

– Нам-то какое дело? Они шумят, а ты не слушай. – Она оглядела полный зал. – Я бы выпила пива. Устала.

– А я бы съел чего-нибудь, – признался Дима. – Сама знаешь – так волновался, что двое суток куска в рот не брал.

– Стоило переживать… – чуть улыбнулась она. – А, вот, нас сейчас посадят.

И в самом деле, худенькая официантка устроила их за столик, и даже очень удобный – в деревянной решетчатой кабинке, увитой искусственным плющом. Здесь было хоть какое-то подобие уединения, о котором мечтал парень. Дима наугад заказал пиццу и два темных чешских пива. Когда официантка удалилась, оба несколько минут молчали. Дима прикрыл глаза. Веки горели и слезились – за последние дни он лишился не только аппетита, но и сна.

– Я не думала, что ты такой нервный, – услышал он ее голос. Чиркнула зажигалка. Он приподнял воспаленные веки и взглянул на Люду. Та сидела напротив, небрежно облокотясь о столешницу и вертя в пальцах сигарету. – А ведь знаю тебя три года. Нет, я кое-что замечала, ты многое принимаешь слишком близко к сердцу… Но сегодня я впервые подумала, что тебе нужно принимать успокоительное.

– Неужели мы вместе три года? – Он расслышал лишь кусок фразы. Мотнул головой, растер лицо ладонями и окончательно пришел в себя. – Я не считал.

– Я считала. Мне было двадцать пять, а тебе двадцать семь, когда мы встретились. Еще помню, как радовалась мама – она все время говорила, что в моем возрасте давно пора быть замужем. Она ведь вообще считает, что я все делаю с опозданием.

Люда еле заметно, иронично усмехнулась. К столику подошла официантка с подносом.

– Ну, маму вспомнила… – Дима торопливо высвободил завернутые в салфетку вилку и нож и набросился на принесенную пиццу, разрывая спекшиеся с ветчиной овощи и клейкий растопленный сыр. – Хочешь кусочек?

Люда отрицательно качнула головой и придвинула к себе пепельницу. Она, как всегда, не курила в прямом понимании этого слова – просто держала между сомкнутых пальцев слабо тлеющую сигарету. Это была ее обычная манера, которая сперва удивляла, а потом стала раздражать сожителя. «Зачем ты это делаешь? – выговаривал он. – Только деньги переводишь да воздух отравляешь!» Люда пожимала плечами и продолжала поступать по-своему. Затягивалась всего раз – когда закуривала, а когда сигарета потухала, попросту давила ее в пепельнице.

– Вкусно? – спросила она, глядя, как Дима управляется с пиццей.

Тот невнятно, с набитым ртом ответил:

– Разогретая резина!

– Так зачем ешь? Чтобы уплаченные деньги зря не пропадали? Учти – одна моя соседка-старушка отправилась таким манером на тот свет – принимала просроченные таблетки. И это притом, что у нее были свежие! Тот же принцип – жалко, добро пропадает… Не отравишься?

– Я сейчас что угодно съем! – Он наконец одолел последний кусок и вытер губы салфеткой. – Люд, скажи как на духу – мы с тобой не натворили глупостей? Целый месяц себя об этом спрашиваю, с тех пор как связался с этой покупкой! Ну я – ладно. Выписался к родителям, квартиры хоть и лишился, но сделка-то на меня. В любом случае у меня останется этот дом. А ты? Продала дачу, деньги отдала мне, в браке мы не состоим, расписки ты с меня не брала… И если что не сложится – получается, у тебя ничего нет!

– Почему? – Она потушила сигарету и взглянула на Диму ясным холодным взглядом. – У меня есть ты.

Подобное она произносила впервые. За три года сожительства он не слышал от нее ничего похожего на объяснение в любви. Удивительно, но девушка спокойно обошлась без этой формальности, которую многие соблюдают из простой вежливости или чтобы сделать приятное партнеру. Дима оторопел.

– Мы же вместе? – уточнила она, не сводя с него глаз. – Не комкай салфетку, она уже ни на что не похожа. Так мы вместе?

Он отшвырнул замасленную льняную салфетку:

– Как ты можешь спрашивать… Конечно! – Он торопливо отпил пива. – И между прочим, вспомни – я предлагал тебе как-то выйти за меня. Ты отказала.

– Я хотела подумать. – Теперь она едва заметно заулыбалась. Улыбка очень скрашивала ее бледное, всегда замкнутое лицо, почти лишенное мимики. Из-за этой улыбки Дима когда-то и решил познакомиться с нею поближе. Это было на вечеринке, у друзей. Три года вместе? Да, действительно. Срок немалый, и ведь он не шутил, когда заговорил о браке… Почему ничего не вышло?

– Никогда тебя не понимал. – Он раздраженно разогнал висевший перед лицом табачный дым. – Никуда не торопишься, ни о чем не волнуешься! Статуя какая-то! Твоя мама в чем-то права!

– А ты меня не понимай. Ты меня просто люби, – спокойно ответила та. – И насчет дома тоже не переживай. Я уверена – мы его купили не зря. То есть – ты купил. Видишь, как я тебе доверяю?

Ее тонкие прохладные пальцы обвили его горячую руку, слегка погладили, сжались. Она улыбнулась искренне и открыто. Дима невольно ответил улыбкой.

– Так ты что теперь – решила выйти за меня?

– Нет. – Она продолжала улыбаться, но руку отняла. – Мне всего двадцать восемь лет. Куда торопиться? Разве что на электричку. От Александрова до Москвы путь неблизкий. Надеюсь немножко вздремнуть, да и тебе советую. У тебя совсем красные глаза.

Она знаком подозвала официантку, взглянула на счет и протянула его Диме. Тот расплатился, путаясь и нервно отсчитывая купюры. «Она просто издевается! Просто издевается! Я давно уже не собираюсь на ней жениться, спросил так, из вежливости, а она еще шутит… А что, если бы согласилась? Если бы… Я бы женился?» Он взглянул на Люду. Та надевала легкое весеннее пальто, повязывала шарфик. Смотрелась в зеркальце пудреницы и улыбалась – сама себе. И глядя на нее – такую знакомую, свою, родную, Дима в который раз ощутил ее своей женой. Регистрация брака, венчание – он не отказал бы Люде ни в чем, и прежде всего потому, что это совершенно ничего не изменило бы в их отношениях. Точнее – он согласился бы жениться именно затем, чтобы ничего не менялось. Его устраивало все. Но Люда не торопилась – вот в чем дело…

– Едем, – сказала она, застегивая сумку. – Сам подумай, когда мы попадем домой!

* * *

Домом они называли квартиру, которая, в сущности, им не принадлежала. Подруга Люды, уехавшая вместе с филиалом своей фирмы в Германию, пустила их пожить. Бесплатно – они только оплачивали счета за свет, газ и коммунальные услуги. Деньги подруге были не важны, куда важнее то, что она могла не беспокоиться за имущество. Здесь они и жили уже три года.

Дима иногда спрашивал себя – отчего в его жизни последнее время все шло только так, как хотела Люда? Причем некоторые решения принимались вопреки здравому смыслу. У него ведь была своя квартира – когда они сошлись, вполне могли устроиться там. Люда тогда жила с матерью, так что пригласить его к себе не могла, да он и не согласился бы жить рядом с чужой женщиной, которую даже не мог назвать тещей. Зато он-то жил один, так почему… Все произошло как-то спонтанно, почти по-военному слаженно и быстро. Он часто вспоминал их первую ночь, в которую все решилось. Они с Людой были в театре, смотрели «Трехгрошовую оперу». После зашли в кафе неподалеку, выпили шампанского, съели по куску торта, обсудили пьесу. Разговор получался скорее дружеским, чем интимным, и это сбивало Диму с толку. Он давно понял, что хочет эту девушку, более того – не сомневался, что сближение состоится… Но когда? Как он мог намекнуть на это, тем более – сказать прямо? И что дальше? Ее возмущение, удивление или, еще хуже – насмешка? Этот спокойный, излишне спокойный взгляд ее голубых глаз? Дружеский ровный тон? Слишком дружеский, по его мнению. Ее рациональность, расчетливость, холодность? Его возбуждала и притягивала эта девушка, но в последний момент он всегда замирал от странного ощущения – будто собирался ступить на тонкий лед посреди глубокого озера. Выдержит лед или нет? Ему и хотелось этого, и в то же время было жутковато.

Первый шаг сделала она (теперь Дима понимал, что только так и могло быть). Допив шампанское, Люда с улыбкой взглянула на часы и заметила, что дело идет к полуночи.

– А ехать далеко. – Она оправила манжету нарядной блузки, прикрывая часы. В тот вечер она выглядела довольно чопорно – узкая длинная юбка, стоячий воротничок с кружевной оборкой, гладкая прическа. Все это ей очень шло. – Жаль, что ты не за рулем.

– На права-то я давно сдал, – смутился Дима. – Но этого мало – водить пока не умею. Приятель обещал научить, но у нас по времени не складывается. Все забыл, что выучил, но, между прочим, на площадке у меня получалось. Давай я возьму тебе такси, провожу, и…

– Можно сделать проще. – Люда заглянула в сумку и достала три ключа на брелоке. – Моя подруга уехала в Германию, попросила приглядывать за ее квартирой. А если я захочу, то могу и жить там. Иногда так и делаю – когда хочется одиночества.

Она со странной улыбкой взглянула на ключи и спрятала их. Зажгла сигарету, затянулась один раз и, как всегда, оставила ее тлеть между пальцев. Уже тогда его раздражала эта манера – странная, нигде прежде не виданная.

– Квартира рядом, отсюда минут десять пешком, – продолжала Люда. – Честно говоря, я и выбрала этот театр, потому что могу переночевать там.

Дима был слегка уязвлен этим замечанием. Накануне, по телефону уславливаясь о встрече, он предлагал несколько пьес на выбор – от безмозглых до легких и вплоть до совсем серьезных. К его радости, Люда согласилась на «Трехгрошовую оперу» в Театре сатиры… Но ему и в голову не приходило, что ею двигали такие меркантильные соображения. Шампанское потеряло вкус и неприятно защипало язык. Значит, ей просто было удобно добираться до места ночлега. А пьеса? Безразлична? А он сам, в конце концов?

– Я тебя провожу, – повторил он упавшим голосом. – Не хочешь выпить кофе?

Она встала, набросила на плечо ремешок крохотной театральной сумочки:

– Кофе можно выпить и у меня. Я приглашаю.

Фраза была банальной, даже до пошлости, но Дима все равно взволновался. От любой другой девушки он принял бы это приглашение как недвусмысленный аванс. Ему давно было известно, что от чашки кофе до постели – один шаг. Иногда обходилось даже и без чашки. Но Люда была особенной, и он был вовсе не уверен – не ограничится ли дело чашкой кофе в самом деле?

И был не уверен в этом до последнего глотка. Кофе Люда сварила отличный – не в кофеварке, а в медной турке, как он любил, как варила его мать. Сидели в просторной кухне, на мягких красных пуфиках – весь интерьер был выдержан в красных тонах. Преобладали они и в квартире – он успел оглядеться, пока Люда возилась у плиты. «Ее подруга вложила сюда большие деньги. – Дима придирчиво осматривал мебель, аппаратуру, оценивал качество ремонта. – В такой квартире жить бы и жить, а не то – продать и устроиться где-нибудь за границей, хоть в Испании… Кем работает ее подруга? Сама Люда секретарь – всего-то…»

Подруга работала в той же строительной фирме, что и Люда – это немедленно выяснилось за кофе.

– Конечно, она не секретарь, да и зарабатывает – не сравнить со мной, но мы друг друга знаем сто лет и дружим. Начинали работать вместе, но она рванула наверх, а я никуда не спешила. Мама топала ногами, когда Марфа получила повышение, кричала, что меня оттирают, что я неудачница, а я радовалась, что ей повезло, – доверительно рассказывала девушка. – Есть люди, которым просто необходим карьерный рост – иначе они начинают болеть, а то и умирают. Она еще в школе стремилась выделиться, быть лучше всех. Шла на золотую медаль, и когда ее не получила – сорвалось из-за одной училки-стервы, поставила та ей четверку, – слегла на месяц в больницу. Ей чуть не поставили диагноз – рак крови, представляешь, какие были анализы? Я ее помню в ту пору – страшна, как смерть, белая, под глазами круги… Вот это я понимаю – жажда победы! Вот это честолюбие! У меня этого нет ни капли. А у Марфы хватит на десяток диктаторов.

– Подружку зовут Марфа? – улыбнулся он, вполуха прислушиваясь к ее болтовне. У него начинали слипаться глаза, и он совершенно не представлял, как быть дальше – уйти с достоинством или все-таки сделать попытку… Не было ничего ужаснее, чем сидеть вот так – в роли навязчивого и несообразительного гостя, которому давно пора и честь знать. – Впервые слышу, чтобы кого-то так звали.

– Еще чашечку? – спросила Люда, давя в пепельнице тлеющую сигарету.

– Нет, спасибо. – Им овладевало странное оцепенение. Казалось, он присутствует на дипломатическом приеме, где за одно лишнее и неуместное слово могут осмеять, и все пропало. Нет, в глаза смеяться не будут, но про себя… Если бы он заметил на губах Люды хоть тень усмешки – он бы вовсе не знал, куда деться. – Мне завтра рано вставать.

– Далеко до работы? – спросила она, убирая посуду.

«Она же просто меня выставляет! Наконец понял, идиот! И на что ты рассчитывал? Ждал, когда тебе дадут пинка под зад?»

– До дома ехать час, а оттуда до работы еще минут сорок…

Он не договорил – Люда удивленно подняла голову и поставила обратно на стол тихо звякнувшую чашку.

– Я спросила – далеко ли отсюда до работы? Ведь ты остаешься? Я – да. Поздно уже.

Это было никак не похоже на объяснение в любви или на флирт. Девушка ничуть не волновалась, и даже не притворялась смущенной. Будь на ее месте другая, Дима счел бы ее фригидной дурой. Но с Людой все было иначе. Она вела себя так, будто иначе и быть не могло, и все, что она делает, – правильно. Это завораживало. Она считала себя настолько правой и так спокойно держалась этой мысли, что ее начинали держаться и все остальные. И он тоже.

Та ночь окончательно убедила Диму в том, что они созданы друг для друга. Сантиментов не было. Не было и смущения. Не было вообще ничего из тех условностей, которые придумывают для себя мужчина и женщина, впервые ложась в одну постель. Никаких неловких жестов, банальных фраз, поддельных страстей. Она как будто знала все, чего ему хотелось. Была кротка и горяча, покорна и нежна, кстати разговорчива и еще более кстати – молчалива. И вот что странно – в самые пиковые моменты Люда не закрывала глаз, не сводила с него слегка затуманенного взгляда, в отличие от прежних подружек, даже самых раскованных и смелых. Этот взгляд завораживал его, почти пугал и притягивал так сильно, что весь последующий день Дима, не видя возлюбленной, мучился от ощущения, будто что-то потерял.

После нескольких встреч – все на той же квартире – Дима предложил ей переехать к нему. С ним такое было впервые и равнялось предложению руки и сердца. Люда с удивленной улыбкой отказалась.

– Зачем? Ведь есть эта квартира. Тебе и до работы отсюда ближе, чем от своей.

– Но твоя подруга… – начал было он, но девушка перебила:

– Марфа не вернется еще несколько лет, если вообще вернется. Она сейчас возглавляет отделение фирмы в Мюнхене, и сам понимаешь – у нее свободной минуты нет. Если хочешь жить со мной – будем жить здесь. Мне так удобнее, я привыкла к этому дому. И потом… Если я перееду к тебе, мне захочется что-то переделать, переставить, а мужчины этого не любят.

Она улыбнулась, и он согласился, как соглашался со всем, что предлагала Люда. Правда, так было удобнее во всех отношениях, да и квартира не шла ни в какое сравнение с его собственной.

Обстановка сдержанная – никакой кричащей роскоши, все самое необходимое, и только. Но это «необходимое» пахло большими деньгами. Мебель из светлого дерева, или из бамбука, или плетенная из соломки. Только натуральные материалы – камень, кожа, лен… Красные шторы в спальне его раздражали – рваные какие-то, больше похожи на дерюжки, но Люда как-то сказала ему, во сколько эти дерюжки встали покупательнице.

– Ты не поверишь – ведь сейчас в Москве можно купить все, а эти ткани Марфа привезла из Германии. Здесь нет ничего похожего.

– Зачем было так беспокоиться? – спрашивал он, с почтительным, но настороженным удивлением оглядывая эту просторную двухкомнатную квартиру, которая должна была заменить ему дом. – Подумаешь – занавески!

– Она так хотела. – Люда слегка улыбнулась. – Чтобы квартира была красная, оригинальная, натуральная, чтобы удивляла и немного даже пугала. Чтобы была не как у всех. А если Марфа чего-то хочет… Легче остановить поезд, поставив на рельсы ногу.

– А ты не такая?

– Да все женщины такие! – И она внезапно его поцеловала. Ее поцелуи были такой редкостью – правда, не в постели, – что Дима воспринял это событие как нечто из ряда вон выходящее и оторопел. После он часто вспоминал ее слова: «Да все женщины такие!» – и думал, действительно ли она так считает или просто решила посмеяться – вопреки своему обычаю. Смеялась она редко.

Люда казалась ему олицетворением рационального, расчетливого начала, и признаться – ему это в ней нравилось. Сам он был слегка безалаберным – это признавали все. Два высших незаконченных образования, пять смененных мест работ, подружки, неопределенная зарплата… Люда внесла в его жизнь закон и порядок. Три года прошли как три дня – он их почти и не заметил, зато почти и не имел проблем. Незаметно, но настойчиво она подталкивала его вверх по карьерной лестнице. Умудрялась, не зная ни единого его сослуживца в лицо, дать всем точные и обстоятельные характеристики и, что еще важнее – посоветовать, как обращаться с тем или с этим. Причем – ни разу не попала впросак.

Дима, привыкший к самостоятельности, сперва сопротивлялся этому мягкому, домашнему насилию, после сделал несколько пробных опытов и… Убедился, что, не зная этих людей, его сожительница умудрилась узнать о них больше, чем он сам. Сейчас он работал менеджером в маленькой риэлторской фирме, которая в основном занималась загородной недвижимостью. Люда лишь недавно оставила работу, автоматически превратившись в домохозяйку. Ее карьера выглядела старомодно и казалась почти уникально консервативной – она с восемнадцати лет, то есть ровно десятилетие, проработала секретаршей в одной и той же строительной компании, у одного и того же начальника. В отличие от легендарной Марфы, никакого карьерного роста Люда не имела.

– Это в наши-то бурные времена! – иронически замечала она иногда. – Но мне везет, фирма не прогорела, начальник – порядочный человек. Каким был, таким и остался, деньги его не испортили. Зачем мне уходить, чего-то искать? Ненавижу перемены. Конечно, я могла бы найти место получше, где платят больше, могла бы и у себя на работе нажать на педаль, получить прибавку, у меня впечатление, что начальство давно этого ждет, но… Лень.

Дима отказывался понимать, что может быть лень получать большую зарплату, а Люда только улыбалась:

– Мне вполне хватает. Я вообще сторонница синицы в руке, всегда такой была. Если бы они хотели платить больше – предложили бы сами, верно?

– Да кто же предложит сам!

– Ну, так и не надо, – упрямо повторяла она. – Я не попрошайка. И потом, пойми – я люблю свое место, люблю покой, порядок. Я всех знаю, что-то значу и уж точно уверена, чего от кого ожидать. За деньгами не гонюсь – лучше беречь нервы.

И она умудрилась сберечь их настолько, что Дима начал сомневаться – а есть ли они у нее в самом деле? Привычное место работы Люда оставила с такой легкостью, что ему даже сделалось страшно. Тогда у Димы мелькнула мысль – а не так же легко и спокойно она оставит и его? Причем без всяких видимых причин? Ведь он был буквально сражен, когда Люда сообщила ему о своем добровольном увольнении. Даже стакан уронил – как раз стоял на кухне, наливая пиво, когда она вошла и с порога огорошила:

– Теперь я здесь порядок наведу. Хватит – напахалась на чужой территории.

Диме с трудом удалось поверить сперва в то, что подруга добровольно оставила работу, а затем – что она считает «территорию» Марфы – своей. Но Люда разбила все его сомнения с обычной невозмутимостью:

– Я же не навсегда бросила работать – это просто длительный перерыв. Мне надоело. А Марфа еще долго не появится в Москве, и могу тебя заверить – она просто счастлива, что я тут живу и присматриваю за домом.

– Может, она и от моего присмотра в восторге? – опомнился наконец Дима. – И как это – тебе надоело работать? Ничего подобного ты прежде не говорила!

Люда разъяснила – Марфа давно знает, что подруга живет не одна, а с женихом, и ничего крамольного тут не видит, напротив – она рада, что у Люды складывается стабильная личная жизнь. А что касается работы – у Люды на горизонте рисуется весьма интересная перспектива. И оч-чень интересные деньги, с нею связанные. Но об этом пока рано говорить.

– И вообще, – удивленно взглянула на него девушка, – что тебя не устраивает? Я буду больше заниматься домом и собой, да и тобою тоже. А деньги заработаешь ты. Неужели не хватит?

Действительно, им вполне хватало его зарплаты. Люда отлично готовила, содержала квартиру и гардероб в чистоте, не давала сожителю шевельнуть и пальцем и ни разу не упрекнула его в том, что ее-де «заело хозяйство». Дима не раз думал, что из нее выйдет (уже вышла!) идеальная жена. Его родители собственно привыкли считать сына женатым. Люда была с ними знакома, иногда перезванивалась с матерью Димы, подбирала подарки на праздники – дни рождений, Новый год… Она была членом семьи Димы, а вот он так и остался чужим для ее матери. Бесповоротно и непоправимо чужим – он это понимал и не мог себя заставить сделать еще одну попытку к сближению. Ему хватило первого опыта…

Люда долго откладывала его знакомство с матерью – больше года, считая с той первой ночи. Дима уже успел сделать предложение, получить отказ, привязаться к Люде так крепко, что жизнь без нее показалась бы ему пустой и сложной, а с ее матерью так и не был знаком. Особенно не рвался – да это было бы и странно: счастливые люди очень неохотно пускают новые лица в свой замкнутый круг, а он был счастлив. Людина мать – практически теща представлялась ему существом довольно опасным. Пока она не делала попыток поссорить парочку, но кто знает… Он решил подлизаться и накануне дня рождения «тещи» (дату выяснил заблаговременно) запасся цветами, шампанским и конфетами. Увидев подношения, Люда развела руками:

– Зря тратился. Она не отмечает дней рождений. Ну ладно, шампанское сгодится для праздника, конфеты – к чаю, а цветы – мне.

– Какие же праздники она отмечает?

– Никакие, – невнятно ответила девушка, перекатывая во рту шоколадную конфету – коробку она распечатала немедленно. – Она их терпеть не может и говорит, что все несчастья всегда случаются с нею в праздники. Из-за нее и я праздников не люблю. Как вспомню ее кислое лицо, эти приготовления, которые никого не обрадуют, телевизор с вечной праздничной мутью…

– И что – с ней действительно случаются несчастья?

Люда призадумалась и наконец, справившись с конфетой, ответила, что таких ужасов не припомнит. Ну, разве что несчастная атмосфера в доме – но ее устраивала сама мама, так что подозревать некого. Дима все-таки нашел способ познакомиться с «тещей» – вышло так, что та всерьез простудилась и ей нужна была помощь по дому. Люда отправилась к маме, жених последовал за нею в качестве грубой мужской силы. Навьюченный пакетами с фруктами и молочными продуктами с рынка, вооруженный сознанием своей необходимости, наконец, под прикрытием Люды – Дима был уверен в себе. Как оказалось, напрасно.

Мать Люды оказалась примерно такой, какой он ее представлял со слов подруги, – впрочем, Люда всегда была предельно точна в описаниях и суждениях о людях. Подтянутая, стройная женщина чуть за пятьдесят (Люда была единственным и поздним ребенком), с гладко причесанными короткими волосами, подкрашенными светло-русой краской, у корней седыми. Зубы слишком ровные и белые, чтобы быть настоящими. Зато настоящей была нитка жемчуга на шее (Люда оговорилась как-то, что мать ненавидит бижутерию и скорее умрет, чем наденет подделку), настоящим – лихорадочный блеск ее светло-голубых глаз (у женщины опять поднялась температура) и настоящей – напряженная, звенящая нотка в ее голосе, когда она обратилась к гостю.

– Я не ем фруктов, разве Люда вам не сказала? – И, не меняя тона, так же нервно обратилась к дочери: – Наверное, ты забыла. Неудивительно – сто лет у меня не была. Нужно заболеть, чтобы тебя увидеть. Сейчас поставлю чайник.

И с этого момента «теща» упорно обращалась только к дочери, игнорируя присутствие в квартире постороннего человека. Настолько «посторонним» Дима еще никогда себя не чувствовал. Он даже не мог списать подобное поведение Людиной матери на ее болезнь (не такую уж тяжелую) и уж тем более – на возраст (вовсе не преклонный). Это была явная, ничем не замаскированная неприязнь, и скрывать ее не собирались. Он едва вытерпел эту двухчасовую пытку, налился до дурноты невкусным зеленым чаем, без сахара или меда, и единственной фразой, на которую он решился, было робкое упоминание о том, что сейчас вообще многие простужаются. «Теща» ему не ответила, а когда молодая пара уходила, даже не простилась с Димой.

– Что я сделал не так? – допытывался он дома. Люда утешала его, говоря, что мама вообще трудно сходится с людьми – она еще худший консерватор и ужасная нелюдимка. Обижаться на нее глупо, а пытаться понять – невозможно.

– Я принимаю ее такой, какая она есть, – просто сказала девушка. – Да и прочих людей тоже. Знаешь, мне все кажутся то очень сложными, то до глупости простыми. Я давно не пытаюсь никого понимать – я просто принимаю.

Так что, не считая странных отношений с «тещей» и еще более странного положения с Марфиной квартирой, Дима мог считать себя женатым и вполне прочно устроенным в жизни человеком. Так все и шло до последнего времени – до тех пор, пока Люда не стала о чем-то задумываться – глубоко, сосредоточенно, со странной беспокойной гримаской, которую Дима видел на ее правильном бледном лице впервые. Конечно, он спросил, в чем дело. У него как-то сразу мелькнула мысль о ребенке – он даже обрадовался заранее. Ему давно уже хотелось иметь ребенка – и чем ближе к тридцати, тем сильнее. В нем просыпались неведомые прежде чувства – хотелось кого-то оберегать, с кем-то делиться опытом, стать для кого-то авторитетом. Хотела ли ребенка Люда – он не знал. Они никогда об этом не говорили. И когда он спросил, отчего она в последнее время такая странная, Люда опять-таки заговорила не о ребенке.

Именно тогда он и услышал впервые о том, что стало предметом долгих сомнений, расчетов, объектом ночных кошмаров. Он впервые услышал о том доме.

– Так, ничего, – рассеянно ответила девушка, когда Дима спросил, здорова ли она. – Сплю неважно. Нужно бы купить успокаивающий травяной сбор, когда-то мне помогал…

Однако Дима не отставал, упорно добиваясь правды, и в конце концов Люда созналась – у нее есть кое-что на душе.

– Только тебе переживать незачем, – кратко заметила она. Пришлось расспрашивать довольно долго, вытягивать по слову, прежде чем стало ясно – странная нервность и грустное лицо Люды имеют очень простую, земную подоплеку, связанную с деньгами. И с землей.

– Если бы у меня сейчас были деньги, я бы ни минуты не думала, купила бы этот дом! – Люда говорила с несвойственной ей горячностью, сонное оцепенение разом спало. – Но денег нет! Кто же знал, о господи, что дом вдруг будут продавать?! Я буквально недавно видела хозяина, и он ни словом не обмолвился! А такие решения с кондачка не принимают! Но он же алкоголик, от него всего можно ожидать! Встречаю его на днях, и он меня ошарашивает – дом продается!

– Так ты мечтаешь стать домовладелицей? – Дима невольно заулыбался. Его смешил этот страстный порыв, направленный в такое меркантильное русло. Впрочем, он всегда считал сожительницу законченной материалисткой. Как выражалась его мать, Люда была из породы людей, «стоящих на твердой земле».

– Шутишь? – нервно бросила она. – Мне это и в голову никогда не приходило. Уж не с моими-то доходами мечтать… Но сейчас вдруг такой случай!

Дима наконец заинтересовался. У него в голове мелькнула рваная, но вполне логичная цепь мыслей. Выгодная покупка дачи – у родителей дачи нет, но есть кое-какие деньги – а если и впрямь дешево? – родители будут рады. Ну а если вариант не «золотой», то его опять же можно провести через свое агентство и получить законный процент. Чем плохо?

– Так это продает твой знакомый? И сколько просит? И за что?

Люда, закуривая и гася одну сигарету за другой, рассказала ему о доме. Земли немного, всего четыре сотки. Место – пригород Александрова. Дом старый, лет пятьдесят ему точно будет, строили после войны. Цена… Услышав цифру, Дима поморщился. Таких денег у его родителей не было.

– Я, если помнишь, как раз занимаюсь загородной недвижимостью, так вот выслушай мнение специалиста. Твой знакомый загнул, – сказал он, глядя, как огорченно вытягивается лицо подружки. Люда явно расстроилась оттого, что он не разделил ее восхищения. – И дом старый, и туалет во дворе, ты говоришь, и участок запущен…. Да и что это за участок – с носовой платок! Тебе кажется, что это выгодный вариант? За такие деньги я тебе в том же Александрове подберу два-три варианта в течение часа – конфетки! Мне помнится, какая-то дачонка у нас завалялась, с февраля продается… Куда дешевле! Хочешь, посмотрю прайс-листы?

Девушка раздраженно отмахнулась:

– Закрыли тему! Чтобы ты понял, какая штука продается, надо рассказать все, а мне неохота. Скажу одно – и цену он, конечно, заломил максимальную, и дом – не шедевр, и участок заболоченный. Там, если честно, ничего, кроме осины да ольхи, не растет. И тем не менее я бы его купила!

– Не понимаю! – искренне признался Дима. – Я тебе предлагаю квалифицированную помощь, причем даром! Уж если так потянуло к земле – надо серьезно об этом думать. Лови случай – тут дело даже не в сезоне, момент может подвернуться когда угодно! Отслеживать для тебя дачку?

– Я хочу именно этот дом, и никакой другой! – внезапно сорвалась на крик девушка. Ее лицо исказилось и окончательно утратило живые краски, глаза сузились в две яростные голубые щели. Она ударила по столу раскрытой ладонью, будто ставя печать: – А насчет тяги к земле – заканчивай пороть чушь! У нас с мамой есть дача!

Диме еще пришлось извиняться за свое неуместное любопытство и обещать не бередить больной темы. А тема была действительно больная – он все больше убеждался в этом. Люда отдалилась от него, стала настолько замкнутой и скрытной, что порою сожителю не удавалось разговорить ее даже на самые невинные темы. Она мрачно отмалчивалась, глядя куда-нибудь в угол, а если отвечала, то невпопад, и было ясно – Люда не слышала и половины. Наконец он не выдержал.

– Ты уже вторую неделю сама не своя! Все из-за дома?! Когда его уже купят!

– Отстань, – вяло ответила она, собирая со стола посуду. Они как раз поужинали. Ел один Дима – девушка почти не прикоснулась к еде.

– Я описал этот вариант в агентстве, и все в один голос сказали, что твой продавец – чокнутый жмот и будет продавать такое барахло за такие деньги еще полгода.

Она слегка оживилась, но тут же погасла:

– Кто знает… Возьмет и купит кто-нибудь. Да и что там гадать, – Люда отвернула кран горячей воды и зазвенела в раковине тарелками, – раз он решил продать – продаст. Если бы у меня были эти деньги!

Стопка косо составленных тарелок обрушилась, похоронив себя в мыльной пене, раковина наполнилась почти до краев – Люда ничего не замечала. Она опомнилась, лишь когда вода побежала по столу и намочила ее халат на животе. Девушка издала восклицание и завернула кран. Дима поднялся из-за стола. Он был очень серьезен. «Она ничего вокруг не замечает, говоришь с нею – не слышит. Может, не в агентство надо обращаться, а к врачу? Может, это у нее депрессия из-за того, что бросила работать?!»

– Если бы только у меня были эти деньги… – пробормотала она, вряд ли сознавая, что говорит. Дима подошел сзади и ласково обнял ее за плечи. Она глубоко вздохнула и откинула голову, прижалась щекой к его плечу. Тихонько вздохнула еще раз. Он обнял ее чуть крепче, ощущая сквозь ткань махрового халата знакомое милое тепло.

– Ты можешь мне сказать прямо, в чем заключается ценность этого дома? Что у тебя с ним связано? Ты говоришь, что давно знаешь хозяина. Ты бывала там в детстве, да? Ну, что, скажи!

Она обернулась и сама крепко обняла его – впервые за последние две недели. И прошептала ему на ухо – ее горячее дыхание дразняще щекотало Диму, – что не может сказать, никак не может! Это не ее тайна, да она почти и забыла об этом, но тут эта продажа! Все последние годы она и не думала о доме, но теперь, теперь…

– А вдруг его снесут? – Она оторвалась от Димы и быстро вытерла глаза. Он изумился – Люда плачет! – Его обязательно снесут, он, должно быть, совсем гнилой!

– Да тебе-то что!

– Мне нужны эти деньги, – вдруг сказала она. Голос звучал ровно и твердо, и Дима понял – это не простая блажь, а серьезное решение серьезного человека. И снова спросил себя – хорошо ли он знает женщину, с которой живет не первый год? Чего она хочет и почему хочет именно этого? Зачем хранит какие-то тайны, да еще чужие! Почему гнилой дом с клочком заболоченной земли становится для нее золотой мечтой, вожделенной целью?

– У тебя должна быть очень серьезная причина для покупки. – Он тоже заговорил деловито, отбросив эмоции. – Я дома не видел, но, судя по всему, это гиблое приобретение. Ты его не продашь за ту же цену, а вкладывать деньги в ремонт… Для этого надо их иметь.

– К черту дом, – сквозь зубы проговорила она. – К черту ремонт! Ты ничего не знаешь, а если бы знал… Дима!

Она подалась вперед, воодушевленная новой, внезапно мелькнувшей идеей. Бледные щеки порозовели, глаза подернулись блестящей лихорадочной влагой. Дима любовался ею и вместе с тем испытывал нечто очень похожее на страх. Он совсем ее не понимал.

– Достань мне половину суммы. – Ее голос внезапно охрип. – Достань! Продай что хочешь, возьми в долг! Я уговорю мать продать нашу дачу. Она согласится, она никогда со мной не спорит, и ей дача не нужна…

Люда говорила быстро, отрывисто, обращаясь больше к себе, чем к собеседнику. Дима оторопел. Это было похоже на неудачную шутку. Достать денег? Почти двадцать пять тысяч долларов? Взаймы?! Он даже прикрыл глаза, а когда снова осмелился взглянуть на Люду, увидел на ее лице прежнее молящее выражение.

– Да ты с ума сошла? – еле выговорил он. – Я тебе только что объяснил, что сделка гиблая, а ты требуешь под нее денег! Мне не веришь – спроси других, спроси, кого угодно! Хоть нашего Юрия Афанасьевича – он загородной недвижимостью чуть не с советских времен занимается! В любом агентстве все – от младшего менеджера до директора – прямо скажут: «Дрянь дача!» Ну, хочешь, я съезжу туда с тобой, сам все оценю?

– Все уже оценено. Хозяин заключил договор с агентством, там где-то у себя, в Александрове. Цену назначил сам, а они готовят документы и сопровождают сделку. Он сказал, что его обнадежили – место довольно бойкое, можно продать за эту цену. – Она кусала губы и была очень похожа на загнанного зверя. Но кто ее гнал? Кто или что? Люда принялась было опять за посуду, но тут же выронила тарелку и низко склонилась над раковиной. Послышался всхлип.

– Ничего. – Она отодвинулась от Димы – тот попытался погладить ее по плечу. – Я сейчас успокоюсь. Если бы ты знал, что я сейчас переживаю! Вот в такие моменты и решается судьба. Нет, я уже не плачу, нет… Из-за каких-то паршивых пятидесяти тысяч долларов я могу потерять…

– Что?

Но Люда не желала продолжать. Во всяком случае, не в этот вечер. Еще двое суток он ничего не слышал о доме, зато видел, как она теряет вес и аппетит, как бродит по квартире, будто привидение, и все у нее валится из рук. Или часами сидит в кресле перед телевизором, ничего в нем не видя, и меняет позу лишь для того, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.

К тому времени у него осталось одно желание – узнать всю правду о доме! Люда так явно не желала что-то договаривать, что в нем разгоралось раздражение и любопытство. Правду он узнал только после долгих расспросов, уговоров и даже клятв – никому ничего не говорить. А когда узнал – оцепенел. И уже на другой день принял решение – добыть недостающую для покупки сумму, продав свою квартиру. Он был как во сне и даже не мог припомнить, что наговорил родителям, когда просил прописать его к ним, как оправдал свой поступок, да и оправдывал ли? Когда ему становилось страшно, он опирался на хладнокровие, вернувшееся к подруге вместе с надеждой завладеть домом. Она уверила его, что Дима в любом случае ничего на этой сделке не теряет, даже если план не выгорит. Не выгорит…

* * *

– Москва! – Его ласково погладили по щеке, слегка ущипнули за мочку уха. – Соня! Смотри – отправлю обратно в Александров!

Он поднял тяжелую со сна голову. В проходах уже стояли пассажиры, за окнами медленно тянулись освещенные московские перроны. И весь прошедший день показался ему сном – странным и как будто чужим. Но рядом стояла готовая к выходу Люда, и уж она-то сном не была. Девушка улыбнулась и тихо добавила, глядя на его заспанное лицо:

– Я бы на твоем месте плясала от радости.

Глава 2

Он дремал в метро, клевал носом в лифте и упал на постель, едва скинув ботинки. Сон был беспокойный, неглубокий – Дима слышал все, что делается в квартире. Людины шаги, тихий звон посуды на кухне, шум воды в ванной, бормотанье телевизора. Раз ему показалось, будто Люда что-то напевает, но скорее всего это ему приснилось – подруга никогда не пела, и он не знал, умеет ли она это делать. Ночь прошла, как несколько минут, и когда утром его разбудил назойливый звонок мобильного телефона, Дима чувствовал себя совершенно измотанным. Тело ломило, во рту застоялся вкус пива и пиццы, но хуже всего было сознание того, что он совершил глупость. Причем очень серьезную.

Дима взглянул на определитель номера. Звонила мама. Обернулся – Люда мирно спала рядом на широкой постели, подтянув к груди колени, собравшись в уютный калачик – такая свежая, безмятежная, даже во сне уверенная в своей правоте. Диме стало как-то легче при одном взгляде на нее, и он, собравшись с силами, взял телефон.

– Да, мам, да! – Он босиком прошел в гостиную, раздернул плотные красные шторы, впуская в комнату бурное весеннее солнце. Утро было чудесное, зелено-золотое. Маленький, замкнутый с четырех сторон домами двор кипел ранней апрельской зеленью, звенел детскими голосами. Дима приоткрыл створку окна, и его обдало свежим, ласковым ветром. Он окончательно пришел в себя. – Я хотел вчера позвонить, но очень устал. Все в порядке.

– Ты уверен? – взволнованно переспросила мать. Собственно, это она поддержала сына, когда он огорошил родителей заявлением о продаже квартиры и покупке дома, уговорила мужа, да и саму себя – и теперь страшно переживала за исход сделки, чувствуя свою ответственность. – Эти риэлторы такие жулики!

– Мама, ты забываешь, что я сам риэлтор! – засмеялся он. – Не беспокойся, я просмотрел все документы на дом и землю. Они в полной исправности. Свидетельство о госрегистрации права получу недели через две – быстрее и волшебник не сделает. Не волнуйся.

– Легко тебе говорить! – Ее голос из напряженного сделался плаксивым. – А я две недели не сплю!

– А я месяц. Мам, все позади. Я теперь домовладелец.

– Зато у тебя нет квартиры! – парировала она. – Хотела бы я взглянуть на это сокровище в Александрове! И отец, между прочим, тоже туда рвется, хотя сам тебе не скажет. Ты же знаешь его! Такой упрямый!

Дима почти ее не слушал. Ему впервые пришло в голову, что уговорить родителей прописать его к себе и наврать им что-нибудь про выгодную покупку – это далеко не самое трудное. Худшее было впереди. Родители не должны были появляться на этом участке! И как им это объяснить – двум уже не очень молодым горожанам, никогда не имевшим дачи и рвущимся на природу? Как им это скажет сын, который, собственно, и купил-то эту дачу на их деньги – ведь проданная квартира когда-то принадлежала дедушке с папиной стороны… И он не пустит на дачу отца? Не покажет дом матери?

– Почему ты молчишь? – встревожилась женщина, догадавшись, что сын ее не слушает. – Ты здесь?

– Я слушаю, – оправился Дима. – Мам, я и сам не знаю, когда туда выберусь, столько работы! Честно говоря, некогда. Потом, мне все-таки хочется сперва получить свидетельство о регистрации. Тогда уж точно – конец.

– Но хозяин отдал тебе ключи?

– Да-да, целую связку!

– Хорошо, – немного успокоилась мать. – Он точно там уже не живет?

– Что ты, мам, дом пустой. Он там и не жил.

– Господи, – вздохнула она. – Не было у бабы забот – купила порося… Не представляю, за что теперь браться в первую очередь, у меня ведь никогда не было дачи! Мне бы хоть взглянуть! И потом, я бы взяла туда Ирму, она такая дачница, все знает, может дать совет. Знаешь, завези-ка мне ключи, я заеду туда с нею!

Дима похолодел. Еще и Ирма! Это была ближайшая подруга матери, и надо сказать, мужчины – и отец, и сын – испытывали к ней смешанные чувства. Ирма имела громадное, почти неограниченное влияние на подругу. Она была безусловным авторитетом, которому мать охотно подчинялась. Нельзя сказать, что Ирма всегда и во всем оказывалась права, но если ее ошибки и становились очевидными, их не обсуждали – мать обиделась бы за подругу. Они дружили чуть не с детских лет, и уже тогда, в давние времена, установилось господство Ирмы над матерью, которая в ту пору еще ничьей матерью не была, а только репетировала эту сложную роль, укачивая дешевую лысую куклу.

– Погоди, мама, дай мне прийти в себя! – взмолился он. – На той неделе… Я постараюсь освободиться.

– Послушай, – ее голос снова стал тревожным, – я тебя тридцать лет знаю, а если считать еще и те девять месяцев, за которые ты меня тошнотой замучил и по зубным врачам загонял… У тебя что-то случилось, верно? Не говори «нет»! Я по голосу слышу!

Дима и не собирался отвечать. Он промолчал – мать действительно обладала особым чутьем во всем, что касалось его настроения. И вот сейчас безошибочно почуяла его растерянность.

– Ты не хочешь показывать мне дом! – твердо сказала мать. – Ты не хочешь, чтобы я возила туда Ирму! Ты что-то скрываешь!

– Ничего!

– Еще как «чего»! – оборвала она сына. – Сознавайся – тебя обманули, да? Подсунули гнилую развалюху?

– Мам, я могу перепродать эту развалюху за те же деньги хоть завтра, – солгал Дима. – За что меня на работе держат да еще премии в конвертике дают?

– Ну, тогда не знаю, – слегка стушевалась женщина. – Если со сделкой все в порядке и ты доволен, тогда… Ты поссорился с Людой?!

– С нею невозможно поссориться, – успокоил он мать. – Она тоже очень довольна, просто расцвела. Ты не переживай, все в свой черед, увидишь ты этот дом. Он тебе еще надоест.

«Надо как-то договориться с Людой, надо ее убедить, что родители должны там побывать хоть пару раз. А то получается какая-то дичь. В жизни не чувствовал себя такой сволочью. Мать места себе не находит, а я только и думаю, как половчее соврать!» Однако его довольно неуклюжая ложь все же принесла плоды – мать вздохнула и сказала, что он волен делать все, что хочет – квартира-то, в конце концов, была завещана ему и деньги от ее продажи Дима может девать куда угодно. Главное, чтобы он был счастлив.

Последние слова прозвучали как-то не очень оптимистично, и Дима понял – мать все же ему не поверила. Он повесил трубку с тяжелым сердцем и, вернувшись в постель, накрылся с головой, как в детстве, когда хотел забыть что-нибудь неприятное. В конце концов ему даже удалось задремать и увидеть нечто вроде сна. В этом зыбком, текучем сне все мелькало и путалось, как будто он видел наслоенные друг на друга разные изображения, но неизменным оставалось одно лицо, которое появлялось все чаще и приковывало к себе взгляд все настойчивее. Лицо принадлежало мужчине лет пятидесяти или чуть старше. Вытянутое, бледное, с шафранной желтизной под пронзительными светлыми глазами, очень подвижное и нервное лицо. Длинный крючковатый нос, чувственные, криво усмехающиеся губы с опущенными уголками, сдвинутые брови – кустистые, рыжеватые, местами вылезшие, словно от какой-то тяжелой болезни. Борода и усы тоже рыжеватые и тоже изрядно поредевшие, словно побитые молью. Высокий лоб, иссеченный морщинами, задумчивый, угрюмый и недобрый взгляд, искры, то и дело вспыхивавшие в его полуприкрытых припухшими веками глазах, – все это уже снилось Диме не раз, и это всегда были странные, тяжелые и тревожные сны. Он не рассказывал о них подруге. Она бы посоветовала принимать успокоительное, набрала бы ему перед сном ванну с травяным настоем, но это не смогло бы защитить Диму от этого сна. Чем больше он нервничал по поводу дома, тем чаще ему снился этот человек. Он даже начинал подумывать о том, чтобы обратиться к врачу – когда все кончится, конечно…

– Ты кричал. – Люда склонилась над ним, ее распущенные волосы свешивались Диме на лицо, щекотали ему шею и грудь. – Я ничего не разобрала. Вроде прогонял кого-то. Не меня, надеюсь?

– Что ты, – пробормотал он, прижимаясь к ней – такой милой, теплой, своей. «В моем возрасте глупо бояться снов! Разнюнился, как мальчишка, стыдно!» На самом деле стыдно ему не было. Тепло и уютно – да. Спрятаться вот так, под одеялом, рядом с тем, кто тебя любит и защитит от… «Плохих снов, договаривай уж! Ты боишься, что он снова тебе приснится, вот тебя и знобит, вот и кричишь не разбери что, а потом слушаешь, как колотится сердце – будто стометровку пробежал. Ты трус, нет – хуже. Ты боишься того, чего даже последний трус не стал бы бояться. Боишься несуществующего!»

– Я сейчас встану, приготовлю завтрак, – потянулась было девушка, но Дима остановил ее, обнял, спрятал лицо в ее спутанных волосах:

– Брось, я не голоден. Побудь со мной, просто побудь!

– Да я здесь, – проговорила она чуть удивленно. – Ты не выспался? Плохие сны?

«Ах, как она права! Почему бы не рассказать? Рассказала же она мне о том, во что далеко не всякий поверит, а уж тем более – квартирой пожертвует! А я поверил! Не испугалась же она, что я приму ее за идиотку!» Но рассказывать очень не хотелось. Просто как-то не моглось – он чувствовал, что человек из сна не хочет этого. «Вот это точно бред! И нормальному человеку об этом говорить нельзя. Люда-то рассказывала о вполне земных вещах!»

– Не помню. – Он слегка отстранился, закрыл глаза. – За эти дни я так устал! Как подумаю, что завтра рано вставать на работу – тело немеет.

– Немеет? – серьезно переспросила она. – Надо показаться врачу.

– Надо отдохнуть, вот что! Поехать на море, на юг, туда, где нет гнилых болот, дождей, слякоти и сырости…

– Ничего невозможного тут нет. – Она говорила спокойно и взвешенно, игнорируя его нервную, почти истерическую интонацию. И это, как всегда, успокаивало взвинченного приятеля. – Вот управимся с делами и поедем. И не в Сочи, не в Крым, а куда-нибудь в такое место, где отдыхают очень богатые люди. Где песок на пляже просеивают через сито и в умывальнике есть третий кран – для родниковой воды. И там я уже буду не совсем я, а ты – не совсем ты. Потому что мы тоже станем очень богатыми людьми.

Последние слова она проговорила почти шепотом.

Дима открыл глаза. Да, это, во всяком случае, не было сном. Спальня, выдержанная в красных тонах, любимых тонах загадочной Марфы, женщина рядом, которая шепотом обещает ему богатство, и главное – вчерашняя сделка на его имя.

– Мне пока не верится, – тоже шепотом сказал он. – Так не бывает. Во всяком случае, не со мной. Не с такими, как я.

– А какой ты?

– Я обычный человек. Не гений, но и не тупица, что-то знаю, что-то умею… И все. Чудес в моей жизни не предусмотрено.

Она рассмеялась – негромко, но сочно. Встала с постели, набросила на плечи короткий халатик, пригладила перед зеркалом волосы.

– Не бывает? Ты все решил за Господа Бога? Или когда-то ходил к хорошей гадалке? И потом, какое же это чудо? У меня была информация, но не было нужных денег. Взять негде, да еще надо торопиться… И как раз ты согласился помочь. Как же я не возьму тебя компаньоном? И потом… – Она задумчиво посмотрела на Диму, который ловил каждое ее слово. – Потом, одной было бы трудно. Я бы не справилась.

И Люда отправилась на кухню. Вскоре оттуда раздался скрежет кофейной мельницы – электрических она не признавала, молола зерна вручную. Дима сел на кровати. Голова немного кружилась. «Весна, нужно принимать витамины. И я совсем измотался, пора идти к врачу. Эти сны меня изматывают. Какой там отдых!»

Чашка кофе привела его в себя, и он поведал Люде о разговоре с матерью. Та выслушала с небрежной улыбкой, допила кофе и сказала, что ни о чем волноваться не надо. Она все устроит.

– Если ей хочется съездить в Александров – пусть едет, хоть с десятком подруг. И даже лучше, если поскорее, пока мы ничего не начали. Пусть посмотрит, покритикует – ей легче станет. А дальше уж мое дело, как ее отстранить.

– Ты думаешь, получится?

– В таких случаях лучше всего упирать на свое слабое здоровье, – авторитетно сказала Люда. – Совру, что доктор прописал мне свежий воздух и полный покой. Мама поверит – она сама всегда замечала, что я очень бледна. Кстати, почему бы не свозить ее туда прямо сегодня?

Дима аж подскочил:

– Сегодня?! Ты как хочешь, а я не поеду! У меня все тело ломит, а голова такая, будто я вчера напился!

– А ты и выпил немного. – Люда уже мыла посуду. Ее светлые, чуть влажные после умывания волосы светлой волной лежали на спине, и Диме, как всегда по утрам, захотелось поиграть ими, сжать в кулаке, почувствовать, как между пальцами льется их чистый тяжелый шелк. Он любил эту утреннюю, чуть сонную Люду и именно утром чаще всего желал ее. Но сейчас желание не просыпалось. Все заслонял дом – он разрастался в сознании чудовищной опухолью, мешал думать о другом, мешал жить.

– Я сама с ней поеду, если хочешь. – Люда методично ставила в сушку чашки и тарелки, и от этого мерного звона голова у Димы болела еще сильнее. Посуды накопилось много – в последние дни Люда совсем забросила хозяйство. – Нехорошо, если она явится туда в самый пиковый момент, когда мы… Словом, я еду, а ты…

– Конечно, нет!

…И конечно, он поехал. Люда никогда не спорила, не настаивала на своем, напротив – спокойно соглашалась с его решениями. Он сам их менял, прекрасно сознавая, что она права.

– Та-ак, – протянула Ирма, и после выразительной паузы повторила: – Та-ак.

Это слово вроде бы ничего не означало и вместе с тем прозвучало исчерпывающе. При этом нужно было видеть лицо Ирмы – застывшее, как у прокурора, который в упор рассматривает обвиняемого – отпетого негодяя. Мать засуетилась, дернула сына за рукав футболки:

– Отопри дом, я хочу посмотреть внутри!

Она явно торопилась закончить осмотр участка, который ее тяготил. Ирма со страдальческим видом созерцала заболоченную землю, поросшую жидким осинником и хилыми, будто чахоточными березками. Между тонких деревьев поблескивала стоячая вода. Земля мягко, по-болотному пружинила под ногами новых хозяев, их туфли выдавливали во мху глубокие ямки, постепенно наполнявшиеся влагой. Обувь у всех промокла сразу же, как они ступили на участок, отворив капризную тяжелую калитку, сооруженную из ржавой рамы и частой сетки-рабицы.

– Отопри же дом!

Он долго разбирался в связке ключей, все больше раздражался, пробуя отпереть старый замок, который ехидно вращался в ячейке, как будто, как и прежний хозяин дома, был немного навеселе. Дима хмурился и гневно кусал губы, спиной чувствуя презрительный взгляд Ирмы и растерянный, разочарованный – матери. Еще больше выводило из себя поведение Люды – она держалась так, будто не имела никакого отношения к этому злосчастному дому. Всю дорогу в машине – их везла Ирма – она читала какой-то женский журнал, изредка перекидываясь парой фраз то с матерью Димы, то с ним самим и совершенно игнорируя Ирму, как будто та значила не больше, чем простой таксист. Ирма злилась, отлично чувствуя этот настрой, но на конфликт не шла и сама к Люде тоже не обращалась. Дима сразу понял, что эти две женщины возненавидели друг друга с первого взгляда. Ирма, привыкшая повелевать, давать мудрые советы или, вернее сказать – приказы сразу распознала в девушке человека, который не позволит собой помыкать, а то еще, чего доброго, начнет помыкать другими. Люда при знакомстве глядела не в глаза Ирме, а чуть выше – в лоб, а улыбнуться не попыталась даже из вежливости. Ее взгляд выражал спокойное и чуть утомленное безразличие. Такой взгляд бывает у домохозяйки, которой навязывают товар, который она точно не собирается покупать. «Я тоже не в восторге от Ирмы, но Люда могла быть повежливей! – думал он. – Правда, меня тоже все время тянет ее оборвать…» Он всегда считал, что природа чересчур щедро одарила Ирму начальническими замашками, начисто отняв чувство меры и понимание разницы между своими проблемами и чужими. Ирме было дело до всего, и порой эта неугомонная воительница, которой по ошибке досталась от рождения ангельская, чуть сусальная внешность – синие глаза, загнутые ресницы, крохотный рот сердечком, – превращалась прямо-таки в беса.

Наконец он справился с замком, так упорно не желавшим впускать нового хозяина, и вошел в дом, который перед покупкой так толком и не осмотрел. «А зря! – мелькнуло у него в голове при первом же взгляде на кухню с низким дощатым потолком, куда попадали прямо с крыльца. – Я бы заставил Люду хоть немного прибраться, прежде чем кому-то это показывать! Воображаю, что сейчас запоет Ирма!»

Однако Ирма не то что петь – даже говорить ничего не стала. Она обошла кухню молча, так же молча осмотрела маленькую, примыкавшую к ней комнатку, где, судя по единственной мебели – топчану, заваленному тряпьем, – прежде была спальня хозяина. Затем поднялась по лестнице на второй этаж, за нею в полном смятении чувств, постоянно оглядываясь на Диму, последовала и мать. В ее глазах ясно читалось: «Какой кошмар!» Вскоре над головами у молодых заскрипели доски – это закадычные подруги осматривали наверху захламленную комнату со скошенными стенами. Оттуда доносился только скрип досок – ничего больше.

– Они молчат, – шепотом сказал Дима.

– Ты хочешь сказать – Ирма молчит, – во весь голос, ничуть не стесняясь, ответила Люда. – Твоя мама, я смотрю, при ней и слова сказать не смеет!

– Тс-с!

– Да и ты тоже! – с презрением бросила она, воинственно закидывая подбородок. Ясные глаза разом сделались жесткими и холодными. – Что она за птица такая?

– Вы все меня достали! – неожиданно сорвавшись, выпалил Дима, сжимая руки и чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Бабье – одно слово! Вам сразу надо завести склоку! Не нравится тебе Ирма – и что теперь?! Я ее тоже не выношу, сам не знаю за что! Тебе с ней не жить, так что закрой тему! У меня и так нервы на пределе!

Она как будто хотела что-то ответить, потом отвела взгляд, слегка пожала плечами и отошла к окну. Постояла, глядя на заросший палисадник, выходящий в узкий переулок, где не разъехались бы две машины. Открыла форточку, впустив в дом весенний воздух, глубоко вздохнула и тихо сказала, что признает свою вину. У нее, видно, и у самой нервы расшатались.

– Я же всегда извиняюсь, если виновата!

– Тогда и меня прости, – сразу остыв, попросил Дима. – Меня все здесь раздражает, и ты права – Ирма ходит с таким лицом, будто в дерьмо наступила. Мне мать жалко – та ей напоет, а она будет переживать.

Вскоре к ним спустилась похоронная процессия – иначе это и назвать было нельзя. Ирма шла, поджав губы, опустив сумрачные глаза, будто сопровождала гроб. У матери было застывшее лицо человека, который покорился злой судьбе и решил выпить горькую чашу до дна.

– Здесь не убрано, – начал было Дима, но мать остановила его выразительным жестом, призывающим к молчанию. Это и в самом деле все больше напоминало похороны. Люда не собиралась оживлять разговора. Она поправила волосы перед маленьким настенным зеркальцем, пошире открыла форточку и отдернула в сторону цветастую ситцевую занавеску с клубничным узором. Первой не выдержала Ирма. Она и так держала паузу слишком долго – ее стесняло присутствие незнакомки, «Диминой невесты».

– Сколько же здесь соток, если не секрет? Три, я думаю? Все так заросло этой мерзкой осиной, что и заборов не видать. Как это землемер пробрался!

– Четыре, – сдержанно ответил Дима. Ссориться с Ирмой он не собирался – себе дороже, да и мать расстроится. Однако короткая отповедь Люды его основательно уязвила. Это он-то боится Ирмы? Этой въедливой языкастой бабы, которую природа по ошибке наградила внешностью кроткого ангелочка с пасхальной открытки? Он боится ее, как боялся в детстве, потому что Ирма заботилась о его здоровье и мама из-за этого не покупала ему мороженого, не разрешала есть леденцы на палочке и записывала в одну спортивную секцию за другой (спорт он ненавидел)? Он боится ее?!

– Четыре? – Ирма вскинула на него синие, даже к шестидесяти годам не поблекшие глаза. – А кажется меньше. Это болото… Прямо комариный питомник. Сейчас апрель, еще терпимо, но меня вроде бы уже кто-то укусил. А что тут будет в мае?!

– Болото можно осушить, – негромко предположила мать, но ее робкая инициатива тут же была осмеяна. Ирма авторитетно заявила, что такое болото осушить невозможно, и даже если на это ухлопают уйму труда и времени, не говоря о деньгах, от комаров избавиться не удастся – тут низина.

– И что-то я не заметила тут плодовых деревьев, – заключила она свой агрономический анализ. – Наверняка гибнут. Так что я не знаю, Танечка, что ты тут вырастишь.

– Я почему-то мечтала о розах, – еле слышно сказала мать. И тут Дима не выдержал. Он разозлился на Ирму, которая явно наслаждалась поражением подруги и попутно смаковала свое превосходство – у самой-то дача была отличная – двадцать соток, альпийские горки, сортовые деревья и кусты, цветники… Разозлился на Люду – та, будто не слыша разговора, все еще глядела на улицу. И еще он злился на себя – как можно было так подставить мать, вдребезги разбить ее мечту о доме и земле, подсунув это гнилое болото и покосившийся дом, насквозь пропахший застарелым перегаром и грязным бельем?! «Люде лишь бы добиться своего! Отвадить отсюда маму раз и навсегда! А мне что делать?!»

– Мам, розы лучше покупать в цветочном магазине, – с деланной веселостью произнес он. – Это я беру на себя.

Та искоса взглянула на сына и снова отвернулась. Даже по ее спине было видно, что женщина очень расстроена, выбита из колеи. Дима не ожидал, что мать возлагает на эту покупку такие надежды – розы, подумать только… «Она никогда не тянулась к земле и только изредка говорила, что неплохо бы иметь дачу! Но это говорилось так, на ветер…» Он сделал еще одну попытку утешить мать:

– Погоди, когда мы расчистим участок и приберем дом, тут станет веселее. Я же говорил – не надо спешить!

Сзади легонько кашлянула Люда. Он понял намек и замолчал. «Нельзя подавать маме надежды. У этого дома не будет никакого светлого «завтра», он куплен не для этого. Но как мне сказать об этом маме? Я же дал слово молчать, да и сам понимаю, что нельзя… Даже если скажу, она не поверит. Я и сам с трудом верю… Нет, когда Люда рядом – верю!»

– Мое дело сторона, – язвительно заметила Ирма, – но мне кажется, что веселее тут никогда не будет. На мой взгляд, все надо сносить и зачищать до основания – дом-то покосился и подгнил. И неудивительно – построено в таком топком месте! Кстати, надо выяснить, откуда тут вода. Может, где-то канализационная труба дала трещину? На участке нехорошо пахнет, ты обратила внимание, Танюша? И сам участок – я бы завезла сюда пару самосвалов с песком, как минимум, а уж потом… Потом-то все горе и начнется – постройка, сбор всяких бумажек, планировка сада, закупка саженцев, посадка, уход… У меня аж голова кругом идет, как подумаю! Ни за что бы не взяла такой участок, даже даром! Сколько ты заплатила? Двадцать пять? Переплатила, милая, тебя просто ограбили, провели, как дурочку!

– Пятьдесят, – поправил ее ровный молодой голос. Люда заговорила с нею впервые, так что Ирма даже вздрогнула и сбилась.

– Что? – видимо, нервничая, переспросила она.

– Пятьдесят тысяч долларов, – так же невозмутимо и оскорбительно-вежливо повторила молодая женщина. – Столько мы заплатили за наш дом.

Она выделила тоном слова «мы» и «наш», четко проводя границу между своим и чужим – границу, которую Ирма ни за что не согласилась бы признать. «Вот так и начинаются войны, – следил за ними Дима. – Пока они принюхиваются друг к другу, но дай срок – сцепятся!»

– Людочка дала половину суммы… – торопливо вставила мать. – Вообще-то, что я тут расстраиваюсь, это дело молодых, мне все равно поднять такое не под силу. Они хотели купить и купили. И слава богу!

Она отчаянно пыталась сохранять бодрый тон, видя, как напряглась и потемнела лицом ее подруга. В эту минуту Ирма вовсе не была похожа на ангела, пусть даже чуть побитого жизнью. Она злилась, и при этом кукольная миловидность ее увядающего лица казалась жутковатой, будто приклеенная маска.

– Да мне какое дело, – сдавленно произнесла Ирма, меряя взглядом молодую соперницу. Та в это время озабоченно созерцала паутину в углу. – Если ты так на это смотришь… Но это выброшенные деньги, вот мое мнение. Я просто не понимаю, как можно платить за такое убожество! Я бы заплатила, чтобы никогда этого не видеть!

– Я бы тоже, кажется, заплатила, чтобы вы этого не видели, – поддержала ее Люда. Ее голос опасно зазвенел. – Могу прямо сейчас. Сколько вам дать, чтобы вы уехали?

Дима машинально закрыл глаза. Что слишком, то слишком. Ирма могла быть навязчивой, бестактной, порою грубой, но злой и подлой – никогда. Она была искренне привязана к подруге, поддерживала ее в трудные минуты, и сам Дима не мог не признать – во время его детских болезней Ирма всегда появлялась у них в доме и дежурила у его постели. Своих детей у нее не было.

– Люда! – Голос матери заставил Диму открыть глаза. Он увидел застывшую Ирму с поблекшим лицом, ошарашенную мать и свою невесту, больше всего напоминающую натянутую струну. Тронь ее – зазвенит. – Люда, что ты говоришь! Ты что – обиделась?! Ирма! Не слушай ее, пожалуйста…

– А я не слушаю, – странным скрипучим голосом ответила Ирма и хотела было добавить что-то еще, но ее прервал звонкий голос молодой соперницы:

– А почему вы не слушаете? Я к вам, между прочим, обращалась. Это невежливо – приходить в чужой дом, все критиковать, попросту ругать, выставлять хозяев дураками, читать нотации! Вы ждали, что мы скажем вам спасибо? Я, знаете, не привыкла так реагировать на хамство.

– На… – задохнулась Ирма.

– На хамство! – чуть не по слогам повторила Люда. Дима снова прикрыл глаза. – А хуже всего, что это хамство доставляет вам удовольствие. Я следила за вами. Вы так и искали, что бы обругать. В таких случаях полагается врать из вежливости, что дом хороший или просто уйти от ответа, если спросят, но вы сразу приехали сюда с намерением все охаять. Это противно!

– Люда! – Мать приложила ладони к пылающим щекам. – Что с тобой?! Ирма, не слушай ее, я не понимаю, она никогда такой не была… Дима, повлияй на нее!

– Татьяна Сергеевна, я еще здесь и в полном сознании, – напомнила Люда. – Не надо говорить обо мне в третьем лице.

– Что с ней сегодня! – простонала мать. Но тут опомнилась Ирма. Она развернула плечи, будто готовясь к бою, достала из кармана куртки ключи от машины и решительно заявила, что уезжает немедленно, и если Таня хочет – может ехать с ней.

– Но конечно, если тебе тут нравится…

– Иди, я догоню. – Мать торопливо выпроводила подругу и, прикрыв за нею дверь, обернулась к сыну. Люду она старалась не замечать. – Что ты со мной сделал! Я же от стыда сгорела!

– А что я с тобой сделал? – буркнул он. – Я вообще молчал.

– Вот именно! Молчал!

– Пока я оскорбляла вашу подругу, это вы хотели сказать? – вмешалась Люда. Ее щеки слегка порозовели – она впервые вступила в настоящий конфликт с «будущей свекровью». – А почему вы молчали, когда она оскорбляла нас? И вас тоже, кстати.

– Ирма никого не оскорбляла!

– Она прямо назвала вас дурой!

– О господи, ты как с цепи сорвалась! Раньше ты такой не была!

– Я всегда была такой! – парировала Люда. – Просто вы меня никогда не злили!

– Я… Я тебя злю?!

Мать еще раз оглянулась на сына. Тот слегка развел руками, показывая, что ничем помочь не может. Он и сам не знал, играет сейчас Люда или выказывает свои истинные чувства. Зато что значит для нее этот дом – он знал отлично. И знал также, как ей важно, чтобы здесь не бывали посторонние. «Я вижу, чего она добивается от мамы, и должен молчать. Она хочет, чтобы мама сказала что-то вроде «ноги моей здесь не будет». Если бы я знал, что все будет так ужасно! И ведь сумела раздуть ссору из мелочей…»

– Если я тебя злю, – не дождавшись поддержки, проговорила женщина, – нам лучше видеться пореже.

Люда не ответила – ни словом, ни жестом. Она опять созерцала паутину в углу. Пустую паутину – в этом заброшенном доме, казалось, вымерла даже такая мелкая жизнь.

– Извини, что навязалась, – теперь женщина обращалась к сыну. – Больше я сюда не приеду. В самом деле – зачем тебе мои советы? Ты же умнее, опытнее. И советчица у тебя уже есть!

Она кивнула на Люду. Дима поморщился:

– Ну перестань, мам! Ведь все вышло из-за Ирмы! К ней надо привыкнуть, а Людка…

– Нет-нет! – Мать сделала отстраняющий жест. – Я больше ничего не слышу. Я все поняла. Спасибо за теплый прием, буду помнить.

Он не мог поверить, что мать уйдет именно на такой фразе, но так она и поступила. Ушла, не обернувшись, не спросив сына, надолго ли он здесь задержится, не попрощавшись… Это мама-то – всегда мягкая, ведомая, бесконфликтная! Было ясно – она обиделась всерьез. В этом же убедилась и Ирма, уже сидевшая за рулем своей «Тойоты» с таким видом, словно ее смертельно оскорбил весь мир и она уже придумала, как с ним рассчитаться. Татьяна, хлопнув дверцей, уселась рядом и спрятала пылающее лицо в ладони.

– Ужас, – проговорила она, когда машина тронулась с места. – А я-то относилась к ней как к родной! Представляешь, только вчера купила ей белье, хотела взять с собой, подарить… Хорошо, что забыла! – с обидой воскликнула обычно миролюбивая женщина.

– Ты уже и белье ей покупала? – удивилась Ирма, иронически косясь на подругу. – Золотая была бы из тебя свекровь! Дорогое?

– Среднее, но очень милое, – вздохнула Татьяна. – Немецкое, знаешь, в их лучших традициях – без наворотов, но женственное. Еще и фигуру подтягивает – не все же мы стандартные… Словом, знала бы – купила бы свой размер!

– Спорим – «Фелина», – авторитетно заявила подруга, сворачивая на шоссе и ударом по клаксону пугая зазевавшегося пешехода.

– Точно! – удивилась Татьяна, успевшая немного опомниться от свежей обиды. – Как угадала?

– Сама ношу, – лаконично ответила подруга, которую никогда не удавалось удивить новостями из мира моды. – Хорошо, что ты его забыла. По-моему, у нас с твоей Людой один размер, так что я, может, заберу…

И пока Татьяна раздумывала над тем, так ли уж это хорошо, машина влилась в поток, направлявшийся по шоссе в сторону Москвы.

Диму тяготило повисшее после ухода матери молчание, а еще больше – что Люда не собиралась его прерывать. Он взглянул на подругу. Та была серьезна и снова бледна – кровь отхлынула от щек, краткое возбуждение улеглось.

– Ты довольна?

– Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц.

– Это мать-то – яйцо?!

– Не придирайся к словам, мы не в детском саду.

Завтра ты извинишься, а она остынет и простит. В конце концов, она обиделась на меня, а не на тебя.

– А ты не извинишься?

– К сожалению, нет. – Она грустно усмехнулась. – Пусть она думает, что я все еще дуюсь, а то приедет сюда опять. А ты говори, что я этого не хочу, что ужасно обиделась. Вот мы и добились своего, смотри-ка! А я-то голову ломала, как все устроить! Жизнь умнее нас.

– Но у меня на душе погано. – Он уселся на пыльный табурет и облокотился было о стол, но тут же брезгливо снял локоть с липкой клеенки в бурых пятнах. – Я бы чего-нибудь выпил.

– Не советую. Особенно здесь! – неожиданно тревожно воскликнула она. Дима удивился. Не было случая, чтобы подруга отговаривала его от рюмки, тем более что алкоголиком он не был.

– Почему – особенно здесь?

– Да я вспоминаю, как спивался дядя Григорий, – призналась она, явно смущаясь. – Прежний хозяин. Это началось давно, когда я была девчонкой. Он был тогда совсем молодой… Он и сейчас не старый, просто плохо выглядит. У него умерла жена, совсем недавно поженились, и так странно умерла – от простой ангины. В горле выросла какая-то опухоль, буквально за минуты, и задушила ее. Моя же мама «скорую» вызывала – мы жили рядом. И он начал пить. Страшно пить – это было просто самоубийство. Наверх пускал жильцов, на вырученные деньги пил, работать перестал. Го д за годом… Он скатывался все ниже, чуть не попрошайничал. Мама подкидывала ему кое-какие продукты, пока мы тут жили, ну а потом мы уехали в Москву, она получила в наследство квартиру. Я и встретила-то его случайно, на Ярославском вокзале. Еле узнала. Еще удивилась, что дом до сих пор цел – думала, что он давно его пропил за копейки. Вот тут меня и забрало… Я все вспомнила, все обдумала и поняла, что стоит немного постараться – и дом будет мой! Наш, – поправилась она, чуть запнувшись. – И даже в самом худшем случае мы на этой покупке не прогадаем.

– Ты из Александрова? Отсюда? – Дима жадно слушал. Прежде его подруга не рассказывала о своем прошлом так подробно. О ее детстве и отрочестве он не знал совсем ничего, несмотря на то что они прожили вместе три года. Люда не затрагивала эти темы, а сам он не спрашивал.

– Да, до двенадцати лет мы жили здесь, за углом. Никакой ностальгии у меня, правда, нет, да и дома нашего уже нет – расселили, снесли, теперь там продуктовый магазинчик. – Она говорила задумчиво, чуть грустно, бессознательно скручивая жгутом угол цветастой занавески. Взгляд был устремлен в окно, но вряд ли Люда что-то там видела. – Так что дядя Григорий опускался у меня на глазах. Поэтому мне стало страшно, когда ты ЗДЕСЬ захотел выпить. Мне кажется, это место тебя заставляет.

– Ты и впрямь какая-то странная сегодня, – поежился он. – В мистику вдарилась?

– Не смейся. Этот дом имеет свою душу. Ауру, как полагается говорить. Вспомни, что я тебе рассказала.

– Я и не забывал. Кстати, когда начнем?

Она наконец выпустила занавеску и глубоко вздохнула, словно просыпаясь. Сейчас Диме казалось, что миг назад она действительно была в ином мире, среди теней и призраков, каким-то недобрым чудом сохранившихся в этих стенах.

– Хоть завтра. Бригаду лучше взять на строительном рынке, на шоссе их полно. Думаю, хватит трех ребят. Были бы деньги.

Деньги у Димы были. Половину суммы, вырученной от продажи квартиры, он положил в банковскую ячейку, и они ждали часа, когда их пустят в оборот. Этот час наступал. Он в последний раз спросил себя, не стоит ли все бросить, не влезать в эту авантюру, не надеяться на чудеса… И в последний раз решил надеяться. Ведь Люда не то что надеялась – она была полностью уверена в успехе.

– Завтра я съезжу в банк, – сказал он.

Люда кивнула:

– Верно, нечего тянуть. Тем более что сюда никто, кроме нас, больше не сунется. Путь свободен!

Его слух резануло это выражение, но он смолчал.

– И ты должен уволиться с работы, – деловито добавила она. – Завтра же скажи директору.

– Как?! – Ему показалось, что он ослышался. – Ты же так радовалась, что у меня все получается, ты сама говорила, что фирма хорошая и у меня там будет карьерный рост!

– Но у тебя совсем нет свободного времени, а я одна не справлюсь. Тут нужен глаз да глаз!

– Ты не говорила, что я должен буду уволиться! – защищался он. – На что мы будем жить, если никто не работает!

– Деньги у нас пока есть, – напомнила она. – В банке двадцать пять тысяч долларов – кусочек немаленький. Я все рассчитала – нам хватит. Даже с запасом.

– Но у меня сделка на носу! Я же не получу свои комиссионные! Я всю зиму ее готовил!

– Твои комиссионные! – Она подошла вплотную и легонько, дурачась, щелкнула его по носу: – Вот тебе твои комиссионные. Такие суммы ты вскоре будешь тратить за пару дней. Не о том думаешь, родной, а еще считаешь себя деловым человеком! Неужели неясно, что из двух зайцев выбирают того, что пожирнее? Или страшно остаться безработным?

Люда еще раз щелкнула его по носу и неожиданно крепко поцеловала. А потом, переведя дыхание, сказала, что когда-нибудь они оба посмеются над тем, как легко им досталось счастье и как они сомневались – брать ли его?

– Не всем так везет, милый! Далеко не всем!

И он должен был с нею согласиться. Обняв подругу, пряча лицо в ее душистых волосах, он немного успокоился и почти смирился с мыслью об уходе с работы. Люда опять права – у него не будет времени для… Она всегда права. Как хорошо просто молчать и прижимать ее к себе, и не задавать вопросов, и ни в чем не сомневаться, как она! Дима осторожно отвел в сторону прядь светлых волос и коснулся губами маленького шрамика за ее левым ухом. Этот короткий розоватый шрам остался с детства, после падения с велосипеда – так однажды сказала Люда. Он любил это местечко, оно его почему-то трогало и умиляло, а вот Люда терпеть не могла, когда ее туда целовали. Но на этот раз она была так погружена в свои планы, что не заметила этого краденого поцелуя, и Дима с удовольствием его повторил, а потом шепнул Люде на ухо, что не прочь бы остаться в этом нелепом месте с ночевкой. Та внезапно отпрянула:

– Ни за что!

– Но почему?

– В этой… грязи… – Она бросилась к окну, захлопнула форточку и, бегло взглянув на улицу, задернула занавеску. – Ни за что. Так и запомни – этот дом не для житья! Если ты собираешься тут жить – скатертью дорога, а я не буду! Этот дом нужно снести, и все! Для того он и куплен!

…Она хмурилась и огрызалась все время, пока они шли к станции, и Дима, утратив надежду развеселить подругу, думал о том, что идеальных женщин все-таки не бывает, и еще о том, что в случае неудачи с домом ему будет ох как непросто устроиться на такое место, как сейчас. Внезапно Люда остановилась, и он чуть не налетел на нее – она шла чуть впереди, указывая дорогу к станции.

– Черт! – сквозь зубы процедила девушка. – Так и знала! Ты сбил меня с толку перед уходом, я понервничала и забыла ключи!

– От нашей квартиры? – Он пощупал карманы куртки и убедился, что свою связку оставил дома. – Придется вернуться. А зачем ты вообще их там вынимала?

– Искала пудреницу, они лезли под руку. Ну вот что, до станции два шага, иди возьми билеты, а я сбегаю.

Он было предложил пойти вместе, но Люда дала ему еще одно поручение – купить в дорогу сок. То ли апельсиновый, то ли абрикосовый – этого он позже никак не мог припомнить и мучился, потому что каждая мелочь казалась ему важной. Ведь это была ее последняя просьба.

Глава 3

– Значит, Людмила Амтман, – на фамилии женщина чуть запнулась, – не прощалась с вами, а просто вернулась за ключами? Адрес – дом пять, Косов переулок? И с тех пор ни вы, ни ее мать, ни знакомые ее не видели и ничего о ней не знают?

– Да. – Дима смотрел в стол, не в силах поднять глаза на женщину в форме, читавшую его заявление. За прошедшие трое суток он едва ли спал три часа. Чаще впадал в дурную, мутную дрему, где проносились какие-то неясные образы – полусны, полукошмары, и снова выплывал в реальность, которая казалась ему все нелепее и страшнее. Снотворные таблетки не действовали, от алкоголя он отказался – на нервной почве разболелся желудок. Дима выглядел как лунатик, да и чувствовал себя примерно так же. Он не мог поверить в то, что случилось.

– Фотографии принесли? – Женщина принялась щелкать «мышкой», просматривая какие-то документы в компьютере. – Положите на стол. Это последние?

Дима выложил перед нею три снимка:

– Я снимал ее в марте. Не очень удачные, зато крупный план.

Женщина оторвалась от экрана и перебрала снимки, всматриваясь в лицо молодой светловолосой женщины. Выбрала одну:

– Возьмем эту. Ну, все. Можете идти.

– Как – все? – опешил он.

– Так – все. – Женщина уже убрала в какую-то папку и заявление, и снимок. – Мы внесем все данные в базу, дадим ориентировки нарядам на станциях, в электричках Ярославского направления, в Москве, на площади трех вокзалов. Словом, везде, где она могла появиться. Документы у нее были с собой?

– С собой, наверное. – Дима судорожно сжимал и разжимал ледяные пальцы, пытаясь унять дрожь. В последние дни его часто лихорадило. – Она всегда носила с собой паспорт.

– Дома его нет? Все-таки посмотрите.

– Это так важно?

Женщина кивнула и впервые взглянула на него с сочувствием. Сквозь деловую маску проступило лицо:

– Она могла внезапно потерять память. На время – так бывает. Очень даже часто бывает – поверьте.

– Но почему?! Она никогда не страдала ничем таким и не пила, не принимала таблеток…

– Вовсе необязательно принимать таблетки или пить, чтобы вдруг впасть в амнезию. Это как затмение. Человек теряет сам себя – полностью. – Женщина становилась словоохотливой, в ее глазах можно было прочесть и сострадание, и любопытство. – И начинается – не туда свернул, сел не в тот поезд, не смог найти свой дом, забыл, куда шел… Не верите? А процент таких пропавших немаленький. Конечно, больше исчезновений связано как раз с алкоголем, или с хроническими болезнями, мозга там или нервной системы, или вообще с криминалом. Но тут что-то не похоже. Ваша Амтман не состояла на учете в психдиспансере, ничего не принимала, и ее вряд ли украли – среди бела дня! Заблудиться тоже не могла – вы сами говорите, она наша, александровская. Воды не хотите?

Он поблагодарил и принял стакан. Судорожно проглотил невкусную, тепловатую воду, перевел дух. В этом отделении милиции Дима был уже в третий раз. Первый – на другой день после того, как исчезла Люда, второй – вчера. Он вообще больше времени проводил в Александрове, чем в Москве. Ходил по улицам в безумной и тревожной надежде случайно ее встретить. В сотый раз обыскивал дом, участок, проходил теми переулками, какими должна была вернуться к дому она, вглядывался в прохожих, познакомился со всеми соседями в Косовом переулке… Все напрасно – никто ее не видел, ни в тот день, ни после. Все, чего он добился, – это помещение данных в базу милицейского компьютера, да и то после долгих уговоров и уверений, что Люда никак не могла исчезнуть по собственной воле. Дело осложнялось тем, что уговаривать пришлось одному – мать Люды после известия об исчезновении дочери попала в больницу с сердечным приступом. Правда, ее скоро обещали выписать – он успел навестить ее и поговорить с врачом. Но от этого было ничуть не легче ни ей, ни ему. Ведь Люда не давала о себе знать…

Женщина снова занялась компьютером, и он, попрощавшись, вышел. Постоял на крыльце местного отделения милиции, подышал пьянящим весенним воздухом, в тысячный раз спросил себя, что делать? Он уже сделал все, что мог придумать, все, что посоветовали сперва удивленные, а потом испуганные родители, друзья, коллеги… Об увольнении он не сказал – ему и так дали отгул.

«Бери столько дней, сколько потребуется, – сказал ему директор. – Может, деньги нужны? Я тебе выпишу аванс, ты отработаешь. Бывает же такое! Я слышал что-то подобное по телевизору, но чтобы со знакомыми случилось… Средь бела дня!» Денег Дима не взял, а за отгулы поблагодарил. Или нет? От недосыпа ему стала отказывать память.

Он сошел с крыльца и присел в стороне, на лавочке под кустами сирени, на которых уже набухли почки. День был солнечный, почти жаркий. Отличный весенний день, такой же, как вчера и позавчера… Как и тогда, когда пропала Люда. Он ощущал жуткую, сосущую пустоту в груди – в сердце, в душе – непонятно где. Эту пустоту раньше заполняла она. Дима и не подозревал, как много она для него стала значить, какое место заняла в его жизни. За эти дни он понял это и в ужасе убедился, что будет по-настоящему, сильно страдать. В этом чувстве было немало эгоизма, но он оправдывался тем, что неизвестно, страдает ли Люда, зато очень хорошо известно, как плохо ему самому.

«Куда теперь? В Москву? Вдруг она вернулась домой? Каждый раз у меня эта проклятая надежда, что я вложу ключ в замок и обнаружу, что он не заперт – значит, закрыто на защелку изнутри, значит… Съездить в больницу к ее маме? – Он взглянул на часы. – Посещения с четырех до шести, успеваю, но… В прошлый раз она вытерпела меня минуты две, а потом ушла в палату. И фрукты не взяла. Не могу смотреть ей в глаза, хотя ни в чем не виноват! Она же меня просто не видит. И ненавидит. Что еще можно сделать? Опять пойти в Косов переулок? Что толку? Ходить по соседям бессмысленно, у всех уже чай-водку пил, всем представился. Записная книжка пропала вместе с ней, в ее сумке, а то бы я мог хоть кому-то позвонить. На ее прежней работе уже спрашивал – она там не была. Всех на уши поставил… Хорошо, что вспомнил адрес, встречал ее несколько раз… Кажется, так давно! Что могло случиться?»

Он закрыл глаза и попытался представить весь обратный путь Люды, со всеми препятствиями, которые могли ей встретиться. Этот путь должен был занять минут пятнадцать, теперь он изучил его наизусть – до последнего дома, до каждого дерева. Несколько поворотов, минимум уличного движения, прохожих немного, и почти все – «свои». Даже за три дня некоторые лица успели ему примелькаться. Что ей могло угрожать? Как она могла заблудиться? Свернула не туда? Чего ради она бы стала сворачивать? Пошла не с тем человеком? Но зачем?

«Может быть, ее попросили чем-то помочь и заманили в какой-нибудь дом? Я где-то слышал что-то подобное, так ловили молодых девушек. – У него от ужаса похолодели корни волос. На память пришли самые страшные истории, которые доводилось видеть по телевизору. – А в милиции все такие спокойные! Внесли в базу данных, уговорил! Конечно, она совершеннолетняя, чего шум поднимать! Может быть, ее в эту самую минуту мучают, а ее никто не ищет! Может, она в одном из этих домов, где-нибудь в подвале, связанная, испуганная до полусмерти, униженная, истерзанная!»

Он вскочил. Руки снова затряслись, к горлу подкатил ком. Самым ужасным было сознание, что он ничем не может помочь. «В Москву! Здесь я точно сойду с ума! Мне все время кажется, что она рядом!»

В кармане завибрировала телефонная трубка. Это была мать – она звонила чуть не каждый час и была взвинчена едва ли не больше сына. Ее мучило воспоминание о случившейся ссоре, и она страшно переживала, что они с Людой так нехорошо расстались. Вот и сейчас, стоило ему нажать на кнопку отзыва, мать сразу заговорила об этом.

– А как ты думаешь, она не могла обидеться и на тебя? – в сотый раз спросила она. – Не могла уйти?

– Да она вовсе не обиделась! – устало и чуть резковато ответил он. – Она не истеричка! Если бы хотела уйти – сказала бы сразу, не стала бы мотать нервы!

– Верно-верно, – пробормотала мать. – Но это единственное, на что я теперь надеюсь. Ты добился чего-нибудь в милиции?

– Они будут ее искать в поездах и на вокзалах – по всей ветке. И в Александрове, конечно. Может быть, кто-то ее видел.

В его голосе было так мало оптимизма, что мать окончательно пала духом.

– Прямо хоть к гадалке обращайся! А что? – ухватилась она за эту идею. – Ирма как-то обращалась, спрошу у нее…

– Какая глупость!

– Нет-нет, ей помогли, только я не помню, в чем было дело. Кажется, она спрашивала совета насчет покупки машины… Или что-то насчет операции – ложиться или нет…

– Если хочешь, обращайся хоть к Ведьме Ивановне, хоть к Черту Петровичу, – не выдержал он, – но меня в это не мешай! Лучше бы добиться, чтобы ее фото по телевидению показали.

– Вот ты кричишь, а я хоть что-то пытаюсь придумать, – вздохнула женщина. – Ведь это страшно, если ее в самом деле, похитили. Денег у нее нет, значит, не ради грабежа… Значит…

– Замолчи! – Он уже кричал в трубку. – Хватит и того, что я об этом все время думаю! Ты хочешь, чтобы я в больницу загремел, как ее мать?

– Я хочу к ней пойти, где она лежит?

– Она не будет с тобой разговаривать. И потом, поздно как-то знакомиться.

– Поздно?.. Ты думаешь, Люда уже не вернется? – чуть слышно проговорила женщина. – Дима, скажи мне правду – ты чувствуешь, что ее больше нет? Что мы опоздали?

– Я ничего не чувствую, кроме того, что мне плохо!

– Я тоже. Все-таки обращусь к гадалке. Хочешь – смейся, но иногда они помогают, – окончательно решила мать. – Знаешь, Ирма тоже переживает.

– Ей-то что?

– Не скажи. Они же чуть не схватились врукопашную! А теперь она говорит, что сразу заметила в этой девушке что-то странное. Она смотрела так, будто что-то задумала.

Дима вспылил и едва удержался от того, чтобы не выложить все, что он думает об Ирме. Он лишь процедил, что та выдумывает.

– Задним умом все крепки!

– Нет, она серьезно! Ирма говорит, что девушка нервничала, хотя и старалась это скрыть.

– Люда просто разозлилась и не захотела терпеть оскорблений. Что тут странного? А может, Ирма, если она такая умная, сообщит, где Люда и что с ней? Знаешь, мне от ее ума ни тепло, ни холодно! Еще не хватает, чтобы она совалась в такую минуту!

– Опять я не угодила! – расстроилась мать. – Ты не хочешь меня видеть, не разрешаешь приехать, помочь по хозяйству, сам к нам не едешь… Ты не пьешь? Скажи честно!

– Пью! Пиво! Перед сном.

– Ну, пиво можно, – грустно согласилась она. – А все-таки одному трудно. Или ты… Ждешь ее?

И она угадала. Находиться одному в квартире ему было невыносимо тяжело – везде были следы присутствия Люды, полотенца в ванной пахли ее духами и кремами, на наволочке золотились светлые волоски, на спинке кресла все еще висел легкий шелковый халатик – Люда скинула его, переодеваясь перед поездкой в Александров. Он ничего не трогал – частью от бессилия, частью из суеверия. Эта квартира стала для него полигоном, где его нервы каждую минуту испытывались на прочность, и все же он не уходил. Если Люда вернется, она приедет туда. Он старался думать о том, что Люда вернется, только об этом – тогда удавалось взять себя в руки хоть на минуту. А потом опять накатывал мрак.

Дав отбой, он медленно пошел к станции. До нее было недалеко, и он уже хорошо знал все окрестные улицы. Скажи ему кто неделю назад, во что превратится его жизнь, он бы не поверил. «А кто бы поверил? Несчастья ведь всегда случаются с кем-то другим. Мать так растерялась, что ищет гадалку, и я ее начинаю понимать». В Косов переулок Дима на этот раз решил не ходить. Ему уже опротивел этот угрюмый синий дом, молчащий так упорно и неприветливо, что было ясно – нового хозяина он не признает никогда. Дом тосковал по беспутному, старому… Старому?

Дима остановился. Люда была родом из Александрова, знала прежнего хозяина, их семьи связывала когда-то почти дружба, судя по ее собственным словам. Почему он до сих пор не отыскал прежнего хозяина, этого дядю Григория? А вдруг Люда каким-то образом встретилась с ним на обратном пути? Где он живет?

Он чертыхнулся. Адрес прописки хозяина был указан в договоре купли-продажи, а сам договор в настоящее время находился в регистрационной палате. Зато адрес агентства, где совершали сделку, Дима почему-то вспомнил сразу. Нужные данные были у него в руках в удивительно короткий срок – через полчаса. В агентстве его сразу поняли, вникли в ситуацию, созвонились с палатой и достали адрес Григория Павловича Бельского – так звали прежнего хозяина дома в Косовом переулке. Он жил неподалеку, через три улицы, и Дима сразу помчался к нему.

– А его нет, – с порога отрезала высокая худая женщина. У нее за спиной раздался детский визг, потом крик. Судя по звукам, дети дрались не на шутку, но женщина не обращала на это внимания. – Он с утра ушел.

– А когда будет?

– Да вам зачем? – Женщина с недоумением осмотрела его с ног до головы. – Говорите, я передам, когда вернется.

– Нет, я просто хотел его спросить… Он здесь постоянно живет?

– Живет, когда хочет, – криво усмехнулась она. – Прописан тут. Я его сестра, а что? Что вам от него нужно?

В ее голосе зазвенела тревога, женщина беспокойно затопталась на пороге, словно стремясь загородить собою весь дверной проем. Дима представился, но та разволновалась еще сильнее:

– А что? Что-то с домом? Надо было смотреть, что покупаете, это вам не дворец «новый русский», а халабуда – мы же не скрывали! У вас глаза есть, надо было смотреть. А теперь нечего ходить, возмущаться!

– Да я вовсе не возмущаюсь!

– Нет? – Женщина вновь недоверчиво его осмотрела и на этот раз немного смягчилась. – Тогда зачем его ищете? Он если и придет, то пьяный. Толку от него немного. Если что-то спросить по дому, это я все знаю. Спрашивайте меня.

– Я не о доме. У меня… Такое дело…

Услышав рассказ об исчезновении Люды, женщина ахнула и всплеснула покрасневшими от стирки руками:

– Я же ее помню! Так это не вы купили, а она? Гришка говорил – мужик купил!

– Мы с нею на пару покупали. Вы уж передайте брату – может, он ее видел после… того дня. Она пропала двадцать седьмого.

– Ну, он в календарь лет пятнадцать не заглядывал, число ему не нужно, а спросить можно. Если ее видел – вспомнит. Что же это такое? – задумалась женщина. – На улице, днем… Вот и пускай детей гулять! Взрослых воруют! На ней что же – золото было?

– Нет.

– И даже без золота. – Та сокрушенно качнула головой. – Уже запросто так хватают! Ну я не знаю, как это так? И кто это мог сделать? По каким она улицам шла-то? Куда? От вокзала к нашему дому? Да там же постоянно люди ходят, и ничего никогда не случалось. Я сама там тыщу раз ходила. А в милиции были? Это правильно, пусть ищут. У нас тут много этих живет, строителей, приезжих, им целые дома сдают, так вот может… Хотя за ними такого никогда не замечали, чтобы к нашим бабам лезли. Они тут за хлеб работают, только посмотришь, что в магазинах покупают… Прямо жалость берет. И со своими женщинами некоторые, те им готовят. Нет, я на них не думаю. Может, ей на улице плохо стало и кто-то «скорую» вызвал? Может, ее увезли?

Дима ответил, что осведомлялся во всех возможных больницах – Люды там не было, и девушек без документов и без сознания не привозили. Женщина твердо обещала помочь и вытрясти из брата все что угодно.

– Только вряд ли Люда свободно по улицам ходит, если о себе не дает знать, – авторитетно сказала она. – Она бы уж тыщу раз позвонила, хоть вот матери. Как ее мать-то? Я и ее знала когда-то.

Диме с трудом удалось избавиться от словоохотливой собеседницы. Он давно заметил, что от нее попахивает перегаром, и, глядя на отечное грубоватое лицо, сделал вывод – брат и сестра спиваются наперегонки. «Нет, на них мало надежды, разве что поспрашивают своих дружков-собутыльников, может, те что видели… – думал он, садясь через десять минут в электричку. – Надежды вообще мало».

В поезде ему удалось подремать, в метро Дима также клевал носом, и у него появилась надежда, что дома ему наконец удастся уснуть. В лифте он заранее нашарил в кармане ключи. Это была ее связка – он так и носил ее с собой с того самого дня. Ключи лежали в доме, на столе в кухне, как она и сказала. «Иначе я не попал бы домой. Свои ключи я в тот день не взял». Он, как сейчас, видел эту связку на столе – она сразу бросилась ему в глаза, когда он, забеспокоившись, тоже вернулся в дом номер пять в Косовом переулке и не нашел там подруги. «Я перепугался еще больше, когда стал тогда отпирать дом и вдруг понял, что она там не была – ведь ключи-то были только у меня! Она забыла их попросить, когда мы расстались у станции. У меня сразу что-то внутри рухнуло, когда я это понял. Люда забыла в доме свои ключи от квартиры, потом забыла попросить у меня ключи от дома – это уже слишком! Она не могла ничего забыть, она вообще не забывала о таких вещах, это я вечный раздолбай, а Люда – аккуратистка! А в комнате, когда я увидел эту связку на столе… Все было не так, как надо, все уже шло странно и неправильно. Почему я сразу подумал о том, что с ней случилось несчастье? Она ведь могла просто встретить кого-то по дороге и заболтаться или зайти на минуту в гости. Она ведь из Александрова. Но я даже не подумал об этом».

Он остановился у своей двери, вложил ключ в замочную скважину и дважды повернул, затем нажал на ручку. Дверь не открылась. Дима удивленно посмотрел на нее. Уходя, он, как всегда, запер квартиру на один замок, вторым они с Людой никогда не пользовались. «Я что – не закрыл дверь вообще?! Что значит не высыпаюсь, скоро пожар устрою!» Он повернул ключ в обратном направлении – прежний результат. Дверь не открывалась.

И тут его одновременно обдало и жаром и ознобом – дверь была заперта изнутри на защелку! Пришлось сделать паузу – сейчас Дима не смог бы вымолвить и слова. У него даже слегка закружилась голова, и почему-то захотелось убежать. Наконец он решился осторожно нажать на кнопку звонка. Прислушался к короткому мелодичному пиликанью, с замиранием сердца выдержал несколько секунд тишины… А затем – все ближе, явственней – легкие торопливые шаги… Дверной глазок потемнел.

– Люда! – хрипло выговорил он. – Это я!

Глазок еще секунду оставался темным, потом там появилась светлая точка, лязгнула отодвигаемая задвижка. Дима почувствовал, что ему не хватает воздуха. Женщину, стоявшую на пороге, он видел впервые.

– Ну-ка, вот так! – Уверенные прохладные руки быстро расстегивали ворот его рубашки, чем-то растирали за висками. Дима ощутил резкий, гвоздичный аромат, от которого захотелось чихнуть и расхотелось терять сознание. Пальцы незнакомки – тонкие, но сильные – почти до боли разминали ему какие-то точки на затылке. Наконец Дима попросил ее прекратить реанимацию.

– Спасибо, мне лучше. А кто вы?

– Лучше так лучше. – Женщина завинтила крышку на баночке с ароматическим маслом, поставила ее на туалетный столик. Они были в спальне – сюда она утащила его чуть не на себе, когда Дима стал сползать вниз по косяку. – У вас что – сердце слабое? Испугались?

– Кто вы? – Теперь Дима видел, что в спальне появились вещи, которых прежде не было. Смятый твидовый пиджак на краю постели, на одной из подушек – шелковая ночная рубашка гранатового цвета. Пара туфель на каблуках, небрежно брошенных у порога. Две большие дорожные сумки, обе расстегнутые – оттуда каскадами вываливались цветные тряпки. Он мотнул головой и окончательно пришел в себя:

– Как вы сюда попали?

– Мне это нравится, – иронически заметила женщина, протирая замасленные пальцы бумажной салфеткой. – Через дверь вошла. А вы – Дима? Или лучше будем на «ты»? Ты же Людин приятель?

– Господи… – прошептал он, не сводя глаз с этой высокой худощавой брюнетки, разглядывавшей его с веселой иронией. – Вы – Марфа?!

– Ты, – напомнила она, заулыбавшись еще шире. Улыбка очень шла Марфе – у нее были белоснежные, пикантно-неровные зубы, явно свои. – Это я и есть. Но ты не бойся, я прилетела на пару дней, не стесню. Люда далеко?

Он машинально застегнул рубашку, поправил ремень на брюках. Снова неприятно помутилось в голове, но Дима усилием воли прогнал дурноту. Марфа все еще улыбалась. Он никогда не видел ее фотографий, не интересовался ее внешностью, даже не пытался представить, как может выглядеть хозяйка этой странноватой квартиры в красных тонах. Такую внешность Дима без обиняков назвал бы привлекательной, а талант заразительно улыбаться делал из Марфы почти красавицу. На ней был шелковый халатик цвета хаки, с китайской вышивкой, восточные красные шлепанцы с загнутыми носами, на тонком запястье болтался массивный золотой браслет – как показалось Диме, тоже какой-то восточный. Все это очень хорошо вязалось с резким запахом ароматического масла, которым пропиталась спальня.

– Люды нет, – негромко сказал он. – Я только что был в милиции, возил туда ее фотографии. Она пропала три дня назад. В Александрове.

Марфа ничего не сказала, не ахнула, не сделала ни жеста – просто разом перестала улыбаться – как будто у нее внутри вылетел какой-то предохранитель и погасил улыбку. Затем осторожно наклонилась вперед, не сводя с Димы цепкого взгляда:

– Я правильно расслышала? Она пропала? Ее ищут?

– Да, ужасная история. То есть истории никакой нет. Она просто исчезла.

– Давай сядем и выпьем чего-нибудь, – выпрямилась Марфа. – Я вижу, что ты не врешь, да и зачем тебе, но пока не верю. Я только что с самолета, прошлую ночь не спала… Идем!

На кухне она привычно порылась в шкафах, поставила на стол рюмки, нарезала лимон. Бутылку коньяка извлекла откуда-то из недр буфета, прокомментировав:

– Вот это жильцы – хоть бы распечатали! Сейчас мы выпьем и ты все расскажешь по порядку. Не может быть, чтобы Людка пропала. Наверняка уехала куда-нибудь…

Он выпил, как приказала хозяйка, и ощутил, как коньяк огненным комом упал в желудок. Стало жарко, к лицу прихлынула кровь. Марфа тоже чуть зарумянилась – она выпила две рюмки подряд, обмакнула в сахарницу ломтик лимона и, зажмурившись, прожевала его.

– Я тоже не верил, что так может быть, но, к сожалению…

Он рассказал все в мельчайших подробностях, выпустив одно – зачем Люде понадобилось покупать дом. Впрочем, Марфа об этом и не спросила. Она внимательно выслушала все – даже историю спившегося хозяина дома. Также она узнала про Людину ссору с Ирмой, заинтересовалась этой новой личностью, а рассказ о том, как ее подруга рассталась с Димой, попросила повторить еще раз.

– Странно, – сказала женщина, когда он умолк. – Людка действительно никогда ничего не забывала. Забыть ключи… Я, например, постоянно их где-то оставляю, но чтобы она… А ты теряешь ключи?

– Я много чего теряю, – признался он. – Значит, ты тоже думаешь, что Люда уже была не в себе?

– Да. Она думала о чем-то другом. Была взволнована?

– Немного. Скорее, дулась на меня. Я предложил остаться в доме с ночевкой, а она почему-то завелась, была против… Словом, не в романтическом настроении. – Он удивлялся тому, как легко было говорить на личные темы с этой едва знакомой женщиной. Или причиной тому был коньяк? Дима прислушался к своим ощущениям – желудок предательски молчал, будто подстрекая его к новым возлияниям. – Давай еще по рюмочке?

Марфа охотно согласилась. После третьей рюмки ее глаза влажно заблестели, веки чуть прикрылись. Она облокотилась на стол, сцепила руки под подбородком и задумчиво разглядывала собеседника. Глаза у нее были красивые – светло-зеленые, чуть навыкате.

– Знаешь, мне кажется, похитить ее не могли, – сказала наконец Марфа, будто к этой мысли ее привел тщательный осмотр Диминого лица. – И убить тоже. Как-то это нелепо. Мне думается, она кого-то встретила, из старых знакомых – а вот что было дальше? Зашла в гости на полчаса, а задержалась подольше? Вспомнила старую любовь и уехала на край света?

– Постой! Какая старая любовь? Я ждал ее на станции! – воскликнул он.

– Она могла забыть про тебя, – отмахнулась Марфа. – Что ты вообще о ней знаешь? О ее прошлом, о ее связях? Ты с нею три года, так? Она часто была с тобой откровенна? Держу пари, что нет. Она вообще страшно скрытная. Такие молчат-молчат, а потом бьют под дых – и ты только хрипишь, как зарезанный.

– Да что ты несешь! – Он окончательно перестал сдерживаться, ему казалось, что он знает Марфу всю жизнь. – Даже если все это так и она встретила кого-то… Почему не позвонила хотя бы матери? Та же в больницу попала!

– Скверно. – Марфа отодвинула опустевшую рюмку. – Надо ее навестить. Я больше пить не буду. Мне нужно поспать, как раз собиралась лечь, когда ты пришел. У тебя что-то тоже глаза красные. Бессонница?

– Была. А теперь просто падаю с ног…

Коньяк подействовал – Дима едва удерживался от того, чтобы не уснуть прямо за столом, как заправский пьяница. Марфа поднялась и сладко потянулась:

– Я, конечно, лягу в спальне, а ты уж как-нибудь устройся в гостиной. Нечего сказать, веселое возвращение! Да ты прямо падаешь, – резко сменила она дружеский тон на деловой. – Иди и постарайся выспаться!

В гостиной Дима расположился прямо на ковре – он был достаточно мягким. Из спальни захватил только плед и свою подушку. Спать хотелось до слез, временами он даже глубоко проваливался, но его тут же выталкивало из сна ощущение, что он не имеет права на отдых, пока Люда не нашлась. Из-за этой мысли Дима и мучился бессонницей последние трое суток. «А если в самом деле она встретила кого-то… Бросила меня, забыла про мать… Не может быть. А если все-таки… За три года, как говорит Марфа, ее нельзя было узнать как следует… Я правда мало о ней знаю. Марфа… Она, кажется, болтлива, надо будет ее расспросить… Интересно, я ей понравился? – Дима беспокойно перевернулся на другой бок, поерзал и попытался прогнать возникшее в воображении лицо Марфы – уверенное и насмешливое. – Нет, я никогда не пользовался успехом у таких женщин. Размечтался! Спать! Спать…»

Дима очнулся в сумерках и с перепугу не вспомнил, как оказался в гостиной на полу. Он резко вскочил, схватился за голову – коньяк еще не выветрился. Перед ним маячила смутная высокая тень:

– Очумел? Ты что кричишь во сне?

– Я кричал? Прости… – Он растер висок. – Мне снилось… Ох, все перепуталось. Выпить бы чаю.

– Так пойдем, – пригласила его Марфа. – Я-то давно встала, что-то плохо спалось. И ты мешал – все время болтал, вскрикивал, я даже пришла послушать. Люблю слушать, когда говорят во сне. И забавно, и жутко немного. Кого это ты все время прогоняешь? Прогоняешь и боишься?

Дима невольно вздрогнул, будто к нему прикоснулись чьи-то ледяные пальцы:

– Не помню. Который час?

– Да уж поздний. У тебя в куртке звонил мобильник, ты уж прости, я вытаскивала трубку – а вдруг Людка проклюнулась? Но это была твоя мама.

– Ты говорила с ней?

– Нет, просто смотрела на определитель. Там написано – «мама». Больше никто не звонил.

За чашкой чая она призналась, что готова взять свои слова насчет Люды обратно. В любом случае она бы предупредила мать, что уезжает. Если бы могла…

– Но она не может. Понимаешь, она и впрямь не очень открытый человек и не любит, когда ей лезут в душу… Ее не разговоришь – это какой-то сейф. И с матерью она, насколько я помню, не очень-то откровенничала. Но подвергать ее такому стрессу… Конечно, Люда дала бы ей знать. Да и тебе тоже.

– Ну спасибо, – с мрачной усмешкой кивнул он. – Значит – и мне? Заслужил за три года!

– Нечего обижаться. Я только хочу сказать, что она не стала бы прятаться в норку, если бы у нее появился кто-то еще. Она скрытная, но не врунья.

– Я заметил.

– Значит, что-то случилось, – подвела итог Марфа. – И мне это все больше не нравится. Сперва я пыталась все упростить, но теперь вижу – дело серьезное. Ты уверен, что милиция будет ее искать?

– Почему нет? – Он пожал плечами. – Будут искать, как и всех других. Я тут за последние дни узнал кое-какие цифры. Ты удивишься, если узнаешь, сколько людей пропадают без вести – каждый день.

– Не удивлюсь. Буквально на днях слышала в какой-то передаче, что в Индии в один миг пропало триста с лишним тысяч женщин. Были – и нету! Исчезли прямо на глазах у семей. Это установленный факт.

– Я говорю о другом, – раздраженно напомнил он. – В волшебство я не верю – тут явный криминал. Но зачем ее украли? Выкупа никто не требует. И это вообще глупо – она не богачка. Сексуальный маньяк?

– Тогда она или мертва, или в плену. Ужас! Послушай, ты не куришь? Я что-то не замечаю.

Получив отрицательный ответ, Марфа довольно кивнула:

– И я не курю, хотя другим не запрещаю. А Людка курила, но только как-то смешно. Верно? Делала одну затяжку и держала сигарету, а та тлела. Я никогда не понимала, что за удовольствие она от этого получает.

– Я тоже. Я говорил ей, что, в сущности, она давно не курит, так почему бы не бросить совсем? Она не обращала на мои слова внимания.

– Она ни на чьи слова не обращала… – начала было Марфа и вдруг, запнувшись, сдвинула широкие темные брови: – Слушай, мне стало как-то жутко. Мы говорим о ней как о мертвой. Так нельзя! Надо надеяться! Ты ведь надеешься?

Он сказал, что, конечно, надеется, что без надежды не выдержал бы и дня… Но на самом деле Дима уже не знал, на что рассчитывать и что думать. Он знал одно – теперь он не один в этой квартире, рядом разумная, приятная женщина, которая дружески к нему относится. И которая, между прочим, вполне могла бы выставить его из своей законной квартиры. «Черт! А где же я теперь буду жить?! – в ужасе подумал он, впервые задав себе этот вопрос. – Марфа, может, и добрая девчонка, но мне тут оставаться даже после ее отъезда будет невозможно. На каких основаниях? В качестве сторожа? Я ей никто – любовник пропавшей подруги. Что же получается – идти к родителям?! Здорово! Снова играть мальчика в тридцать лет! Хорошо, хоть с работы не уволился, как хотела Люда!» Он вспомнил о деньгах в банковской ячейке, и ему стало полегче. Квартиры в Москве на них, конечно, не купить, но снимать жилье он какое-то время сможет. «Может, даже у Марфы. Она ведь хочет, чтобы за квартирой был присмотр. А там, там… – Вспомнив о доме и обо всем, что с ним связано, он снова пришел в отчаяние: – Один я не справлюсь! Я не решусь начать! Без Люды этот план мертв, я даже не знаю точно, откуда начинать!»

Его размышления были прерваны самым дружелюбным образом – Марфа дружески потрепала его по плечу, перегнувшись через стол и заглядывая Диме в глаза:

– Я предлагаю составить план действий на завтра. Мы должны ее искать сами, а милиция пусть делает, что может.

– Хорошо бы иметь план, – согласился он. – Но я не знаю, что делать. Прочесывать Александров дом за домом?

– Не издевайся, – бросила она, хотя Дима и не думал издеваться. В первые часы после пропажи подруги он и впрямь собирался обыскать весь город. – Прочесывать нужно ее знакомых. Меня слишком давно не было в Москве, я не знаю, кто появился у нее на горизонте. С работы она уволилась, так? Ну, на работе я сама всех расспрошу. – Ее голос приобрел резкие, явно начальственные нотки, Марфа выпрямилась, ее лицо разом посерьезнело. Было видно – эта молодая женщина уже привыкла повелевать подчиненными. – Другие знакомые были?

– Кажется, нет…

– Что – кажется? Вы три года вместе! В гости ходили? К себе звали?

Дима покачал головой. Они с Людой жили так тихо-мирно, настолько по-семейному, что иногда у него создавалось впечатление полярной зимовки на двоих. Но это его не раздражало. Выслушав его, Марфа нервно вздохнула:

– Узнаю подружку. Знаешь, как я ее прозвала, еще в школе? Улиткой. Ползет себе, медленно, но верно, к своей цели, а устанет или испугается – прячется в домик. Ты когда-нибудь слышал, чтобы улитки устроили вечеринку? У них и желаний таких быть не может.

Дима неопределенно пожал плечами, и Марфа истолковала это движение по-своему:

– Давай защищай свою суженую. Она себе этим улиточьим образом жизни ужасно навредила. Ты подумай – как просто искать человека, который много общался! Перебрал всех знакомых – и нашел зацепку. А здесь что? Прохожих расспрашивать? Ладно, значит, сослуживцев и всех, кого припомню и найду, – беру на себя. А ты вот что – раскинь мозгами – какой она была в последние дни? Не замечал, чтобы тревожилась, сильно нервничала? Хотя, – она махнула рукой, – ты мог это принять за нервы по поводу покупки дома. А она могла думать о другом… Вспоминай, вспоминай! Мелочи, слова, звонки – ну? Неужели ничего нет? А это ее странное поведение в последние минуты, эта путаница с ключами… Все так ей несвойственно! Нет, что-то готовилось, ты как хочешь! Или она предчувствовала несчастье!

Ему очень хотелось рассказать все – тогда, быть может, Марфа напала бы на след. Ведь она не знала главного… Люде было из-за чего нервничать, и это уже не относилось к области рассудочного. «Она боялась этого дома! Хотела его заполучить во что бы то ни стало и вместе с тем боялась. Я же видел – она только прикрывала страх своим вечным спокойствием. В успехе была уверена на все сто – Люда не стала бы лгать. Она боялась чего-то другого… И что скрывать – этот дом пугает и меня. Мне не хочется им владеть! Мне не хочется ничего начинать! Что мне делать? Если она не вернется – я должен буду взяться за дело один? А я боюсь этого дома. Он мне неприятен, как и этот сон, от которого я просыпаюсь с криком. Мне опять приснился тот же сон! Опять это лицо! Ужасно, что я вижу его так ясно, будто знал, видел когда-то наяву».

– Опять задумался, – недовольно заметила Марфа, которая продолжала что-то говорить. – Ты все время куда-то уплываешь!

– Я слышу тебя. Она действительно нервничала в последние дни. Или это я ее нервировал… Я стал плохо спать – кошмары снятся. Вот и ты заметила.

– Она не была беременна? – огорошила его Марфа.

– Да что ты! – опомнился он после мгновенного замешательства. – Она бы сказала… Я бы знал! Да мы предохранялись!

– Да, чепуха, она и сама мне говорила по телефону, что не хочет ребенка и вообще не собирается за тебя замуж.

– Она такое говорила?

Дима был неприятно удивлен. Конечно, он знал, что женщины часто откровенничают сверх меры, но чтобы Люда… Интересно, что еще она говорила? Критиковала его мужские достоинства? Теперь ему казалось, что Марфа смотрит на него как-то иронически.

– А скажи честно, вы-то с ней не ссорились? В самом деле?

– Нет, – сухо ответил он.

– Так мы договорились – ты еще раз припомнишь ее последние дни? А я займусь знакомыми.

– Что толку вспоминать. – Он налил себе остывшего чаю и отошел к окну. Приоткрыл створку пошире, вдохнул влажный ночной воздух. Разве шел дождь? Во сне он не слышал. Во сне он не услышал бы даже выстрела – лицо того человека парализовало его, лишало воли, эти зрачки прикалывали его к постели, как насекомое – булавками к картону. Да человек ли ему снился? «Мне снились неприятные сны, но этот… Никакого сравнения! Самое худшее, что я чувствую себя не совсем во сне. Мне кажется, что он дышит – тяжело, редко, будто копит силы для чего-то. Я почти чувствую жар его тела. Мне кажется, если взять его руку, она будет горячей и влажной. Так сны не снятся! Нет никакого действия, он ничего не говорит, просто смотрит, но прямо на меня, и мне от этого так тяжело!»

– Мне кажется, ты что-то скрываешь. – Голос Марфы снова зазвучал резко. Дима обернулся.

– Скрываю. Хотел бы с тобой поделиться, но не могу.

Теперь опешила она.

– Ты признаешься?

– Да. И повторяю – очень хочу все рассказать. Но не имею права. Я дал слово молчать.

– Кому?!

– Люде.

Марфа пристально сощурилась, потом широко раскрыла глаза:

– Ты разыгрываешь меня, нет? Человек пропал, а ты держишь какое-то слово? Это что-то важное? Что-то про нее?

– Это очень важно, но не знаю, имеет ли это отношение к ее исчезновению. Если да… Если ее украли из-за этого… Тогда я точно могу сказать, что это сделал не сексуальный маньяк. Тут замешаны большие деньги.

– Деньги у нее? – Марфа быстро подошла к нему вплотную, оглянулась через плечо, будто кто-то мог их подслушать: – Ты с ума сошел? Откуда? Я поняла, что свою долю за дом она внесла, продав дачу. Больше денег у нее не было и взять неоткуда.

– Я говорю о больших, об очень больших деньгах, – внушительно повторил он. – Она хотела ими завладеть. И это не воровство, не бойся. Они бы принадлежали нам по закону. Больше ничего не скажу.

– С ума сойти. – Она пристально смотрела на него, пытаясь поймать Димин взгляд. Он же прятал глаза. Ему было как-то неловко стоять так близко к ней – Марфа почти касалась его грудью. – Что ты называешь очень большими деньгами?

Глава 4

Утро Первого мая выдалось не по-весеннему студеным – столбик термометра не дополз и до пяти градусов. Небо было ясным, но каким-то неприветливым, словно оно тоже рассчитывало на лучшую погоду и тоже зябло, как и люди.

– Я совсем не ощущаю праздника, – призналась мать Димы своей лучшей подруге, искавшей в записной книжке нужную страничку. – А раньше Первое мая…

– Нашла что вспомнить! – фыркнула та, выдохнув резкое облачко пара. – Околеешь, пока колонна двинется, а потом все напьются. А иногда еще и субботник. Изуверство какое-то… Стоп, вот она. Я ее ищу на букву «Г» – «Гадалка», а она на букву «Л» – «Ленорман». Она на этих картах гадает.

– Что-то не знаю, идти ли, – замялась было мать Димы, но ее слабое сопротивление было отметено. Ирма набрала номер квартиры на домофоне, напомнила о своем визите, и подруги вошли в подъезд. Мать Димы утешала себя тем, что гадалка брала за сеанс недорого, да еще тем, что муж ничего не знал об этой дикой затее – узнать судьбу Люды с помощью карт. Уж он бы ей припомнил и ее высшее техническое образование, и кандидатскую диссертацию, и ее же собственные насмешки над колдунами и прорицателями, которых развелось явно больше, чем нужно… Ему она просто сказала, что идет к подруге – он только кивнул, привыкнув, что Ирма отнимает у его супруги значительную часть времени, особенно с тех пор, как обе подруги вышли на пенсию.

– Я разложу карты только один раз, – с места в карьер начала полная, довольно неряшливо одетая женщина, отворившая им дверь. – Это вам? Ну, идемте.

И, шаркая спадавшими туфлями без задников, отправилась на кухню. В коридоре было полутемно и сильно пахло кошками, откуда-то из глубины квартиры доносилась чья-то гнусавая речь, сопровождаемая взрывами смеха, – по телевизору шла юмористическая передача. Мать Димы с удивлением посмотрела ей вслед и перевела взгляд на подругу:

– Что-то я ей не доверяю. Ты заметила, как все запущено? В жизни не видела такого черного паркета!

– Прекрати! – Ирма подтолкнула ее локтем в сторону кухни. – Какая тебе разница, чисто у нее или нет? Говорю тебе, Тань, она так гадает, что страшно становится!

Однако ничего страшного в гадалке Татьяна так и не заметила. Они расположились на кухне вокруг низкого, ничем не покрытого столика, с которого гадалка небрежно смахнула крошки от печенья. Хозяйка налила себе черного кофе, гостям не предложила, да Татьяна ничего бы у нее и не взяла – уж очень неопрятно выглядела эта кухня. Про себя она не раз успела пожалеть о том, что пошла на поводу у подруги. «Сын прав, она не всегда права. Я и пошла-то, в общем, чтобы сделать ей приятное. Она так рекламировала эту гадалку!»

– Вам гадаем? – Гадалка кивнула в ее сторону, не переставая перемешивать на столе изрядно засаленную колоду. Ее пухлые руки двигались ловко и как бы сами по себе, как маленькие жадные зверьки. На среднем пальце левой руки красовался серебряный перстень с огромным черным камнем – обсидианом, решила Татьяна. – Вопрос сформулировали? Задавайте его как можно четче. Предупреждаю еще раз – я сделаю только один расклад. Больше сегодня не смогу. Сил мало. Вчера был такой длинный сеанс…

– У нас один вопрос, – заторопилась Ирма, явно слегка робевшая перед этой женщиной. Татьяна удивилась, услышав в ее голосе раболепные нотки, и сама слегка оробела. Значит, что-то в этой гадалке заставляло трепетать ее подругу, не признававшую авторитетов? Неужели только то, что когда-то та удачно разложила карты по поводу покупки машины, предупредив о мошенничестве со стороны продавца?

– У вас один вопрос, – с нажимом уточнила гадалка, даже не взглянув на Ирму. Она смотрела только на Татьяну. – Спрашивайте.

– А… Снять не надо?

– Моих карт никто не касается. Спрашивайте! – Ее голос стал резким и неприятным. – Один вопрос.

«Если она такая классная гадалка, сама должна знать, зачем я пришла, – обидчиво подумала Татьяна. – Хотя десять долларов за один вопрос – не так уж дорого. Нельзя требовать от нее слишком многого…»

– Пропала девушка моего сына, и я хотела узнать, что с ней…

– Не так! – остановила ее женщина, накрыв колоду ладонью, словно опасаясь, что карты взовьются в воздух и улетят. – Тут много вопросов сразу. Вы же хотите знать, что с ней, где она, жива ли? Так? Как ее зовут?

– Людмила.

– Спросите, скажем, так: «Вернется ли Людмила домой живой и невредимой?»

– Хотя бы живой, – вздохнула Ирма. Гадалка бросила на нее косой взгляд и снова обратилась к Татьяне:

– Хотя тут опять два вопроса. Вернется ли и будет ли жива и невредима. Я не люблю таких вопросов – ответы получаются нечеткими.

– Ну так сформулируйте сами, – попросила Татьяна, вконец растерявшись. – Спросите хотя бы – жива ли она? Или так – в каком она сейчас состоянии? Так мы побольше узнаем…

Сама того не заметив, она всерьез забеспокоилась за точность вопроса, как будто заранее доверяла гаданию. Вопрос был принят, и на стол с четким шуршанием стали ложиться маленькие нарядные карты. Они были совсем непохожи на обычные, игральные, и Татьяна с замиранием сердца разглядывала нарисованные на них картинки, пытаясь понять, на что они намекают. Гадалка раскладывала карты, нахмурившись и слегка посапывая, будто делала тяжелую работу. Наконец она откинулась на спинку стула и, прикрыв глаза, громко и выразительно прочистила горло.

– Что? – испугалась Татьяна. Подруга дернула ее за рукав, призывая к молчанию.

– Я считаю, – низким голосом произнесла гадалка. Некоторое время она шевелила губами, затем вынула из колоды еще одну карту и, посмотрев на нее, положила рядом с раскладом. – А теперь мне надо подумать.

Татьяна больше ее не прерывала.

– В каком состоянии находится сейчас пропавшая Людмила? – заговорила наконец гадалка. Она почти закрыла глаза, и казалось, что женщина дремлет и говорит в полусне. – Взгляните-ка на крыс. Вот они в ее прошлом, которое определило ее исчезновение. Это из-за них она исчезла. Крысы – и есть ее пропажа, потеря, но и не только.

Она внезапно широко открыла глаза и в упор посмотрела на замершую Татьяну:

– Это еще и обман. Обман и предательство.

– Ее обманом куда-то заманили?!

– Это в ее прошлом, большего я не знаю. Она исчезла из-за обмана. Будь она здесь и увидь я в ее раскладе крыс – я бы посоветовала ей не принимать никаких решений. Никаких вообще, а важных уж тем более. В ее исчезновении виновата ложь. Что же с ней сейчас? Она жива, это точно.

– Слава богу! – вырвалось у Ирмы.

Гадалка кивнула и отхлебнула холодного кофе:

– Да, слава богу. Она жива, и если даже нездорова, то ее исчезновение тут ни при чем.

– Так почему она не дает о себе знать?! – воскликнула Татьяна, в этот миг абсолютно верившая гадалке. – Ее обманом украли, но она жива? В нормальном состоянии?

– Ее карта настоящего – гора. Это трудная карта, тут важен каждый шаг, иначе не преодолеть препятствий. И в ее настоящем столько проблем и сложностей, что ей бы лучше вообще ничего не предпринимать, чтобы не сделать себе хуже. Но она жива.

Гадалка достала из деревянного ящичка наполовину выкуренную толстую сигару и тщательно, с любовью раскурила ее. Аккуратно выпустила тонкое кольцо дыма, и по кухне поплыл густой пьянящий аромат ванили.

– Будущее ее состояния – башня. Чего же еще желать… Она будет жить долго, если только обстоятельства в настоящем не изменятся.

– То есть как…

– Повторяю – при настоящем положении дел она будет жить долго. Рядом трудные и дурные карты – и они нестабильны. Вот что плохо. Но пока ей ничто не угрожает.

– Как же это понимать, – выдохнула Татьяна. От волнения у нее заледенели пальцы, и теперь она судорожно их растирала. – Она вернется или нет?

– Мы спрашивали не об этом, – напомнила гадалка, продолжая заниматься сигарой, которая, казалось, интересовала ее куда больше, чем расклад. Ее первоначальная сосредоточенность исчезла, она говорила почти небрежно. – Что значит вообще – пропала? Ушла от вашего сына? Уехала куда-то? По-настоящему исчезла?

– Ее милиция ищет, – робко вставила Ирма.

– Многих людей ищут напрасно, – задумчиво сказала гадалка. – Они сами не хотят находиться.

– Вы хотите сказать, что ее не надо искать?! – Татьяна не выдержала и вскочила. Ее возмутил небрежный, снисходительный тон гадалки. – Девушка пропала среди бела дня и не дает о себе знать! Даже матери больной не сообщила! И она, по-вашему, не хочет находиться?!

– А я такого не говорила, – невозмутимо произнесла та. – Я лишь сказала, что ей ничего не грозит. Больная мать – это в самом деле серьезно. Если бы девушка могла, она бы известила… Хотя…

И женщина задумчиво выпустила еще одно колечко дыма. Ирма тоже встала и нервно гладила подругу по плечу, пытаясь успокоить. Татьяна стряхнула ее руку:

– Ладно, о чем мы в самом деле спорим! Карты говорят, что она жива, и этого мне хватит. Больше ничего?

– Есть кое-что. – Гадалка созерцала расплывавшееся в воздухе кольцо дыма. – Совет. Вскоре в этом деле появятся новости, ситуация начнет меняться. Не знаю пока, в худшую сторону или в лучшую, но начнет.

– Она вернется? Позвонит?

– Не знаю. Все может быть. Скажу одно – ее карты сами по себе не слишком хороши, но все же причин для тревоги нет. А я почему-то тревожусь. – Она прямо взглянула на Татьяну и грузно поднялась, откладывая сигару в пепельницу. – Что-то в раскладе неустойчиво. Эта карта совета, письмо – никак не могу ее хорошенько понять. Можно бы сказать вам просто, что Людмила даст о себе знать, но это не все. Тут есть кое-что, что касается только двоих. Какое-то обязательство между ней и… Вашим сыном, может быть?

– Обязательство? – переспросила ее ошеломленная женщина. – Между ней и Димой? Но у них не было никаких обязательств, они жили просто так… не расписываясь.

– Обязательство? – шепнула ей на ухо подруга. – А дом? Они на пару купили дом, ты же говорила!

– Купили дом? – насторожилась гадалка, как видно обладавшая тонким слухом. – Давно?

– Только что. Она сразу после этого и пропала.

– Дом… Башня… – пробормотала она. – Но и крысы тут же. Им не надо было покупать этот дом!

– Я тоже так думаю, – вставила Ирма, жадно ловившая каждое ее слово. – Если бы вы видели, за что они заплатили такие деньги!

– Кстати о деньгах. – Гадалка убрала карты в карман халата. – Десять долларов я беру за первый вопрос, за все последующие – по пять. Но вам я делаю скидку – платите сразу пять. Это я делаю для того, чтобы вы пришли еще раз. Ситуация будет меняться, и очень быстро, я предупредила! Зайдите на днях!

Татьяна расплатилась и поторопилась уйти. Ирма задержалась на минуту и догнала ее уже на лестнице.

– Ты слышала? – возбужденно спросила она, беря подругу под руку. – Твоя Люда жива. Можешь сказать Димке.

– Я не собираюсь ничего ему говорить. – Женщина старалась не смотреть на подругу. После визита к гадалке у нее осталось ощущение неловкости и собственной нечистоты – будто она окунулась во что-то сальное, липкое. – Он решит, что у меня начался маразм.

– Ты что – не веришь гаданию?!

– Моя вера тут ни при чем, – заверила Татьяна. – Охотно бы поверила, с удовольствием. Но Диму трогать не буду, и ты ему тоже лучше не звони. Парень и так весь на нервах.

Ирма не настаивала, и подруги в молчании уселись в припаркованную у подъезда машину. Только у третьего по счету светофора Ирма наконец нарушила молчание, заметив как бы про себя, что не представляет, как Людмила по возвращении оправдает свое молчание. «Если она, конечно, вернется, – подумала она, не дождавшись ответа. – Я-то видела ее глазки, сразу поняла – та еще штучка. Наверняка повесилась на шею какому-нибудь новому мужику, а с Димкой даже попрощаться забыла. Эти тихие белые мыши – все такие».

Татьяна чувствовала, что подруге очень хочется поговорить, но хранила молчание, снова и снова давая себе слово никогда больше не ходить к этой гадалке и ничего не говорить сыну.

* * *

– Первое, воскресенье. – Марфа зябко куталась в свой китайский халатик и мелкими глотками пила горячий кофе. – Дважды выходной. Ненавижу выходные, а ты?

– Я их люблю, – удивился Дима, размачивая в кружке сухарик. Люду эта его привычка почему-то раздражала, Марфа же не сказала ни слова. – Можно поспать.

– Спать хорошо, когда дел нет, а если нужно что-то срочно провернуть, выходные прямо бесят! – твердо сказала молодая женщина. – А мне постоянно что-то надо сделать. Сейчас вот Людку искать. Боюсь, что многие уехали на дачи, а мобильные выключили. Ну ничего, кое-кого найду. Слушай, о каких все-таки деньгах ты говорил вчера? Так и не расколешься? Или пошутил?

Он чуть не поперхнулся. Вчера Марфа с трудом отпустила его спать, все мучила вопросами, допытываясь правды. Ему с трудом удалось от нее отделаться, и было все труднее хранить данное Люде слово – очень хотелось все рассказать. Именно Марфе – она бы сразу поняла. Он и проговорился-то о деньгах, скорее всего потому, что хотел исповедаться… Но последней черты переступить не мог. Сказанное прозвучало бы дико. И потом… Ведь он дал слово.

– Я не шутил, – сдержанно ответил он. – И очень жалею, что вообще об этом упомянул. Но… Вырвалось. Было очень тяжело на душе.

Марфа внимательно смотрела на него, и в ее выпуклых зеленоватых глазах читалось напряженное ожидание.

– Лучше бы ты и правда ничего не говорил, – сказала она, не сводя с него взгляда. – Я только об этом и думаю. Неужели ты не понимаешь, что, может быть, губишь ее своим молчанием?

– Может быть, но… Нет. Я уверен, что нет. Об этом знали только она и я и еще один человек, но его можно не брать в расчет.

– Ты сводишь меня с ума! – Женщина неожиданно протянула руку и схватила его запястье. Он снова удивился тому, какими жесткими оказались эти тонкие белые пальцы. – Никаких денег нет!

Он молчал. Марфа еще сильнее подалась вперед, он чувствовал на лице ее учащенное горячее дыхание, пахнущее кофе. «Она все время ко мне прикасается. У нее что – манера такая? Хорошо бы знать, а то можно подумать, что я ей нравлюсь. Что о ней говорила Люда? Смутно помню – золотая медаль, какая-то больница, карьера, отделение фирмы в Мюнхене… Люда говорила что-то про ее целеустремленность – будто остановить ее так же трудно, как несущийся поезд. А если я ей действительно нравлюсь?»

Внезапно, словно подслушав его мысли, Марфа убрала руку. У него на запястье остались белые, быстро темнеющие пятна – следы ее пальцев.

– Будут синяки. У тебя кожа нежная, как у девушки. Ты так ничего и не скажешь?

– Даже под пыткой. – Он чуть улыбнулся.

– А хорошо бы тебя попытать! – Она погрозила ему кулаком, но тоже слегка улыбнулась. – Уж я бы вытянула все, до капельки! Деньги – у нее!

– Знаешь, разгромив Псков и Новгород, Иван Грозный стал казнить сообщников заговора в Москве. – Дима с удовольствием отметил изумленное выражение на этом бледном, красивом лице, которое (он не притворялся перед собой) нравилось ему все сильнее. Это было одно из тех лиц, которые возбуждают жажду – как острые пряности. В сравнении с ней Люда показалась бы слишком пресной. – Одним из пытаемых был некий казначей Фуников. Его поочередно обливали то кипятком, то ледяной водой, так что кожа с него сошла, как с угря. Но он не сказал, где спрятал деньги.

– Какая гадость, – пробормотала Марфа, откидываясь на спинку диванчика.

– Почему гадость? Это наша история. Между прочим, казнь происходила на той самой Красной площади, которую ты часто посещаешь, отправляясь в ГУМ. Ты же не говоришь – «какая гадость»! Когда Фуников умер, царь Иван самолично заехал к нему в дом и арестовал его молодую красавицу жену. Она тоже не признавалась, где деньги. Тогда Иван велел раздеть ее донага, усадил на туго натянутую между двумя домами веревку и велел несколько раз протащить женщину туда-обратно – на глазах ее пятнадцатилетней дочери. Фуникова ни в чем не призналась и скончалась в монастыре от последствий этой ужасной пытки. О судьбе ее дочери я ничего не знаю, но ее легко угадать. Скорее всего, девочку-подростка до смерти замучили опричники.

– Прекрати! – Марфа тяжело дышала и морщилась, отворачивая лицо. – Придурок! Я не хочу слушать! Что ты вдруг завелся!

– А то, что когда дело касается денег – не всякая пытка поможет, даже пытка царя Ивана. А он был настоящим виртуозом. Гениальный скрипач должен чувствовать скрипку, как часть своего тела. Иван гениально играл на человеческих страданиях и смертях.

– Замолчи! – Женщина толкнула в его сторону чашку, кофе плеснулся на стол. Она встала и туго стянула на талии пояс халата. – Отличный способ начать новый день, нечего сказать! В конце концов, это моя квартира, и я не желаю, чтобы здесь рассказывали такие мерзости!

– Я могу уйти.

– Что? – вдруг растерялась она. – То есть – куда?

– Ну, мне есть куда податься. Я не бомж.

– Я… Постой, я не хочу, чтобы ты уходил, – вконец смешалась женщина. – Я с ума сойду, честное слово! Я рассчитывала по-другому провести время в Москве! Подруга пропала, ты несешь какой-то бред… Ее надо искать… Нет, я не хочу, чтобы ты уходил, но не рассказывай больше таких ужасов! Откуда ты их нахватался?

– Почитывал кое-что, – небрежно ответил Дима. По правде говоря, его неприятно удивила впечатлительность Марфы. Сам будучи нервным по натуре человеком, он избегал излишне эмоциональных людей. «Люда была не такой. Она бы выслушала, не моргнув глазом. Черт, я опять думаю о ней, как о покойнице! Была!»

– Почитывай, но не пересказывай! – приказала хозяйка. Она уже пришла в себя, но вид у нее все еще был сердитый. – Спасибо за компанию! У меня сейчас завтрак обратно пойдет! Все, я сажусь на телефон, а ты… Что будешь делать ты?

Охотнее всего Дима поехал бы в Александров. Этот город притягивал его, как магнит, и чем ближе он подходил к дому номер пять в Косовом переулке – тем сильнее становилось притяжение. Вокруг этого дома оно и концентрировалось. Люда была права – дом жил, он как будто дышал, наполняя маленький садик вокруг своим особым, сыро-кисловатым запахом. «Я должен буду все сделать один. Найдется Люда или нет – я должен буду это сделать. Один?» Он взглянул на Марфу – та уже листала большую записную книжку, отыскивая нужные телефоны. «Да, я должен буду сделать это один. У меня такое чувство, что Марфа зря будет кому-то звонить. Это не поможет».

Он сказал ей о своих намерениях – побыть одному, побродить по Александрову, еще раз навестить свой дом, – но Марфа резко его оборвала, сказав, что поедет вместе с ним – она должна видеть все своими глазами.

– Подождешь часика два. – Она бросила ему пульт от телевизора. – Никогда не бывала в Александрове. Это Ярославское направление?

– Точно. Между прочим, направление интереснейшее.

– М-м? – Она вопросительно подняла взгляд от книжки. – Престижное?

– Когда-то было престижным – дальше некуда. Иван Грозный выстроил себе дворец именно в Александровой слободе. Ты можешь вообразить кого-нибудь круче?

Марфа сердито указала на дверь:

– Воображай сам! Я уважаю людей, которые читают книги, но надо меру знать! Нечего давить меня эрудицией, мы не в телешоу.

…Меньше чем через два часа они уже были в дороге. Марфа потрясла его, заказав такси.

– Ты представляешь, во сколько это выскочит?! Это же Владимирская область!

– Плачу-то я, – хмуро ответила она, не глядя на собеседника. Женщина была раздосадована – обзвон знакомых не дал никаких результатов. Все, разумеется, ужасались и сожалели, но никто даже приблизительно не мог предположить, куда делась Люда.

– В таких случаях обычно трясут лучшую подругу… А у нас беда в том, что Людина единственная и лучшая подруга – я сама. – Марфа смотрела в окно, разглядывая полупустые празднично-воскресные улицы. Дима взглянул на затылок таксиста – они устроились рядом, на заднем сиденье. «Интересно – он нас принял за парочку или нет? За слегка сдвинутую или очень богатую парочку – кто же еще ездит в Александров на такси!»

– Что же мне делать? – думала вслух женщина. – Я рассчитывала вылететь обратно одиннадцатого, никак не позже. Повидать своих, посидеть где-нибудь с друзьями… Я сто лет не была в Москве, соскучилась смертельно! А когда вернусь, надо будет работать не поднимая головы – организуется польский филиал, и похоже, что меня туда переведут. Даже города пока не знаю. То ли Краков, то ли Познань… Живу без дома, как бродяга! Когда же я теперь вернусь?

– Когда и хотела, – удивленно возразил Дима. – Ты что – бросишь работу и возглавишь поиски?

– А ты бы не бросил все ради Люды? – с вызовом спросила она, разворачиваясь к нему, будто готовясь к бою. – Спокойно бы уехал?

– Я – дело другое!

– Потому что ты с ней спишь? Так уехал бы или как? Думаю – уехал бы!

– Да ты что заводишься? – Он понизил голос, беспокойно поглядывая на таксиста – тот явно с большим удовольствием слушал их разговор, даже радио приглушил. – Я же никуда не уехал! Вот – дальше Александрова ни ногой!

Марфа что-то невнятно пробормотала и снова отвернулась. Дима озадаченно замолчал. «Женская дружба! А говорят, что ее нет – до первого мужика. Вот вам – любуйтесь. Надо с ней поосторожней. Скажешь что-нибудь, она переврет по-своему. Вообще, кажется, особа психованная. А чему удивляться? Большая начальница, нервы…» Его больно укололо то, что Марфа наверняка занимала более высокое служебное положение, чем он. И конечно, зарабатывала больше. «Ей нипочем выкинуть пятьдесят долларов на такси. Я-то сто раз подумаю… У нее шикарная квартира, отличная работа, она свободна, красива… О чем я вообще думаю?!» Он с ужасом поймал себя на том, что его уязвляет создавшаяся ситуация, когда женщина одновременно и близка, и недоступна. «Она же подруга Люды!» Во всех романах, которые у него были прежде, подруги его возлюбленных никогда не представляли для него табу. Он не мог заставить себя смотреть на красивую женщину и хоть раз не «примерить» ее мысленно к себе. Марфа нравилась ему куда больше тех, прежних – Дима не мог этого скрывать от самого себя. Но… Люда пропала. Будь она рядом, он бы не ерзал, как на раскаленной сковородке.

Всю дорогу они молчали, Дима даже вздремнул и открыл глаза только в Александрове, когда нужно было указывать дорогу. Расплатилась его спутница – настояла на своем.

– Ну, вот эта улица, вот этот дом, – сказал он, отпирая калитку.

– Вот эта барышня, что я влюблен, – машинально продолжила она, ступая на поросшую травой дорожку. – Люда никак не может сюда попасть? Ключи только у тебя?

– Только у меня.

– Значит, нет барышни. – Она оглядывала участок. – Как эти деревья называются? Липы?

– Осины.

– Я в природе не разбираюсь, – призналась женщина, нерешительно трогая набухшие почки на кусте смородины. – А там что – прудик?

– Болото.

– Комаров много? Я их не выношу.

– Сейчас еще ничего, а что будет дальше… Войдешь в дом? – Он уже стоял на крыльце, возился с замком.

– Какое грустное место, – задумчиво произнесла Марфа. – Дом как будто плачет или хмурится. А ведь день ясный! Скажи, тут никто не умирал?

Он вздрогнул – так странно прозвучали эти слова.

– Ну, знаешь ли, – Дима попытался пошутить, – люди вообще-то чаще умирают в домах и квартирах, чем на улице. Наверное, умирали – дому лет пятьдесят.

– Я не об этом. – Она продолжала смотреть куда-то вдаль с застывшим, каким-то сонным выражением лица. В этот миг Марфа была похожа на ясновидящую, которую посетило видение. – Я не из тех, кто боится похорон, покойников, кладбищ. Я ничего этого не боюсь – при условии, что человек умер нормально, в своей постели или в больнице. Меня пугает, когда смерть наступает внезапно, знаешь, нелепо. Или жестоко.

– Ты что-то такое тут чувствуешь? – заинтересовался он. – Я знаю только, что у прежнего хозяина тут умерла жена. Люда рассказывала – она ее помнит. Говорит, что это было вскоре после их свадьбы, что молодая заболела какой-то ангиной и у нее в горле выросла опухоль, которая ее и задушила. За считанные минуты. Она рассказывала тебе об этом?

Марфа качнула головой:

– Никогда. Она вообще не говорила об этом городе. Умерла от ангины? Опухоль? Не знаю, скорее похоже на аллергию… На укус осы или пчелы, например. Говорят, есть процент людей, для которых он смертелен. Это было давно?

– Люда была девочкой.

Женщина вздрогнула.

– Мне тут не по себе. Покажи дом.

Осмотр не произвел на нее благоприятного впечатления. Она ничего не критиковала, в отличие от Ирмы, но и не стала врать, расхваливая покупку. Только и сказала:

– Здесь очень тихо.

– Да, после Москвы даже жутковато, – согласился Дима. Он провел ее по дому, показал все уголки, и в какие-то моменты у него являлось странное ощущение – что это уже было. «Было, да, но с Людой. Я снова здесь наедине с женщиной, но эта ничего не знает и ни к чему меня не принуждает. Я могу ничего вообще не делать с этим домом! И никто меня не заставит!» Он думал так и лгал себе – Дима отлично понимал, что заставит себя сам. Пятнадцатого мая он рассчитывает получить на руки последние документы на дом. Таким образом, он станет окончательным его владельцем. А уже в двадцатых числах дом будет снесен. Так хотела поступить Люда, так сделает и он.

– Люда мечтала об этом доме? Она скучала по Александрову?

– Да, только об этом и говорила, – уклончиво ответил Дима.

– Неужели она собиралась тут жить? – Марфа коснулась ладонью бревенчатой стены. – Тут сыро, пахнет гнилью. Я, как специалист по стройматериалам, могу тебе сказать: этот дом – покойник. Живой труп. Лучше всего его снести.

– Что я и сделаю.

Она удивленно обернулась, перестав отщипывать отсыревшие волокна дерева от бревна:

– Ишь! И построишь новый?

– Поглядим.

– А если Люда не найдется? – Она подошла к нему вплотную и заглянула прямо в глаза. В сумраке, которого не мог выгнать из комнаты дневной свет, ее глаза казались больше и темнее. «Она уже не в первый раз становится ко мне так близко. Если бы не Люда, я бы решил, что она меня соблазняет. Провоцирует. Зачем это Марфе? У нее наверняка куча поклонников. Ради забавы?»

– Мы же решили верить, что она найдется, – ответил он, мужественно сохраняя непроницаемое выражение лица. – Хочешь, сходим в милицию?

Женщина чуть отодвинулась, но напряжение не спало. Она продолжала смотреть прямо ему в глаза. «Долго я так не выдержу, первым отведу взгляд. Она как будто испытывает меня на прочность. Я ее не понимаю!»

– Не вижу смысла туда идти. – Она взглянула на часы. – Не вижу смысла вообще куда-нибудь идти. Ты здесь ночевал?

– Что?! – опешил Дима.

– Я говорю, что нужно остаться здесь на ночь. Вдруг зайдет Люда?

– Ты… ты всерьез это говоришь? – еле выдавил он. – Как это – зайдет?

В этот миг у него появилось отчетливое ощущение, что Марфа бредит, но она вдребезги разбила это подозрение:

– Ты же сам говорил, что она могла потерять память. Значит, бродит где-то, как лунатик. Не исключено, что инстинктивно возвращается к этому дому. Ты же здесь не дежурил?

– Да ее бы давно заметили!

– Кому замечать? – Она подошла к окну, брезгливо тронула пыльную занавеску. – По улице за все время, пока мы здесь, ни одна машина не проехала. И людей не видно. Ты говорил с соседями? Кто они? Призраки?

– Люда не может бродить по городу – здесь первый милиционер – ее! Она же в розыске! И у нее наверняка странный вид, она привлекает к себе внимание.

Он сказал это, и у него сжалось сердце – от жалости, тревоги и презрения к себе – как он мог думать о ком-то еще, пусть в шутку, когда ей плохо, она в опасности! «Или я ее не люблю?!» – пришла в голову крамольная мысль.

– Останемся. – Марфа повозилась со шпингалетами на окне, выходящем в переулок, и наконец открыла его. – Надо впустить воздух. Здесь есть продуктовые магазины?

– Постой. – Он смотрел, как Марфа деловито копается в своей сумке, достает мобильный телефон, зарядник, ищет розетку… – Ты всерьез решила заночевать?

– Ты же у меня ночуешь! – сразила она его веским аргументом. И в самом деле, за три года жизни в Марфиной квартире он привык считать ее своей. Дима только развел руками. Почему бы и не остаться? В сущности, это глупо – дом-то его, а он как будто избегает здесь бывать. Наверное, из-за Люды – он просто перенял ее боязливое отношение к этому месту.

После обеда резко потеплело, запахло настоящей весной. Они сходили к станции, купили кое-какие продукты, красное сухое вино – так пожелала Марфа, зубные щетки, пасту и мыло, и даже постельное белье.

– Две наволочки, четыре простыни, два полотенца, – сосредоточенно считала Марфа, оглядывая нагруженного пакетами спутника. – Хватит. Подушки там есть и одеяла, кажется, тоже. А спички?

– Зачем? – Он едва переводил дух, не переставая изумляться странностям ее характера. Марфа, казалось, вовсе забыла о пропавшей подруге.

– Раз уж мы за городом, я хочу развести костер.

Они действительно развели огонь – на это ушло немало времени, дрова, найденные под навесом с теневой стороны дома, оказались сырыми и поначалу не горели. Марфа чихала от дыма, терла покрасневшие глаза и искренне наслаждалась зрелищем робкого огонька, который им наконец удалось добыть. Дима отыскивал ветки посуше, устраивал для своей гостьи нечто вроде пуфика – из пня и ватного одеяла, насаживал сосиски на ободранные прутики – Марфа захотела их поджарить.

Костер разгорелся, когда начали сгущаться первые легкие сумерки. Женщина примолкла, пригревшись у огня, и задумчиво ворошила уголья длинной веткой. В переулке было так тихо, что его в самом деле можно было посчитать вымершим. Дима открыл вино, налил себе и Марфе.

– Настоящий пикник, – сказала она и подняла на него глаза, в которых отражалось пламя. Сейчас они казались темными. – В Германии я мечтала об этом. Пикники и там были, и с большим комфортом, но мне хотелось другого. Где-нибудь в глуши, в Подмосковье…

– Во Владимирской области, – поправил ее Дима и сделал глоток. – За что пьем?

– Не знаю. Ни за что! – Она залпом осушила стакан и поставила его на землю. Щеки чуть зарумянились – или на них упали отблески ярко вспыхнувшего пламени. Дима украдкой ею любовался. Если Люда была воплощением расчетливости и порядка, то Марфа казалась существом, сотканным из хаоса – переменчивым, пугающим и обольстительным. – Надоело пить за что-то. Вообще все надоело.

Она натянула на плечи сползающую куртку, поманила к себе Диму:

– Сядь, не мельтеши. Давай просто помолчим. Нет, я хочу говорить! Сама не знаю, чего хочу!

Дима дипломатично молчал. Женщина придвинулась к нему ближе, он чувствовал тепло ее гибкого, подвижного тела. «Сейчас обнять ее, и все! – мелькнуло у него в голове, уже чуть затуманенной хмелем. – Сейчас…» Он попытался прогнать эту мысль – не вышло. И тогда он осторожно, но настойчиво обнял ее за плечи, чуть притянул к себе. Марфа, не сопротивляясь, смотрела на огонь и продолжала говорить.

– Если бы ты знал, что у меня за жизнь! Со стороны все хорошо, удачно, да? Я и стараюсь, чтобы все удавалось. Люда как-то сказала, что такие люди, как я, рождены только для успеха. Иначе они гибнут. Не знаю, наверное. В школе я не получила золотую медаль и чуть не загнулась в больнице. Никто не мог сказать, что со мной, я просто умирала. Не хотела жить. И с тех пор у меня все и всегда получалось. Я дала себе слово, что у меня все будет получаться. Но бывают такие вечера, как этот… Вроде бы ничего удивительного в них нет – они, наоборот, какие-то совсем простые, без затей… Но почему-то вспоминаешь всю свою жизнь, и она кажется совсем никчемной… И кажешься себе такой старой!

– Вы же с Людой ровесницы? Это в двадцать восемь лет ты – старая? – Дима все еще прижимал ее к себе, хотя чувствовал – женщина целиком поглощена собой и своими переживаниями.

– Старая, – упрямо повторила она. – В такие вечера я понимаю, что у меня и романа-то ни одного не было. Связи были, а романов что-то не вспомню. И все это было похоже на меню. «Позавтракаем вместе перед работой?» Потом встречаемся где-то во время обеденного перерыва. Ну, а в финале, где-то через недельку – ужин и постель. И со всеми я спала потому, что они мне были нужны для карьерного роста. Я ни разу влюблена не была – веришь?

Она как будто вспомнила о том, что Дима ее обнимает, и чуть отстранилась:

– Я тебе нравлюсь?

– Да, – прямо ответил он.

– Как же так? А Люда?

– Она здесь ни при чем. Я, конечно, буду ее искать.

– А когда найдешь – расскажешь, как обнимал меня?

– Ну, знаешь…

Ему казалось, что Марфа улыбается, но потом он разглядел слезы, блеснувшие в ее глазах.

– Мне ужасно грустно, – сказала она. – Ужасно. Когда у меня такое состояние, я делаю глупости. Я вовсе не такая железная бизнес-леди, какой меня считает Людка. Ты ничего ей не скажешь?

– Ничего, – пообещал он, едва ли понимая, о чем речь. И тут Марфа сама обняла его и крепко, жадно поцеловала. Он прижал ее к себе, отлично понимая, что в ее порыве больше истерики, чем желания, но оттолкнуть эту женщину было уже невозможно.

– Идем в дом, – шепнула она, оторвавшись от него и переводя дыхание. – Или нет – здесь! Прямо здесь!

И он, совершенно теряя голову, забывая о том, что через ограду из рабицы их могут увидеть прохожие, разостлал по земле ватное одеяло. Марфа встала на него коленями и, сбросив куртку, протянула руки:

– Иди сюда! К огню!

У нее были жадные губы, нежные и горячие, и особую сладость этим поцелуям придавало то, что они были ворованные, запретные. «Мы оба сошли с ума!» Это было все, что он мог подумать, окончательно забываясь и забывая все – Люду, угрызения совести, время, место и самого себя.

* * *

– Это он! – обрадовалась Татьяна, когда около полуночи зазвонил телефон. Весь день она ждала звонка от сына – а тот отмалчивался. Женщина начинала всерьез опасаться, как бы тот не запил, несмотря на проблемы с желудком. Но звонила Ирма.

– Ты? – упавшим голосом спросила Татьяна, оглядываясь на оживившегося было мужа. Сделала ему знак – не беспокоиться, тот пристально на нее взглянул и снова уставился в телевизор. – Так поздно?

– Но ты же еще не спишь! – Ирма и не думала извиняться. Она говорила напористо и возбужденно. – Слушай, можешь смеяться сколько угодно, но я моей гадалке верю!

– Ну и верь, а я…

– Она только что мне звонила! – перебила ее Ирма. – Нашла мой телефон среди старых бумажек, представляешь, а я к ней сто лет назад обращалась! Она просила твой номер, но я не дала. Ты была в таком настроении, когда мы уезжали от нее, что я решила – не надо вас сводить, ты нагрубишь. Я попросила все передать через меня. Она опять на тебя гадала! То есть на твою Людку!

– Она просто вымогает деньги, твоя ведьма! – возмутилась Татьяна. – Я ни о чем не просила!

– Да это бесплатно!

– Она заманивает, пользуется критическим положением! Что там еще?

– Теперь Люде грозит опасность, – взволнованно выдохнула подруга. – А может быть, даже смерть!

– Такими вещами не шутят! – вспыхнула Татьяна. – Передай этой волшебнице, что я ее могу засудить! За шарлатанство! За причинение морального ущерба!

– Да она же хочет помочь! – Голос Ирмы истерически зазвенел. – Она не могла уснуть, хотя у нее болела голова, и все время думала о твоей Люде, вот и разложила карты. Она называла расклады, но я все перепутала. Помню только, что там были тучи, а в позиции настоящего – гроб!

– Гроб?! – Татьяна против воли снова поддалась внушению и на миг приняла услышанное всерьез. – Гадалка хочет сказать, что Люда мертва?!

– Вовсе нет, но ее дела резко ухудшились и приняли очень дурной оборот. Она же предупреждала – ситуация будет развиваться очень быстро! Она не знает пока, откуда исходит опасность и как ее отвратить, но говорит, что у девушки очень дурное окружение.

– О господи, – пробормотала Татьяна, чуть опомнившись. – И я должна выслушивать это на ночь! Ведь я теперь спать не буду, даром, что не верю!

– Постой, есть еще карта совета. Это – коса. Люде надо немедленно отказаться от того, чем она сейчас занимается, слышишь, немедленно!

– Да я-то как могу на нее повлиять?! – резонно заметила Татьяна, но Ирма никак не могла успокоиться – казалось, это у нее пропала потенциальная невестка. Она говорила что-то еще, но подруга больше не слушала. «Хорошо, что Дима не знает об этих гаданиях. Он такой нервный! Его так легко сбить с толку! Я всегда говорила, что ему бы надо было родиться девочкой. Да я девочку и ждала… Я так радовалась, что он встретил Люду, они подходили друг другу. У нее-то была холодная голова, а нервы… Будто и вовсе без них родилась. А теперь полный мрак! Не представляю, как он это переживет. Знаю одно – такой девушки уже не встретит! Когда она была с ним, я была спокойна за сына…»

– В следующий раз, когда тебе позвонит гадалка, передай ей от моего имени большой привет и скажи, чтобы больше не утруждалась. Мне ее услуги не нужны, – сказала она, дождавшись, когда Ирма умолкнет. – Люда в розыске, мой сын – в истерике, и поверь – впечатлений мне хватает! Завтра собираюсь в больницу к ее матери, заодно и познакомимся.

– Неужели вы раньше не виделись? – жадно вцепилась в новость Ирма, разом забыв о гадалке. – Как же так? Ведь молодые были все равно что женаты!

– Так получилось, – суховато ответила Татьяна. – Вот и наверстаем упущенное.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Подруга, как всегда, предложила помощь от чистого сердца, но Татьяна отказалась наотрез. Она не могла без содрогания представить, как ее спутница вдруг начнет информировать больную женщину о предсказаниях карт Ленорман. «С Ирмы станется. Честно говоря, она сама спровоцировала Люду тогда, на даче. А мне бы сдержаться, понять, так нет – подлила масла в огонь. Мы так скверно расстались! Даже не попрощались, кажется… От этого еще тяжелее…»

– Я женился на тебе, а не на Ирме, – в тысячный раз напомнил ей супруг, когда женщина повесила нагревшуюся трубку. – Твоя мама, пусть земля ей будет пухом, терпеть ее не могла и меня предупреждала, чтобы я не очень-то пускал ее в дом.

– Какая чепуха, – устало бросила она, разбирая на ночь постель. – Ирма всегда меня поддерживала в трудную минуту.

– А я, значит, нет?

Она махнула рукой и погасила свет. Лежа в темноте с открытыми глазами, женщина попыталась вспомнить лицо Люды, спокойный взгляд ее прозрачных голубых глаз, ее неяркую, но приятную улыбку… И обнаружила, что не может этого сделать. Вместо лица являлось размытое серое пятно. Сейчас она не смогла бы даже описать внешность девушки – та превратилась в тень, в туманный силуэт.

– Что такое? – сонно спросил муж. – Ты так дрожишь – вся кровать трясется. Прими успокоительное.

Татьяна приняла, но таблетки не помогли. И напрасно она пыталась уверить себя, что гадание – ложь, а ее фантазии вызваны взвинченными нервами. Сон к ней не шел, а дурные мысли не уходили. Охотнее всего она сейчас прижала бы к себе сына и погоревала вместе с ним – глядишь, и ей, и ему стало бы легче. Но он был далеко.

* * *

Костер горел низко и уютно, угли на краю кострища то рдели, то подергивались сизым пеплом, который улетал в черное небо вместе с искрами. Пламя неярко освещало лица двух людей, сидевших, прижавшись друг к другу, на границе света и тьмы. Женщина подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и переплела пальцы. Ее глаза неподвижно смотрели в самую сердцевину огня, туда, где рождались и тут же гибли золотые и оранжевые призраки. Мужчина держал наполовину пустой стакан с вином и изредка к нему прикладывался. Он то и дело поглядывал на свою спутницу, но та как будто ничего не замечала, целиком уйдя в созерцание.

– Тебе все еще грустно? – спросил он наконец. Голос прозвучал хрипло, Дима откашлялся. Странно – теперь он почти робел перед нею. Его терзало смутное чувство вины, хотя Марфа пошла на сближение сама, можно сказать – спровоцировала его.

Женщина качнула головой, опустила веки.

– Пойдем в дом? Ляжем?

Она снова сделала отрицательный жест.

– Ты сердишься на меня? – уже умоляюще спросил Дима. – Жалеешь?

– Нет. Мне хорошо.

– Правда? – обрадовался он и обнял ее. – И мне, знаешь, тоже ужасно хорошо! Я подумал… Это, конечно, не очень красиво, зато правда… Что все было бы просто чудесно, если бы не Люда. Понимаешь? Ты и я, это место… Оно уже не кажется таким унылым. Если не думать о ней, то можно сказать, что я счастлив.

– Ты все-таки скажешь ей правду, если она вернется? – Марфа положила ему на плечо тяжелеющую, сонную голову. – Она тебе этого не простит. Она не из тех, кто прощает ошибки.

– Ты не ошибка!

Марфа прижалась к нему еще теснее и, чуть вздрогнув, шепнула, что тоже всю жизнь ошибается. И в людях, и в самой себе.

– Я ошибаюсь – следовательно, существую. – Она тихонько поцеловала его в шею. – Не хочешь провести работу над ошибками? Только в доме – меня уже кто-то укусил.

И если бы мать Димы узнала о том, как провел ночь ее сын, она была бы поражена этим куда больше, чем загадочными прорицаниями потрепанных карт Ленорман.

Даше скучно и не по себе – у нее все валится из рук. Сегодня, как всегда, она встала с солнцем, умылась, оделась с помощью горничной девки и села было вышивать алтарный покров для церкви Спаса на Ключиках. Матушка обещалась вышить его давно, по обету, да дела не пускали, вот Даша и помогает по мере сил. Обет давался из-за нее же, когда полгода назад она опасно захворала. Чудотворная икона помогла, батюшка щедро пожертвовал на церковь, а матушка села было вышивать, но у нее пошло медленно. Казначейша Фуникова-Курцова живет не как прочие богатые хозяйки – запершись в терему. Она везде звана и бывает, чаще ест в гостях, чем дома. Вот и вчера…

Даша вздыхает и роняет на пол иголку с ниткой. Поднимает, зевает и крестит рот. Работа у нее не спорится, она задумчиво глядит вдаль, забыв о натянутом на раму парчовом полотне, а когда берет цветные бисеринки из деревянных чашек, составленных рядом на скамье, то путает цвета. Плащ Богородицы велено шить синим, а она по ошибке взяла желтый бисер, так что нянька, распарывая ее работу, сердито морщит восковой лоб: «Иудин цвет!» Но девушка не слушает няньку. На душе у нее смутно, она боится чего-то, а чего – толком не знает.

В большом и богатом доме Фуниковых неспокойно. Батюшку Даша не видала уже дня три – он почти не бывает дома, ему даже одежду переменить посылали со слугой в царский дворец. Матушка оттого ходит тревожная, невеселая – она всегда такая, когда батюшка во дворце. Вчера звали ее на пир – гуляли у Залыгиных, богатых купцов, с которыми у батюшки какие-то дела. Она сперва отказалась было, сославшись на то, что не может дом пустым оставить, но ее так упрашивали, что поехала. Вернулась под утро, да не на своих ногах – принесли пьяную. Даша видела это, выскочив на галерейку, где обыкновенно встречала матушку. Она замерла, сдвинув гладкие русые брови, глядя, как слуги проносят мимо нее полное тело матушки, почти неразличимое под парчовыми одеждами и мехами. Та громко, отрывисто храпела, румяна размазались по щекам, белила и сурьма растеклись – на пиру, видно, было жарко. Ее оплывшее лицо казалось покрытым кровью и синяками.

На галерейке резко запахло чесноком и романеей – французским вином, до которого матушка была большая охотница. Даша молча отступила в свою светлицу и прилегла на постель, но уснуть ей так и не удалось. Матушка так пьяна – отчего? Никогда ее не приносили, никогда еще казначейша Фуникова не равняла себя с соседками-выпивохами, которые не считали зазорным напиться до бесчувствия в чужом пиру, оказать таким образом честь хозяевам.

Даша прерывисто вздыхает, и синие бисеринки выпадают из ее разжатой руки, катятся по полу и теряются в щелях. Девушка подходит к окну, открытому по случаю летней жары, тоскливо выглядывает, но видит только высокий забор, обносивший двор женских покоев, кусок ясного неба да отцовского постельничего Антона, который лениво, нога за ногу, пересекает пыльный двор в направлении кладовых. Она ждет у окна, надеясь, что пройдет еще кто-нибудь – все же развлечение, – но двор казначея, обычно многолюдный, будто вымер. Это кажется Даше странным, но потом она решает, что все схоронились от жары – к полудню даже воробьи ищут тени. Ей хочется лечь, соснуть. Никто ее не заругает за леность – Даша единственная дочка, балованная, и ни отец, ни мать еще ни разу толком ее не наказывали, вкуса отцовской плетки она не знает. Матушку он время от времени учит, но с уважением, не до кровавых борозд на спине. Все, что видит дочь от отца, это ласки да подарки, подчас дорогие. Дашу они радуют и смущают – ведь эти вещи пойдут ей в приданое. Матушка разрешает ей рассмотреть их, примерить, если подарена одежда или украшения, а потом прячет в большой сундук – Дашин сундук. Она мечтает собрать дочери такое приданое, чтобы всей Москве в нос бросилось – казначейша страдает грехом тщеславия, да и немудрено. Сама она княжеского роду, урожденная Вяземская, а ее супруг и вовсе чуть не царский родич – с одним из его крестных отцов в родстве. Фуников-Курцов чуть не каждый день видит государя и еще ни разу его опалы не испытал. Кто еще на Москве может похвалиться таким богатым домом, многочисленной дворней, готовой в огонь и в воду, кто зван на все пиры, кого сажают за стол выше всех гостей? Ее муж, езживая в гости к самым знатным особам, не оставляет свою лошадь у ворот, а ставит у крыльца, как равный. Да что там – один раз Фуников, спеша по царскому делу, осмелился проехать через весь кремлевский двор, и что же? Разве били его кнутом? Напротив – царь похвалил его за усердие и торопливость и наградил куньими шкурками, которые опять же пошли Даше в приданое. Царь грозен, но и добр. Так говорит матушка. Кто бы они были без его милостей? И дочь свою выдать матушка ладит за князя, непременно за князя. Ведь и скоморох, у которого батюшка купил правый глаз орла, чтобы вечно носить под мышкой в наговоренном платке и тем самым избежать царского гнева, прямо нагадал Даше – быть ей за князем. Он сжег пучок соломы, высыпал пепел в крещенскую воду, велел матушке выпить и подарить ему что-нибудь. Та подарила десяток беличьих седых шкурок, и скоморох ясно сказал – Даша скоро выйдет замуж за князя. За это матушка подарила его еще и куницами.

– Что такая скушная? – беспокоится наконец нянька, которая с утра тоже не в духе. В отличие от прочей дворни, она винного духа не переносит, и ночное возвращение пьяной госпожи до сих пор не дает ей покоя. – Поела бы?

– Неохота, – лениво отвечает Даша, думая о своем князе. Каков-то он будет? Молодой или в годах? Красивый или так, шершавый какой-нибудь? Злой или ласковый? Матушка не отдаст за бедного и незнатного, не отдаст и за опального, и за того не отдаст, кто к царю не вхож, а за прочего… Какая-то ей выпадет судьба? Даше тревожно и разом сладко. В груди у нее что-то замирает, и, томно прикрыв глаза, она мечтает о том, чтобы князь был похож на того молодого рынду, что служит на пирах царю и стоит от него по правую руку – так говорил батюшка. Каких же он будет? Даша вспоминает – Постниковых. Имени она не знает, при ней не называлось, а спросить стыдно – сразу догадаются, что она умудрилась его как-то видеть. Князь ли Постников? У него такие ясные глаза, совсем синие – вот как бисер, которым она шьет. Собой пригож, строен, как девица, лицом бел – царь на такую должность урода не назначит. Он любит красивые лица. Взять хоть Басманова…

Даша резко вздрагивает и вновь рассыпает бисер. Некстати ей вспомнился Басманов! Сейчас он в опале, взят в приказ, на допрос, и говорят, оправданным от новгородской измены не выйдет. Отец, с тех пор как узнал это, ходит чернее тучи, даже похудел, глаза ввалились. Во дворце затишье и что-то готовится. С Басмановым у отца были какие-то тайные разговоры здесь же, у них в доме – тут Даша его и видела. Постников с ним и приходил. Не будет ли и над ним опалы? У нее тревожно замирает сердце, хотя они еще не сватаны, не сговорены. Нет нужды – ей хочется кого-то считать женихом.

– Поешь хоть толокна! Его и монахи в пост едят! – настаивает нянька. – Али ты вериги ладишь надеть? Святой жизни сподобиться?

– Неси, – соглашается Даша. Есть ей не хочется – жарко, сидит она в одном домашнем легком платье с бирюзовым пояском, спускаться в трапезную – так это одеваться… Овсяный кисель можно поесть и наверху, в светлице.

Нянька, как всегда, приносит не один кисель. Побывав внизу, она раздобылась кушаньями, присланными вчера с пира вслед за казначейшей в подарок. На плоском деревянном блюде лежат лосиные мозги, куски гусей с рисом, зайцев с лапшой, кур без костей и пироги – мясные и сладкие. Пир у Залыгиных был богатый, почти царский, немудрено, что казначейша не устояла на ногах.

Даша отведывает всего понемногу. Ест она не жадно, за что ее укоряет и матушка, и нянька. Быть худой некрасиво: сваты решат, что больна, муж любить не будет и любая хворь быстрее привяжется. Даша ест спокойно и старательно, она хочет потолстеть. Если это придет, то она будет совсем красавица – так говорит нянька. С ее-то нежным лицом, которого не касалось солнце, с ее алыми пухлыми губами и черными очами с поволокой – ей ли не быть первой среди московских невест, да еще с таким приданым? Одни ее косы чего стоят – она унаследовала их у матери. Русые, толстые, в кулак не возьмешь! Когда ей чешут голову после бани, волосы волочатся по полу – так они длинны.

Даша ест, а нянька тягуче рассказывает какую-то сказку без начала и конца. Девушка прислушивается без интереса – все эти сказки она может рассказать сама. Оживляется только, когда нянька упоминает о действительном, бывшем на днях деле – ссоры сватов, вышедшей тут же, неподалеку, в соседнем переулке. Молодая жена на другой день после свадьбы вручила было свекрови окровавленную сорочку, как и полагалось. Но обман открылся, и на пиру у родных жены ее свекор подал тестю кубок вина с дыркой в донышке.

– Поднес он кубок, отнял палец, а вино и брызни! – увлеченно рассказывает нянька слышанное от соседской дворни. – Шум, крик, позор! А что поделать? Не развенчаешь. Только смотри, доведет ее муженек до того, что сама в монастырь запросится, а себе возьмет другую жену, честную, которая до свадьбы ноги-то вместе держала!

Даша, давно считающаяся на линии невесты, слушает без всякого смущения, серьезно и внимательно. История некрасивая, такого позора не смыть, и вряд ли младшие сестры такой невесты удачно выйдут замуж. Честь надо беречь пуще жизни – это ей внушалось с самого детства. И хотя родители ее не больно строги, все, что они говорят, звучит пугающе и запоминается навсегда. Почти за все – или наказание, или смерть, или вечное проклятие. Однако Даша, которой вроде не полагается больше знать ничего, отлично знает все, как и прочие богатые девушки, растущие в теремах. Уличные нравы свободно проникают в их светлицы, казалось бы недоступные даже веянию ветра, вместе со странствующими монахинями, подругами своими и материными, просто соседками. Когда они с матерями едут в церковь в закрытой карете, где окна затянуты бычьими пузырями, никто не может видеть их лиц, зато они видят все. Видят толпы полуголых и голых женщин у кабаков, где не отличишь просто пьяных от гулящих – все одинаково безобразны и пьяны, и девок с парнями, вместе выходящих из народных бань – кто в сорочке, а кто и без. Ничего стыдного и необычного тут для них нет, а уж вольные слова при них и подавно говорить не запрещено. И чем строже и суше налагаемые на них запреты, тем горячее и пытливее их любопытство к плотской, самой что ни на есть «подлой» стороне жизни.

– Никак, матушка встает! – вдруг вскакивает нянька и выходит на галерейку – ей почудился шум. Так и есть – казначейша проснулась. От Залыгиных прислали, по обычаю, спросить гостью о здоровье, и матушка уже дала церемонный, всегда одинаковый ответ: «Вчера я так весела была, что и не помню, как домой воротилась». Таким образом она благодарит за гостеприимство. Через полчаса Дашу пускают к матери.

Та уже умыта, но еще не накрашена. Ее полное бледное лицо с тонкими правильными чертами и живыми черными глазами все еще привлекательно, особенно без краски. Мажется Фуникова, как и все богатые женщины ее круга, грубо и беспощадно, как повелось еще от великой княгини Ольги, завезшей эту моду из Византии. Ее тяжелые русые косы уложены под красную шелковую сетку и покрыты вышитым жемчугом платком. Казначейша одета легко, но богато. На ней пурпуровая шелковая опашня с длинными до полу рукавами, парчовая безрукавка на соболях, и голубые сафьяновые туфли, украшенные бирюзой и жемчугом. Она манит к себе дочь холеной, чуть оплывшей рукой и нежно целует в макушку, усаживает рядом на постель. Ее глаза грустны и как будто прячутся от взгляда Даши.

– Все ли, матушка, нынче здорова? – заботливо спрашивает девушка. – Не приказать ли баню истопить?

– Ишь, хозяйка! – ласково замечает Фуникова, гладя Дашины косы. Та замечает, что губы матушки слегка дрожат, да и голос ее звучит как-то странно, глуховато. – Пора тебе и свой дом вести, велика стала. Вот выдам тебя и буду покойна. Такие времена…

Даша молча принимает ее ласки и не задает вопросов. Какие времена – трудно не знать, когда о псковской и новгородской измене и расправе шепчутся на всех углах. Началось, говорят, с найденной в Новгороде за иконой Божьей Матери в храме Святой Софии присяги польскому королю, а кончилось такой резней, какой никто и не припомнит. Даша знает о десятках тысяч казненных мирян и монахов и всех их считает виновными – не будь предателем, не служи Антихристу! Ни Бог, ни царь зря не накажут – это внушалось ей с младых ногтей, и она от души желает, чтобы наказанных было как можно больше, чтобы не осталось изменников. Нянька считает так же, а матушка и слышать об опальном Новгороде не может – ее всю так и ведет на сторону, будто зубы заболели. Даша видела въезд царя в Москву после похода. Встречали его так, будто царь Иван возвращался с войны. Были устроены празднества, да и сам въезд был веселым: впереди войск ехал на быке шут, а за ним царь, одетый как опричник, с собачьей головой у седла и метлой за плечами. Даша смотрела издали, но все же разглядела, что царь смеялся, и сама тогда смеялась, не зная чему. А теперь в Москве снова затишье, только слышно, что берут и берут из разных дворов людей для дознания о соучастниках измены. Батюшка говорит, что-то готовится.

– Молись Богу, Дарья! – произносит вдруг казначейша суровым, сухим голосом, так что девушка даже отшатывается. – Молись за отца, за нас всех молись! Вчера его в приказ взяли и по сию пору не выпустили. Не знала, как тебе сказать. Вчера на пиру узнала, вот и напилась до потери образа, с горя и со страху.

– Батюшку взяли? – лепечет Даша, едва овладевая языком. – Да за что же?

– За то, что богат, что счастлив, что к царю близок! – Мать притягивает к себе девушку, крепко, до боли обнимает ее, жмет к своей высокой, бурно дышащей груди. – Показали на него, надо оправдаться. Помочь пока нельзя, платить некому – царь сам допрашивает.

– Царь правды доищется! – уверенно говорит Даша, но лицо матери остается унылым, искаженным гримасой горя. – Отца оговорили!

– Коли не оправдается, не знаю, что будет! – Казначейша все больше отдается панике, у нее не хватает сил сдержать себя перед дочерью. – Какие деньги у него были под ключом – страшно молвить, милая! Если что не так, если докажут или сам сознается под пыткой, что правил новгородскому архиепискому Пимену… Пропали мы с тобой! Любые нищие побродяжки счастливее нас будут! Не знаю, за что и схватиться, что прятать – совсем как в дурмане. Тебя бы нищей не оставить, ты у меня совсем уж на выданье. Если гроза и пройдет, пятно на нас все останется, тебе приданого придется вдвое-втрое больше дать, иначе кто же возьмет? Господи, помилуй нас!

Этот возглас вырывается из пышной груди казначейши с непривычной, необрядной искренностью, словно она только теперь чует всю черноту нависшей над ними угрозы. Даша от испуга не может даже плакать.

– Твое приданое спасу, я не я буду! – чуть опомнившись и снова прижав к себе дочь, обещает казначейша. – Нынче же снаряжу Антошку и двух-трех людей с ним. Пусть увезут твой сундук в Александрову, в наше имение, там схоронят. И кое-какие братнины вещи туда уложу, он мне передал на подержание. Мне бы, дуре, тогда еще смекнуть, что к нам ко всем подбираются, раз он боится у себя ту укладку держать! Дай Бог, проедут. Боюсь, не приехали бы к нам еще нынче на двор незваные гости, не указали бы мне, хозяйке, новое место – в углу да под лавкой! Уж и не знаю, где я теперь – у себя в дому али нет?

Теперь рыдает и сама казначейша, и нянька, от испуга будто постаревшая вдвое, и ошеломленные девки, кстати припомнившие, что опальную семью тянут к допросу всю – до последнего челядинца. Заливаясь слезами, казначейша приказывает принести Дашин сундук из кладовой и сама прячет между шуб и шелков укладку своего брата, князя Афанасия Вяземского, тоже считающего себя накануне опалы. За годы, проведенные рядом с царем, который только из его рук соглашался принимать лекарство, князь научился распознавать грозу заранее и теперь был уверен, что она его не минует.

– Копила, берегла! – причитает казначейша, запирая сундук. Девки уже не то что плачут – воют, как по покойнику, так что на дворе разлаялись встревоженные цепные псы. – Копи вот! Роди вот дочь да вырасти, сыщи ей жениха! Не к месту будь сказано, а и Постниковых всех взяли! Я-то думала, к Яблочному Спасу породнимся!

Даша стоит, будто каменная, не чуя ни рук, ни ног. Она не причитает, не плачет со всеми, а только молча провожает взглядом уносимый огромный сундук со своим приданым, над которым она столько мечтала последний год, с того дня, как случайно увидела синеглазого отцовского гостя, безотчетно угадав в нем будущего жениха. Девушке чудится, что вместе с сундуком слуги уносят прочь все ее мечты и всю прежнюю, легкую и привольную жизнь.

Глава 5

Они проснулись рано, чуть не с первыми лучами солнца, упавшими на широкую, застланную новым бельем постель. Дима пережил жутковатую минуту, когда спросонья спутал свою новую подругу с Людой и чуть не назвал ее этим именем. «Женщины такого не прощают!» Он пытался понять настроение Марфы, но это ему не удавалось – она попросту ничем его не проявляла, лежала, глядя в потолок, и о чем-то размышляла. Он предложил ей на выбор стакан вина или томатный сок – все, что уцелело от вчерашней скромной пирушки. Она выбрала сок, Дима выпил вина и немного пришел в себя.

– А я еще вчера утром знала, что этим кончится, – сказала Марфа, ставя на пол пустой стакан. Она сладко потянулась, села в постели и лукаво взглянула на Диму: – Я всегда знаю заранее.

– Я – нет, – ответил он довольно сдержанно. Его покоробило слово «всегда» – получается, его ставили на одну доску с теми самыми воздыхателями, которые, по ее словам, смертельно надоели Марфе.

– Ну естественно, ты не мог ничего предвидеть, – самоуверенно заявила она. – Ты же меня не знаешь.

– А ты меня знаешь?

– Узнав одного мужчину, узнаешь их всех. – Марфа достала из сумочку щетку и принялась расчесывать темные спутанные локоны. – Я видела, что ты меня хочешь. Если бы не Люда, ты бы не выдержал еще в Москве. Даже одной ночи не продержался бы.

Дима не отвечал. Его уязвлял и тревожил этот тон – Марфа как будто подтрунивала над ним и его нечистой совестью. Он мог бы ответить тем же, напомнить о ее старой дружбе с Людой, о том, что она сама с ним заигрывала… Но ему не хотелось затевать ссоры. Эта ночь была чудесной и очень отличалась от пресных, почти супружеских ночей с Людой. «Наверное, я просто не создан для брака, – подумал он, одеваясь и стараясь спрятаться за открытой дверцей шкафа. – Люды нет и недели, а я уже…»

Марфа тоже встала. Она одевалась неторопливо, без всякого стеснения, и мужчина невольно любовался ее свободными, гибкими движениями, линиями ее худощавого, изящного тела. Он невольно сравнил ее с Людой, и та не выдержала сравнения. «Я все-таки сволочь».

Марфа как будто подслушала его мысли. Раскрыв пудреницу и сурово глядя в зеркальце, она спросила, что он будет делать дальше. Как поступит, если Люда вернется?

– Сперва надо, чтобы она вернулась, – резонно ответил он.

– А тебе этого хочется так же, как раньше?

Вопрос попал в цель, и Дима, не выдержав, взвился:

– Кто это читает проповедь? Святая Цецилия? Кажется, вместе грешили!

– Где нам проповеди читать. – Она была уже полностью одета и теперь боролась перед зеркальцем с непослушными, слежавшимися за ночь волосами. – Никак не причешусь… Здесь можно вымыть голову? А насчет Люды подумай сто раз. Я всем сердцем хочу, чтобы все обошлось, но вам с нею больше не жить. Если ты не скажешь – я сама скажу.

– Тогда тебе, значит, с нею больше не дружить! – парировал он.

– Это она сама решит. Думаю, ничего не изменится. Не так уж она тебя любила, судя по тому, что рассказывала.

– Не тебе судить!

– Не мне, конечно, – с предательской кротостью согласилась та. – Я ведь не наблюдала за вами эти три года. Я тебя-то знаю только три дня.

Опять удар ниже пояса! Дима замялся в поисках столь же язвительного ответа, но вдруг, вздрогнув всем телом, обернулся к окну – они оставили его на ночь приоткрытым.

– Слышала? Стучат! Стучат в калитку!

– Кто?! – Марфа оттолкнула его и распахнула створку пошире. Окно выходило в переулок, и, вытянув шею, она могла разглядеть калитку. – Там мужчина в синей куртке. Ты его знаешь?

Он оттеснил ее в сторону и высунулся в окно. В первый миг Дима не узнал этого мешковато одетого субъекта, дергающего запертую изнутри калитку, но потом в его памяти всплыло лицо продавца и его имя – Григорий Бельский. Он замахал рукой:

– Я сейчас выйду! Минутку!

Бельский перестал дергать калитку и хмуро взглянул в его сторону. Было заметно, что он с похмелья и настроение у него, мягко говоря, среднее. Дима вылетел из дома, за ним последовала встревоженная Марфа.

– Это прежний хозяин? Ух, а у меня сердце оборвалось, я думала – Людка!

Он впервые как следует рассмотрел Бельского – у нотариуса было не до того. Это был мужчина неопределенного возраста, с заплывшим сероватым лицом и неаккуратно подстриженными седыми волосами. Одежда на нем не выглядела грязной, но весь его вид производил впечатление запущенности и застарелой неухоженности. Он что-то буркнул в ответ на приветствие Димы и уставился на Марфу – не слишком приветливо. Та погасила улыбку, с которой собралась было знакомиться с гостем.

– Сестра сказала, чтобы я зашел, вот и… – отрывисто произнес Бельский. – Что случилось?

– Люда пропала, – прямо ответил Дима. – Вы последний раз видели ее у нотариуса, но и прежде хорошо знали, помните? Она-то вас помнила. Говорила, что еще девочкой вас знала, до того как они с матерью переехали в Москву.

– Ну? – В этом кратком ответе не было и тени сочувствия.

– Вы не видели ее после двадцать седьмого апреля? После сделки, короче говоря? Здесь, в Александрове?

– Нет, – все так же кратко ответил он.

«Черт, вот колода! – разозлился Дима. – Его сестра была поразговорчивей! А Людка еще жалела этого хмыря! Спился из-за несчастной семейной жизни! Жену молодую похоронил! Такие спиваются потому, что спиваются, вот и вся причина! Затем и живут!»

– А знакомые у нее здесь оставались? – Он все-таки продолжал настаивать, хотя почти отчаялся разговорить этого типа. Но что-то же толкнуло Бельского прийти сюда! Значит, судьба старой знакомой ему не вовсе безразлична?

– Откуда мне знать, – угрюмо ответил тот, не сводя глаз с Марфы. Он рассматривал ее внимательно и недобро, так что та сперва смутилась, потом вспыхнула, а затем рассердилась.

– Я подруга Люды, – громко сказала она, отметая в сторону приветствия. – Неужели вы не можете припомнить никаких ее знакомых?

– А мне все равно, кто вы, – с раздражением ответил Бельский. – Я продал дом, и все. Кто тут живет, меня не касается. И знакомых я ее никаких не знаю. Встретил случайно ее в Москве, сказал, что хочу дом продать, она привезла вот вас, – он кивнул на Диму, – и вы купили. Что еще-то? Они с матерью отсюда уехали лет пятнадцать назад. Какие знакомые!

– Спасибо, – разочарованно бросил Дима. – Извините, что потревожил.

– Что там… Ничего. А я вот что… – Бельский вдруг замялся, его тон и выражение лица резко изменились. Он как-то странно зажевал губами и умильно взглянул на нового хозяина: – Вы не могли бы одолжить пятьдесят рублей? Я вечером занесу, ей-богу!

– Вот. – Дима сунул ему сторублевую бумажку, случайно оказавшуюся в кармане брюк вместе с мелочью. – И подумайте – вдруг кого-нибудь вспомните?

Бельский клятвенно пообещал подумать, суетливо попрощался, и его как ветром сдуло – только хлопнула калитка. Марфа покачала головой, глядя ему вслед:

– Он подумает! Минут через пятнадцать вообще соображать перестанет. Зачем ты дал деньги? Он не отдаст. Как эта ходячая развалина еще дом не пропила – непонятно. Кстати, а почему он стреляет на бутылку? Он же должен был разбогатеть!

– Наверное, сестра отняла деньги, – предположил Дима. – Надеюсь, у нее-то есть тормоза, хотя не знаю… Сама пьет.

Марфа поморщилась и взяла его под руку:

– Заметил, как этот хмырь меня разглядывал? Будто документы хотел проверить. Деревня! Скоро соседи зайдут познакомиться, вот увидишь.

– Их тут почти и нет. – Дима запер калитку, оглядел след вчерашнего костра, поднял с земли свою куртку – вчера, в пылу охватившего его возбуждения, он расшвыривал вещи куда попало. Марфа наблюдала за ним с легкой усмешкой.

– Может, ты вернешься в Москву? – спросил он, не выдержав ее ироничного взгляда. – Я схожу в милицию, спрошу, нет ли новостей, и потом вернусь один. Зачем ты будешь мотаться? Ты ведь даже с родственниками еще не виделась.

– Выставляешь? – поинтересовалась она. – Чему это я помешала, хозяин?

– Какой я хозяин, – раздраженно отмахнулся Дима. – Половину денег дала Люда. Они с матерью дачу продали.

– А в договоре купли-продажи она значится? – задумчиво, уже без тени усмешки произнесла Марфа.

– Нет, и даже расписки у меня никакой не взяла.

– Ловко.

– Да ты что?! – вспылил он, резко обернувшись к женщине. В этот миг он был готов ее ударить – она доводила его с утра и начисто разрушила романтический настрой минувшей ночи. – Хочешь сказать, что я – вор?! Она сама так захотела!

– Странно, – невозмутимо заметила она, игнорируя его возмущение. – В таких случаях даже близкие родственники стараются себя обезопасить, а ты… Кто ты ей? И ее мама не была против?

– Люда ничего об этом не говорила, а я не спрашивал.

– Да, ее мама человек очень инертный, – согласилась, будто про себя, женщина. – Я ее мало знала, но у меня создалось впечатление, что она немного не в себе. Нормальные люди так себя не ведут. Она меня попросту не замечала.

– И меня!

– А ты заметил, как у нее дергается лицо?

– Она очень нервная, – согласился Дима. – Люда совсем не в нее. Терпеть не могу людей, которые делают тебя заложником своего настроения.

Марфа не заметила камешка в свой огород. Она о чем-то сосредоточенно размышляла. Глядя на ее серьезное, ушедшее в себя лицо, Дима с трудом мог поверить, что эта самая женщина так страстно отдавалась ему несколько часов назад, шептала какую-то сладкую и бессмысленную ерунду, которую шепчут только любовницы, а в этой ипостаси все страстные женщины – и умные, и дуры – одинаковы.

– Когда она вернется, обязательно спрошу, зачем она так поступила со сделкой, – сказала наконец Марфа. – Это странно…

– Она могла достать только половину нужной суммы. Я просто помог, и, наверное, она решила доказать, что верит мне, – предположил Дима. – Я так это понял. В самом деле, я же продал для этого свою квартиру, на улице остался. На те деньги, которые я отложил, другой квартиры не купишь. Один разговор с родителями чего мне стоил… Я предлагал ей оформить сделку пополам, но она только засмеялась.

– Что тут смешного?

– Она сказала, что это мелочи.

– Вот как? – Марфа исподлобья взглянула на него и снова опустила задумчивый взгляд. – Да, наверное, я слишком давно ее не видела. Двадцать пять тысяч долларов для нее стали мелочами?

Дима прикусил язык. Он боялся, что Марфа снова заведет разговор о деньгах, имеющих какое-то отношение к Люде, но та ни о чем больше не спросила. Подумала еще минуту, кивнула какой-то своей невысказанной мысли и наконец очнулась:

– Что ж, ты прав, нечего мне терять тут время. К родителям сегодня, наверное, не поеду, а вот к ее мужу надо обязательно попасть. Вот досада – не смогла найти его телефон! Хотя что тут такого – когда дело-то было…

– К какому мужу? – Дима отряхнул куртку от прилипшей палой листвы, надел ее и чуть поежился – за ночь джинсовая ткань отсырела. – Ты о ком?

– Да о Шурике, о ее бывшем. – Марфа уже ступила на крыльцо. – Слушай, неплохо бы нагреть воды, умыться, выпить кофе. Что-то я не заметила тут электрического чайника. Он вообще есть?

– Эй! – Ошеломленный, он не сразу тронулся с места и догнал Марфу уже на кухне. – О ком ты говоришь?!

– Святые угодники! – Женщина посмотрела на него сперва с изумлением, затем – с откровенным весельем. – Ты что – не знал?! Людка была замужем!

Она не говорила тебе? Вы вообще о чем-нибудь говорили эти три года?!

И, упав на табуретку, расхохоталась, театрально разводя руками:

– Только не говори, что принял ее за девственницу!

– Что тут смешного?! – вконец рассвирепел он. Марфа положительно бесила его. – Это наши с ней отношения, и не суйся в них! А я не буду соваться в ваши!

Женщина резко оборвала смех и перестала раскачиваться. Ее глаза сделались маленькими и злыми. В этот миг Марфа показалась ему совсем некрасивой да к тому же еще и куда старше своих лет. Ей можно было дать все сорок.

– Какие там отношения! – бросила она. У нее даже голос изменился – он прозвучал скрипуче, неприятно. – Увы, где прошлогодний снег?!

– Знаешь… – Он даже говорить не мог от негодования – горло перехватывало. – Ехала бы ты домой!

– Заметь – к себе домой! – все так же зло ответила она. – Здесь я у тебя в гостях, а там ты – у меня!

– Сегодня же съеду!

– Скатертью дорога! – выпалила она и замолчала, отвернувшись к окну. Дима думал было, что она готовится к новому нападению, но Марфа не издавала ни звука. Потом у нее внезапно задрожали плечи, и до него донеслось подавленное всхлипывание.

– Наговорила гадостей, а теперь… – мрачно бросил он. Утешать ее вовсе не тянуло. Марфа всхлипнула еще отчетливей. – Знаешь, почему мы поссорились? У нас у обоих перед Людой совесть нечиста, а свалить-то хочется друг на друга…

– Да! – не оборачиваясь, кивнула она и заплакала уже в голос. – Я чувствую себя полной дрянью!

– А я – кем? Она так доверяла мне, хотя бы с этой сделкой, а я ее предал.

– Со сделкой? – удивилась Марфа, оборачиваясь и вытирая припухшие, уже прежние глаза. Голос у нее был заплаканный и севший.

– С тобой! И виноват здесь только я. Мне надо было остановиться, а я завелся, будто женщины сто лет не видел.

Она взглянула на него исподлобья – все еще грустно, но уже чуть лукаво:

– Не вздумай только извиняться! Женщины таких извинений не любят.

– А я не извиняюсь и не жалею.

– Я тоже! – вырвалось у Марфы. Она быстро подошла к нему и положила руки ему на плечи. – Ведь если Люда все узнает, когда вернется, это ее не убьет. Почему нас должна мучить совесть? А ее деньги… ты можешь их отдать?

– Да. У меня как раз такая сумма в банковской ячейке. Я мог целиком заплатить за дом, но мы же были пайщиками…

– Так отдашь ей ее деньги, и все.

– И все…

Как он мог сказать Марфе, что это было ох как не все, что пайщиками они были не только в этой покупке… Он еще раз отогнал от себя невыносимое искушение все рассказать, всем поделиться – и поцеловал подругу, ощущая на губах вкус ее слез. Та вздохнула и прижалась к нему:

– Знаешь, я не сентиментальна, это при моей жизни лишняя роскошь… Но сейчас со мной что-то происходит. То ли нервы разыгрались, то ли дома давно не была… Поедем-ка в Москву, к черту милицию! Все равно праздник, они все пьяные.

– По-моему, в праздник они как раз пьяных и ловят, – возразил Дима, но с предложением согласился. В этом доме ему было не по себе. – Поедем, господин Бельский все равно не явится.

– Кто?

– Да тот тип, который занял у меня сто рублей.

– Вот пусть он и идет в милицию, все равно этим кончит! – подытожила Марфа. – А мы нагрянем к Людкиному прежнему мужу. Это нелепо – я так хорошо помню, где он живет, а телефон как стерло! А ведь я миллион раз звонила туда, когда Людка вышла замуж.

– Давно это было?

– Да она лет пять как с ним в разводе. А поженились, когда ей двадцати не было – вот и считай. Они года три прожили, и, между прочим, неплохо… Я всегда удивлялась, зачем она его бросила? Ну, давай собираться, в дороге расскажу. Поедем на электричке, как все нормальные люди.

– Что ж ты вчера настаивала на такси?

– Я ехала на пикник! – заявила Марфа, причем было неясно – шутит она или говорит всерьез. – А теперь – по делу.

Когда поезд подходил к перрону Ярославского вокзала, Дима был полностью осведомлен о семейной жизни своей исчезнувшей подруги. Судя по словам Марфы, этот скоропалительный брак удивил всех знакомых Люды. Она считалась девушкой спокойной и серьезной, мало интересующейся парнями, и никто не думал, что она выйдет замуж раньше всех своих подруг.

– Я тогда решила, что Людка залетела от своего Шурика и потому вынуждена идти за него, но это было не так, – делилась воспоминаниями Марфа. – Тогда я предположила, что это брак по расчету – но и этого не было. Шурик где-то что-то преподавал, и прилично жить можно было только за счет репетиторства. Где же он работал? – Она задумалась. – В каком-то техникуме, кажется.

– Преподавал? Сколько же ему было лет? – заинтересовался Дима. – Ты говоришь, Люда выскочила замуж в девятнадцать?

– Вот-вот, еще одна причина удивляться! Ему было тогда тридцать пять! – воскликнула Марфа. – И прямо скажем, позариться не на что – он уже начинал понемногу лысеть. Причем с затылка – ненавижу такие лысины!

– А ты не предполагала, что Люде такие лысины нравятся? – усмехнулся он. – Может, у Шурика были какие-то скрытые достоинства?

– Я про них не знаю, во всяком случае, – бросила она. – Наверное, были, да немного – продержались-то они вместе три года. О! – встрепенулась вдруг Марфа и ткнула пальцем ему в грудь: – Как вы! Может, у нее такой брачный цикл?

– Она не бабочка и не живет по циклам, – возразил Дима, уязвленный сравнением с неизвестным пока, но уже неприятным Шуриком. Он не то чтобы ревновал – да и какое бы он имел на это право… Но ему было не по себе уже оттого, что Люда скрывала свое замужество. – Что ж ты, лучшая подруга, не знаешь, почему они разбежались?

– Знаю, конечно! – с торжеством заявила она. – Уж кому знать, как не мне! Но тебе не скажу!

– Ты просто не знаешь! – поддразнивал он.

– Он оказался банальным бабником – вот почему Людка ушла! И даже раздела имущества не потребовала, хотя за время брака он успел купить машину!

– Значит, не так уж любила, – заметил Дима с подспудным облегчением. – Иначе простила бы.

Марфа фыркнула:

– Наверное, она в самом деле сильно изменилась за то время, пока мы не виделись! Она прощать не умеет!

Диме было неловко вваливаться к незнакомому человеку, да еще не предупредив, но Марфа настаивала – этот визит необходим.

– Тебе любой мент скажет, что надо опрашивать бывших супругов! Ну и пусть они пять лет не виделись – она могла о нем вспомнить!

– Ну да – Люда вспомнила про ключи, побежала за ними в дом, по дороге ни с того ни с сего вспомнила о бывшем муже, бросила меня и уехала в Москву, никому не сказав ни слова? И с тех пор даже мать не известила, где находится? Такая картина!

– А если она там? – упрямо спросила Марфа, и Дима притих. В самом деле – а если его новая подруга права? Если уравновешенная Люда окажется сумасбродкой – одной из тех особ, которых он всегда избегал? Что он знал о ней? Он даже не подозревал, что она была замужем!

Шурик жил в одном из переулков, выходящих на Плющиху, пустынную в этот выходной день. Увидев дом сталинской постройки, Дима тихо присвистнул:

– Сколько здесь стоят квартиры?

– Не мечтай, – оборвала его Марфа, уверенно сворачивая во двор. – Сразу информирую – квартира там двухкомнатная, и кроме Шурика там должна быть его мама. Интересно, он женился второй раз?

Ответом ей был плач грудного младенца, раздавшийся сразу после того, как им ответили по домофону. Голос был мужской, едва различимый из-за детского визга.

– Шурик, ты? – фамильярно спросила она. – Так и знала, что не переехал – с такого-то места! Можно зайти? Я Марфа, помнишь? Ну, Люду-то хоть не забыл?

Мужчина секунду помолчал, потом спросил, в чем дело. Судя по голосу, он не очень обрадовался гостье.

– У меня пара вопросов, – ничуть не смущаясь, заявила Марфа. – Не орать же мне по домофону! Спустись, если не хочешь приглашать.

Шурик что-то буркнул и дал отбой.

– Он спустится, – уверенно сказала Марфа. – А то я домофон оборву, и ребенок никогда не уснет. Значит, женился.

Этот вопрос она и задала первым делом, когда из подъезда вышел мужчина лет сорока пяти, одетый в спортивный костюм и с собачкой на поводке. Собачка вызвала бурю восторга у Марфы и недоумение у Димы – таких существ он еще не видел. Крошечная, голая, с пышной черной гривкой и кончиком хвоста, она больше напоминала микроскопического ослика – даже очертаниями грустной наивной мордочки.

– Женился? – Воскликнула Марфа. – Ребеночек? Молодец! Это китайская хохлатая? У моей подруги в Мюнхене такая, но она стоит бешеных денег! Ты разбогател, что ли?

– Ты зачем пришла? – не обращая внимания на ее возгласы, перебил мужчина. На вид ему было больше законных сорока пяти – его старила лысина и неудачно подобранные массивные очки, моментально прибавлявшие лет пять как минимум. – У меня нет времени.

– У меня тоже, – подобралась Марфа. – Ничего, пусть собачка воздухом подышит. Ты Люду давно видел?

– В последний раз не то в ЗАГСе, не то в паспортном столе, пять лет назад, – бросил он, подтягивая к себе безропотную собачку, заинтересовавшуюся было конфетным фантиком. – Сама знаешь.

– А злиться нечего, – спокойно сказала женщина. – Вы хотя и сцепились напоследок, но все-таки не чужие. Она пропала. Уже неделю ищут.

Шурик несколько раз сморгнул – что-то вроде нервного тика, отметил Дима. Сам он предпочитал хранить молчание и не представляться.

– Скверно, – слегка охрипнув, сказал наконец бывший муж. – Как это случилось?

– Нелепо. Днем, на улице. Отошла на пять минут и не вернулась. Вот – ищем на пару с милицией. Это Дима, ее жених.

Он неловко кивнул, но Шурик едва прошелся по нему взглядом. Он казался по-настоящему подавленным, и Дима снова испытал укоры совести. «Даже бывший муж переживает, а я? Что делаю я? Или все – свою норму по страданиям выполнил, теперь – гуляй, веселись?»

– Если я что-то о ней услышу, позвоню, – сказал Шурик, беря на руки собачку. – Дай телефон.

– Звони мне на квартиру, номер прежний. – Марфа чуть улыбнулась, заиграла глазами, которые вдруг показались еще зеленее и лукавее, чем были. – Неужели забыл?

– Послушай, где у тебя совесть? – прошипел вдруг побагровевший Шурик. Краснел он смешно – начиная с макушки, и казалось, что его чем-то облили. – Люда, говоришь, пропала, а ты старое вспоминаешь! Между прочим, если бы не ты – мы были бы вместе!

– Между прочим, если бы я захотела – ты бы и с этой женой развелся, – язвительно парировала женщина. – Ты ж порядочный до первой юбки! Как тебе студентки зачеты сдают?

И, не попрощавшись, схватила за рукав Диму и увлекла его в подворотню. Он и опомниться на успел, как они снова вышли на Плющиху. Там он остановился и развернул к себе сердитую, тоже чуть покрасневшую Марфу:

– О чем это вы? Загадка на загадке! При чем здесь ты?

– А при том, что он чуть меня не изнасиловал, как только остался наедине, а я Людке про это рассказала! – воинственно отвечала Марфа. – И правильно, что она с ним, козлом, развелась. А то ведь как раз подумывала от него ребеночка родить! Людка же основательная, у нее все должно идти по плану. Где, мол, муж, там и ребенок. Хорошо, вовремя прозрела.

– Хорошо… – задумчиво согласился он. – И про нас с тобой ты тоже скажешь, и она опять прозреет… Знаешь, так ей грозит одинокая старость!

– Если вообще ей грозит старость. Молись, чтобы так было!

До метро они дошли молча. Марфа поеживалась на ходу, словно вспоминая что-то неприятное, а Дима думал о том, что последние три года жил с незнакомым, в сущности, человеком. «Одно я теперь понимаю – почему она отказалась выйти за меня замуж. Один раз обожглась… Получается, что обожглась бы и второй». В этот миг ему нестерпимо, по-прежнему захотелось, чтобы подруга вернулась, чтобы можно было обнять ее, излить ей душу, во всем повиниться и, наверное, получить прощение – ведь она всегда его понимала. Не умеет прощать? Не о ней сказано! «Я запутался между двух женщин, и обеих я совсем не знаю!»

Часы посещения в кардиологическом отделении были с четырех до шести. Татьяна деликатно явилась в пять, рассчитывая, что родственники уже успели навестить Людину мать. Зайдя в отделение, она спросила первую попавшуюся медсестру, в какой палате лежит Амтман. Она рассчитывала, что такая интересная фамилия обязательно запомнится, но ее ждала неудача. Девушка в зеленой шапочке и белом брючном костюме только пожала плечами и предложила надеть бахилы и пройтись по палатам. Татьяна рассмотрела уже всех больных, но матери Люды не нашла. В лицо она ее не знала, а на фамилию и имя-отчество никто из больных не реагировал.

«Как неудобно! Надо было взять Димку, но как его теперь дергать… Она должна быть моей ровесницей, наверное. Как неловко – мы так и не познакомились!»

В конце коридора был выход на лестницу. Татьяна выглянула – на площадке с сигаретой стояла худая блондинка лет пятидесяти с лишним. Что-то в ее бледном желчном лице неуловимо напомнило ей Люду, и она почти уверенно спросила:

– Простите, вы – Елена Ивановна?

– В чем дело? – неприветливо ответила та.

– Я – мать Димы, вы его знаете, он с Людой…

– Знаю, что он с Людой. – Ее тон не предвещал ничего хорошего, в нем слышалась застарелая, подавленная ненависть, от которой Татьяна сразу как-то съежилась. – Зачем вы пришли? Сказать, что она нашлась?

– Н-нет, – пробормотала Татьяна. – К сожалению… Я хотела познакомиться с вами…

– Теперь-то зачем?

– Вот именно теперь и необходимо познакомиться. – Женщина наконец собралась с духом и взяла себя в руки. – Наши дети жили вместе, так что мы с вами тоже не чужие.

Елена Ивановна равнодушно повела худым плечом, стряхнула пепел в мусорное ведро и сказала, что в новых знакомствах не нуждается.

– Вы так со мной говорите, будто Дима в чем-то виноват! – не выдержала Татьяна. – Знали бы вы, как он переживает!

– А зачем мне это знать? Своих переживаний хватает!

Она выбросила окурок и тут же закурила новую сигарету. В кармане ее истертого махрового халата зазвонил мобильник. Елена Ивановна достала его, взглянула на окошечко экрана, где высветился номер, и дала отбой. Ее лицо передернулось от тика и снова застыло в желчной, брезгливой гримасе. Теперь Татьяна не находила сходства между ней и дочерью. Ей очень хотелось повернуться и уйти, не прощаясь, но она сдержалась и протянула небольшой пакет:

– Вот, здесь немного фруктов, яблоки, гранаты…

– У меня все есть.

– Ну, отдайте тем, у кого нет, – с мягкой настойчивостью сказала Татьяна.

– Отдайте сами. Вон в пятой палате лежит бомжиха – она обрадуется. Только бы вы ей лучше водки принесли или сигарет.

– Как хотите, – окончательно обиделась Татьяна. – Я вам очень сочувствую и, как мать, вхожу в ваше положение, а вы меня отталкиваете. Я тоже очень переживаю и жду…

– Послушайте, что мне еще надо сказать, чтобы вы ушли? – с искаженным лицом повернулась к ней Елена Ивановна. – Неужели мне начать материться? Не нужны мне ни ваши гранаты, ни ваши соболезнования! Мне нужна моя дочь!

– Я понимаю, – с тяжелым сердцем ответила Татьяна. – Извините, больше не буду соваться.

– Ладно, – внезапно смягчилась та. – Увидимся в лучшие времена. К тому же сейчас праздник, а я их ненавижу. Всякие – и первомайские, и зимние, и осенние. У меня все неприятности в жизни случались в праздники.

Она глубоко затянулась и сипло выдохнула дым. Татьяна не рискнула сделать ей замечание курить поменьше. Эта женщина все меньше вызывала у нее жалость, и она не понимала почему. Грубость и замкнутость в такой ситуации она бы простила, но тут было что-то другое. «Ей как будто нравится оскорблять, – подумала Татьяна, не зная, куда деть пакет. Он ей ужасно мешал. – Может, она сердится, что Дима до сих пор не женился на ее дочке? Но та же сама отказалась…»

– Не верите? – Женщина смотрела куда-то в пространство, ее серо-голубые цепкие глаза приняли отсутствующее выражение. – Например, мой муж умер в мой день рождения – прямо за праздничным столом. А заметили у меня нервный тик? Это я так удачно встретила Международный женский день. Позвали в гости кого не нужно, получилась пьянка, потом драка… Людка была еще подростком, сунулась меня защищать… У нее с тех пор шрам за ухом. Врет, что упала с велосипеда, на самом деле ее ножом полоснули.

– Ужас! – тихо сказала Татьяна.

– Да, – спокойно подтвердила та. – Рана-то была несерьезная, но крови много. А у меня с тех пор лицо дергается. Стоит чуть-чуть поволноваться – и вот. Я много праздников могу припомнить и ничего хорошего в них не найду. И кому они нужны?

Она говорила рассудительно, спокойно, без раздражения.

– Может, я просто не верю в праздники, – сказала она, бросив в ведро окурок. – Пойду-ка в палату. Давайте ваши гранаты, угощу одну старуху.

У нее в кармане халата снова зазвонил телефон. Татьяна передала пакет, попрощалась и ушла. Она уходила с тяжелым чувством, но это была не жалость, а скорее тревога. «Люду полоснули ножом… Какие-то пьянки… И опять же, наверное, в Александрове. Ох, встретила она там кого-то из своего прошлого! А что мы знаем-то об этом прошлом? Что-то не похоже, будто оно было светлым. И сама Люда… Как она показала коготки – и мне, и Ирме! Что я вообще о ней знаю? Что знает Дима?»

А Дима, узнав за день довольно интересные подробности из жизни своей пропавшей подруги, в тот миг жадно поедал приготовленный Марфой ужин. Надо признаться, утрата бывшей подруги не лишила его аппетита, тем более что новая возлюбленная оказалась отличной кулинаркой. Это были всего лишь горячие бутерброды, приготовленные с сыром и всем прочим, что оставалось в холодильнике, но Марфа создала их по всем правилам искусства – так не стыдно было подать и в ресторане.

– Вообще-то я обожаю стряпать, – заявила она, с удовольствием наблюдая за тем, как Дима ест. – Если ты попробуешь мою утку по-китайски… Или провансальские веера из баклажанов…

– Что тогда будет? – с набитым ртом поинтересовался он.

Марфа лукаво засмеялась и подлила пива в его бокал.

– Тогда ты захочешь на мне жениться. Поэтому ничего такого я готовить не буду, для нашей с тобой истории довольно и бутербродов.

Он с трудом проглотил кусок и поинтересовался, отчего Марфа так уверена в «жениховском» эффекте своей стряпни? Она, часом, не была прежде замужем, как и ее подруга?

– Да я и сейчас замужем, – легко ответила она. – В третий раз закинула невод… Вот поешь, и я покажу тебе Эрикову фотку. Тише, тише, не давись!

Глава 6

Нельзя сказать, чтобы он был сильно потрясен – скорее сбит с толку. Марфа так спокойно сообщила об этом, что ему стало ясно – о нежных чувствах с ее стороны нет и речи. Но этой ночью она чуть ли не объяснялась ему в любви, так что он не знал, что и думать… «Или она со всеми так?» Эта мысль была настолько неприятна, что он разом утратил аппетит и отодвинул тарелку.

– Хочешь долечку? – предложила она. Уютно устроившись напротив него в красном креслице, женщина тонко срезала корку с апельсина. Отложив ножик, вонзила тонкие пальцы в тугую сердцевину и с сочным треском разделила фрукт пополам. Брызнул бледный оранжевый сок, женщина облизнулась. – Обожаю апельсины. Если посчитать, сколько я уничтожила их за свою жизнь… Эй! Э-эй?! Ты что – подавился?

Дима залпом выпил остывший чай. Марфа смотрела на него, сдвинув брови и машинально разбирая апельсин на дольки. Потом вдруг иронично улыбнулась:

– Я поняла. Ты заревновал? Прости, это так неожиданно… Ты что – не предполагал, что я могу быть замужем? Я ведь совершеннолетняя.

– Все в порядке, – сказал он, стараясь, чтобы в его голосе не было вообще никакого выражения. Но не получилось – в нем очень ясно прозвучали подавленное раздражение и растерянность.

– Разумеется, все в порядке! – добродушно подтвердила Марфа, принимаясь поедать дольку за долькой. – У меня счастливый брак, муж меня любит, и я им довольна. А здесь у меня интересный роман. А ты бы как хотел? Чтобы я чего-то стыдилась? По-моему, нечего.

– Нечего, – все так же сдавленно ответил он. – Я не собираюсь читать тебе мораль.

– Да и права не имеешь, – спокойно напомнила женщина. – А ты ревнивец! Тот, кто изменяет сам, как правило, сильнее ревнует, я давно заметила. Постой, сейчас я вас познакомлю!

Она вымыла руки и принесла из прихожей сумку. Дима съязвил над ее семейственностью – у Марфы имелся целый миниатюрный фотоальбом, где помещались все ее друзья и родственники. Эрик, ее третий муж, занимал почетную первую страницу.

– Ему это очень льстит, – пояснила женщина. – Ведь мелочь, а приятно. На самом деле мне все равно, на какой странице он будет.

Эрик, на взгляд Димы, ничем не отличался от сотен тысяч сухопарых европейских пенсионеров, упорно не желающих принимать старость, как данное. Подтянутый живот, аккуратно подстриженные седые волосы, молодые глаза за стеклами дорогих очков, нарочито неброская одежда спортивного стиля – все это очень не понравилось Диме, и прежде всего потому, что такого Эрика в самом деле можно было любить. Он критически хмыкнул, и Марфа отняла альбом:

– Нечего, нечего, он отличный парень!

– Сколько ему лет? Во Второй мировой войне, во всяком случае, не участвовал?

– Глупо. – Марфа спрятала альбом в сумку. – Ему тогда должно быть под девяносто. Эрику шестьдесят пять. Он бывший госслужащий, на пенсии. Я бы показала тебе домик с садом, где мы живем, но теперь не стану. Ты странно все воспринимаешь.

– Госслужащий на пенсии? – скривился Дима. Его неудержимо тянуло язвить. – А выглядит, как миллионер. Знаешь, как эти старички, которые никак не желают склеить ласты вовремя и делают подтяжки, скачивают жир, колются гормонами…

– Эрик не делает подтяжек и не принимает гормонов. – Марфа чуть побледнела, и ее голос дрогнул. – Он просто следит за собой и занимается спортом. В случае необходимости может кому угодно своротить челюсть – ты не смотри, что он такой добрый с виду.

– Ох, прости!

– А ты его не обидел. Нельзя обидеть человека, которого совсем не знаешь. Ты хотел посмеяться надо мной, но и тут промазал. Если бы я стыдилась Эрика – разве стала бы его показывать?

Она раздраженно отвернулась к раковине, вдруг все бросила и перекрыла воду. В наступившей тишине было слышно только, как с покосившейся стопки тарелок капает мыльная пена. Дима мучился – он ясно видел, что Марфа неравнодушна к своему пожилому сожителю. Чего доброго, еще влюблена в него?! А что же такое он? Московское развлечение? Приятель на уик-энд?

– И вообще. – Марфа все еще стояла к нему спиной, и ее голос звучал неприязненно и глухо. – Одиннадцатого я уеду, и все кончится. Давно я не чувствовала себя так глупо!

– Ночью ты говорила другое.

– Ночью! – Она повернулась и рассмеялась ему в лицо – язвительно и горько. – Ночью мы все говорим другое! Особенно я. Ты можешь считать меня сумасбродкой, но знай – я всегда искренна. И если я говорила тебе что-то… Значит, чувствовала это.

Он недоверчиво усмехнулся. Марфа подошла и положила руки ему на плечи, пытаясь заглянуть в глаза. Дима отворачивался, но женщина настойчиво ловила его взгляд. Наконец он не выдержал:

– Ладно, я вел себя глупо, виноват! Это все потому, что нервы разболтались. Конечно, ты уедешь, и все кончится.

– И Люда вернется, – тихо сказала Марфа, не сводя с него прозрачных зеленых глаз. – Я думаю, что вернется.

– И ты позвонишь ей из Мюнхена и скажешь, что спала со мной? – полуутвердительно спросил он.

– Позвоню, скорее всего, уже из Кракова, но скажу именно так.

– Вот тогда все действительно кончится.

Она слабо улыбнулась и провела пальцем по его губам:

– Найдешь себе другую. А ты заметил, что мы с тобой чем-то похожи? У тебя тоже зеленые глаза, темные волосы, и ты тоже часто хмуришься… ты не близорук? Я – да.

– Зачем ты все это говоришь? – спросил он, уклоняясь от новой ласки – Марфа потянулась было его поцеловать. Женщина снова улыбнулась:

– Пойми, мы вряд ли когда-нибудь увидимся опять. Ведь это замечательно! Мы друг для друга никто. Нам не надо ничего придумывать, ни от кого прятаться. Мы свободны и сошлись без принуждения, просто потому, что захотелось. Я предала мужа? Ты – Люду? Ну да, так все скажут, но я не испытываю угрызений совести. А значит – совесть моя чиста!

– А может, ее просто нет? – предположил Дима, увлекаясь полетом ее циничной логики. – У тебя все легко как-то получается. А что, если я позвоню Эрику и скажу, что ты ему изменила? Ты же известишь Люду?

– Звони! – без тени испуга согласилась Марфа. – Только деньги переведешь – я и так все ему скажу. Это даже прибавит перца в наши отношения – время от времени полезно встряхнуть мужа. А то начинают смотреть на тебя как на кофеварку. Мое, мол – и все.

– Что-то это мало похоже на историю большой любви, – продолжал издеваться он. – Зачем он тебе, этот дедушка? Хочешь получить немецкое гражданство? Или у деда приличная пенсия?

– Дурак, – просто ответила она. – Я не сплю с мужчинами из-за денег или штампа в паспорте. Я сплю с МУЖЧИНАМИ. – Марфа выделила это слово, произнеся его по буквам. – А в том, что он немец и ему столько лет, Эрик не виноват. И мне это безразлично.

Диму спас телефонный звонок – он не смог бы парировать такой выпад. Злясь на себя и на Марфу, и на недоступного и потому почти идеального Эрика, он сорвал трубку со стационарного телефона. Звонила мать. Ее голос напугал сына – он звучал странно, будто она боялась, что ее подслушивают.

– Только не говори, что я несу чушь, – попросила она с места в карьер. – Сама не своя, честное слово…

– Мама, что такое? Ты здорова?

– Да я-то здорова, и отец тоже. Я за другое переживаю… Что ты обо мне подумаешь? Ладно!

Он был окончательно сбит с толку. Судя по всему, мать что-то натворила и теперь боялась признаться. Узнав, что речь идет всего-навсего о том, что мать обращалась к гадалке с вопросами о Люде, Дима с облегчением перевел дух.

– Ты не осуждаешь меня? – обрадовалась та. – А я боялась… Понимаешь, эта женщина почему-то очень интересуется Людой, и, кажется, не из-за денег. За первый сеанс она, правда, взяла по таксе, но по второму разу гадала уже бесплатно. Я и не просила – она сама звонила Ирме, хотела со мной связаться. И вот опять, только что…

Татьяна решилась позвонить сыну, потому что не могла больше в одиночку размышлять над пророчествами карт Ленорман. Особенно напугало ее последнее, третье. Оно также было дано по телефону, но уже не через Ирму, а напрямую. Ирма не устояла перед просьбами гадалки и дала телефон Татьяны. Та, услышав ее голос, сперва возмутилась, потом заслушалась, а под конец испугалась.

– Я не могла не позвонить тебе! Ты еще не спишь?

– Только что поужинал.

– А что ты ешь? Ладно, ладно, я не хочу надоедать, – спохватилась мать, зная, как сын не любит вмешательств в его быт. – Димочка, не знаю, может, ужасно глупо, но она меня умудрилась напугать… Судя по ее словам, у Люды дела плохи…

– Мама! – с укоризной произнес он и сделал Марфе знак – подойти ближе. Та, заинтригованная, приблизилась, забыв обиду, и стала прислушиваться. Теперь Татьяна заговорила громко, и ее было слышно на расстоянии:

– Отец ушел в магазин, я не хотела при нем. Уж он бы мне высказал! Димочка, как быть? Люде ничем помочь нельзя, это понятно, и где ее искать – неясно, но что-то же надо делать! А то с одними этими предсказаниями с ума сойдешь!

– А что предсказывают?

– Смерть! – выдохнула женщина. – Если в первый и второй раз ничего такого не было, то теперь прямо говорится – ей грозит смерть! И от нее не зависит, спасется она или нет! Она не может себе помочь, потому что сделала большую ошибку в прошлом!

– Мама, – ему с трудом удалось ее перебить, – я слышу, у тебя голос дрожит. Ты что – плачешь?

– Нет, но я на нервах! Приняла успокоительное и ничего не чувствую!

– Дай мне телефон этой гадалки, я сам ей погадаю! Что она тебе плетет? Ведьма!

– Димочка, она же бескорыстно! Она так и сказала, что за мой случай денег брать не будет.

– Тут что-то не так, – нахмурился сын. – Ты можешь выкинуть из головы ее предсказания? Можешь послать ее к черту, если снова позвонит? Откуда она вообще взялась?

– Ирма нашла.

– Опять Ирма! Знаешь, Люда была права, что отчитала ее! Дура она, твоя Ирма! А ты… ты могла бы давно это понять!

Мать не возмутилась, не стала возражать, из чего Дима заключил, что она действительно расстроена до последней степени. Марфа слушала этот разговор, чуть сощурившись, ловя каждое слово, и была очень похожа на кошку, которая подстерегает мышь.

– Дай слово, что больше не будешь ее слушать! – потребовал Дима. – Их обеих! Человека должна искать милиция, а не гадалка!

– Как знаешь, – подавленно ответила она. – Хотела поделиться… Ведь я одна в этом варюсь! По ночам не сплю. Эта дама такого наговорила… Она утверждает, что из-за Люды может погибнуть еще один человек, а то и больше. Очень плохие карты – она сама напугана. Веришь? По голосу было слышно.

– Господи помилуй! – вырвалось у него. – Что нас еще ожидает? Новый виток инфляции? Эпидемия? Мировая война?

– Я больше ничего не буду тебе рассказывать, – отрезала мать и положила трубку.

Дима послушал гудки и развел руками:

– Ты слышала хоть что-нибудь? Как это могло случиться? Мама никогда не верила гаданьям!

Он засмеялся, но смех получился каким-то деревянным. В предсказания он не поверил, но состояние матери очень озаботило Диму. Ее нервы расшатаны, и, если ее вовремя не остановить, она может попасть в больницу со срывом. Напрасно он с нею так говорил. Надо было утешить, разубедить, а не высмеивать. И оставить Ирму в покое – это семейная священная корова.

– Я тоже умею предсказывать! – заявила Марфа. – Твоей маме явно попалась шарлатанка, которая в конце концов ее оберет. Нарочно ее запугивает, тень наводит. Уже не только Люда в беде, уже и другие из-за нее погибнут! Бред, но хитрый бред, просчитанный! Завлекающий! Сейчас она всучивает свое вранье даром, но потом сдерет с твоей мамы сколько захочет! Эти особы ничего просто так не делают.

– Да как это маме объяснить? Она же верит!

– Единственное, что можно сделать, – переехать к ней и следить, чтобы она не общалась с гадалкой и этой, как ее?

– Ирмой, – мрачно напомнил он.

– А кто это? Ты сказал, что Люда ее за что-то отчитала?

– За дело. Она вечно суется, куда не просят. То есть я не прошу, мама-то, наоборот, без нее шагу не делает. Они старые подруги, и мама чуть не с детства у нее под каблуком. Мне с Ирмой не справиться, сколько раз пытался!

– Значит, ничего не поделаешь, – озабоченно подвела итог Марфа. – Эта Ирма будет гнуть свою линию, раз она подсудобила гадалку. Слушай, а ты сам-то хоть немного веришь этим бредням? Звучало все это довольно внушительно… Зловеще.

– Даже не собираюсь об этом думать!

– Ты вообще не веришь в сверхъестественное? – поинтересовалась она. – Нет? А я немного верю. Верю в судьбу, например. Знаешь, когда я ехала в Москву, то даже не думала ни о каких романах. А вот увидела тебя, и почему-то потянуло… Разве не судьба? И если бы Люда была здесь, меня бы это не остановило. И тебя, кстати, тоже!

– А ты и вправду умеешь предсказывать! – иронически заметил он. – Только жаль, что прошлое!

– Прошлое не предсказывают, а провидят, – серьезно поправила его Марфа. – И я, к сожалению, этим даром не обладаю. А эта гадалка порет чушь, я уверена. Люда в смертельной опасности, а из-за нее и другие люди? Не знаю. Я ничего такого не чувствую. У меня, знаешь, есть такое чутье, как у кошки или собаки – если должно случиться что-то плохое, я места себе не нахожу.

– Змеи, например, предчувствуют землетрясения, – согласился с нею Дима.

– Да, и еще… – начала было Марфа и вдруг осеклась, затем рассмеялась: – По-твоему, я – змея? Спасибо. Впрочем, обижаться не на что. Так вот, я предчувствую, что Люда вернется и намылит тебе шею. Поверь, это впечатляет – я видела, как она прощалась с Шуриком.

– И когда же это произойдет? – осведомился он.

Марфа прикрыла глаза и, быстро пошевелив губами, выдала ответ:

– Она появится еще до моего отъезда. Как пить дать.

– Иди в милицию и скажи им, чтобы перестали искать, – посоветовал слегка обескураженный Дима. Ему никак не удавалось понять – шутит его любовница или говорит всерьез.

– Пусть работают! – отрезала та. – Поверь – с Людой не случилось ничего ужасного. Гадалка твоей Ирмы – просто никчемная дешевка. Люда не из тех, кого можно умыкнуть посреди бела дня, в городе, как малого ребенка. И ни с кем подозрительным она тоже никуда не пошла бы. Она встретила кого-то из старых знакомых и решила погостить на родине. А сообщить тебе не посчитала нужным. Наверное, вы все-таки слегка поссорились – ты просто не помнишь.

– Мы не ссорились! – вспылил он. – И раз все так, как ты говоришь, может, объяснишь – как она решилась подвергнуть такому стрессу мать?!

– А откуда ты знаешь, что ее мать подвергалась стрессу? – сразила его Марфа. – Может, ей известно больше, чем тебе! Если бы опасность была, она бы с тебя не слезла! А ты сам говорил, что она не хочет с тобою общаться!

Дима был ошеломлен и не нашелся с ответом. Такое решение не приходило ему в голову, но казалось вполне правдоподобным. «Но это только в том случае, если бы мы поссорились! А разве мы… Я не мог забыть! Ничего не было – она только слегка дергалась. Ее завела Ирма, я тут ни при чем. Потом я некстати полез с нежностями… Но на это не обижаются!» И вдруг его озарило.

– Ты не умнее этой гадалки, – бросил он с напускным пренебрежением. – Люда действительно пропала, и я мог бы это доказать.

– Так докажи! – продолжала усмехаться Марфа.

– Она не стала бы водить меня за нос и послала бы к черту любых старых знакомых. У нас с нею было дело поважнее, и она им просто горела! Из-за этого мы и дом купили! – вырвалось у него.

– Что-о? – протянула Марфа, разом стирая улыбку с лица. Это у нее получалось так быстро, что трудно было поверить, что она улыбалась искренне. – Дом? Слушай, меня все больше интересует эта развалюха! Ты ради нее продал хату, Людка – материну дачу… К чему такие жертвы? Там жить нельзя. Что за дело? Оно связано с тем, что ты говорил раньше? С деньгами, да?

Тонкие ноздри ее точеного носа нервно затрепетали и слегка порозовели, и Марфа вновь напомнила ему какое-то дикое животное, готовящееся к атаке. Она заставила его потесниться на диванчике и села рядом так, что ее горячее бедро жгло его сквозь штанину. Отодвинуться было некуда – женщина жарко дышала ему в лицо:

– Скажешь ты или нет? Я же не отстану! Какие могут быть тайны от любовницы? – Она теребила локон его волос над ухом, подергивала, почти причиняя боль: – Что за дело? Какие у нее могли быть дела? Она даже с фирмы ушла. Когда Людка сказала мне по телефону, я чуть в обморок не упала! Она же приклеилась к своему секретарскому месту, как моллюск! Почему она уволилась?

– Чтобы иметь больше времени, – уклончиво ответил он, пытаясь высвободить волосы, которые к тому моменту дергали уже вполне ощутимо. – Идем спать?

– У меня сна ни в одном глазу. – Она чуть отодвинулась и внимательно заглянула ему в глаза, будто надеялась увидеть там ответы на свои вопросы. – Если у нее завелись какие-то дела, почему я об этом не знала?

– Она что – во всем тебе отчитывалась? Как моя мать – Ирме?

Марфа поморщилась:

– Вовсе нет, но я всегда была в курсе ее дел. А она знала о моих. Почему она со мной не поделилась?

– Она и мне рассказала под большим секретом. – Дима невольно начал улыбаться – он видел, что женщина горит желанием выпытать у него тайну. Дразнить ее было приятно и доставляло острощекочущие ощущения – уж очень забавно волновалась Марфа. Это ее очень красило, и Дима в который раз сказал себе, что она куда красивее и ярче подруги. «Неудивительно, что у нее много мужчин! И на что я, дурак, обиделся? На то, что меня соблазнила замужняя женщина? Радоваться надо!»

– Ты говорил, что об этом знает еще только один человек, но он не в счет, – настойчиво продолжала она. – Кто это? Ее мать?

– Послушай! – Дима обнял ее и притянул к себе. Он принял решение, из-за которого так долго колебался, и уговоры и нежности Марфы были тут ни при чем. Ему не давало покоя другое – а если своим молчанием он вредит Люде? Вдруг ее исчезновение напрямую связано с этой тайной, которую она просила хранить как зеницу ока? Да, но разве его слово не утратило силу после того, как Люда пропала? Сегодня он все расскажет Марфе, а завтра – милиции. Он больше не будет молчать, тем более что гласность ничем ему не грозит. В конце концов, что-нибудь он все равно получит. Пусть не все – он не жадный!

– Слушай и не перебивай, – продолжал он, глядя в ее прозрачные зеленые глаза, в которых застыл напряженный вопрос. – Не прошу поверить, потому что это трудно. Я сам поверил с трудом, и знаешь, почему? Я вообще не верю, что со мной может случиться чудо. А Люда верила.

– И я верю. – Она судорожно сглотнула.

– Так вот, ты помнишь, я рассказывал тебе о казни семейства казначея Фуникова? О событии времен новгородского погрома, из хроник царствования Ивана Грозного?

Марфа молча кивнула, не сводя с него сузившихся от напряженного внимания глаз.

– Новгород провинился перед Иваном тем, что хотел перейти под покровительство польского короля Сигизмунда-Августа. Таким образом город пытался сохранить свою независимость от власти Ивана, который к тому времени успел заслужить страшную славу. Для новгородцев он не был героем-освободителем, победителем Казани и Астрахани. Они мечтали о менее кровавом государе. Иван учинил следствие – кто из ближних содействовал новгородскому плану? Там оказались и его любимцы – Басманов, Висковатый, Фуников. Все погибли лютой смертью. Новгород постигла страшная участь – его истребляли три месяца подряд. Население было искоренено или сослано на поселения. Город сожжен и разграблен. Больше он уже никогда не поднялся. Ивана не зря прозвали василиском. Это сказочное славянское чудовище, один взгляд которого смертелен, дыхание – ядовито, а на земле, куда капнула его слюна, никогда не вырастет трава.

Марфа чуть поежилась, прижалась теснее, так что Дима слышал частое биение ее сердца. Она и не думала перебивать и спрашивать, к чему он рассказывает ей такую старую историю. «А я перебивал Люду, не давал ей говорить. Может, потому, что не верю в чудеса?»

– Новгород и все его окрестности километров на триста превратились в сожженную пустыню. Число жертв точно неизвестно, но летописи называют и такую цифру, как шестьдесят тысяч человек. Вполне возможно. Сам Иван в завещании приказал молиться только за полторы тысячи, но это была знать. Прочих он не считал. Все это произошло зимой и весной 1570 года. Вернувшись в Москву, он учинил массовые публичные пытки и казни соучастников новгородского заговора. Я не буду тебе пересказывать наиболее отвратительные. Скажу одно – физические муки Иван обязательно сочетал с муками душевными. Например, князь Борис Телепнев пятнадцать часов умирал на колу, пока стрельцы перед его глазами насиловали его мать, которая и умерла на месте… Но речь о Фуникове.

– Да, – чуть слышно выдохнула Марфа. – О казначее и о его жене, которая не сказала, где спрятаны деньги.

– Вот именно. Ни он, ни она не сознались. Почему? Надеялись на царскую милость? Или не знали? Как бы то не было, а денег не нашли.

– И много денег?

– Ну, кто тебе скажет? В любом случае сегодня эти ценности ценны вдвойне. Это не просто золото-серебро, а еще и наша история.

– Ну же! – Ее глаза сузились в две сверкающие щели. – Я тебя пытать не буду, сам обещал сказать! Ты знаешь, где эти деньги?

Он сдержанно кивнул, наслаждаясь произведенным эффектом, – на Марфе лица не было. Она страшно побледнела, ее лицо исказилось, глаза разом потускнели. На миг ему показалось, что женщина теряет сознание, но Марфа усидела, только чуть покачнулась и издала странный хриплый звук.

– Они… – выдавила она, как только снова обрела дар речи, – в доме, да? Там, где мы ночевали?

– Где-то на территории участка, это точно. Может, и под домом. Сам-то дом не времен Ивана, скорее – времен Иосифа Виссарионовича. Тебе кто из них больше импонирует? – Он продолжал подшучивать, одновременно вспоминая свою реакцию на такое же сообщение. Он не поверил и стал издеваться над доверчивостью Люды. А когда ей удалось его переубедить, испытал странное ощущение – словно ему снится тяжелый, почти кошмарный сон, из которого никак не удается вырваться. В чудо он поверил, но радости это ему не принесло.

– На территории участка, – пробормотала Марфа. Она по-прежнему была очень бледна, глаза приобрели невидящее, маниакально-застывшее выражение. Казалось, что она говорит во сне. – Это точно? Откуда она узнала? Это ведь Люда узнала, да?

– Она знала это с детства, но воспринимала как сказку, – уточнил Дима. – И не вспомнила бы об этом, но ей напомнили. Это вышло случайно. И вот она загорелась этой идеей – купить по случаю дом и найти захоронку Фуниковых. Сколько там – она, конечно, не знает, но в любом случае даже и сама земля чего-то стоит. Мы хотя бы вернем свои деньги, в случае неудачи… Конечно, будут убытки – дом-то снесем, рабочих придется нанять… Но тут стоит рискнуть, как ты считаешь?

– А кто ей напомнил? Этот, как его? Бельский?

– Не думаю. Иначе он не продал бы дом за пятьдесят тысяч! Я тоже спрашивал, не Бельский ли, она только отмахнулась. Сказала, что про захоронку ей рассказывал старый знакомый. Словом, теперь ты понимаешь, почему она не могла бросить меня добровольно. С ней что-то случилось, и боюсь, не из-за клада ли? Завтра расскажу все в милиции, только пока не решил – в Москве или в Александрове? Наверное, лучше сперва там – я там уже всех знаю.

– Постой! – Марфа словно проснулась. Она встрепенулась и крепко стиснула его руку повыше запястья, словно удерживая на месте. – Кому ты скажешь? Милиции? С ума сошел?

– Почему? Они должны знать все, если мы хотим, чтобы Люда нашлась! Кто этот старый знакомый? Может, он был заинтересован в том, чтобы Люда исчезла? Боялся, что она достанет деньги? Узнал, что она купила участок, и испугался!

– Участок купил ты! – Марфа вся дрожала, и эта дрожь передавалась ему. – Тогда и ты должен исчезнуть! И вообще, что ты болтаешь! Давно она узнала о захоронке? В детстве? Так с тех пор она могла сто раз проболтаться! Что ж этому типу – пол-Москвы убирать?! Сам бы давно достал этот клад! Если уже не достал!

Последние слова она почти выкрикнула и окончательно пришла в себя. Дима тоже как будто опомнился. Мысль о том, что денег в захоронке может не оказаться, никогда не приходила ему в голову. Люда так уверенно о них говорила…

– Если этот третий не Бельский, то, может, Бельский его знает? А может, мама Люды вспомнит ее старых друзей? – возбужденно заговорила Марфа, вскакивая с диванчика и наливая себе воды. Стакан она осушила залпом, словно ее мучила жестокая жажда. – Не вздумай говорить об этом в милиции, слышишь? Ничего страшного с ней не случилось!

– Опять предчувствие? – съязвил он. – Слушай, а что ты так загорелась? Ты-то не имеешь к этому делу никакого отношения. Мы с ней – пайщики и все делим пополам – и риск, и расходы, и доходы… Если они будут. Третьего мы не возьмем.

– Ты не скажешь об этом милиции, – бормотала она, судорожно сжимая кулаки. В этот миг Марфа в самом деле была похожа на одержимую. – При чем тут милиция? Сколько эти деньги там пролежали?

– Четыреста тридцать лет с лишним.

– И ты уверен, что никто их не нашел? А где они конкретно? – Она подошла к нему и присела на корточки, заглядывая ему в лицо снизу вверх. – Они в сундуке? Закопаны, да? Ну конечно, закопаны. А кто видел их в последний раз? Только не говори, что никто, что это просто легенда! Из-за легенды квартир и дач не продают!

– В общем-то, первым о кладе узнал тот самый старый знакомый Люды.

– Значит, не так давно? Почему же он сам ничего не взял? Почему решил, что клад такой старый? Откуда знает, что его спрятал Фуников? – засыпала его вопросами Марфа. Он поднял ее и встал сам:

– Сейчас я тебе кое-что покажу, и ты поймешь. Ты читаешь по старославянски?

– Что? – изумилась Марфа. – Нет, откуда?

– И я нет. И Люда тоже. Но ты знаешь, какая она упорная. Разобралась в древнем тексте с помощью учебника для вузов – на это у нее ушел чуть ли не месяц. Взгляни – это перевод.

Он принес из прихожей куртку, достал из кармана паспорт, а из-под его обложки извлек сложенный лист бумаги, который вот уже месяц носил с собой.

– Подлинник остался у Люды. Он сам по себе стоит больших денег – документ времен Ивана! Да еще писанный исторической личностью! Читай – тут ясно сказано, что это за захоронка и кем спрятана.

Марфа вырвала у него бумагу и судорожно прочитала ее, шевеля губами, как будто стараясь запомнить каждую букву. Слегка задыхаясь, подняла глаза от записки:

– А где спрятано – не говорится!

– Ясно, где-то там же. Записка – часть клада.

– Что ж он – записку взял, а клад не тронул?

– Они в разных местах, он нашел только записку, да и ту прочесть не смог! – закричал Дима. – Он даже не понял, что именно нашел, – это Людка разобралась! Чего он будет искать клад, если не подозревает о нем?! Говорю же – темный мужик! Хорошо, что он эту записку в сортире на гвоздик не повесил!

– Господи! – Марфа снова изменилась в лице. – Повезло же! А клад-то как найти?

– Как! Первый шаг мы сделали – землю купили. А дальше будем искать, как сумеем. Наше от нас не уйдет – он где-то на участке! В записке прямо сказано – «здесь схоронено добро казначея Фуникова и его жены и добра князя Афанасия Вяземского частица малая». Это брат Фуниковой, он тоже был любимцем Ивана, царь только из его рук лекарства принимал. Тоже казнен в тот год. «Здесь схоронено» – точный перевод. Значит, совсем рядом. Во всяком случае, Люда знала, что делала, покупая именно этот участок. Говорю тебе – она знала точно, только, по-моему, не все мне говорила!

– Гениально, – прошептала Марфа, не в силах выпустить из рук клочок бумаги. Дима отнял его и спрятал под обложку паспорта. – Вот этот Бельский съест жабу, когда узнает, что продал на самом деле… Он же на такие деньги мог спиваться одним французским коньяком столетней выдержки! Значит, Фуников спрятал свои деньги в Александровой слободе? Мог бы найти и другое место! Это же получается – под носом у царя!

– А нос у него был длинный! – подхватил Дима и вдруг осекся. Ему сделалось не по себе, и он не мог понять, откуда пришло это ледяное дуновение, погасившее охватившее его возбуждение. Они говорили о том, что напрямую касалось пропавшей Люды, они смеялись, острили… И кто из них по-настоящему думал о ней? Он сам? Марфа? Дима взглянул на нее – та самозабвенно замерла, уйдя в какие-то радужные мечты. Наверняка о кладе – о чем же еще? «Она уже мысленно считает эти деньги, по лицу видно. Вот это хватка!» Он признался еще и потому, что ему очень хотелось посмотреть на реакцию Марфы. Все-таки она успешная карьеристка, а значит, не склонна к химерам и не должна верить в сказки. И вот – поверила, даже ни разу не усомнилась.

– Я согласна с тобой – этот ее старый знакомый не Бельский. Иначе бы тот не продал дом! – заявила женщина, опомнившись от своего сладкого оцепенения. – Ну и что ты теперь будешь делать без Люды?

– То же, что и с ней. Найду клад. Средства у меня есть – двадцать пять тысяч долларов. Более чем достаточно. Владелец – я один. Могу делать с участком все, что захочу.

– Возьми меня в долю! – Марфа говорила напористо и твердо – она почти приказывала. – Ты не представляешь, что тебя ждет! Могут потребоваться дополнительные расходы! Черт, просто из порядочности возьми, в конце концов, я с тобой сплю!

– Очень порядочно, нечего сказать! – фыркнул он. – Особенно по отношению к Люде! Я возьму тебя только в том случае, если она согласится!

– О черт! – снова выругалась она. – У тебя же с ней все кончено! Вы просто деловые партнеры! В конце концов… Дом-то твой! Ты ее можешь попросту выпнуть, если она сунется с претензиями! А я выплачу ей ее долю! Сколько? Двадцать пять? Хоть сейчас!

Ее глаза горели лихорадочным блеском, губы подрагивали – она даже говорила прерывисто, нечетко. Диму снова обдал неприятный скользкий холодок, на этот раз он знал, что тому причиной. ТАКОЙ Марфа ему категорически не нравилась.

– Давай обсудим это, когда Люда вернется, – сухо сказал он, открывая дверь ванной. – Куда ты? За мной? Я собираюсь принять душ и лечь спать.

– Да, конечно, – засуетилась она, придерживая дверь. – Но скажи – ты не против, чтобы я участвовала? Ты лично – не против?

– Все это затеяла Люда, пусть она и решает, будешь ты с нами или нет. Ты вообще собиралась открыть ей глаза на нашу измену. Может, она вообще нас обоих попросит…

– Только не тебя, я же говорю! Владелец участка – ты! Пусть только попробует возражать – сама узнает, где выход!

Он хлопнул дверью и заперся. Пустил в ванну воду, присел на бортик, взглянул на себя в зеркало. Свое осунувшееся лицо с выступившей за стуки щетиной его не порадовало. Он отвел взгляд: «Марфа предлагает настоящее свинство, а я слушаю. Конечно, я так не поступлю, но у меня нет сил ее оборвать. Потому что я с ней сплю? Что я за тряпка! И при чем тут она? Что за авантюра? У нее работа, она, в конце концов, начальница и не может бросить фирму! А ее Эрик? Хоть бы вспомнила о нем!» Он как будто наяву услышал спокойный, чуть насмешливый голос Люды, рассказывавшей о своей лучшей подруге. «Остановить Марфу так же невозможно, как остановить мчащийся поезд, поставив на рельсы ногу. Она дьявольски честолюбива. В выпускном классе, когда из-за одной вредной училки ей не досталась золотая медаль, Марфа даже слегла в больницу. Она создана, чтобы побеждать. Когда она не побеждает – начинает медленно умирать.»

«Но Люда ничего не говорила о ее жадности. Какая жадность – она бросила шикарную квартиру, не сдала ее, а могла бы грести деньги, не шевельнув и пальцем! Пустила нас жить бесплатно… И сейчас готова дать денег. Знает, что рискует, и прямо навязывает их. Может, тут тоже играет роль честолюбие? Найти клад времен Грозного – вот что ее язвит! Ведь есть порода людей, которые только и ищут, где бы им победить. Этакие спортсмены, чемпионы… Если она из таких, с ней надо быть поосторожней – загонит, а то и затопчет!»

Ванна быстро набралась, он бросил в воду горсть ароматической соли и, раздевшись, погрузился по самый подбородок. Мысли, как всегда в горячей воде, потекли медленнее и спокойней. «В конце концов, я не сказал ни «да», ни «нет». Я с ней сплю, живу в ее квартире – я не могу ей грубить! А перед Людой мы оба виноваты одинаково!» И нырнул с головой, чтобы отогнать внезапное и четкое видение – грустное бледное лицо бывшей подруги, ее укоризненный и пристальный взгляд, который как будто нашел его откуда-то издалека и заглянул прямо в беспокойную, мятущуюся душу.

Даша стоит на цыпочках у крохотного, высоко пробитого в стене окошка, ловя пересохшими губами свежий рассветный воздух. Эту ночь девушка снова не ложилась – ко сну не тянуло, как не тянуло и к еде. Со времени своего заточения с матерью в монастырь Даша ела, пересиливая себя, только чтобы не свалиться и не оставить умирающую мать без присмотра. Их привезли сюда связанных, на простой открытой телеге, где не было даже гнилой соломы для подстилки. Измученная пытками мать страшно страдала, когда телегу подбрасывало на ухабах – и так всю бесконечную, ужасную дорогу от Москвы до Хотькова. Даша уложила тогда ее голову к себе на колени, старалась прикрыть ее от палящего солнца своей разорванной одеждой, осмелилась попросить у стрельцов воды, но ее назвали сукой и сукиной дочерью, а воды не дали. Она боялась, что мать приедет в монастырь уже мертвой, но та все жила. «Себе на страдание! – как прошептала она, очнувшись и увидев себя в низкой келье, на дощатой голой лежанке. – Молись, Даша, молись!»

Она и молится каждую минуту, которую удается урвать от сидения возле матери. Как только та забывается горячечным, бредовым полусном, Даша бросается ничком на ледяной каменный пол и, раскинув руки крестом, слезно молит Богородицу о матушкином исцелении. Слезы тогда льются ручьем – все слезы, которые она не смеет выплакать перед умирающей матерью. Изредка к ним в келью заходит старуха в черном клобуке, пристально и без всякого выражения оглядывает Дашу, бросает взгляд на стонущую больную и молча жует беззубыми деснами. Старуха молчалива, она лишь знаками манит Дашу в трапезную, где той дают деревянную чашку пустых щей или каши для матери – той, как тяжелобольной, разрешается есть в келье. Но еда возвращается почти нетронутой. Лицо старой монахини день ото дня становится все тверже и суровее, и она все пристальнее поглядывает на Дашу. Та боится ее, как боится здесь всех. У матери, напротив, порой являются странные надежды на облегчение их судьбы. Она еле слышно поверяет их на ухо склонившейся дочери. Ее дыхание стало горячим, болезненным и пахнет тяжело – у матери, как сказала другая монахиня, бывшая тут за лекарку, от пыток «загнила кровь».

Даша уже второй день не решается взглянуть на страшную рану между ног матери и обмывает ее, стараясь не видеть грубых кровавых борозд от веревки, на которой несколько раз «прокатили» казначейшу Фуникову стрельцы царя Ивана. Она сама видела только самый первый раз, да зато весь – от стены дома до стены кладовой. Коротка дорога, кажется, но ох какой долгой она была для несчастной женщины и для Даши! Девушка видела, как туго натянутая веревка, на которую усадили ее нагую мать, окрашивается ее кровью – все гуще, все темнее. Слышала ужасный, нечеловеческий вопль матери – не то рычание, не то звериный вой, смех и ругань стрельцов, тащивших ее вперед за руки, оттягивающих ей вниз ноги – чтобы плотнее сидела на веревке… Потом Даша, которую стрельцы держали сзади за локти, и сама стала кричать – бессмысленно и дико, и в голове у нее все помутилось – будто от угара. Что было дальше, она не помнит. Очнулась в телеге, которая везла их в монастырь.

– Видишь, Дашенька, – хрипло шепчет ей мать, – царь все же милостив! Посуди, что он мог с нами поделать, с сиротами? Кто бы заступился? Брата Афанасия, слышно, тоже казнили… Из-за него и немилость несем! Измена, говорят – а нам откуда про то знать?

Она закусывает губы и стонет, отворачиваясь к стене. Даша чуть отодвигается, ее мутит от запаха гниющего заживо тела. Кто бы узнал в этом полутрупе казначейшу Фуникову – моложавую, красивую, бойкую женщину, языкастую щеголиху, пускавшую всей Москве пыль в глаза своими нарядами. Ох и пошутил над ее страстью к роскошеству царь Иван! Нарядил он ее в грубую рясу, украсил кровавыми язвами, постлал ей дощатую постель! Однако Фуникова, перейдя уже предел земных страданий, не жаловалась и даже видела в своей ссылке тень надежды.

– Мог ведь расказнить нас, как казнил других, на Красной площади. Нет – помиловал, сослал. Даже и на цепь не велел сажать – подумай о том! Еду дают… Со стен не течет, сухо… Нас Бог помиловал, умалил его гнев! Мне – ништо, я скоро умру. А ты поживешь еще… Он тебя, Бог спасет, не тронет. Забыть не забудет – он и тварей-то бессловесных на своей земле всех наперечет помнит… А не тронет, думаю! – с горячей верой шепчет она, слабо сжимая ледяную, исхудавшую руку своей пятнадцатилетней дочери. – Смотри, куда сослал-то нас! В Хотьково! Знаешь ли, что это? Здесь покоятся останки родителей преподобного Сергия – его святого покровителя. Когда царь Иван родился, его отец на гроб святителя возложил – заступы сыну просил! Схимонахи Кирилл и Мария здесь лежат, к ним сам царь на поклонение езживает – тронет ли он нас здесь? Простил, вестимо, простил!

– Простил, маменька, – еле слышно соглашается Даша, которую одно слово «царь» повергает в состояние, близкое к параличу. Она видела его близко тем утром, когда пытали мать. Он был в красном кафтане, на черном коне, бледный, как монах-постник, и с такими светлыми горящими глазами, которые она видала как-то на паперти у одного бесноватого. Глаза эти смотрели как будто сразу на всех, все видели, все замечали. Это не были глаза человека – так почудилось Даше. Лицо его выжглось у нее в памяти, как напечатанное раскаленным клеймом. Иссохшее от постов и болезней, искаженное странной улыбкой – уголки его рта все время кривились книзу, – это лицо виделось ей в страшных снах, когда удавалось ненадолго забыться. Это был «царь». Разве он мог простить – ТАКОЙ? Как она и кричать тогда при нем посмела! Сейчас, как вспомнит его – горло как тисками схватывает, вздохнуть больно, в груди жар подкатывает, под самое сердце.

– Простил, он милостив! – чуть громче говорит мать, напрягая иссякающие силы. Она поводит запавшими глазами в сторону двери – ей все мерещится, что их подслушивают. – Милостив и справедлив! Сперва Бог, потом он, батюшка! Коли наказал, так, стало, заслужили! Не нам судить!

Это она говорит громко, надрываясь, не сводя глаз с темного проема, где ей мерещатся соглядатаи. Она даже чуть приподнимается на своем жестком ложе, где подушкой ей служат собственные свалявшиеся в паклю русые косы. Даше нечем их расчесать, как и свои – такие же спутанные, густые. Их пока не остригли. «Мать, верно, уже в гробу остригут!» – мерещится ей, и она невольно вскрикивает. Казначейша тоже – обе они страшатся каждого шороха.

– Что там? – шепчет мать. – Видела кого-то?

– Никого! Так… Померещилось.

– И мне все мерещится… – Женщина с тяжелым стоном откидывается на доски. – Скорей бы конец! Ты, Дашенька, не бойся. Ты здесь все равно что у Бога в гостях! Тебя остригут – а ты радуйся: для мира этого исчезнешь и убережешься!

Даша молча кивает, хотя ей хорошо известно, что не построен еще тот монастырь, где можно спастись от гнева царя Ивана. Ни сан монашеский, ни родство с царской семьей никого еще не спасли – бывало, и хуже от того делалось. «Не сама ли матушка горько таково вздыхала, как услышала, что взяли архиепископа новгородского Пимена? А ныне говорит – у Бога в гостях… – думает дочь, пошедшая в нее острым и пытливым умом. – Бог-то высоко, а царь – близехонько!» Матушка нарочно утешает ее, будто забыв про смерть митрополита Филиппа, о которой еще недавно шепталась вся Москва. Даша была еще ребенком, а все-таки что-то слышала. Филипп осмелился отказать царю в благословении и обличил царя в его зверствах и пороках. Что же? Во время богослужения ворвались в храм опричники, сорвали с Филиппа облачение, надели ему рваную рясу и увезли в Тверь, заметая за ним след своими метлами – чтобы духу его на Москве не было! А после царь послал к нему своего верного слугу, Малюту Скуратова, и тот задушил митрополита. А говорят еще, что не задушен тот был, а взят в Александрову слободу и там сожжен заживо. Спасли его монастырские стены?

– Я умру, а ты старших слушайся, – наставляет мать. – Все исполняй, что прикажут! Постригут, имя новое нарекут – радуйся! От старого отмоешься – дольше проживешь. Глаз ни на кого не подымай – тебе умалиться надо! Вот, видишь, я широко, богато дом вела, сладко пила-ела, красно одевалась… Отец твой был царской милостью обласкан, приближен, в доверии состоял! И как умер? С живого кожу сняли! А я-то какова теперь? Кто узнал бы меня? А почему все вышло, доченька? – Она снова начинает шептать и слабо манит Дашу, чтобы та наклонилась. – Завидовали нам! На чужое счастье у людей глаза большие… Теперь живи так, чтобы тебе не завидовали, ничего не хоти, ничем не владей. Я умру, может, завтра к вечерне – сил нету, вся кровь во мне сожглася… Вот тебе мой последний завет – не стяжай добра, ищи покоя!

Женщина прерывисто вздыхает, ловя воздух, и ее запавшие землистые щеки, еще недавно щедро набеленные и нарумяненные, прилипают к обнажившимся черненым зубам. По келье снова проходит волна смрада, и Даша невольно отшатывается. Мать не замечает этого – она стонет, закатив глаза, отвернувшись к стене. Стоны ее стали как будто тише, слабее, и Даша понимает – мать и впрямь может не дожить до вечерней службы. Ей делается жутко.

– Баловала я тебя, – шепчет мученица, опомнившись от приступа. – Думала, годик еще – и за князя хорошего выдам, приданое такое дам – всей Москве в глаза бросится! Не судьба – оговор на нас, позавидовали… Кто говорит, что Фуников – вор? Кто говорит, что Иуда, что землю Русскую полякам продал? – Ее голос внезапно возвышается и звенит, отражаясь от низких каменных сводов. – Царь так говорит? А царю кто наговорил?! Воры же и насказали про нас, Иуды, земли родной губители! Вишь, тесно стало у трона царского – расчищай мол, ребята, место, старых на кол да на дыбу, новых – на пир да на игрище, старым – саван да рясу, новым – куниц да соболей из царских кладовых! Кого царь слушает? Правду, видно, говорят, будто порой он сатаной оборачивается и дела его сатанинские! Обошел его враг рода человеческого, и стал он преужасней Навуходоносора! Живьем людей пожирает, тела христиан крещеных псам на поживу бросает, кровью младенческой причастие принимает, слезами нашими, аки пьяным вином, упивается, а упившись – сраму и блуду великому предается! Кого он щадить будет, коли он своей души не щадит?! Имя его мне хуже блевотины! Прокляла бы его, да его уж Бог проклял!

– Тише, матушка! – в ужасе упрашивает Даша. – Услышат же!

– Пусть слышат, меня Бог защитит! – бредит та, вырываясь из слабых рук дочери. – И тебя он защитит – Бог да Пресвятая Богородица! Молись, дочка, молись за царя Ивана, потому – нет участи ужаснее той, что он себе своими делами на том свете заслужил!

Выкрикнув последние слова с настоящим исступлением, она вновь теряет силы и безжизненно застывает на голых досках, служащих ей постелью. Даша вытирает слезы и оглядывается. Ей кажется, что в дверном проеме мелькнула черная тень. Девушка робко вглядывается, но ничего не различает. Материны припадки, во время которых та кликушествовала, обвиняя царя Ивана, могут стоить жизни им обеим – не взяли бы в расчет даже того, что царя ругает умирающая. Фуникова временами впадала как бы в безумие и страшно пугала дочь, которую незадолго до того заботливо наставляла и учила смирению.

– Кто здесь с тобой? – шепчет женщина, придя в себя.

– Никого, матушка. Водицы испили бы? – Даша берет с окна липовый ковшик и поит мать. Та пьет неохотно, большая часть воды льется на грубый ворот ее рясы. Рясу накинули на нее уже в монастыре, сняв с телеги, а так всю дорогу везли нагой – на позорище всем прохожим. Даша пока в своем домашнем сарафане, грязном и разорванном на груди, с осыпавшейся вышивкой по вороту мелким речным жемчугом. Мать скользит по жемчугу тускнеющим взглядом:

– Такие ли уборы я тебе в приданое готовила? В золото одеть хотела, лалами разубрать индийскими… Одна ведь ты у меня! Под пыткой не сказала бы, где приданое твое, под последней, страшной пыткой! – Ее искусанные в муках губы судорожно кривятся. – Копила, самое лучшее, редкое отбирала! Хоронила, берегла! На что оно тебе теперь? Все твое приданое – ряска холщовая да вериги тяжелые… Меня о казне царской пытали да о краденом, что мой муж будто бы укрывал… А я о том не ведаю, мое дело бабье! Что же меня пытать, перед детищем родным позорить? Знала б – разве не сказала бы? Разве приняла бы муку такую? Да Господи!

Она прерывисто всхлипывает, Даша тоже потихоньку плачет – день расправы снова встает у нее перед глазами, как наяву.

– А приданое твое цело, – тихо говорит мать, глотая слезы. – И ты у меня цела покуда… Что это, как не Божий промысел? Может, еще и под венец честной пойдешь… Никто, как Бог! Если приведется отсюдова выйти, ступай прямо в Александрову, сыщи наш дом да постарайся сундук-то твой достать! Где закопали его, я тебе сказывала, помнишь? То-то. От вора да и от пожара самое лучшее прятать – в землю. Не забудешь, где? Ты у меня памятливая… В меня пошла… Смотри, молчи про то – и за меньшее убивают! А про твое приданое прямо скажут – краденое, мол, Фуников нахитил казны государевой, свою дочку нарядить хотел… А у вора, мол, украсть сам Бог велел!

Вскоре мать забывается в горячем, мучительном бреду. Даша сидит рядом в тупом оцепенении. Голова ее пуста, сердце горестно сжимается. Думать ни о чем не хочется – все мысли ужасны. Она почти радуется приходу старой монахини и почтительно поднимается ей навстречу. Та с поджатыми губами оглядывает умирающую и что-то шамкает беззубым ртом.

– Что матушка? – робко вопрошает Даша.

– Отойдет к обедне, говорю. Пойду скличу сестер снаряжать ее. А ты прощайся пока. – Ее цепкий взгляд скользит по Даше внимательно и неласково. Она как будто хочет что-то прибавить, но тут же крепко смыкает морщинистые губы, будто запирает их на замок.

Черная тень исчезает в дверном проеме, оставив после себя крепкий запах трапезной – кислых щей и ладана, а Даша склоняется над матерью, трепетно ожидая, что та очнется и еще поговорит с нею. Но та уже и не бредит, и ее застывшее исхудавшее лицо кажется вылепленным из темного воска.

Вдова-казначейша Фуникова-Курцова больше не приходила в себя. Она приняла «глухое» причастие и скончалась еще до того, как первый раз ударили к обедне.

Ночь вслед за ее кончиной Даша провела на полу, лежа крестом и молясь за упокой материной души. Монахиня была тут же и читала по покойной Фуниковой – невнятно и монотонно, изредка возвышая голос, но большей частью бормоча слова, которых плачущая Даша не понимала. Входили и выходили еще другие монахини, что-то делали у обряженного к погребению тела, зажигали новые свечи – Даша никого не замечала, ничего не слышала. Ее тело оцепенело от ледяного каменного холода, ей казалось, что кровь застыла в жилах, язык онемел и никогда уже не скажет ни слова. Никто из монахинь не сказал осиротевшей девушке ни единого утешительного слова, и дочь предателя-казначея горячо молила себе скорой смерти, позабыв и о прежней, легкой и богатой жизни, и о своем мечтанном женихе, и о завещанном матерью кладе, как о чем-то пустом и несуществующем. Наутро из кельи вынесли сразу два тела. Фуникову несли за ограду обители, где для нее уже была готова могила. В ограде, на освященной земле, таких опальных царь Иван хоронить запрещал. Дашу, в беспамятстве поднятую с пола, отнесли в другую келью, посуше и посветлее, где и оставили под присмотром старухи, навещавшей их с матерью в первые дни заточения. Несколько недель девушка бредила, не признавая свою сиделку, и была между жизнью и смертью, так что для нее уже назначили место рядом с матерью. Однако сильная молодая натура взяла верх над горячкой, и Даша медленно, будто неохотно поправилась. За время болезни у девушки выпали почти все ее роскошные волосы, так что при пострижении было срезано всего несколько жидких прядей. В монашестве ее нарекли Доридой.

Глава 7

Он плохо спал эту ночь – постель казалась неудобной, чужой, все время мешали какие-то несуществующие складки на простынях. Дима ворочался, садился, включал ночник, растирал немеющее от усталости лицо, пил воду, в которую Марфа заботливо накапала настойку пустырника, – ничего не помогало. Его подруга тоже почти не спала. Каждый раз, взглянув в ее сторону, Дима обнаруживал, что Марфа лежит с открытыми глазами и, глядя в потолок, о чем-то напряженно размышляет.

В эту ночь, в отличие от предыдущей, Люда не шла у него из головы. Вернулся напряженный страх первых часов после ее исчезновения, и присутствие Марфы ничуть не помогало его снять. Напротив – Диме было тяжело сознавать, что даже при самом благоприятном исходе дела, а именно после возвращения Люды, ничего хорошего их не ждет. Он упрекал себя за излишнюю податливость, слабоволие и не меньше упрекал Марфу за ее, как он считал, беспринципную чувственность. Разумеется, упрекал беззвучно, уже убедившись, что разговоры об угрызениях совести только смешат его новую спутницу.

Уснуть ему удалось только на рассвете, на какой-то миг – так показалось. Он очнулся оттого, что Марфа сильно трясет его за плечо:

– Опять?! Опять кричишь на весь дом! Да что это такое?!

– Где?! – все еще не проснувшись, вскрикнул он и рванулся, пытаясь освободиться от ее цепкой хватки, но Марфа тряхнула его еще раз, и он пришел в себя.

– О господи! – Дима жадно выпил воду, оставшуюся на дне стакана, и взглянул на часы. – Опять этот сон!

– А что снилось? – полюбопытствовала Марфа, ослабляя хватку. – Ты орал так, будто увидел… Я даже не знаю что!

– Зато я знаю. – Он со вздохом откинулся на подушку. – Только не что, а кого. Ивана Грозного.

– Шутишь?

– Он мне снится уже не знаю в который раз!

– И чем ты недоволен? – Марфа удивленно и шутливо заулыбалась. – Я бы рада была, если бы мне приснился какой-нибудь царь. Самой важной персоной, которая мне являлась во сне, была налоговая инспекторша, она делала ревизию нашей документации в прошлом году. Безграмотная, одноклеточная баба, которую непонятно как усадили на такое место! Из-за этой дуры, которая всего и всех боялась и ни черта не знала, я чуть в больницу не попала, а уж времени сколько истратила! И потом, чему ты удивляешься? Купил землю, в которой спрятан клад времен Грозного, читал что-то по истории тех лет – тебе и должны сниться такие сны!

– Должны… – Дима закрыл воспаленные глаза, которые раздражал утренний свет, проникавший в спальню через неплотно задернутые занавески. Щелкнул выключатель – Марфа погасила уже ненужный ночник. Через мгновение он ощутил ее горячее дыхание на своем плече.

– Я много думала этой ночью, – сказала она тихо, уже без тени улыбки в голосе. – Ты сказал, что Люда кое-что недоговаривала, так? Почему? Из осторожности? Боялась, что ты достанешь клад один?

– Что ты, – бросил он через плечо. – Я вообще не верил в эту затею. Удивительно, как ты сразу поверила!

– Но ты же видел подлинник записки! А меня убедила даже копия! И потом, Люда… Она не из тех, кто делает глупости и верит в дешевые эффекты. Ты хуже ее знаешь, вот и поверил не сразу. Однако все-таки поверил!

Дима промолчал. Ему вовсе не хотелось говорить об исчезнувшей подруге. Он подумал о том, что всего неделю назад она занимала то место в постели, где сейчас расположилась Марфа, и с трудом поверил в это. Казалось, прошла целая эпоха с тех пор, как Люда будила его по утрам своей светлой, неяркой улыбкой и торопила со вставанием – он вечно опаздывал на работу. Теперь не было ни ее, ни работы… «Какие-то странные каникулы. Я повис в невесомости. Есть только клад и Марфа. Она какая-то нереальная, какая-то не моя. Кажется, протяни к ней руку – и ничего не коснешься».

– Что там конкретно? – продолжала допрашивать любовница. – Монеты, драгоценности? Если меха или жемчуг – не стоит искать, все превратилось в мусор. Ты уверен, что Люда показала тебе всю записку? Там не было описи?

– Нет, они забыли ее сделать! – огрызнулся Дима. – Ты знаешь об этом столько же, сколько я и она!

– А где именно зарыт клад? Где копать? В записке нет никаких указаний!

– Понятия не имею!

– А Люда знала? – Марфа говорила так оживленно и напористо, будто отлично выспалась и была полна сил. – Думаю, не знала, иначе зачем бы ей покупать весь участок?! Могла бы просто выкопать клад как-нибудь ночью, втихую. Хозяин бы все равно не услышал – он же пьет! Стало быть, у нас вообще никаких указаний нет?

– Успокойся! – попросил он, тщетно пытаясь не слушать ее назойливых вопросов. – Ты знаешь все, что знаю я! Об остальном спроси у своей подруги, когда она вернется!

– Очень любезно! Я забочусь о нашем деле, а он даже не ценит!

– О чьем это деле? – Он не выдержал и сел, сбросив на пол одеяло, повернулся к женщине, с вызовом смотревшей на него. – Ты не имеешь к нему отношения!

– Уже имею! Я знаю о нем, и этого достаточно!

Дима даже не нашелся с ответом. Он смотрел в сверкающие, упрямо суженные глаза Марфы и понимал – она говорит всерьез. «Что я натворил! – Он первым отвел взгляд, не в силах выдержать напряжения. – Кой черт меня дернул за язык?! Но я же все равно пойду и все расскажу в милиции. Так, вставать, завтракать – и в Александров! В одном Марфа права – надо найти того, третьего, кто знал о кладе. А сам клад… Пусть попробует его выкопать своими холеными ноготками!» В этот миг в нем не было и капли влечения к этой яркой, изящной женщине, которая так играючи соблазнила его. Он смотрел на нее почти с опаской.

– Нельзя быть таким жадным! – внушительно произнесла Марфа, не дождавшись от него никаких замечаний. – Когда мы найдем клад и продадим, тебе все равно не потратить таких денег одному. Фантазии не хватит.

– А у тебя хватит? – Язвительно поинтересовался он.

– И фантазии, и ума у меня достаточно! Деньги не пропадут, – успокоила его женщина. – Их первым делом надо как следует обезопасить – и от воров, и от государства, которое красть умеет лучше любого домушника! Не случалось тебе терять банковских вкладов? Не обесценивались твои сбережения? В дураках часто оставался?

– Кажется, я на митинге, – заметил Дима. – А ты его санкционировала?

– Я его провожу на своей частной территории! – отрезала Марфа. Ее тонкие ноздри раздувались от нервного возбуждения, голос чуть вздрагивал. – Ты посмотри на себя! Ты даже спрятать деньги не сумеешь! Ты и продать ничего не сможешь – тебя же убьют!

– Что за дичь?!

– А ты думал?! – агрессивно выкрикнула она. – Убивают и за меньшее! Все надо сделать тихо!

– А для начала перестать орать! – Он встал и набросил купальный халат. – Так, душ я принимаю первым и уезжаю на весь день. Делай что хочешь. Можешь даже начать раскопки.

Марфа проводила его настороженным взглядом, но стычки продолжать не стала. За то время, пока Дима плескался под душем, она успела приготовить завтрак – несколько бутербродов, яйца всмятку, разрезанное пополам яблоко. Холодильник был пуст, и хозяйка не высказала пожеланий его наполнить.

– Я готовить не буду, – предупредила она. – Ешь, где хочешь, или покупай еду и приноси домой готовую. Так и быть, разогрею. У нас слишком мало времени, и я не хочу его тратить. Сколько соток в участке? Четыре? Значит, четыреста квадратных метров… Я все обдумала ночью. Нужно будет пробить отверстия в земле примерно метра по полтора-два глубиной каждое, из расчета одна дырка на два квадратных метра. Я думаю, там сундук, и немаленький. Если будем бить дырки с такой частотой, точно в него попадем. Итого, максимум получится двести дырок.

– А если кто спросит, зачем мы дырявим землю, скажем, что хотим насадить фруктовый сад! – иронически подхватил Дима, доедая последний бутерброд. Марфа к завтраку не прикоснулась, ограничившись кофе со сливками. – Ты соображаешь, что земля, на которой стоит дом, тоже учитывается? Его придется снести.

Марфа побледнела и уронила кофейную ложечку. Та со звоном подпрыгнула на кафельном полу.

– Я не подумала… Сколько он занимает места?

– Да немало. Где-то четверть участка. Все эти гнилые пристроечки, навесы для дров, сараюшки, верандочки… Нелепый дом. Такой только в пьяном виде можно построить.

– Не будем об этом думать. – Марфа подняла с пола ложечку и рассеянно, даже не вытерев, помешала свой кофе. – Три четверти участка свободны. Будем разрабатывать их, а сносить дом – это значит привлечь к себе внимание. Проблема другая – где взять рабочих? Нанять с улицы, с шоссе – страшно, там бог знает кто. Взять бригаду – тоже как-то… Вдруг они всем разболтают, когда найдут клад? Или вообще украдут его, а нам не скажут, что нашли? Придется стоять у них над душой.

– Так стой! Ты же у нас торгуешь стройматериалами, значит, и с рабочими общий язык найдешь!

– А тебя все это не касается?! – взвилась она, резко отодвигая чашку. – Или ты хочешь дождаться Люды? Скажи, в конце концов, почему ты считаешь, что у нее больше прав на этот клад, чем у меня? Потому, что какой-то тип отдал ей ту средневековую записку, а она ее первая прочла? Ну так и что? И я бы прочла! Я бы и санскрит выучила, если надо, не то что старославянский! Или она купила эту записку? Я отдам ей эти деньги! Да ей не нужен этот клад, она же не сможет им распорядиться!

– Тебя послушать, так ты одна можешь им распорядиться! – заметил Дима. – Люда, между прочим, строила планы на будущее.

– Какие это?

– Знаешь, смотрю я на то, как ты стала к ней относиться, и мне совсем не хочется рассказывать тебе о ее планах.

– Я сама тебе расскажу. – Марфа откинулась на спинку стула и издевательски улыбнулась. – Шикарный круиз, правда? Все высочайшего класса, для миллиардеров, суперзвездное. Такой круиз, чтоб даже противно становилось от роскоши. Угадала? По глазам вижу – да. Ну, а дальше-то что? Уверяю тебя, дальше она как-то не промечтала!

Дима не отвечал. Марфа попала в цель с такой точностью, что он почти испытал боль. Она не просто издевалась над подругой – она критически ее анализировала. Фантазия у Люды в самом деле была небогатая, и она никогда не говорила с Димой о том, что будет после их замечательного кругосветного путешествия. Это было больше похоже на хеппи-энд в конце красивого многоцветного фильма, чем на реальное будущее. «Не хватает только слащавой музыки и титров «Конец»!» – подумал Дима, избегая пытливого взгляда новой подруги.

– Ты дашь мне ключи от дома? – спросила она. Голос звучал не вкрадчиво, а просто, по-деловому.

– Возьми в куртке, – устало отмахнулся Дима. После бессонной ночи у него горели глаза и путались мысли, а сон, приснившийся на рассвете, никак не освежил, а напротив – взвинтил нервы. «Впору подать в суд на Ивана Грозного за причинение морального ущерба! Или за вмешательство в частную жизнь? Я бы отдал свою часть этого клада за то, чтобы он перестал мне сниться! С моими нервами нельзя искать клады! Вот Марфа – идеальный кандидат! Какая воля к победе!»

– Я полагаю так, – продолжала женщина, беря с телефонной полки блокнот и ручку. – Мы, как компаньоны, должны нести расходы вместе. Ты потратился, купил дом. А я…

– Часть дома! – напомнил он. – Половину!

– Но в документах значишься ты один! – отрезала она. – Расписку она с тебя брала? Нет? Вот еще одно доказательство того, что доверять нельзя никому! Надо было брать!

– Да ты на что намекаешь?! – задохнулся Дима. – По-твоему, я способен ее ограбить?!

– Я не предлагаю ее грабить! Просто если она начнет возражать против моего участия, ее можно поставить на место, немножко припугнуть, – уже мягче заговорила Марфа. – Кем ты меня считаешь, милый? Воровкой-гастролершей? Проездом из Мюнхена в Краков, единственные гастроли в Москве? Я человек уважаемый, серьезный, в свои двадцать восемь занимаю хороший пост, расту по карьерной лестнице и по карманам не шарю! Просто считаю, что каждый должен знать свое место. Этот клад столько же ее, сколько мой. Пока ее нет. Я вхожу в долю с твоего согласия и беру на себя все расходы по работам на участке! Логично?

Он пожал плечами, и Марфа, воодушевленная его непротивлением, пояснила, что согласна вкладывать в работы свои деньги до тех пор, пока стоимость работ не достигнет двадцати пяти тысяч долларов – то есть не сравняется с долями старых компаньонов. После они произведут перерассчет – кто согласен вкладывать деньги и дальше (скажем, Дима), и в будущем получит больше, а кто нет (Люда) – начнет терять свою долю процент за процентом.

– Изначально у каждого тридцать три процента, – высчитывала она, – но расходы могут оказаться какими угодно. Почему же те, кто будет доплачивать, должны страдать? Пусть все получат по справедливости.

– Делай, как знаешь! – У него всерьез разболелась голова, и половину слов своей спутницы он пропускал мимо ушей. – Бери ключи и действуй.

– А что будешь делать ты? – вдруг переменила тон Марфа. Ее голос зазвучал тепло, по-домашнему, с заботливыми нотками. – Лучше всего тебе лечь и доспать. На себя не похож – весь серый!

Он отмахнулся:

– Успею. Значит, ты наймешь рабочих прямо сегодня?

– А чего ждать?

– Ты собиралась уехать одиннадцатого. Думаешь успеть к Эрику вовремя? – Дима не удержался от иронии. – А он как – тоже считается компаньоном? Из какого же процента? Надеюсь, мне не придется делить с ним еще и деньги?

Он язвительно выделил слова «еще и». Марфа поняла намек и судорожно вздернула подбородок:

– Еще раз пройдешься на его счет, и я решу, что ты в меня влюбился. Повторяю – не пытайся оскорбить человека, которого не знаешь. Это всегда получается нелепо и бьет мимо цели. Так я беру ключи. Вечером отчитаюсь.

Она подошла и поцеловала его – без всякой страсти, почти по-дружески. Дима недовольно отвернул лицо, но Марфа, рассмеявшись, звонко чмокнула его в ухо:

– Ты, видно, из тех, кто любит все усложнять. Да, я замужем, да, Люда пропала. Что это значит – жизнь кончена?

– Зато у тебя все просто. – Он отвел ее руки. – Делай что хочешь, я не возражаю.

Марфа собралась не по-женски быстро. Уже через десять минут он увидел ее легкую фигурку в джинсовом костюме, мелькнувшую в прихожей. Звякнули ключи, женщина бодро крикнула «До вечера!» и исчезла. Дима побрел в спальню, посмотрел на смятую, незастланную постель и со стоном повалился на нее, зарывшись головой в подушку. «Милиция? Да, нужно ехать, но я не в силах. Что я там наговорю в таком состоянии? На меня смотреть противно – похоже, будто неделю пил не просыхая. Решат, что я несу бред, и Люде я этим не помогу. К ним и здоровый человек придет, такое скажет – не поверят. Если бы у меня был хоть подлинник записки… Но он у Люды, в ее паспорте. Она с ним не расставалась. Документы были с ней, и если что-то случилось, тело могли бы опознать… Не могу об этом думать.

Сколько раз я набирал номер ее мобильного телефона? Сколько слышал, что абонент недоступен? Если с ней что-то случилось, телефон давно разрядился, я звоню на мертвый аппарат».

Он еще глубже зарылся под одеяло и сомкнул воспаленные от бессонницы веки. «Полчаса, всего полчаса. Я чувствую, что усну. Хорошо без Марфы, хорошо быть одному…»

На кухне зазвонил телефон, он с досадой выругался и накрыл голову второй подушкой. Десять звонков, и снова благословенная тишина. Дима снова стал проваливаться, но его вырвала из сна очередная серия звонков. Он переждал их уже с настоящей ненавистью и дал себе слово, что, если телефон зазвонит в третий раз, он пойдет, ответит, да ответит так, что его на другом конце провода узнают с новой, неизвестной стороны. Однако неизвестный абонент отчаялся дозвониться и больше не тревожил его покоя. Дима сам не заметил, как уснул, ожидая третьего звонка.

* * *

– Его нет или он не берет трубку! – пожаловалась подруге Татьяна. – Что делать? Я боюсь, что он запьет!

– Дима не из таких, – отрезала Ирма, как всегда, ничем не мотивируя свое мнение. – Оставь его в покое, а то он на тебя разозлится. Дети в тридцать лет не очень-то в нас нуждаются.

Она сказала «в нас», словно подчеркивая свои близкие, почти родственные отношения с Димой. Татьяна недоверчиво промолчала. Ей вовсе не казалось, что сын в ней не нуждается. Именно теперь ему нужны были помощь и советы, и именно теперь он их так безжалостно отвергал…

– Вчера, когда я рассказала ему о гадалке, он просто высмеял меня!

– Не нужно было рассказывать. Он у тебя материалист, все равно не поверит. Сколько раз я тебе говорила – не ставь всякое слово в строку, смеяться будут! Нет, ты все выкладываешь, как на духу! Сказала бы ему просто, что видела плохой сон про Люду. Снам даже последние скептики верят.

– Он никогда не был скептиком и никогда… Никогда не смеялся надо мной! – удрученно ответила женщина. – Он меняется, я его не узнаю… Если бы я знала, что значит для него Люда!

– И что бы ты сделала? – полюбопытствовала Ирма.

– Женила бы их!

– Посмотрела бы я на тебя! – иронично рассмеялась та. – Ты не способна женить кота на кошке, не то что взрослого парня на такой девице, как эта Люда! И к чему это? Я уверена, что она его не любила.

Татьяна обиделась. Она не могла допустить даже тени мысли, что какая-нибудь девушка останется равнодушной к его сыну. Ее материнское самолюбие жестоко страдало, стоило предположить нечто подобное. В сущности, Люда исчезла из их семьи самым благородным и радикальным способом – без скандалов, судов, раздела имущества. То есть исчезла в буквальном смысле слова, не ущемив ничьих интересов. Татьяна жалела о ней, беспокоилась, как о родной, но если бы девушка попросту бросила Диму, она изводилась бы куда сильнее. Она до сих пор помнила, какая буря чувств поднялась у нее в душе, когда сын признался, что Люда отказалась выйти за него замуж. Обида, возмущение, желание как-то отомстить девушке… Она долго не могла ей этого простить и стала относиться к Люде чуть настороженно, будто к прирученному зверьку, который может внезапно забыть добро и ласку и укусить хозяина.

– Я в их чувства не лезла, – сдержанно произнесла она, – и теперь начинать не собираюсь. Одно знаю точно – материальных выгод она не искала. В наше время и это немало.

Ирма была вынуждена согласиться и, сменив тему, заговорила о гадалке, которая и была основным предметом их обсуждений в последние дни. Ирма тоже считала, что бескорыстие гадалки основывается на том, что дело оказалось уж очень серьезным и надо скорее переживать, что она не взяла денег, чем радоваться этому.

– Если шлюха не берет денег, значит, влюбилась, если гадалка – значит, испугалась! – подвела она итог. – А мамаша самой Люды воспринимает все как должное, ты говорила? Уверяю тебя, она кое-что знает, но молчит! У этой девицы неизвестно какое прошлое и какие знакомые в этом прошлом. Нормальные люди среди бела дня на улице не пропадают.

Тут Ирма покривила душой и против совести, и против статистики, но Татьяна не стала возражать. Она и сама была согласна с тем, что исчезновение девушки не выглядит обыденным (хотя что вообще может быть обыденного в исчезновении человека?), и ей чудилось в нем нечто мистическое. Присутствие гадалки на заднем плане только подливало масла в огонь.

– У меня все из рук валится, – сказала она подруге. – Утром разбила две чашки, одна была моя любимая. Что на завтрак готовила – даже не вспомню. Прямо как беременная! Голова кругом… Ирма, что делать? В милицию идти бесполезно, они свое дело делают, о гадалке слушать не станут, сын издевается… Может, попросить ее еще погадать? Или… Как думаешь, она не согласится помочь?

И, озаренная внезапной идеей, она поделилась ею с Ирмой. Татьяна считала, что наделенная сверхъестественными способностями гадалка сможет яснее провидеть положение дел, если ее отвезти в Александров, на место исчезновения Люды, а затем в дом номер пять в Косовом переулке. Где-то по телевизору она видела, что так искали человека с помощью экстрасенса. Ирма выслушала и задумалась.

– Как-то неловко к ней лезть, раз она перестала брать деньги. За плату, конечно, можно просить о чем угодно… Но ты права, попробуем. Я тоже поеду! Хочешь, я сама позвоню ей и попробую уговорить? Ты оробеешь.

Татьяна охотно согласилась и повесила трубку с ясным ощущением того, что всерьез начинает заниматься «мракобесием» – именно так это назвал бы ее муж. Она надеялась лишь на то, что он ничего не узнает.

Телефон зазвонил почти тотчас же – по крайней мере, так ей показалось. Когда она сняла трубку, ее пальцы подрагивали и были влажны от волнения. Она не сомневалась в том, кто звонит, и была не удивлена, услышав голос гадалки.

– Я согласна, – глуховато сказала та. – Едем немедленно. Ваша подруга сказала, что она на машине. Я собираюсь.

И повесила трубку, больше ничего не прибавив. Татьяна заметалась по квартире, не зная, за что приняться, и хватаясь сразу за десяток дел. Написать записку мужу, что-то ему солгать («поехала к Ирме, буду поздно»), налить и на ходу выпить чашку холодного кофе, одеться для поездки за город (пришлось пришить пуговицу к брюкам), причесаться, отыскать паспорт и кошелек… Ирма позвонила ей, уже сидя в машине, стоявшей у подъезда, ее голос тоже был возбужденным. Татьяна молнией бросилась вниз по лестнице и потом никак не могла вспомнить, заперла дверь или нет.

Ирма едва удерживала руль и на глазах у подруги по крайней мере два раза нарушила правила уличного движения – те из них, которые знала Татьяна. Обычно она ездила уверенно и аккуратно, но сейчас напоминала неуверенного в себе новичка, который насмерть испуган своей самостоятельностью за рулем. Наконец Татьяна не выдержала – после того как подруга пересекла сплошную белую разметку на довольно оживленной улице:

– Опомнись, или мы приедем на кладбище!

– Мне страшно! – еле выговорила Ирма, но скорость сбавила и поехала осторожнее. Ее голос звучал хрипловато, в нем слышался настоящий страх. Татьяна насторожилась:

– Что тебе сказала гадалка? Что-то новое? Мне – ничего!

– Сказала, – кивнула Ирма, не сводя глаз с дороги. – Просила тебе не передавать, но я так не могу, скажу. Счет пошел на часы – это ее слова!

Татьяна схватилась за грудь – у нее возникло ощущение, что она глотнула ледяной воды, комом застывшей где-то возле сердца.

– Она говорила о Люде? – выговорила женщина непослушными губами. – Люда может погибнуть вот-вот?

– С ней что-то случится, вот что она сказала.

– Где? Где она? Мы едем в Александров, так? Она там?

– Мы едем в Александров, но я не знаю зачем. И ради бога, не отвлекай меня, или я разобью машину! – Кукольное лицо Ирмы исказилось, губы сердечком вздрогнули от сдерживаемой истерики. – Твоя Люда мне никто, но мне так жутко, так… Не говори со мной!

И Татьяна не произнесла ни слова, пока они не подъехали к дому гадалки. Та уже ждала у подъезда. Нина – женщина вдруг вспомнила ее имя – озиралась по сторонам, кутаясь в бесформенный ярко-салатовый плащ и пуская по ветру сигарный дым. Выглядела она как погорелец, впопыхах напяливший на себя все, что подвернулось под руку – мятая разнокалиберная одежда, старые потрескавшиеся туфли, линялый шарфик, обвивший полную короткую шею. Татьяна мельком подумала, что о мистической профессии Нины по ее внешнему виду можно догадаться лишь с помощью обсидианового перстня и сигары. В остальном она выглядела как женщина, лишенная вкуса и денег да к тому же махнувшая на себя рукой.

– Едем в Александров? – уточнила Ирма, когда гостья забралась на заднее сиденье.

Татьяна тоже обернулась к ней:

– Вы сможете найти Люду? Вы уже делали такое?

– Нет! – мрачно отрезала та и выбросила в окошко окурок сигары. – Никогда в жизни таким не занималась, я на место происшествия не выезжаю! Тут бы нужна милиция, но кто меня послушает? Еще и саму привлекут… За шарлатанство, обман трудящихся! Ко мне можно много статей применить – я знаю, мне уже грозились. Едем в Александров – это все, что я знаю.

Ирма тронула машину, Татьяна перегнулась назад через спинку сиденья:

– Зачем мы туда едем? Именно туда? Она там?

– Она пропала в том городе? Значит, там. Я задавала вопрос о ее местонахождении, и никакой дальней дороги не обнаружилось. Она не выезжала за пределы города, в котором пропала.

– Ее украли? Заманили куда-то?

– Не знаю. Прямых указаний нет. Во всяком случае, она сама виновата в том, что с ней сейчас происходит.

Татьяна отвернулась и села прямо, глядя перед собой на несущуюся под колеса дорогу. Ирма подъезжала к МКАД и, к счастью, обрела прежнюю уверенную манеру вождения, иначе женщинам пришлось бы туго – в этот послеполуденный час праздничного дня многие машины устремились за город. Нина достала новую сигару, щелкнула маникюрными ножницами, висевшими у нее на шее, обрезав кончик, сосредоточенно закурила, скосив глаза на пламя зажигалки. Салон машины наполнился сладковатым, пахнущим вишней дымом, и у Татьяны слегка закружилась голова. Последние ночи она плохо спала, много принимала успокоительных таблеток, и в результате ее нервы совершенно расшатались. Ей захотелось одернуть бесцеремонную гостью, даже прикрикнуть на нее, но она сдержалась, правда, с большим трудом. В конце концов, эта поездка теряла всякий смысл без Нины. «В ней вообще нет смысла! – в панике подумала она, осознав, что катит за тридевять земель в обществе подозрительной гадалки по делу, которым должна заниматься только милиция. – Я что, глупею с возрастом? Что со мной? Что с Ирмой? Как мы могли довериться этой женщине? Она отказывается от денег, но зачем тогда теряет с нами время?! Она что – тоже не в себе?»

Словно услышав ее мысли, Нина выпустила новую порцию дыма, отчего в салоне на миг слегка потемнело, и сказала, что отказывается от платы и на этот раз.

– Когда я раскладывала на нее карты этим утром, они просто прыгали и горели у меня в руках, – призналась она так искренне, что Татьяна вновь поверила ей. – Ситуация достигла очень опасной стадии, и я уже без колебаний могу сказать, что судьба Люды резко пошла под уклон. Чем это кончится – не знаю. Но это или вот-вот произойдет, или происходит прямо сейчас. Бедная!

От этого слова, вырвавшегося у гадалки непроизвольно, Татьяна похолодела, а Ирма дернулась. Машину слегка мотнуло влево, и Ирма снова выправила ее, едва не задев малиновую новенькую «девятку», в салоне которой виднелись за стеклами две детские мордашки за спиной водителя – тоже женщины. Видно было, как у той резко зашевелились губы. Слова, которые она произносила, чудом избежав аварии, едва ли предназначались для детских ушей.

– Приди в себя! – прошипела Татьяна, но гадалка за ее спиной равнодушно произнесла:

– Ничего, мы доедем благополучно.

– Когда вы успели разложить карты? – Татьяна все же не удержалась от язвительного выпада. Впрочем, Нина как будто его не заметила и объяснила, что некоторые вещи она просто чувствует.

– У меня есть дар провидения, как у всех хороших гадалок, но небольшой. Похвастаться нечем, денег с его помощью не заработаешь. Я не Ванга. Вообще-то, таким даром обладают очень многие люди, особенно те, кто не может похвастаться крепким здоровьем. Они от природы восприимчевей, мнительней, чем здоровяки, им многое открыто. Правда, они часто сами себе не верят, не развивают свой дар. Нас ведь с детства учили издеваться над всем, что не укладывается в таблицу умножения. Я чувствовала себя изгоем, пока не научилась пользоваться своим даром.

Она говорила что-то еще, но Татьяна перестала слушать. К ней снова вернулись сомнения, и она упрекала себя за то, что ввязалась в эту авантюру. «Но как я могла не ввязаться? Сын отдалился от меня, он страдает, а я ничем не могу помочь. Пусть хоть так, глупо, по-бабски, но я все-таки пытаюсь что-то сделать! Пусть он не верит мне, смеется… Неужели нужно отказаться даже от тени надежды?» И в тот же миг она сама себя опровергала, понимая, что при общении с гадалкой единственный выход – слепо ей довериться. «Слепо. Верить, а не проверять. Я не привыкла к этому, а учиться, наверное, поздно. И потом, она мне не нравится. Просто не нравится».

Ее начинал смаривать сон, сказывалась накопившаяся усталость. Татьяна дремала, то и дело ныряя головой в колени, и от падения ее спасал только пристегнутый ремень безопасности. Ирма о чем-то говорила с гадалкой – это она смутно слышала на границе сна и яви. Женщины обсуждали что-то совершенно прозаическое, связанное с квартирным ремонтом. Ирма, фанатка частых ремонтов и перестановок мебели, давала дельные советы, как без лишних затрат переделать квартиру, а гадалка с явной ленцой в голосе отвечала, что давно собирается этим заняться, да все некогда.

– Я вообще тяжела на подъем. Ремонт – это же все ломать, все менять… Я его пятнадцать лет не собираюсь сделать. Моя квартира почти в том же виде, в каком была, когда я замуж выходила. Это мужнина квартира. Потом я родила двух сыновей, одного за другим, они погодки – какой тут ремонт? Ждала, пока подрастут, потом ждала, когда деньги будут, потом ждала, когда сил прибавится… А теперь жду, когда мои мальчишки настолько вырастут, чтобы сами ремонт сделали!

– Как же вы так сорвались, поехали с нами?

– Это дело другое. – Голос Нины разом утратил веселость. – Когда мы…

Больше Татьяна не слышала ничего – она резко провалилась в сон и очнулась уже в Александрове. Машина стояла в каком-то переулке, а Ирма трясла подругу, пытаясь ее разбудить. Татьяна с трудом разлепила веки.

– Это здесь? Здесь она пропала?

– Д-да… Не знаю! – Женщина испуганно, все еще в полусне огляделась, приоткрыла дверцу машины. Нина уже была снаружи – стояла, засунув руки в карманы плаща, ссутулившись, глядя в землю прищуренными глазами, будто к чему-то прислушиваясь. – Адрес верный? Да, Дима говорил, что она простилась с ним где-то здесь. То есть не простилась, а побежала обратно в дом. Они забыли там ключи от московской квартиры.

– А он пошел к станции? – Нина еще ниже опустила голову, упершись подбородком в грудь. Выглядела она довольно странно, и проходившая мимо молодая мамаша с коляской испуганно и удивленно на нее покосилась и прибавила шагу.

– Да. Ждал ее, пока не забеспокоился, потом пошел в дом, но ее там не было. Ее там и не могло быть – она забыла взять у него ключи от дома.

Нина резко подняла голову, посмотрела сквозь Татьяну остановившимся стеклянным взглядом. Ей снова стало страшно. Она понимала, что если эта женщина и выдумала свои сверхъестественные способности, то сама верила в эту выдумку.

– Когда это было? Неделю назад? Слишком давно… У меня нет такого нюха, чтобы взять ее след. Я даже не знаю, кто это мог бы сделать. Где тот дом? Поедем туда.

До Косова переулка добрались через несколько минут. Подруги молчали, подавленные угрюмым видом гадалки, и только растерянно переглядывались. Теперь и во взгляде Ирмы виднелось сомнение – а не чепухой ли они занимаются?

Нина вышла из машины первой, как только та остановилась и тут же подошла к калитке дома номер пять. Взялась за нее, покачала, послушала скрип проржавевших петель. Татьяна нахмурилась и тихо обратилась к подруге:

– Ты сказала ей номер дома?

– Нет. Я и сама его помню только с виду.

– Ты видела – она сразу подошла к нему. А на таком же расстоянии и двор дома номер семь.

– Там люди, вот она и не сунулась, – разбила ее сомнения Ирма. Ею все больше овладевало скептическое настроение. – Иногда мне кажется, что она умеет гипнотизировать. Смотришь ей в глаза и всему веришь, а потом отвернешься – и только плюнешь.

– Ты же сама ее посоветовала!

– Я, я, успокойся! – огрызнулась Ирма, не любившая признавать свои промахи. – Пожалела тебя – ты же изводилась из-за этой девицы, как из-за родной дочери! Должна я была помочь или нет? Уж прости – чем могла!

– Ее здесь нет, – громко сказала Нина, оборачиваясь к машине. – Но здесь есть кто-то еще!

– Кто?! – изумилась Татьяна и выскочила на волю, едва не подвернув ногу на разбитом асфальте. Дорожных рабочих Косов переулок явно видел в последний раз в пору застоя. – Вы это чувствуете?!

– Нет, вижу! – обескуражила ее честная гадалка. – Там кто-то бродит по участку. Высокая худая женщина в красном свитере. Она вон за тот угол зашла.

– Высокая? – выбралась из машины Ирма. Она дрожала от нетерпения. – Может, показалось? Люда была среднего роста. Та женщина – блондинка?

– Да вон она! – указала за ограду Нина. – Увидела нас!

В самом деле, из-за угла дома показалась темноволосая женщина в красном свитере и джинсах. Она пятилась задом-наперед, прижимая что-то к животу и склонив голову, будто рассматривая болотистую почву у себя под ногами. Обернувшись на голоса, женщина остановилась, нахмурилась и пристально оглядела непрошеных гостей, столпившихся у калитки. Однако, ничего не сказав, продолжила свое дело. Теперь было видно, что она мерит участок с помощью рулетки. Другой конец желтой жестяной ленты уходил за угол дома и терялся в кустарнике.

– Послушайте! – наконец обрела дар речи Татьяна. Как-никак, владельцем участка являлся ее сын, и она в какой-то мере тоже была хозяйкой. – Что вы тут делаете?

– Вы ко мне? – высокомерно спросила молодая женщина, снова оборачиваясь и не выпуская из рук рулетки. – В чем дело?

– Это я у вас хочу спросить! Кто вы?

– Интересно! – заметила та и собралась было сказать что-то еще, явно не комплиментарное, но тут жестяная лента, натянутая до предела, сорвалась с невидимого крепления и с жестким шелестом втянулась внутрь рулетки, больно щелкнув женщину по пальцам. Та вскрикнула и уронила рулетку, которая продолжала сматываться, уже лежа на земле. Женщина раздраженно выдохнула воздух:

– Ч-черт! Кто я, вы спрашиваете? А вы кто? Соседи?

– Я – мать хозяина.

– Мать Димы?! – воскликнула та, разом меняя тон. – Простите, я не догадалась… Сейчас открою!

Она поспешила к калитке и отперла ее. Женщины вошли, все еще держась настороженно, хотя «узурпаторша» на глазах расцветала улыбкой. Надо было признать, что улыбалась она на редкость располагающе – искренне и заразительно. Отвечать ей тем же никто не собирался, но гостья, представившаяся Марфой, Диминой знакомой, ничуть этим не смутилась.

– Это Дима дал мне ключи, – предупреждая вопросы, пояснила она. – Попросил приехать сюда, кое-что промерить. Сам остался в Москве. Вы никогда обо мне не слышали? Это в моей квартире он жил с Людой. Три года! Неужели не слышали?

Татьяна, конечно, слышала о Марфе, и ей все-таки пришлось найти в себе силы, чтобы улыбнуться. Ведь эта молодая женщина не взяла с ее сына ни копейки за проживание в прекрасной, хорошо расположенной квартире, хотя он мог бы и заплатить. С ее стороны это было то ли благородно, то ли попросту нерасчетливо. Татьяна совершенно иначе рисовала себе эту загадочную бескорыстную Марфу, представляя ее «синим чулком», зацикленной на работе и лишенной личной жизни. Красивая самоуверенная женщина с неуловимым европейским лоском, сильно отличающимся от московского, с этим образом не вязалась.

– Вы хотели здесь отдохнуть? – продолжала Марфа, поднимаясь на крыльцо и открывая входную дверь. – Не знаю, удастся ли, тут ничего нет. Я не собиралась перекусывать, ничего не захватила…

Татьяна что-то пробормотала в ответ, стараясь быть любезной, Ирма внимательно посмотрела на нее и вопросительно прищурилась, зато гадалка вела себя так, будто молодой женщины рядом не было вовсе. Она осторожно вошла в кухню, оглядела немногочисленную мебель, голые стены, лестницу, ведущую наверх. Не спросив разрешения, поднялась по ней и исчезла в мансарде.

– Дима еще не сказал вам, что собирается заняться участком? – приветливо поинтересовалась Марфа, смахивая полотенцем пыль с двух табуретов. – Присаживайтесь, отдохните. Так не говорил? Здесь начнутся земляные работы, он хочет зачистить участок полностью. Согласитесь – это будет только на пользу. На землю смотреть невозможно, какое-то Берендеево царство!

– В самом деле, просто стыд! – согласилась с нею Ирма, и между ними постепенно завязался разговор на хозяйственные темы. В основном говорила Марфа, горячо развивая идею о том, что рациональнее всего будет полностью очистить участок, то есть снести дом, а после построить новый. Татьяна еле следила за разговором, но когда речь зашла о ее сыне, насторожилась.

– Так вы живете у себя, на своей квартире? – настороженно переспрашивала Ирма.

– Конечно. Где же еще?

– А…

– Вы о Диме? – легко перебила та, ничуть не смутившись и не отводя невозмутимых зеленых глаз. – Он в другой комнате, а я в спальне. Зачем ему куда-то переезжать, я же в Москве всего на несколько дней.

– А когда он решил заняться участком? – вмешалась Татьяна. Ей все больше становилось не по себе в обществе этой разговорчивой особы. С нею нужно было быть любезной, а совсем не хотелось. Марфа, неизвестно почему, вызвала у нее острую антипатию, и ей было неприятно знать, что сын живет в одной квартире с этой женщиной. «И ничего мне не сказал! Ни слова!»

– Буквально вчера, – сообщила Марфа. – Я решила немножко помочь, я все-таки строитель по образованию и по профессии. Так что на днях развезем тут грязь. Впрочем, особо жалеть нечего, правда?

«Он что – совсем забыл о Люде? Эта девица, какое-то строительство… О чем он думает?!»

Ирма послала подруге взгляд, в котором ясно читалось ее мнение – Дима и Марфа делят не только квартиру, а скорее всего и комнату. Ее ход мыслей явно был тем же самым. Повисла неловкая пауза, ничуть не смутившая молодую женщину, продолжавшую ожидать ответа на свой вопрос. Ирма не выдержала первой. Она коротко кашлянула и собралась было что-то сказать, когда сверху послышался голос гадалки. Он звучал взволнованно и глуховато:

– Идите сюда! Здесь кое-что есть!

Глава 8

Марфа бросилась на зов первой, вызвав недоуменный возглас у Ирмы. Та послала гневный взгляд нахальной девице, сующейся не в свое дело, но выстрел пропал впустую – та уже была наверху. Женщины поторопились подняться по лестнице в мансарду.

Нина стояла спиной к ним, у окна, а Марфа заглядывала ей через плечо – та что-то показывала, ближе к свету.

– Эта девочка, – гадалка обернулась и предъявила всем цветную фотографию обычного формата, – знакома кому-нибудь из вас?

– Где вы это взяли? – Татьяна рассмотрела снимок из ее рук – гадалка явно не желала его отдавать, это было видно по тому, как напряженно сжались ее пальцы, удерживавшие фотографию.

– Здесь, в ящике стола. Она лежала под старой газетой.

– Вы открывали ящик? – неприязненно переспросила женщина. Вот это уже сильно ей не нравилось. Гадалка была вольна предсказывать что угодно, раз уж к ней обратились, но рыться в чужих вещах ее никто не уполномочивал. – Зачем?

– Мне захотелось его открыть, и все! – довольно заносчиво ответила та, выдержав недовольный взгляд хозяйки. – В таких случаях я доверяюсь интуиции. Когда я вошла в эту комнату, сразу почувствовала зов – этот снимок звал меня. Оставалось только найти его. Все равно как в игре «холодно-горячо».

Марфа смотрела ей в рот и явно была поражена происходящим. Неудивительно – ведь никто не сообщил ей о профессии этой полной неряшливой женщины, щеголяющей серебряным перстнем с огромным черным камнем.

– Наверное, это осталось от прежнего хозяина, – предположила Татьяна, несколько обескураженная уверенностью гадалки. – Это точно не наше. Тут все его вещи.

– Бельского? – уточнила Марфа.

– А вы с ним знакомы? – подозрительно поинтересовалась Ирма. Ее возникшее было расположение к молодой женщины быстро улетучилось. Теперь она напоминала охотника в засаде, ожидающего, когда вспорхнет жирная дичь.

– Видела один раз, – дружелюбно посвятила ее в курс дела Марфа. – Дима уже возил меня сюда, показывал место будущей работы. Тут придется копать и копать, чтобы осушить болото. Хорошо, что участок небольшой, иначе…

– Кто-нибудь из вас знает эту девочку? – повысила голос гадалка. – Никто? А этот прежний хозяин – где он? Мне нужно с ним связаться. Срочно!

– Зачем вам Бельский? – удивилась Марфа. – Это пожилой пропойца, опустившийся тип. Наверняка он сейчас вдребезги пьян – праздники-то продолжаются.

– Этой девочке грозит опасность. – Голос гадалки зазвучал напряженно. Казалось, в нем до предела натянулась какая-то струна. Нина явно очень волновалась, но пыталась сдерживаться. – Сегодня, сейчас! Ее надо предупредить! Этот Бельский может знать, где она!

– Я не знаю его адреса, – растерялась Марфа. – У него вид человека, который живет где попало… Как такого найдешь?

– Вы уверены насчет девочки? – Ирме удалось завладеть снимком – она чуть не вырвала его у гадалки. – Опасность? Ей тоже?

– А кому еще? – встряла Марфа, но ей не ответили. Татьяна тоже продолжала рассматривать снимок. По всей видимости, он был сделан давно, еще в те времена, когда фотобумага «Кодак» считалась чем-то инопланетным. Девочке на снимке было лет пять-шесть, не больше. Щекастая блондиночка в ярко-синем платье с широким кружевным воротником, с двумя синими бантами: одним на макушке, другим – на конце длинной русой косы. Ее серо-голубые глаза смотрели апатично, на личике лежала маска равнодушия. Плюшевого белого пса (реквизит фотомастерской) она держала криво и невнимательно – было видно, что игрушка ее нисколько не интересует. Ирма перевернула фотографию в поисках какой-нибудь надписи, но задняя сторона была чиста.

– Понятия не имею, где найти этого Бельского! – пожала плечами Татьяна. – Разве что в паспортном столе? Нина, мы же приехали сюда из-за Люды… Помните?

– Из-за Люды? – Марфа взглянула на Татьяну, потом на гадалку, и ее глаза вдруг сузились, будто она о чем-то вспомнила. – Простите, вы – та женщина, которая гадает по картам? Мне Дима о вас рассказывал.

– Да, – с достоинством ответила Нина.

– И карты говорят, что Люде грозит опасность? Вы в этом не сомневаетесь?

Та не ответила, как видно, посчитав этот вопрос оскорбительным. Марфа смотрела на нее со странным выражением – смесью презрения и возмущения.

Молчание длилось не больше минуты, но было очень напряженным – Татьяна ощутила это и забеспокоилась. Она не выдержала первой:

– Мой сын, как видно, все вам рассказывает, – обратилась женщина к Марфе, – это хорошо. Я боялась, ему будет не с кем поговорить, а время сейчас для него нелегкое. Вы тоже, как он, не верите в гадания? Тогда можете к нам не прислушиваться.

– В самом деле, – согласилась с ней Ирма, – вы тут по своим делам, мы – по своим. Можете продолжать мерить участок.

Марфа слегка вздрогнула – она явно не ожидала такого дружного отпора. На миг ее лицо стало растерянным, потом молодая женщина пришла в себя и довольно язвительно ответила:

– Я вовсе не хотела вам мешать, просто поинтересовалась судьбой подруги. В конце концов, я ее знаю дольше, чем вы. – Она обращалась к Татьяне. – В гадания я действительно не верю, но дело не в этом. Мне кажется, что, предсказывая такие серьезные вещи, как смерть, вы должны хоть как-то обосновывать свои слова!

Это адресовалось уже гадалке, однако та даже не взглянула в ее сторону. Марфа весьма заметно усмехнулась и прибавила:

– Или вы считаете, что достаточно того, что вы предсказываете смерть бесплатно?

Татьяна ожидала, что на этот-то раз гадалка что-нибудь ответит, но удивительно – та не только отмолчалась, но и отвернулась к окну, всем своим видом давая понять, что желает, чтобы ее оставили в покое. Ирма прислушивалась вполуха, продолжая вертеть в руках фотографию, словно не в силах от нее оторваться. Она щурилась, поднося ее к самым глазам, потом вдруг раскрывала глаза и отставляла снимок подальше. И вдруг замерла, держа фотографию под определенным углом.

– Это же Люда! – с бесконечным изумлением выговорила она наконец. – Как я сразу не поняла!

Татьяна бросилась к ней, взглянула… Стоило подруге сделать открытие, как оно тут же стало очевидным для всех – на снимке действительно была изображена Люда в возрасте пяти-шести лет. Это были ее спокойные голубые глаза, ее прямые русые волосы, ее непроницаемое выражение, из-за которого девушку часто считали бесчувственной и холодной. Только пухлые детские щеки исчезли и линии маленького рта стали четче, женственней.

– Где были мои глаза… – пробормотала Марфа, тоже рассмотревшая снимок. – Она! Я таких ранних ее фотографий никогда не видела. Это, наверное, снимали еще тут, в Александрове. Она же отсюда родом!

– Значит, это она, – все еще не оборачиваясь, заключила гадалка. – Вот вам еще доказательство того, что Люде грозит беда. Я никогда не видела ее в лицо, но почувствовала, что с этим снимком что-то не так.

– Откуда здесь фотография? Люда привезла? – предположила Ирма.

– Она здесь почти не бывала. И зачем возить сюда снимки, да еще детские? Они с Димой не собирались здесь жить, – возразила Татьяна. – Не знаю… Если она родом отсюда, может, ее мать была знакома с кем-то из живших здесь… Это ведь было давно, сейчас не догадаешься с кем. Может, с тем же Бельским? Люда его точно знала – она же и нашла этот дом.

Марфа все это время молчала, не изъявляя желания дальше язвить над гадалкой. То ли ее смутило то, что Нина повторила свои предсказания, не зная, что держит в руках снимок Люды, то ли она обдумывала что-то свое… Наконец она взглянула на часы и встрепенулась:

– Полвторого! Сейчас магазин закроют, а мне еще нужно купить веревку, топор и молоток!

– Что?! – изумилась Татьяна.

– Это нужно для разметки участка. Колышков настругаем из бревна – я нашла в сараюшке одно, не очень гнилое. А инструментов у этого алкаша никаких нет! Даже топора – а он есть даже в самом распоследнем частном доме! Я побежала!

И ее смело как вихрем, только рассыпался по лестнице дробный стук ее низких каблуков да хлопнула внизу входная дверь. Гадалка, стоявшая у окна, глубоко и шумно вздохнула. Повернулась – ее лицо было бледно и казалось сонным.

– Можно прилечь? – спросила она, пугая Татьяну взглядом своих полуприкрытых глаз. Казалось, она вот-вот упадет или уснет стоя. – Вот здесь… Мне все равно где.

Она грузно присела на топчан, заваленный тряпьем, оставшимся от Бельского, затем легла, с трудом подняв ноги на постель, и замерла. Женщины изумленно переглянулись.

– Давление, – тихо пояснила Нина, не открывая глаз. – Оно у меня очень низкое и сейчас еще понизилось. Мне надо полежать.

– У вас есть лекарства? – встревожилась Татьяна.

– Обычно я пью коньяк, но фляжка осталась дома.

– Полежите, отдохните! – Ирма взяла подругу под локоть и увлекла ее вниз. На кухне, прислушавшись к тишине наверху, она шепотом спросила, что Таня думает обо всем этом. В частности, о Марфе.

– Тебе не кажется, что она очень уж влезает в Димины дела?

– Не знаю, – замороченно ответила Татьяна. В этот миг она уже бесповоротно жалела о том, что согласилась на эту поездку. Она бы уехала прямо сейчас, но как быть с Ниной? Та явно не притворялась, изображая гипотонический криз, и в дороге ей могло стать совсем худо.

– Не знаешь, потому что деликатничаешь с ним! – упрекнула ее подруга. – Он, мол, взрослый, сердится, когда лезут в его дела! Боишься с ним поссориться, а за него самого не боишься?

Татьяна отмолчалась. Как-то раз, доведенная сентенциями подруги на тему воспитания детей вообще и сыновей в частности, она заявила той, что если бы Ирма имела своих детей, она бы так легко не рассуждала. Ирма смертельно обиделась, и подруги сблизились снова чуть ли не через полгода.

– Он живет с ней в одной квартире! Если они еще не спят вместе – плюнь мне в глаза!

– А где ему еще жить? Свою квартиру он продал, к нам не пойдет. Сюда переехать, что ли?

– Дальше-то что будет? По-твоему, эта Марфа согласится, чтобы он у нее остался? Да еще бесплатно? Где она работает – в Германии, кажется? Ты как-то рассказывала.

– Может, и согласится. – Татьяна почти не сознавала, что отвечает, – в этот момент ей послышался мучительный стон наверху. – Послушай, Нине нужен врач. Вызвать «скорую»? Я уже сто раз пожалела, что затеяла все это!

– Я тоже, – призналась подруга. – Хотя со снимком она здорово угадала. А что толку – помочь-то мы все равно ничем не можем!

– У меня такое ощущение, что меня заставили делать какую-то важную операцию, а я ведь не хирург! – пожаловалась Татьяна. – Прямо как в кошмарном сне. Ни за что больше сюда не поеду, мне здесь дышится тяжело! Хоть бы коньяк был под рукой – откачали бы Нину и уехали!

Она распахнула окно, впустила в кухню прохладный воздух. День был свежий, пахло настоящей весной. В переулке не было ни души – только возле припаркованной у калитки Ирминой «Тойоты» отирался рыжий кот, соблазненный запахом бензина. Откуда-то из углового дома слышалась приглушенная танцевальная музыка, обрывки голосов – тамошние обитатели явно использовали майские выходные на всю катушку. Татьяна засмотрелась на этот совершенно сельский пейзаж и очнулась только от удивленного возгласа Ирмы:

– Не поверишь, но коньяк здесь есть!

Она стояла у открытого кухонного шкафчика в вертела в руках наполовину пустую стеклянную фляжку.

– И даже не из самых дешевых – армянский. Неужели Бельский так культурно пил?

– Алкоголик бутылки не оставит. – Татьяна тоже заглянула в шкафчик. – Растворимый кофе, сыр, конфеты… Наверное, это Люда начинала хозяйничать.

– Или Марфа, – едко подцепила ее подруга, наливая коньяк в чайную чашку, расписанную аляповатыми ромашками. – Пойду угощу Нину – и рванем отсюда. Расследование кончено, оно у меня уже вот где!

Она пробыла наверху минут пятнадцать, не меньше. Татьяне не хотелось подниматься – не было желания снова видеть сонное, измученное лицо гадалки, слушать ее пугающие высказывания. Она дала себе слово – никогда больше не связываться ни с чем подобным. «Молодежь правильно надо мной смеется. Старая дура – решила поиграть в страшилки! Нина может устраивать свои представления платно или задаром, но доказать-то все равно ничего не сможет – тут Марфа права на сто процентов. Сегодняшний случай с фотографией – никакое не доказательство. Кстати, надо ее забрать. Отдам матери».

Татьяна сунула снимок в сумку и собралась было позвать подругу, как вдруг краем глаза уловила какое-то движение в переулке. Повернулась к окну, увидела фигуру в красном свитере, мелькнувшую у калитки. Через несколько секунд заскрипели доски крыльца, и в проеме открывшейся двери показалась Марфа.

– Не успели до перерыва? – автоматически спросила Татьяна, но та ответила не сразу. Марфа сильно задыхалась, будто от бега, ее грудь высоко вздымалась под красным свитером, щеки были бледны, глаза бесцельно блуждали. Наверху послышался громкий голос Ирмы, и молодая женщина резко вздрогнула, будто от удара хлыстом. Ее взгляд остановился на Татьяне. В этот миг она была похожа на внезапно проснувшегося лунатика.

– Что? Не успела… – Она зачем-то снова открыла дверь и, выглянув наружу, заперла ее.

– Случилось что-то? – озадачилась Татьяна. – Такое впечатление, что за вами кто-то гнался!

– Что вы, нет! Я вроде бы даже никого и не встретила… Вроде бы… – Марфа присела на расшатанный венский стул. Ее учащенное дыхание постепенно приходило в норму. – Удивительно малолюдное место.

– Да уж, – поддержала ее Татьяна. Она все еще присматривалась к молодой женщине – странный вид гостьи удивлял ее. – Неудивительно, что не нашлось никаких свидетелей.

– Свидетелей? – Марфа еще раз глубоко вздохнула и окончательно пришла в себя. Она все еще была очень бледна, но уже не задыхалась, и вид у нее был скорее, болезненный, чем возбужденный. – Каких свидетелей? Зачем?

– Свидетелей исчезновения вашей подруги, – уже раздраженно пояснила женщина. – Никто ничего не видел, как сговорились. Скажите, вы надолго тут задержитесь? Мы сейчас уезжаем.

– Я не подумала, – пробормотала та, глядя на часы. – Наверное, останусь. Мне ведь нужно купить эту веревку и инструменты.

– Тогда заприте здесь все хорошенько и отключите свет, договорились? Воровать здесь, конечно, нечего, дом сгорит – не жалко, но все же…

Марфа заверила ее, что все будет сделано, как полагается. Она явно слушала мельком и думала о чем-то своем. В это время на лестнице показалась Ирма. Она поддерживала под руку слегка пришедшую в себя гадалку. Когда они спустились, в кухне весьма ощутимо запахло коньяком.

– Я отведу ее в машину, а ты собирайся! – приказала Ирма подруге. – Подожди меня!

Она вернулась через несколько минут, подавленная, недовольная. В бутылке, оставленной на столе, было еще граммов сто коньяку, и Ирма выпила их залпом, из горлышка.

– Я бы тоже не отказалась от рюмочки, – подала голос Марфа. – Вообще-то это я покупала коньяк.

– Да? – чуть смутилась Ирма. – Ну, простите.

И, не теряя времени на церемонии, обратилась к подруге:

– Нина несет какой-то бред, мне было даже страшно! Такое впечатление, будто она говорила во сне. Так тихо-тихо и очень быстро. Я прислушивалась, но различила только что-то про Люду, про то, что помочь уже ничем нельзя, что теперь нет ни одного человека, от которого зависела бы ее судьба. Что-то в том роде, что сейчас ее судьба не зависит уже даже от нее самой.

– Как это понимать? – спросила Марфа.

– Если бы я знала!

– А по-моему, она морочит вам голову, – с внезапной злостью произнесла молодая женщина. – Конечно, я не могу вам давать советов, но лучше бы вы не связывались с этой предсказательницей. Она выжрала мой коньяк и испортила всем настроение – только и всего. При желании всякий может так предсказывать!

Расстались холодно, возвращение в Москву тоже было скучным и молчаливым. Только Ирма иногда ругала себя вслух за то, что выпила коньяку, будучи за рулем, да гадалка бормотала что-то сквозь сон с заднего сиденья. Татьяна совсем извелась в ее обществе и даже толком не попрощалась, когда та, устало переваливаясь с боку на бок, вылезла из машины. Нина даже не обернулась, заходя в подъезд. Она еще по дороге сказала, что больше гадать на Люду не будет – ни даром, ни за большие деньги.

– Мне часто случается гадать на всякую уголовщину, но чтобы все происходило в режиме реального времени – такое у меня в первый раз, и мне это не нравится. Все равно что операция без наркоза, – вот что она сказала в ответ на предложение Ирмы еще раз разложить карты по приезде домой.

* * *

Дима проспал до темноты – на этот раз крепко, без мучительных сновидений, которые одолевали его в последнее время. Когда он открыл глаза, в спальне горел свет – Марфа зажгла настольную лампочку под абажуром и при ее свете смотрелась на себя в зеркало трюмо. Она сидела на пуфике в одной короткой комбинации, босая, держа в руках щетку для волос. Дима смотрел на нее минуты две, пока окончательно не проснулся, и за это время женщина ни разу не пошевелилась. Он видел ее отражение в зеркале – бледное, четко очерченное лицо, застывшие глаза, окруженные голубыми тенями, высокую стройную шею и на ней – тонкую золотую цепочку с кулоном из красного камня. В их первую ночь он спросил, что это за камень, и Марфа ответила – гранат.

– Я сама его купила как-то, не знаю почему. И денег лишних тогда не было… Он мне так приглянулся! Там была интересная продавщица, совсем девочка, но в камнях разбиралась. Она сказала, что это камень любви, гнева, пламени и страсти и в древности почитался священным. Когда я примерила кулон, гранат так и заиграл… Девушка сказала, что мы с камнем нравимся друг другу. Обычно я не слушаю подобную чепуху, но тогда мне показалось, что тут есть доля правды.

Теперь, в слабом свете лампы под красным абажуром, камень казался черным и непрозрачным. Неподвижность Марфы завораживала и вместе с тем отчего-то пугала Диму. Он видел, что его подруга унеслась мыслями очень далеко и вряд ли видит свое отражение в зеркале. Он окликнул Марфу, и та медленно, как во сне, повернула голову.

– Что с тобой? Мне показалось, ты спишь сидя. Который час?

– Скоро десять.

– Это что же – я проспал весь день? – Он схватился за голову – та внезапно отяжелела и разболелась. – Господи! Хотел же идти в милицию!

– Сходишь завтра. – Марфа снова отвернулась к зеркалу. – Я видела в Александрове твою мать и с нею еще двух женщин. Одна – та самая гадалка.

– Она теперь и туда ее таскает?! – Дима резко сел, свесив ноги с постели. – Этому надо положить конец! Я уверен, что отец не в курсе! Он бы такого не потерпел!

– Так скажи ему, – равнодушно предложила Марфа, продолжая любоваться своим отражением. – Я поняла, что они приезжали туда на какой-то сеанс. Вольному воля, но твоя мама может стать жертвой шарлатанки. И эта ее подруга тоже.

– Такая синеглазка, рот сердечком? С виду – ангелочек, а язык острый? Это Ирма. Всегда считал ее разумной бабой, пусть и занудой. Надо же – тоже сдурела! Ты-то, надеюсь, не веришь в эту чушь?

– Я ни во что не верю, – твердо сказала Марфа, вставая с пуфика и включая верхний свет. От неожиданности Дима зажмурился. Когда он открыл глаза, Марфа уже надела свой любимый атласный халатик с китайской вышивкой. – Или точнее – верю в то, что можно измерить. Участок я измерила, веревки по межам натянула, провозилась до темноты, сломала два ногтя, когда тесала эти колышки. Завтра же с утра найму рабочих. Пока хватит двоих. Попрошу кого-нибудь из московских знакомых с машиной, заберем их с обочины, с «рабского рынка», и в полдень они уже будут копать. Жаль, придется сюда вмешивать чужого человека, но делать нечего. Таксист арбайтеров может не взять, а свою машину я перед отъездом в Германию продала.

– И все это ты провернула, пока я дрых! – с невольным уважением заметил Дима. – Это хорошо, но… Не слишком ли ты спешишь?

– В чем дело?! – Ее глаза гневно сузились, как бывало всегда, стоило чем-то помешать ее намерениям. Эту черту характера Дима отметил уже давно. – Мы же договорились! Чего ты боишься? Расходы я беру на себя, если возмутятся соседи – шум там или еще что, – я сама разберусь. Можешь вообще туда не являться, если тебе лень! Не переживай, я тебя не ограблю!

– Не в этом дело. Люда…

– Что – Люда? – Теперь Марфа почти рычала от раздражения и была в этот миг очень похожа на красивое разъяренное животное. – Люду я тоже не ограблю! Мы же компаньоны, черт подери! За кого ты меня принимаешь?!

Она разозлилась не на шутку, и Диме еще пришлось просить прощения – иначе не стоило и мечтать о чашке кофе, в которой он отчаянно нуждался. Наконец Марфа сменила гнев на милость, и даже накормила его ужином. Яблочные оладьи, которые за пятнадцать минут появились почти из ничего, восхитили и покорили Диму, и он примолк, старательно посыпая их сахарной пудрой и один за другим отправляя в рот – кроме всего прочего, он еще и ужасно проголодался. Марфа стояла у плиты и обрачивалась лишь затем, чтобы передать ему новую порцию. Лицо у нее было замкнутым, серьезным, и думала она, казалось, вовсе не об оладьях.

– Это все-таки Бельский, – сказала она вдруг, выключая газ и прикрывая сковороду крышкой.

– Что?! – От удивления Дима едва не обжегся горячей оладьей. – Ф-ф… Что там с Бельским?

– Он знал о кладе наверняка.

– Да с чего ты взяла? Сама же говорила, что тогда бы он ни за что не продал дом. И Люда отрицала…

– Мало ли что она отрицала! – резко оборвала его женщина. Ее нахмуренные брови подрагивали от возбуждения, которое она пыталась скрыть под напускным спокойствием. – Она могла лгать!

– За ней такого не водилось!

– Вот как?! – Теперь Марфа рассердилась по-настоящему, ее губы язвительно скривились, в глазах замелькали недобрые искры. – А разве ты знал о ее замужестве, к примеру? Вы три года прожили вместе, а она ничего тебе не сказала!

– Это не ложь, а простое умолчание, – возразил было Дима, но та отмахнулась:

– Не важно, верь ей во всем, если хочешь! Я знаю одно – записку она получила через Бельского, и место ей указал Бельский, больше некому. Они были соседями, когда Людка была маленькой, верно? У него даже хранилась ее детская фотография! Я ее сегодня видела! Хранил в мансарде, под старыми газетами, будто какую-то ценность!

– Да что ты? – изумленно протянул Дима. Он, как наяву, увидел Бельского – посеревшего от пьянства, смирного, ничем не примечательного. Такие погибают от водки тысячами, и едва ли кто замечает их исчезновение, кроме самой близкой родни. – Что между ними общего? Откуда у него могла взяться та записка?

– А откуда она могла взяться у кого угодно другого? – парировала Марфа. – Откуда вообще берутся такие вещи? Ясно же – они появляются случайно и попадают к случайным людям. Люда говорила, что записку отдал ей совсем темный, простой мужик? Твои слова! Так это был Бельский! Нам повезло, что он не смог ничего прочесть… А вот насчет клада… Он что-то явно слышал. Может, еще от бабки, а та – от своей. Если они коренные, местные, то вполне возможно, что сказка о кладе передавалась из поколения в поколение. А тут еще нашлась записка!

– Так зачем он взял за дом пятьдесят тысяч, если мог получить… Страшно подумать сколько.

Марфа язвительно рассмеялась:

– Вот именно, ему стало страшно. Алкоголики вообще боятся делать резкие движения, затевать какие-то предприятия. У них же мозги устроены не сложнее дождевого червя! С одного конца вошло, с другого почти то же самое вышло! С той разницей, что черви приносят пользу!

– По-твоему, он предпочел синицу в руке?

– Да где уж ему журавлей ловить – ты его видел! Это наше дело, твое и мое. – Она подошла и растрепала ему волосы, слежавшиеся после долгого сна. Рука у нее была горячей и слегка дрожала. Дима притянул ее к себе и поцеловал в шею, рядом с яремной ямкой, где мерцал маленький красный гранат. Этот камешек в самом деле очень подходил Марфе и был чем-то на нее похож. – Ты выспался? А я вот зверски устала.

– Настолько, что… – начал было он развязывать поясок ее халата, но Марфа мягко отстранилась:

– Настолько, что попрошу тебя лечь в гостиной. Этой ночью я хочу спать одна.

Она вышла из кухни, и вскоре в ванной зашумела вода. Дима был слегка обескуражен, но мук отвергнутого влюбленного все же не испытывал. Да и был ли он влюблен в Марфу? Что это было – сильное, неразумное увлечение, подогретое ее взаимностью? Короткий, быстро сгоревший порыв страсти? Жажда новизны, по которой он соскучился, добродетельно живя с Людой? Он подумал о том, что, как ни крути, Марфа все равно уедет. Пусть не через неделю, как планировала, чуть позже, но что изменится?

«Уже через неделю мы с ней можем быть сказочно богаты. – Он откинулся на спинку диванчика, закрыл глаза и попытался представить груду денег. Получалось что-то крайне аморфное – то ли сундук с золотом, то ли стопка упакованных в банке купюр. И потом, сколько их должно быть? Он не знал, и это очень мешало. – Надо помнить, что клад придется еще реализовывать, а как? За такое могут убить, легко. Обмануть – это уж наверняка, я даже не рассчитываю продать свою долю без потерь. На самом деле наживемся не мы, а кто-то другой, у кого найдутся нужные связи. А мы… Чем мы лучше этого несчастного Бельского, для которого и пятьдесят тысяч долларов – астрономическая сумма? Такие же дешевки… Большие рыбы пожирают малых, и ничего с этим не сделаешь».

Он бы охотнее всего посидел с Марфой, обсудил их будущие планы, просто поговорил – она могла не беспокоиться, что приятель начнет приставать. Однако та, выйдя из ванны, лишь махнула ему на прощанье рукой и исчезла в спальне, кутаясь в большое банное полотенце. Дима включил маленький телевизор и попробовал отвлечься, вникая в состав турнирной таблицы чемпионата России по футболу, но ему помешал телефонный звонок. Аппарат стоял рядом, и он снял трубку после первого же сигнала.

– Люда не вернулась? – с места в карьер поинтересовался высокий женский голос, который он узнал без всякого удовольствия. Это звонила мать прежней возлюбленной.

– Елена Ивановна, вы? Нет, она не вернулась. – Он убавил звук телевизора. – Почему вы подумали, что именно сегодня…

– Она не звонила тебе? – Женщина говорила нервно и неприязненно, впрочем, иным ее голос Дима никогда и не слышал. – Ты был дома? Ты уверен?

– Абсолютно! – поклялся он и вдруг вспомнил утреннюю серию звонков, мешавших ему уснуть. У него екнуло сердце. – Кто-то, правда, звонил утром, но я не успел снять трубку. Елена Ивановна, в чем дело? Вы что-то узнали о Люде?

– Нет! – отрезала та. – Если вернется, пусть сразу позвонит мне – так ей и скажи! Немедленно!

И дала отбой. Дима недоуменно посмотрел на онемевшую трубку и положил ее на место. «Совсем умом повредилась! Что это за звонок? Люды нет уже неделю, и она не звонила ни разу! А тут на тебе… Можно подумать, я прячу ее дочь!»

Телефон зазвонил снова, он взял трубку, морально приготовившись к продолжению полубезумного разговора, но на этот раз голос был мужской и совершенно незнакомый:

– Извините, нельзя ли позвать Марфу?

– Кажется, она легла, – засомневался Дима, – но я сейчас посмотрю…

– Не стоит, – остановил его мужчина. – Вы – Дима? Мы с вами виделись недавно. Я бывший муж Люды. Дело в том, что я нашел старую записную книжку, где-то пятилетней давности. Там есть кое-какие телефоны, связанные с Людой… Это вам пригодится?

– Конечно. Спасибо. – Дима почему-то испытывал неловкость перед этим мужчиной, хотя жену у него не уводил. – Договоримся на завтра?

– Нет, знаете, у меня на завтра назначены занятия с отдельными студентами, это будет неудобно… Лучше прямо сейчас, если не поздно. Я на машине, в это время пробок нет… Вы ведь живете у Марфы?

Вопрос слегка покоробил Диму, и он ответил не сразу. Попытался вспомнить. Как вел себя при встрече с Шуриком, не дал ли ему повода думать, что он находится в близких отношениях с Марфой? Она представила его как жениха пропавшей подруги, тогда почему возникли такие домыслы? «Неужели у нас на лбах пропечатано, что мы любовники?» От этой мысли ему стало не по себе, неизвестно почему – ведь кого-кого, а Шурика стыдиться было глупо.

– Да, я временно живу у Марфы, – подтвердил он, стараясь говорить бесстрастно и с достоинством. – То есть мы с Людой жили у нее на квартире вместе, пока она была в Германии, а сейчас…

– Я вас ни о чем не спрашиваю, – смущенно напомнил Шурик. – Можно подъехать? Лучше, если эта книжка будет у вас уже сегодня. Только вот…

Шурик слегка замялся и наконец, собравшись с духом, попросил приехать без Марфы.

– Если это возможно, разумеется, – нерешительно прибавил он.

Это оказалось более чем возможно – когда Дима заглянул в спальню в поисках своих джинсов, Марфа спала сладким сном, целиком затерявшись в складках огромного шелкового одеяла. Он постоял, прислушиваясь к ее ровному глубокому дыханию, позавидовал – так дышат во сне только очень здоровые люди с безмятежной совестью, осторожно оделся. Впрочем, по опыту он уже знал, что Марфа спит крепко и ей не мешают ни звуки, ни свет. На часах было начало двенадцатого. Встречу Шурик назначил неподалеку от дома Марфы, возле дежурной аптеки, из чего Дима вывел заключение, что он часто тут бывал – так безошибочно было описано место. «А ведь со времени его развода прошло пять лет! С бывшей женой он не виделся… А с Марфой? Пять лет назад она еще жила в Москве».

Он шел на эту встречу, обуреваемый весьма странными чувствами. Больше всего это было похоже на ревность к прошлому, но вот к чьему? Кого он ревновал – Люду или Марфу? Может быть, обеих сразу?..

«Во всяком случае, мне всего тридцать, я не ношу очков и не зачесываю на лысину остатки волос!» – сказал он себе, пожимая руку Шурику, курившему возле машины, припаркованной на углу аптеки, возле небольшого садика. Здесь было светло, как днем, из-за подсвеченных зеленым неоном витрин. В этом свете лица мужчин казались странными, неживыми. В стеклах очков Шурика отражались неоновые трубки, и его глаз Дима не различал.

– Знакомые места, – сказал, после приветствия, Шурик. – Когда-то я часто возил сюда Люду, в гости к подруге. Машину оставлял здесь, у аптеки – у нее во дворе узкие тротуары, негде припарковаться. И аптека не переехала…

– Аптеки редко переезжают, – заметил Дима. – Я это давно заметил. Скажите, а эту записную книжку можно показать Марфе или вы опять будете против? Боюсь, сам я ничего там не пойму, а вот она…

– Пусть разбирается сама. – Тот достал из кармана маленький блокнот в потрепанной бумажной обложке. – Тут секретов нет. Скажите…

Его голос заметно сел – то ли от свежего вечернего воздуха, то ли от волнения. Дима насторожился.

– Вы давно живете с Людой?

– Три года.

– А… Мы с ней прожили почти пять лет.

– Она ничего об этом не говорила, – неизвестно отчего, сказал Дима.

Шурик неловко хмыкнул, выбросил сигарету в лужу, посмотрел, как та гаснет, и сказал, что, наверное, Люде просто нечего было рассказывать.

– Мы с нею так мирно, тихо жили… – вздохнул он, снова закуривая. Голос у него дрогнул – Шурик явно волновался. – Казалось, всю жизнь можно так прожить и ни разу не поссориться.

«И мы жили точно так же, – отметил про себя Дима. – Тут все дело было в ней – вот кто умел создать в доме тишину и покой!» Однако вслух откровенничать не стал, в отличие от Шурика, который явно чувствовал потребность излить перед ним душу. Он говорил взволнованно, порывисто, то и дело щелкая зажигалкой, которую так и не убрал в карман. Огонек то вспыхивал, то гас в зеленоватых сумерках, подсвечивая снизу его лицо.

– Мне было тридцать пять, ей девятнадцать, когда мы поженились. Обычно молодые девушки идут на такие браки только по расчету… Тем более сами видите – я не красавец, на кинозвезду не тяну. А она была…

– Она еще есть, – довольно резко поправил его Дима, отчего Шурик даже слегка заикнулся.

– Да-да, я не то хотел сказать! Для меня она давно уже потеряна, вот я так и говорю… Для меня ее пять лет уже нет. Знаете, я тогда никак не мог поверить, что она согласилась выйти за меня замуж. Ну, что я из себя представлял? Да, у меня отличная квартира в центре, а все остальное – как у всех. Не из-за квартиры она за меня вышла, уверяю вас! Она же была у меня прописана, и что? После развода сразу выписалась – по своей инициативе. Даже не обсуждала этот вопрос!

Шурик говорил с гордостью, словно такое поведение бывшей жены ясно свидетельствовало о ее любви.

– Денег я никогда много не зарабатывал, развлечений особых ей не доставлял, даже когда ухаживал… Не понимаю, почему она за меня пошла? Вы с ее матерью знакомы?

От неожиданности Дима вздрогнул и признался, что да. Шурик уловил замешательство в его голосе и кивнул:

– Странная особа, согласны со мной? У нее такой взгляд, будто ты ей что-то должен. Я бы понял, если бы Люда просто хотела от нее уйти – к кому угодно, девушки ведь часто так выходят замуж. Но ведь нет – она нормально ладила с мамой! А сама мама была против меня, удивляюсь, как Люда с ней не поссорилась!

– По-моему, она вообще против всех на свете, – буркнул Дима. Его тяготил этот разговор, вылившийся в исповедь, но оборвать его было трудно – у Шурика был вид человека, изголодавшегося по общению.

– Да, такой тещи врагу не пожелаешь! Но знаете, Люда как-то умудрилась отстранить ее от нашей семьи. Или уж та сама отстранилась, теперь не поймешь. Мы так хорошо жили, пока не случилась эта дикая история с Марфой…

Он закурил новую сигарету – Дима уже потерял им счет – и нервно продолжал, озираясь по сторонам, будто их могли подслушивать:

– Это произошло именно в такой период наших отношений, когда все было лучше некуда. Мы думали о ребенке, представляете? О ребенке, а не о разводе! Но как-то заболела мать Люды, и она на время переехала к ней, чтобы поухаживать. Я заезжал к ним каждый день после работы, видел жену полчаса, не больше, задерживаться не мог, ночевать там – тоже. Дома бардак, питался консервами… И вдруг ко мне заявляется Марфа.

Шурик судорожно сглотнул, будто что-то его душило.

– Сперва она притворилась, будто хотела застать дома Люду, потом начала ахать – как это она ничего не знала о том, что ее мать больна! Предложила приготовить мне обед на пару дней – она очень хорошо готовит…

– Я знаю. – У Димы что-то неприятно сжималось внутри с тех пор, как речь зашла о Марфе. Теперь он точно знал, кого именно ревнует.

– Да? – почему-то обрадовался тот. – Отличные у нее получаются супы, вы пробовали? Когда мы приезжали к ней в гости, на первое она всегда подавала суп! Ну вот. Варит она мне этот суп, режет какой-то салат, я, конечно, счастлив, отыскал в шкафу бутылочку вина… Черт меня дернул! Но ведь она хоть и подруга жены, а все-таки гостья, понимаете? Мы сели за стол, немного выпили… А то, что потом произошло, я как страшный сон вспоминаю. Она стала ко мне приставать, делать всякие намеки!

– Ну, знаете! – возмутился Дима. – Она – к вам?! Марфа говорила наоборот!

– Да, потом и наоборот, – признался Шурик, тщетно отыскивая сигарету в опустевшей пачке. – Со мной что-то случилось, я голову потерял! Марфа очень интересная женщина, вы не находите?

Дима предпочел оставить этот вопрос без ответа, и общительный собеседник вынес вердикт за него:

– Такую редко найдешь! Тем более она сама навязывалась! Села ко мне на колени, представляете? Я просто обалдел, не знал, что думать! Она говорила, что я давно ей нравлюсь, что Люда ничего не узнает, что все останется между нами, будем встречаться у нее на квартире, в удобное для меня время… Чего она только не наговорила! И я… В общем, я совершенно рехнулся, не понимал, что делаю, полез к ней с поцелуями… Она отвечала на них…

– Зачем вы мне это рассказываете? – не выдержал Дима. Его щеки пылали от бешенства, но в зеленых неоновых сумерках это было незаметно. Больше всего ему хотелось плюнуть Шурику в его сверкающие очки и заставить тем самым заткнуться. Самым худшим было то, что Дима чувствовал – тот говорит чистую правду, а не привирает из мужского хвастовства. Но как такое могло случиться?! Что могла найти такая женщина, как Марфа, в этом неприметном преподавателе техникума, даже при условии, что пять лет назад лысина у него была поменьше?

– Да затем, что все это было разыграно, как по нотам! – выпалил Шурик, доставая носовой платок и вытирая им ладони. – Простите, у меня от волнения всегда руки потеют. Дело в том, что Марфа, конечно, вовсе не была в меня влюблена, а только пыталась меня соблазнить. Испытывала на прочность, понимаете?

– Но зачем ей это было нужно? – спросил ошеломленный Дима.

– Ей-то ни за чем, а вот Люде! На следующий день та вернулась от мамы, собрала вещи и сказала мне, что с таким кобелем ей делать больше нечего. Развелись так быстро, что я и поговорить с ней толком не успел. Бред какой-то! – Шурик спрятал истерзанный платок. – Это Люда подговорила подругу испытать меня на верность.

– Не может быть!

– Она сама призналась! Это было во время нашего последнего разговора, уже после того как нас развели. Как сейчас помню – мы стояли во дворе суда, курили. Она так странно курила – никогда не видел ничего похожего! Затягивалась раз-другой, а потом сигарета просто тлела, до самого фильтра.

– Да, – машинально подтвердил Дима.

– Люда сказала, что жалеет обо всей этой грязи, но как еще она могла узнать меня по-настоящему, перед тем как решиться завести ребенка? Понимаете, какая дичь? Ей было мало пяти лет жизни, чтобы узнать меня, потребовался этот варварский эксперимент! Ведь это все равно что пять лет водить, скажем, машину – хорошую, послушную, которая ни разу не ломалась, – и вдруг взять и жахнуть по ней кувалдой – выдержит или нет? Правда ли она такая замечательная, как кажется?

Шурик разволновался и теперь говорил очень громко. Редкие прохожие оборачивались на двух мужчин, оживленно беседующих возле круглосуточной аптеки.

– Я всегда считал Люду умным человеком, но в тот день, знаете, сильно засомневался в этом… Доводы не действовали, я все испробовал. Говорил, что любой мужчина, даже самый любящий, может дать слабину, что это ничего не значит… Просил простить меня, не рвать все так сразу, резко, по живому… Она не слушала. Просто ушла и больше ни разу не звонила. И вот – опять в моей жизни появляется Марфа… Люда пропала… Понимаете, для меня это все равно что провалиться в прошлое. Я-то пытался все забыть, у меня почти получилось. Теперь у меня другая семья, ребенок….

– Так Марфа была в роли подсадной утки? – пробормотал Дима.

– Да. Подло, конечно, но женщины очень ловко оправдывают такие выходки. А мораль у них одна – мужчины все равно подлецы, так что с ними церемониться?

– Мне пора. – Дима нащупал в кармане блокнот. – Если что-то выяснится, я вам позвоню.

– Спасибо, – вздохнул Шурик. – Вы уж простите, если я наговорил чего-нибудь лишнего… Это все в прошлом.

Он открыл дверцу машины и осторожно взял с сиденья маленький темный комочек, который при ближайшем рассмотрении оказался китайской хохлатой собачкой. Та проснулась, удивленно оглядела мир маленькими черными глазками и сладко потянулась, зевая и дрожа, показывая скрюченный розовый язычок. Шурик нежно чмокнул собачку в чубчик:

– Верная подружка, всегда со мной. Очень любит ездить в машине. Так вы позвоните мне, хорошо? Хотя мы с нею чужие люди, я все-таки переживаю.

Его машина давно уже скрылась за перекрестком, светофор несколько раз сменил красный цвет на зеленый, а Дима все стоял у аптечной витрины, сжимая в кармане потрепанный маленький блокнот.

«Он не лжет, так не лгут. С ним действительно сыграли такую шутку. Марфа, конечно, развлекалась, но Люда? Какова? Жила с ним пять лет, хотела ребенка, а развелась, как глупая школьница! За меня она замуж уже не хотела. Считала, что ли, всех мужчин сволочами? Что ж, учитывая то, что у нас завязалось с Марфой, она права. А… Марфа? На этот раз она, кажется, не притворялась. По крайней мере, одними поцелуями у нас дело не кончилось, да и просить ее разыграть роль было некому». Он поймал себя на том, что радуется последнему обстоятельству, попытался отыскать в душе хоть малейший признак раскаяния – и не нашел его. Называя себя холодным циником, Дима вернулся домой, потихоньку разделся в спальне и нырнул под одеяло, бок о бок с подругой – он вовсе не собирался выполнять ее просьбу и спать в гостиной. Марфа что-то пробормотала сквозь сон и снова затихла, когда он нашел и пожал ее тонкую, горячую руку. Она казалась слабой и безвольной, и Диме было приятно лежать в темноте, держа ее в своей руке и чувствуя, как мерно, неторопливо бьется пульс любимой женщины. В том, что он влюблен в Марфу, Дима больше не сомневался и потому принял решение – ничего ей не говорить о своей беседе с Шуриком Амтманом. Он не думал, что эти воспоминания будут ей приятны.

Миновало душное лето, с поздними грозами, жаркими «воробьиными» ночами, когда птицы, умиравшие от жажды, падали на иссохшую землю с раскрытыми клювами и синие молнии сжигали дотла поля с осыпающимися колосьями. Ожидали долгой осени и голодной зимы, но страх голода был ничем перед страхом нового царского гнева. Глухо говорили, что царь глубоко сокрушен, отыскав измену среди самых ближних своих людей, днями и ночами «со великими слезьми» молится. Годичный траур по почившей царице Марии Темрюковне уже миновал, и по стране разъехались царские посланцы, собирая самых красивых девушек для царских смотрин. И хотя розыск измены не прекращался ни на день, главным занятием царя стало установление мира и дружбы с немецкими государями – ради общей борьбы с государями шведскими. Он обручил свою племянницу Евфимию с наследником ливонского престола Магнусом и двинул под его командованием русские войска в непокорные прибалтийские земли. Шел 1570 год, продолжалась Ливонская война, стоившая России бессчетно пролитой крови и окончившаяся для нее бесславным поражением и потерей многих земель.

…В Хотьковской обители денно и нощно служат молебны о победе русского оружия. Девушка еще слаба после болезни, ноги часто подкашиваются, грудь теснит, а перед глазами плывут зеленые и синие пятна – и все-таки она простаивает все службы наравне с прочими сестрами. Она боится не упреков, даже не сырого каменного мешка, куда заточают нерадивых инокинь. Ей страшно остаться одной, наедине со своими тяжелыми думами и слезами. Даши как будто сторонятся, никто с ней не заговорит, ни о чем не спросит – а все же на людях ей легче. Ест она за общим столом, среди немногих, самых бедных и старых инокинь, полуглухих и подслеповатых, которые никак не годятся ей в подружки. Во время молитвы не поговоришь, за вышиванием опять же поют ирмосы – чтобы язык и мысли были заняты божественным. Настоятельница строго следит за этим, она большая любительница как пения, так и вышивания. Говорят, что любит она и кое-что другое, но Даша слышала это только краем уха – тут с ней никто не шепчется, не откровенничает.

Впрочем, она и сама видит, что при желании и деньгах здесь можно жить если не роскошно, то вполне привольно. Еда, что подается за общим столом – всего лишь остатки от более изобильных трапез, которые вкушает у себя в келье настоятельница с доверенными лицами. По случаю недавних расправ и начавшейся войны пожертвования в обитель потекли обильные – и за помин души, и за здравие в путь шествующих. Торговля горьким вином, производимым тут же, выросла чуть не втрое, несмотря на плохой урожай. А глядя на гостей – монахов, запросто заходящих сюда из мужской части обители, – Даша никак бы не сказала, что они изнуряют себя постами.

Еще от покойной матушки Даше приходилось слышать, что в монастырях ведут не такую уж строгую жизнь. «Дьявол-то всегда возле святых мест ходит!» – замечала покойная казначейша. Теперь Даша сама убеждается, что ни о каком нищем братстве тут и не вспоминают, а живут зачастую лучше, чем жертвователи, несущие сюда вклады. Ей хочется поделиться с кем-нибудь этими мыслями, спросить, так ли она все понимает, – но не с кем.

Пожалуй, ближе всех к ней старая монахиня, та, что навещала их с матушкой в первые дни заточения. Теперь они соседки по келье и Даша знает ее имя – Руфина. К тому, что ее саму зовут Доридой, девушка еще не привыкла, да и трудно это – никто ее по имени не зовет, никому она не интересна и не нужна. Матушка была права – смирение и униженность помогли, и Дашу не замечают. Здесь она не дочь опального казначея, бывшего приближенного царя Ивана, а всего лишь бедная черница, без родни и денег, и даже грубая ряса, что до ссадин стирает ее нежную кожу, и пресная овсяная похлебка, что комом встает в горле, – все это не ее, а монастырское. У нее же нет ничего – даже домашний сарафан за время ее болезни куда-то унесли и спрятали. Она о нем и не спрашивает, пытаясь следовать завету матери – забыть прошлое и ничего не желать.

После выздоровления Даша ест с аппетитом, и скудная монастырская еда ее не насыщает, а только раздражает голод. Старуха Руфина тоже бедна и ест за общим столом. Она всегда оставляет полчашки похлебки, и Даша с удовольствием бы доела… Но попросить не смеет. Старуха, кажется, смотрит на нее без ненависти, но очень уж редко и сурово. Ее цепкие взгляды будто обыскивают Дашу, и та, не зная отчего, смущается и бледнеет.

– О-ох, мнёшеньки! – по старой домашней привычке тянет сонная Даша, разбуженная ударами колокола к заутрене. За окошком темно, в келье холодно, и девушка дрожит от стылой сырости. В полночь стояли первую службу, уснуть ей после удалось не сразу, и теперь Даша с трудом разлепляет горящие от усталости веки. Три часа стоять заутреню, с земными поклонами, а через час – обедню… Есть дадут лишь в полдень… Как долго ждать! Живот подводит от голода, и девушка упрекает себя за чревоугоднические мысли.

Руфина уже на ногах. Повернувшись к девушке узкой черной спиной, она молится на образ, широко крестясь и отбивая поклоны. Даша пристраивается за ней, заносит руку для крестного знамения… И без чувств падает на пол.

– Чтой-то? – бормочет она, когда снова начинает различать келью и очертания склонившегося над нею лица.

– Тебе лучше знать чего, – отрывисто говорит старуха, обыскивая ее цепким взглядом.

– Мутит! – Даша садится и зажмуривается – ей дурно от голода, перед глазами снова плывут цветные пятна. – Воды бы…

Руфина подносит ей ковшик и следит, как Даша пьет – сперва жадно, потом, насытившись, уже через силу – чтобы хоть чем-то заполнить пустой желудок. Старая инокиня отнимает ковшик, вешает его на край кадушки с водой и поворачивается к Даше как строгий судья. Та пытается встать – пора идти к заутрене, – но ноги не слушаются, и она со стоном садится на пол.

– И что со мной такое… – виновато бормочет она.

– Да то такое, сестрица, что, как я посмотрю, ты в тягостях! – бросает Руфина, складывая руки на иссохшей впалой груди. – Сознавайся уж, коли грешна! А то слежу за тобой, доглядываю – не первый месяц тут живешь, а кровавой тряпки ни разу не застирала.

Даша цепенеет от ужаса, у нее отнимается язык. Ей кажется, что старуха сошла с ума. В тягостях? У нее мутится в голове, воздух застревает в горле. Даша пытается что-то сказать, оправдаться, но из груди вылетает только сдавленный хрип.

Руфина смотрит на нее, чуть покачивая головой, в ее выцветших глазах – презрение и вместе с тем сострадание. Наконец она зачерпывает еще ковшик воды и выливает Даше на голову. Та вскрикивает, и дурнота мигом проходит. Девушка поднимается с пола и застывает перед соседкой по келье.

– Скажешь – не тяжела? – насмешливо цедит Руфина. – Молода ты еще мне врать, матушка. Что же за тобой в отцовском доме плохо глядели? С кем нагуляла? С ровней хоть али так, от скуки, с холопом батюшкиным сцепилась?

– Да вот чтоб мне сейчас… – Даша быстро крестится, из глаз уже брызжут первые, горячие слезы. – Чтоб меня вороны заклевали, орлы растерзали, чтоб околеть мне без причастия, чтоб…

– Тише! – останавливает ее Руфина и делает знак, что их могут подслушивать, указывая на дверь кельи. Даша тут же осекается. Инокиня смотрит на нее, будто надеясь прочитать правду на бледном, покрытом потом лице, и наконец кивает:

– Ловко зарекаешься, а докажешь чем? Коли не гуляла – откудова брюхо? Есть тут у нас нищая одна, за блаженную почитается. Щедро ей подают, а к нам забредет – ее матушка-настоятельница за стол с собой сажает… И все-то Арина-блаженненькая Александровой слободой жива да сыта, и вся-то жизнь ее в соборе да на паперти, вся на виду, как хошь гляди… А вона – все брюхата ходит. С кем пузо нагуливает, куда ребят девает – это чуду подобно! Ни в чем не уличена, не замечена. Ты не из таких ли чудесниц?

– Нет ничего, больна я! – снова крестится Даша, но старуха ее останавливает, словив за запястье. Ее рука суха и сильна, как скрюченный корень столетнего дерева.

– Материным благословением клянись, что не блудила! – приказывает та, и Даша горячо клянется. Тогда Руфина усаживает ее рядом с собой на дощатое ложе и шепотом выспрашивает о болезни. Даша рассказывает, слезно жалуется, и как ни прикидывают, как ни рассчитывают две женщины – все получается, что инокиня Дорида вот уже третий месяц носит под сердцем младенца.

– А скажи, голубка, – еле слышно спрашивает Руфина, оглядываясь на дверь, – отчего сарафан на тебе был порван, когда тебя привезли? Кто порвал? Где?

Даша может припомнить лишь то, что, когда пытали мать, а ее саму удерживали опричники, сарафан был цел. Потом она впала «как бы в безумие» и очнулась лишь в телеге, которая везла ссыльных в Хотьково. Руфина выслушивает, выспрашивает, прикрывает глаза и горестно вздыхает:

– Не миновать стать, пташечка, что тебя эти псы испортили, когда тебе разум затмило, а ты, горькая, и не почуяла. Где там – от такого немудрено вовсе бесноватой сделаться… Вот горе-то тебе, теперь понесешь вдвое! Тя-ажкую ношу понесешь, и помочь снести некому!

Она поднимает ее, умывает ледяной водой и тащит к общей молитве. Три часа Даша лежит на ледяном полу, не чувствуя холода, раскинув руки крестом, как в ту ночь, когда умерла ее мать. Молится Даша вместе со всеми, но о своем – умереть бы поскорее, чтобы не принять перед смертью еще горшего позора и поношения. Ей приходят на ум страшные истории о соблудивших инокинях, которых смутил лукавый, вспоминаются страшные истязания, к которым приговаривает их монастырский устав. Попасть в каменную яму, на черствый хлеб и тухлую воду, быть посаженной на цепь, сгнить заживо, не видя солнца, – вот что ее ждет, вот как она умрет, не дожив и до шестнадцати лет. Даша сдавленно стонет и бьется лбом в каменный пол, обращая на себя внимание других инокинь, думающих, что она молится за упокой душ своих опальных родителей.

Между заутреней и обедней Руфина несколько раз встречается взглядом с Дашей, но они не говорят между собой ни слова – их опоздание и так замечено. Молчат и во время трапезы, молчат, сидя рядом и вышивая край плащаницы «Положение во гроб» – чей-то богатый заказ, один из тех, которыми кормится монастырь. Пальцы у Даши одеревенели, она путает шелка и часто упускает иголку. Временами на нее «накатывает», и тогда хочется вскочить, закричать нечеловеческим голосом, во всем признаться и покориться своей страшной судьбе… Но сухое молчание Руфины, одно ее присутствие удерживает Дашу. Поговорить им удается только поздним вечером, незадолго до полуночи, в своей келье.

– Бежать надо, девка, – говорит Руфина, усадив к себе на лежанку оцепеневшую от горя Дашу. – Или сгинешь тут, пропадешь за чужие грехи. Я-то тебе поверила, да другие и слушать не станут. Скажут – после пострижения согрешила, да еще чего-чего не наскажут… У нас тут киновия – житие общее, и монахи тут рядом, греха много, присмотра мало. Игуменья наша сердится больше для вида, а нужно ей лишь, чтобы с виду благоприлично было да вклады не уменьшались. Узнает про твое брюхо – в такую щель замурует, что и муха к тебе не пролетит, весточки не пронесет. Беги, пока можешь!

– Поймают – страх думать… пытать будут, казнят! – лепечет Даша.

– А ну – не поймают? Здесь тебе так и так пропадать, – увещевает ее старуха. – Беги, говорю, схоронись где Бог укажет, а там… Все в Его власти. Я и сама бежать думала, пока молода была, да не решилась… Так, скитаючись по монастырям, и засохла, а ведь цвела пышнее тебя! Ко мне большие князья засылали сродственниц – хоть краем глаза повидать, засмотреть да сговориться, но матушка берегла меня, всем отказывала… А ведь будь я замужем, не постриг бы меня покойный батюшка Иоанна Васильевича вместе со своей первой женою Соломонидой Юрьевной! Как о том помыслю – согрешу. Господи, думаю, да ведай я такую свою долю – за кривого пошла бы охотою, за рябого да горбатого, за дурака дурацкаго сына – не взял бы честью, пошла б увозом – только б не в монастырь!

От воспоминаний на восковое, бескровное лицо старой постницы ложится легкий румянец. Даша, затаив дыхание, слушает ее историю – короткую и простую. Руфина, в миру Антонина Макаровна Патрикеева, была пострижена в восемнадцать лет, заодно с ближними боярынями первой жены царя Василия Иоанновича. Царь прожил с Соломонидой Сабуровой двадцать лет, но брак их был бездетен. Не помогали супругам ни поездки по монастырям, ни богатые вклады, ни волхвование, к которому в отчаянии прибегала стареющая женщина. Все было напрасно, и по приговору Боярской думы Соломониду, как бесплодную смоковницу, вырвали из царской семьи и под именем Софии постригли в Покровский Суздальский монастырь.

– Да и то, милая, когда митрополит обрезал ей власы и возложил монашеский куколь, она, сердешная, сорвала его и ногами топтала, а ближний царский боярин Иван Юрьевич Шигона-Поджогин в Божьем храме плетью ее бил, и только тогда утихла и примирилась. А царь Василий Иоаннович, двух месяцев не прошло, на той, на Глинской женился. А ведь сказано – кто отпустит жену свою и оженится другою, тот прелюбы творит! В блуде был зачат царь Иоанн, отсюда и все беды наши!

У Даши постукивают зубы – она не может слышать имени царя, чтобы ее не окатило смертельным ужасом. День материной пытки и разорения родного дома снова встает перед нею, и снова она видит лицо царя – бледное, изможденное, видит его пылающие светлые глаза, от одного взгляда которых замирает сердце – ибо нет в них ничего человеческого. Она поднимает руку, чтобы перекреститься и отогнать видение, но рука бессильно падает на колени.

– Как же бежать? – мучительно спрашивает она. – Куда?

– Как – покажу, выведу, это нетрудно, – утешает Руфина. – Одежу тебе раздобуду. Тут у одной вдовы-купчихи дочь от горячки померла – примерно с тебя ростом и телом стройна, так мать ее одежу нам для раздачи бедным проходящим пожертвовала. Возьму что попроще, да и денег немного добуду. Греха в том нет – сейчас бедней тебя во всей обители не сыщешь. А вот куда пойдешь? Родня-то вся в опале?

– Не знаю, – тоскливо отвечает Даша. – Да мне к ним нельзя, там искать будут. Ведь будут искать, коли убегу?

– Поищут и бросят! – снова успокаивает ее Руфина. – А ты вот что – в сам-деле, к родным не ходи, спрячься у чужих. За деньги сыщешь бабку, она тебе плод стравит. А нет – родишь, на паперть подкинешь. Как тебе жить в миру – сама решай, девка. Я-то сорок шестой год в монастыре, все перезабыла.

На колокольне ударяют ко всенощной, обе заговорщицы вздрагивают, будто застигнутые врасплох, и, не глядя друг на друга, отправляются в церковь. Даша смотрит на знакомые образа мутным взглядом, ничего не слышит, едва замечает, как крестится, опускается на колени, встает. Все это она проделывает не думая, по привычке, и мысли ее на этот раз далеки от молитвы. Ее душит стыд, обуревает злоба на своего неизвестного насильника и, страшно сказать, на самого царя, мучают страхи перед неизвестным будущим, позорной беременностью, бесприютными родами… Она не знает, что ее родня по матери, многочисленные князья Вяземские, хоть и удалены с опричного двора, но не лишены своих владений в Романовском уезде. Напротив – ее страшит одна мысль о том, чтобы открыть кому-то свое настоящее имя. И Руфина, с которой она советуется каждую свободную минуту, говорит то же – назваться купеческой женой или вдовой, затеряться в Москве, в посаде.

– Нет, – решает наконец Даша, вспоминая последние наставления матери. – Я пойду в Александрову.

– Неужто?! – Руфина не может поверить такой дерзости. – Гляди, попадешь на глаза царю, а он, раз увидев, уже не забывает. Узнает тебя, беглую, – пропало!

Но Даша упрямо стоит на своем и доказывает старухе, что, не откопав материного клада со своим приданым, в миру не проживет. Можно просить подаяния, но долго ли этим продержишься, без крова, без помощи, да еще с младенцем на подходе? Пройти в слободу, минуя заставы, нелегко, достать сундук со двора еще труднее, но Даша знает, что иного пути для нее нет – разве что головой в петлю.

Она бежит в одну из черных, глухих октябрьских ночей, когда злой ветер щиплет лучину из деревянной кровли монастыря и воет под окнами келий, как одичавший пес. Руфина помогает ей одеться и выводит на огород известными ей ходами и тропками. Монастырская ограда во многих местах плоха, и девушка легко проскальзывает в один из проломов. Еще миг – и она исчезает в ревущей осенней тьме, где не видно ни единого огня. Руфина крестит темноту и ждет еще немного у пролома, словно опасаясь, не вернется ли беглянка, не струсит ли. Но Даши нет – ее, как палый лист, унесла, закружила непроглядная черная ночь. Монахиня возвращается в келью незамеченной, ложится и притворяется спящей. Наутро, когда спохватываются и начинают искать инокиню Дориду, первым делом бегут к колодцу – многие сестры вспоминают, что в последние дни та нехорошо задумывалась и была сама не своя. Но тела в колодце нет, и к вечеру приходится доложить игуменье, что инокиня Дорида, в миру Дарья Никитишна Фуникова-Курцова, сбежала. Руфина, соседка по келье, целует святой крест на том, что спала прошлой ночью крепко, «аки дурманом опоенная», и ничего не слыхала. Старуха качает головой, поджимает увядшие морщинистые губы и предполагает, что ее соседка убежала за ограду, на материну могилу, поплакать, а теперь боится вернуться. Ищут и на маленьком «опальном» кладбище за церковной оградой, где хоронят умерших в монастыре ссыльных, и находят бесспорную улику – Дашин серебряный нательный крест, который многие узнают. Он висит на покосившемся столбике, отметившем могилу казначейши. Креста над ее могилой не поставили – побоялись, зная, что царь Иван преследует изменников и за гробом. Крестик жалобно позванивает, раскачиваясь на порывистом ветру, ударяясь о столб, словно пытаясь достучаться до мертвой. Становится ясно, что беглянка успела попрощаться с могилой матери, а значит, не была похищена, ушла по своей доброй воле. Игуменья сама снимает серебряный крестик и, обуреваемая нелегкими размышлениями, возвращается в свою келью. Ей полагается доложить о побеге как духовным властям, так и светским, но она медлит, предчувствуя грозу, укоряет себя за то, что посчитала Дарью Фуникову робкой, пришибленной бедой девчонкой, что не приставила к ней соглядатая надежнее, чем дряхлая старуха. Звон ко всенощной застает ее не за молитвой, а за размышлениями, причем вовсе не духовного характера. Грузно опираясь на резные подлокотники деревянного кресла, она поднимается и медленно, величественно идет в церковь. Ее опухшее белое лицо непроницаемо, тонкие губы постно сжаты в нитку, глаза скорбно опущены. Игуменья принимает про себя нелегкое решение – с докладом высшим властям повременить.

Глава 9

Уснуть ему не удалось – выспался днем. Повалявшись немного, Дима встал и полночи просидел на кухне, прихлебывая чай и перелистывая записную книжку в надежде найти что-нибудь интересное. К пяти утра он знал все имена наперечет, и ни одно не было ему знакомо.

«Вообще-то, странно. – Он спрятал книжку в один из кухонных выдвижных ящиков – Люда хранила там оплаченные счета за квартиру, свет и газ. – Хоть кого-то я должен бы знать… Или она с тех пор целиком сменила круг знакомств? В самом деле, что я знаю о ее друзьях?» Живя с Людой он, конечно, слышал от нее имена коллег, но что-то конкретное знал лишь о Марфе. Пожалуй, только подруга и была чем-то ярким в ее рассказах, все остальные лица сливались в одно серое пятно. Бельского в записной книжке не было, как и вообще никаких упоминаний о родном городе. Ни одного подмосковного адреса или телефона! Книжка была общей, семейной, но совершенно ничего не говорила о Люде, зато ясно вырисовывался портрет ее мужа – человека пунктуального и работящего. Его аккуратным мелким почерком туда были внесены расписание работы кафедры, списки научной литературы, телефоны коллег… Судя по этим записям, супруги и в самом деле вели на редкость упорядоченную жизнь, а все их знакомства были связаны с работой.

«Как и у нас с нею… Тихий, спокойный быт, похожий на сон… Только вот окончился он кошмаром».

Дима заглянул в спальню – уже не первый раз за ночь. Марфа спала в той же позе, в какой сморил ее сон – ничком, едва касаясь головой края подушки. Так спят только очень уставшие люди, у которых нет сил даже взглянуть, в какую постель они ложатся. В красноватом свете ночника он видел ее профиль, различал еле приметное дрожание густых ресниц, которые казались сплошной темной линией, проведенной под опущенными веками. Марфа вздохнула глубже, в углу ее рта надулся и со смешным липким треском лопнул пузырек слюны. В этом было что-то трогательное и детское, и Диме очень захотелось ее поцеловать – именно туда, в уголок губ. Он подошел тихо и еле коснулся спящей женщины, но она вдруг содрогнулась и широко открыла глаза, в которых плескался бессмысленный ужас.

– Что?! – хриплым, чужим голосом выкрикнула она, пытаясь сесть. Дима схватил ее за плечи, слегка встряхнул, пытаясь привести в себя, но женщина продолжала смотреть на него со слепым, паническим страхом, словно не узнавая.

– Тебе снился кошмар? Это я, успокойся! – Он снова потряс ее за плечи, а не добившись результата, слегка отшлепал по щекам. Марфа хрипло, глубоко вздохнула, и ее глаза приобрели наконец осмысленное выражение.

– Как сердце колотится! – задыхаясь, проговорила она. – Который час?

– Половина шестого. Прости, я не знал, что так напугаю тебя… Хотел только поцеловать. – И Дима исполнил свое намерение, прижав к себе ослабевшую со сна, все еще вздрагивавшую женщину. Та не ответила на его поцелуй, хотя и не сопротивлялась, и когда Дима ее целовал, смотрела куда-то в угол, будто ожидая там увидеть персонажей из своего кошмара. Он заметил этот взгляд, оторвавшись от нее.

– Ты все еще там! Что тебе снилось, помнишь?

– Да, к сожалению! – Она провела рукой по лбу, словно пытаясь стереть остатки сна. – Ох, как все было реально! Так неприятно! Я до сих пор одной ногой там, ты прав… Мне снилась лестница, ведущая в подземелье… То есть подземелье и было этой самой лестницей, сплошной лестницей. Там должно было быть темно, но откуда-то брался свет – такой странный, темно-желтый. Я спускалась все ниже, и мне становилось все труднее дышать. Потом у меня появилось чувство, что я там не одна. Впереди кто-то тоже спускался по этой лестнице… Мне бы обрадоваться, что нашлась компания, правда? А я дико испугалась, что могу его увидеть, что он тоже почувствует мое присутствие и станет искать меня. Стоило об этом подумать, как меня стало тошнить от страха, от… Омерзения, так вернее.

– А кто был там, впереди? – спросил Дима, невольно поддавшись ее настроению. Он довольно хорошо представил себе этот сон и был согласен – такое могло сильно напугать.

– Я не знаю, – как-то сквозь зубы ответила Марфа, словно ей было неприятно говорить об этом.

– И часто тебе снятся кошмары?

– Нет! – отрезала она и спустила ноги с постели. – Все, я встаю. Не выспалась, правда, но ничего, проживу день на кофе. Боюсь, что если усну, увижу продолжение…

– Теперь мы будем видеть кошмары по очереди. – Дима нашел в куче скомканной одежды халат и бросил его подруге. – Мне будет сниться Иван Грозный, а тебе страшное подземелье. У нас у обоих нервы не в порядке. Все из-за Люды и этого клада!

– Да, – невнятно пробормотала она. – Из-за них.

– Ты не жалеешь, что втянулась в это дело?

Она завязала пояс, причесалась перед зеркалом, несколько секунд смотрелась в него, словно заново привыкая к своему лицу… А затем сказала фразу, которую Дима часто вспоминал в последующие дни.

– Знаешь, я не втягивалась в это дело. Такое ощущение, что меня туда втянуло. Я, ты, Люда – мы все вполне разумные люди, ведь так? Мы все верим тому, что видим, как большинство нормальных людей. Но никто из нас не отказался участвовать в этом деле. Оно нас втянуло.

К полудню в дело так или иначе оказались втянуты еще трое – Марфин приятель и два рабочих-таджика. С девяти утра она принялась обзванивать своих знакомых (все они были мужчинами), прося посодействовать с транспортом, чтобы нанять арбайтеров где-нибудь возле стройрынка, на обочине. Уже через десять минут ей повезло вдвойне. Старый приятель, с которым она когда-то вместе работала (так было сказано Диме), как раз строил дачу, но стройка встала по банальной причине – из-за временного отсутствия денег. Рабочие на несколько дней оказались в вынужденном отпуске, и он предложил Марфе нанять двоих для земляных работ.

– Отличные ребята, просто звери! Им хлеба не надо – работу давай! – рекламировал он «своих таджиков» уже в машине, когда вез Марфу и Диму к себе на дачу. Она была недалеко, по Ленинградскому шоссе. – Они ведь решили от меня уходить, у них каждый день простоя – катастрофа… А я ими очень доволен, не хотелось бы терять и нанимать других. Тебе ведь ненадолго?

– На пару-тройку дней. – Марфа обернулась с переднего сиденья и заговорщицки улыбнулась Диме. Она пришла в себя после утреннего контрастного душа и трех чашек крепкого кофе и была свежа как роза, зато он начинал клевать носом – это начинал мстить сбившийся режим.

– Смотри, не замыль моих таджиков!

– Пашенька, я у тебя что-нибудь замыливала? – Довольно кокетливо заметила Марфа, и оба рассмеялись, явно вспомнив что-то в прошлом. Дима не мог принять участия в их веселье и молча злился. Он ревновал Марфу ко всему, чего не знал о ней, ко всем, кто знал ее прежде. Ревновал к ее мужу, к нынешнему попутчику – краснолицему веселому Паше, в котором угадал ловеласа, даже к безобидному Шурику, с которым она могла флиртовать разве что по просьбе подруги. Сколько было мужчин в ее прошлом? Она свободно говорила о любовных связях, презирала условности, даже брак не был для нее чем-то священным, раз к двадцати восьми годам Марфа успела побывать замужем трижды. Ревновать было глупо, любовница подняла бы его на смех… И тем не менее он ревновал, злясь и на себя, и на Марфу, и на Пашу, который оказал им большую услугу. На передних сиденьях продолжали обмениваться воспоминаниями, перемывать косточки старым знакомым, а Дима, лишенный возможности поддержать беседу, все больше мрачнел и замыкался в себе. Путь с Пашиной дачи в Александров окончательно его доконал. К нему на заднее сиденье подсели двое рабочих, и хотя они были худыми и толкаться не пришлось, он все время чувствовал то чужой локоть, то бедро. В Александров приехали незадолго до полудня – как раз вовремя, потому что Дима был близок к нервному срыву. За всю долгую поездку Марфа едва обратилась к нему с парой фраз.

– Н-да, джунгли! – оценил состояние участка Паша, которого Дима к тому моменту успел всерьез возненавидеть. Его бесило в этом пятидесятилетнем мужчине все – громкий голос, самоуверенный вид, замашки стареющего ловеласа, которые явно не были противны смеющейся Марфе. – И дорого это стоит?

– Дороже, чем выглядит. – Марфа распахнула калитку, жестом приглашая вовнутрь рабочих. Паша, не подозревая о двойном смысле ее слов, пустился в рассуждения о том, что цены в Подмосковье растут безумно, даже дрянные участки идут за бешеные деньги, пару лет назад такие сделки были просто немыслимы.

– Шесть соток в Хотькове, паршивый домик, сто двадцать тысяч долларов! Это – как?!

– Хотьково тут недалеко, – заметила Марфа. – Тоже старинное место.

– Не знаю, мне плевать, старинное оно или нет. Я как услышал – обалдел! За такие деньги я себе дом шикарный выстрою! Кстати, – он вдруг понизил голос и, отведя Марфу в сторону, о чем-то с ней коротко пошептался. Дима следил за ними краем глаза и видел, что оба перестали улыбаться. Марфа слушала, прикрыв глаза, потом взглянула на собеседника и отрицательно покачала головой. После этого разговора Паша уже не веселился и не травил байки из прошлого. Сразу поскучнев, он простился и уехал. Марфа отперла дом и провела туда рабочих. Дима последовал за ними.

– Вот. – Она указала на инструменты, стоявшие в углу. – Две лопаты, кирка, лом. Рабочие рукавицы – четыре пары, два ведра. Носилки стоят под навесом, снаружи. Готовить можете на этой плите, посуду берите в шкафу. Холодильника нет…

– Не надо! – остановил ее таджик постарше. – Где будем спать?

– В общежитии.

Таджики единогласно издали какой-то странный звук – нечто среднее между стоном и гудением.

– В чем дело?

– Там нужна регистрация, а у нас…

– Там и сделают регистрацию! – успокоила их Марфа. – Вам же самим лучше, а плачу я. За два месяца!

Нельзя было сказать, что это щедрое предложение осчастливило рабочих, но больше они не возражали, только продолжали смотреть на хозяйку с немым удивлением. Они явно не понимали, к чему та берет на себя лишние расходы и хлопоты, зато Дима понял отлично. Марфа явно собиралась сама контролировать весь ход работ, караулить раскопки, и присутствие ночью на участке посторонних людей не входило в ее планы.

– Я вчера уже договорилась, вам оставили комнату на два места. – Она говорила деловито, по-хозяйски, Диме оставалось только слушать. – Комната приличная, есть мебель, электрический чайник, холодильник. Общежитие недалеко от станции, вечером я вас туда провожу. Договоримся так – приходить будете утром, когда становится светло и можно работать, а заканчивать, когда темнеет. На участке всегда будет кто-то из нас.

– Если провести свет на участок, мы сможем работать дольше, – предложил ей старший таджик, но Марфа остановила его категорическим жестом:

– Не надо. Ну, все понятно?

Рабочие ответили, что понятно, и попросились сходить в магазин за продуктами, чтобы больше не отлучаться. Заодно они потребовали аванс. Марфа рассчиталась с ними, и те исчезли.

– Лихо! – оценил ее действия Дима. – Теперь ясно, почему ты так устала вчера. Такая подготовка!

– Обычная, – сухо ответила она, отворачиваясь и роясь в кухонном шкафу – без особой на то надобности, как показалось Диме.

– Постой, ты что – сердишься на меня?!

– Нет. – Она поставила на стол полупустую банку кофе, зажгла горелку на газовой плитке, поставила кипятиться воду в кастрюльке.

– Это я должен обижаться! Ты так флиртовала с этим Пашей!

– С ума сошел. – Она даже не взглянула в его сторону. – Это просто старый знакомый. Он мне даже не друг.

– Что же ты с ним кокетничала? Чуть из джинсов не выпрыгнула!

– Вот и первая сцена, – обратилась она к закипающей воде. – Ненавижу ревнивцев. Они все такие примитивные и смешные! Сам подумай – могу я кого-то всерьез клеить, если предстоят такие раскопки?

– А о чем ты с ним шепталась под конец? – спросил Дима, не в силах сдержаться.

Марфа тихонько засмеялась и вздохнула, выключая газ:

– Он просил взаймы денег, чтобы продолжить строительство на даче. У него есть счет в банке, но там какие-то сложности и временно денег ему не выдают. Потому Пашка и отдал нам своих таджиков.

– Ты обещала?

– Я похожа на идиотку? – Она насыпала кофе в две кружки, добавила кипятка, размешала. – Смотри-ка, у меня руки дрожат… Я волнуюсь. Вдруг найдем сразу? Просто не знаю, как все это перенесу… Ты же не бросишь меня?

И совсем другим, трезвым и насмешливым голосом закончила:

– Я в Мюнхене, он в Москве. Кто же при этих условиях даст деньги взаймы? Таких долгов отдавать не любят. Я ночей спать не буду.

– Пока ты тоже в Москве! – напомнил он, чувствуя, что в груди что-то противно сжимается.

– Вот именно, пока. – Она осторожно взяла горячую кружку и сделала маленький глоток. – Знаешь, ведь если нам повезет, я уеду, как и планировала, – одиннадцатого. Осталась неделя… Нам должно повезти!

Последнюю фразу она произнесла с чувством глубокого, горячего убеждения. Точно так же и примерно те же слова произносила Люда – Дима даже вздрогнул, глядя на вдохновенное лицо любовницы.

– Раньше ты хотела задержаться в Москве до тех пор, пока не найдется твоя подруга, – ядовито напомнил он, стараясь не выдать голосом своих чувств. – Мечтала пожертвовать ради нее работой, меня упрекала за бесчувствие!

– Да, – слегка запнулась женщина. – Раньше… Понимаешь, прошла неделя с тех пор, как она пропала.

– Ну и что?

– А то, что с каждым днем шансы уменьшаются. Ты думаешь, я выбросила ее из головы? Давай не будем больше об этом!

Марфа заговорила таким низким, сдавленным голосом, что он понял – эта тема ей действительно небезразлична. Они молча выпили остывший кофе и, дождавшись возвращения таджиков, отправились показывать им фронт работы. Уже через час участок было трудно узнать. На дорожке стояли носилки с землей, на крыльце – работающий радиоприемник (собственность рабочих), двое мужчин вскапывали болотистую землю. Марфа с рулеткой в руках и карандашом в зубах высчитывала частоту вбитых колышков, а Дима собирался в хозяйственный магазин за четырьмя парами резиновых сапог – для бригады и для себя с Марфой.

– Какая тут будет грязь! – с удовольствием заметила она, выдавая ему необходимую для покупки сумму.

– По-твоему, у меня нет денег на сапоги? – возмутился он, но женщина, засмеявшись, быстро поцеловала его в щеку:

– Это дело принципа. Все расходы несу я одна.

– Ну, так и шла бы за сапогами сама! Я что – мальчик на побегушках? Самый бесполезный?

– Четыре пары – это тяжело, – отпарировала Марфа и дернула его за рукав – игриво и нетерпеливо: – Не ломайся, беги! Кто знает, может, уже сегодня будем праздновать… Я пойду за ними присматривать, тут нужен глаз да глаз. Как только наткнутся, попрошу копать в другом месте. Дам им поработать еще, чтобы не вызвать подозрений, а потом, ночью… – Женщина внезапно переменила тон и резко спросила: – Что она тут смотрит?

За оградой из рабицы стояла старуха в длинной куртке с чужого плеча, мужской кепке, с пустой матерчатой сумкой, сжатой в морщинистом кулаке. Ее длинное желтоватое лицо и белесые тусклые глаза были исполнены любопытства. У ее ног отирались две дворняжки с явными признаками рахита. От неожиданности Дима вздрогнул.

– Смотрит, потому что посторонних много, копают что-то, – бросил он, отводя взгляд от неприятной старухи. – Тут каждая мелочь – событие.

– Мне не нравится, что она стоит тут и смотрит! – упрямо заявила женщина.

– А как ты ей запретишь? Она же в переулке стоит.

– Мне все равно не нравится. – Та уже всерьез нервничала. – Сделай что-нибудь, чтобы она ушла.

– Брось, опомнись! – упрекнул ее Дима. – Старухе просто делать нечего, пусть немножко поглазеет. Если я начну с ней разговаривать, она пустится рассказывать, кто тут жил прежде, да как жил, да с кем жил… Тебе это надо?

Марфа собралась было ответить – скорее всего, резко, но вдруг запнулась и взглянула на старуху с новым, странным выражением.

– А ведь действительно, – медленно проговорила она. – Не помешало бы поговорить с кем-нибудь из местных.

– Марфа!

– Иди в магазин. – Она слегка толкнула его в спину. – Я разберусь сама.

Дима вернулся через полчаса, и к тому времени старуха уже совершенно освоилась во дворе. Правда, в дом ее не пустили, зато пригласили сесть на скамеечку у крыльца и угостили кофе. Старуха с удовольствием тянула из кружки горький коричневый напиток и вслух сожалела о том, что нет ни сахара, ни сливок. Дима не верил своим ушам – он ясно расслышал, что Марфа чуть не извинялась!

– Мы пока не устроились, у нас ничего нет. А дома пол не в порядке, половицы проваливаются. Мы сами по краешку ходим. Извините, что во дворе…

Старуха охотно ее извиняла и продолжала с чмоканьем тянуть кофе. Дима послал подруге недоуменный и сердитый взгляд, та подбежала к нему, выхватила большой пакет с покупками и быстро шепнула:

– Не обижай бабку. Ты – мой брат.

– Кто?!

Но Марфа уже неслась к таджикам, выдавать им сапоги. Они успели развести такую грязь, что тонули в ней по колено. Дима нерешительно замялся у крыльца, бабка приветливо и любопытно посмотрела на него, но первой разговора не начала – как видно, следуя своеобразным понятиям о хороших манерах. Их спасла вернувшаяся Марфа.

– Вот это мой брат Дима, он и купил дом.

– Он, значит? – Бабка почему-то предпочла говорить о Диме в третьем лице. – У Гриши?

– У Бельского, – бросил он. Старуха вызывала у него острую неприязнь – он сам не понимал, почему. Возможно, виной тому были ее навязчивость, неопрятность, но больше всего его смущал и раздражал ее тусклый неподвижный взгляд, устремленный прямо на него. В этих белесых глазах не было и тени выражения, они казались слепыми.

– У кого?!

Оказалось, что старуха – ее звали Анна Андреевна – не знала фамилии своего соседа. Однако самого Григория она знала «еще вот этаким» и охотно о нем говорила.

– Стало быть, он теперь будет жить у сестры… – значительно произнесла она, глядя в пространство белесыми глазами. Собаки отирались у ее ног, то ли прося ласки, то ли ожидая подачки, но старуха их не замечала. Эти животные были так же стары и неопрятны, как их владелица, и чем-то неуловимо походили на нее. Костлявые, уродливо сложенные псы с больными слезящимися глазами не вызвали у Димы ничего, кроме отвращения, хотя вообще он любил животных.

– Он уже живет у сестры! – громко произнес Дима, но старуха как будто не слышала.

– Вместе пить будут, – продолжала она с явным удовольствием. Марфа торопливо сбегала в дом, налила еще кофе и угостила старуху. Сперва та манерно отказывалась, но в конце концов кружку приняла. Марфа подмигнула Диме через голову гостьи, показывая, что все идет как надо. Тот недоуменно пожал плечами.

– Теперь совсем сопьются, – вещала местная сивилла, наслаждаясь вниманием и почетом новых владельцев дома. Она явно считала, что этот день ей удался. – Сестра у Гришки тоже пьет, и муж у нее пьет. Дети вырастут – тоже будут пить! А теперь дом продал, денег много, и-и! До зимы не доживет, вот увидите!

И, блаженствуя, прихлебнула кофе.

– Хотя кто не пьет? – философски заметила она.

– Ну вот Дима не пьет!

Он не знал, что и думать – Марфа явно заискивала перед этой малоприятной старухой. «Что она хочет из нее вытянуть? Или уже вытянула? Бабка просто пустословит!»

– Не пьет? – Старуха упорно не глядела в его сторону – возможно, это тоже как-то связывалось у нее в голове с тонким и политичным обхождением. – Ну, молись Богу, что не пьет. Сейчас все… Буду, буду я Гришку этой зимой хоронить!

Она внезапно всплакнула и быстро вытерла слезы концами линялого платка, повязанного на шее. Марфа удивленно расширила глаза.

– Всегда я ему говорила – мне, старой, тебя хоронить придется! Вот как! – Анна Андреевна еще раз всхлипнула и внезапно успокоилась, как будто вовсе не плакала. – Он ведь давно запил, когда у него жена умерла. Когда же это… Да четверть века тому уж будет… Совсем была молодая. Вот он и начал пить, да все хуже и хуже. Трезвым его, считай, никто уже и не видел.

– Вот как, – фальшиво посочувствовала Марфа. – Но соседи-то ему помогали?

– Помогали, как нет? – кивнула та. – И я к нему ходила, и Ленка Тихомирова, из второго барака. Она-то почаще. То поесть что-нибудь занесет, то полы ему помоет, то просто так поговорит. Она его старше была на десять лет, замужем, дочку недавно родила… Мы на это как смотрели? Что она его жалеет по-соседски! – Старуха невероятно оживилась, даже помолодела. Видно было, что воспоминания доставляют ей громадное удовольствие – особенно при наличии свежих слушателей. А Марфа слушала затаив дыхание, даже чуть приоткрыла рот.

– Ну потом, конечно, стали замечать…

– Что? – выдохнула Марфа.

– Да слишком она к нему зачастила. Прямо дом забросила, дочка вечно бегает неумытая, а она у Гришки хозяйничает. Ее муж один раз попросил, по-хорошему, домом заняться, второй… Не помогло. Прибил ее, шуму было… Она ведь такая была баба, за ней не заржавеет. Подрались, мужик в милицию попал, Ленка в больницу, Людка у меня неделю прожила.

Дима вздрогнул. Он попытался встретить взгляд Марфы, но та не смотрела на него. Склонившись над старухой, она ловила каждое ее слово.

– И потом они все хуже жили. Как муж отвернется – она сюда, к Гришке идет. И еще девчонку с собой тащит! Стали даже говорить, что у них с Гришкой это было давно и что Людка-то, может, вовсе не от мужа, а от него!

– Вот как, скажите, пожалуйста, – поддержала ее негодование Марфа. У нее было напряженное, хищное выражение лица. Дима больше не пытался ее отвлечь. Он начинал понимать…

– Ну, какая после этого жизнь? – вопросила слушателей старуха. Она даже слегка разрумянилась – то ли от кофе, то ли от возбуждения. Дима с удивлением заметил про себя, что это иссохшее желтое лицо когда-то могло быть привлекательным. – Конечно, дрались, ругались – на улице было слышно. Он себе бабу на стороне завел. Аккуратная такая, модная, она на товарной станции работала. Я говорила Ленке – чего ждешь? Чего ломаешься? Хочешь ребенка без отца растить? Что ты к этому алкашу мотаешься, да еще и ребенка таскаешь? Она ему дочь, что ли? Ну, Ленка такая фря была, что вы! Ее не задевай. Такое отвечала, что я и говорить с ней перестала. Охота в чужие дела путаться, чтобы тебя еще и матом посылали!

– И чем кончилось? – чуть дыша, спросила Марфа. – Они развелись?

– Кто, было? – удивилась старуха. – Тихомировы-то? Нет, не успели. Мужик помер. У Ленки был день рождения, накрыли стол, позвали людей, выпили. Все, как полагается, без скандалов. И муж у нее в тот день такой спокойный был, тихий, Гришкой ее не попрекал. Выпил, говорят, рюмочку, выпил вторую и вдруг ка-ак захрипит, как за грудь схватится! Так и покатился под стол – его уже мертвым подняли. Весь синий был, это в гробу уже сошло, только пятнами кое-где осталось. Пришлось лицо платком накрыть.

– Что же, поженились они потом?

– Ком-му? – уставилась на нее сказительница. – Ленка с Гришкой, что ли?! Да на кой им ляд жениться, дети они, что ли! Она к нему даже и ходить стала реже, может, совесть заела. Говорили же про нее, что она своего мужика в могилу свела….

– Отравила, что ли? – вкрадчиво поинтересовалась Марфа.

– Окстись! – торопливо перекрестилась старуха. – Если б отравила – вскрытие бы показало, думать надо! Просто вымотала всего. Ну, помер он, девчонка как раз подросла, тут они какое-то наследство получили и в Москву переехали. Там и сейчас живут, поди.

– И не возвращались? Люда не навещала отца? Старуха возбужденно затрепыхалась на скамеечке, так что собаки, прикорнувшие было на солнцепеке, вскочили и принялись тревожно заглядывать в глаза хозяйке.

– Отца? На кладбище, что ли? А я знаю? Могилка-то, поди, совсем плоха стала… Я б сходила, поправила, да где уж… Мне уж самой скоро туда! Кто мою-то могилку поправлять станет?

Старуха снова всплакнула – это у нее получалось на удивление кратко и по-деловому, как будто она заранее определяла нужный отрезок времени для выражения горя – в зависимости от его тяжести.

– Нет, я не про того, кто умер, а про Григория, – пояснила Марфа. – Вы же сказали, что он, может быть, ее настоящий отец?

Старуха покачала головой:

– А не знаю. Люди говорили, и с виду вроде сходилось, а что там было на деле – одна Ленка знает. Ну и он сам тоже, понятно.

– Ясно, ясно, – заторопилась вдруг Марфа, поглядывая в сторону калитки. – Анна Андреевна, мы вот справимся немножко с делами и пригласим вас посидеть подольше. А сейчас, извините, надо за рабочими смотреть.

Старуха удалилась не слишком охотно – видно было, что она с удовольствием провела бы на скамеечке у крыльца весь день. Ее собаки тоже уходили, оглядываясь, словно не в силах были поверить, что в таком гостеприимном доме им ничего не поднесли. Марфа заперла калитку и вернулась возбужденная, переполненная услышанным.

– Ты понял, о ком шла речь? Елена – это мать Людки! Тихомирова – Людкина девичья фамилия.

– Догадался. – Он все еще не мог прийти в себя. – Ничего себе, биография… Она никогда не рассказывала, что ее отец умер за праздничным столом.

– А чем тут хвастаться? Выпил рюмочку, выпил другую… – передразнила Марфа старуху соседку. – Пьянствовали, дрались, скандалили – такое вспоминать неохота. Представляю, как они с матерью рвались в Москву из своего барака! Начали новую жизнь…

– Да, но эта история с Бельским… Ты веришь?

– Черт, а почему нет? – Марфа оглянулась на рабочих, копавших уже пятую яму, и понизила голос: – Бельский вполне мог быть ее отцом. Может, они даже похожи, только по его опухшей физиономии уже ничего не поймешь. Все пьяницы на одно лицо. Людка могла и не знать этого или могла скрывать… Тоже похвалиться нечем, такой папа! Спрашивается – зачем ему детская фотография соседской девчонки?

– А где фотография?

– Кажется, твоя мать забрала.

– Зачем она ей? – удивился Дима. – Откуда такая сентиментальность? Они расстались вовсе не друзьями…

– Не знаю. Может, она считала Люду снохой? – Марфа слегка усмехнулась – нервно и грустно, отвела взгляд. – Нужно найти Бельского.

– Ты хочешь расспросить его о Люде или о кладе?

– Посмотрим, захочет ли он вообще о чем-то говорить. – Женщина взглянула на часы. – Ты говорил, что знаешь, где он живет? Кажется, у сестры? Найди его как можно скорее!

– Ты думаешь, он что-то знает о Люде? – У Димы неприятно похолодело в желудке. – Знает и молчит?

– Да иди же! – шепотом прикрикнула она, и ее зеленые глаза мгновенно выцвели от злости. – Не могу же я сама все делать! Ты видишь – они копают седьмую яму! Зови его к нам под любым предлогом! Трезвого, пьяного – мне все равно!

Дима махнул рукой и почти выбежал в переулок.

* * *

– Опять вы? – Высокая худая женщина, сестра Бельского, сразу узнала гостя и на этот раз не стала прикрывать перед ним дверь. – Повезло вам, он дома. Да зайдите же!

– Лучше бы он вышел, – предложил Дима, но та настояла на своем и чуть не силком затащила гостя в кухню. Сегодня она была пьяна по-настоящему – не так, как в прошлый раз. Натюрморт на кухонном столе также свидетельствовал о том, что майские праздники в этом доме отмечались дружно и упорно. На праздничной скатерти, испачканной и залитой вином, элегантно располагались тарелки с винегретом и нарезанной докторской колбасой, остатками маринованной корюшки и огрызками черного хлеба. Из выпивки была в наличии только полупустая бутылка молдавского красного вина, зато под окном располагалась целая батарея пустых разнокалиберных бутылок – водочных и пивных. Там же, под окном, устроился на табуретке и Бельский. Он курил и вертел в руках мобильный телефон. Увидев сестру, мужчина немедленно окрысился на нее, явно продолжая начатый спор:

– Вот что они сделали, а? Что твои гады сделали, я спрашиваю? Я для того телефон купил, чтобы они его на улицу таскали?! Я для того такие деньги выложил, чтобы они там с ним носились и стукали об чё попало?!

– Да успокойся уже! – Женщина немного прибрала на столе, предложила гостю табуретку. – Гриш, это к тебе. Узнаешь?

Бельский хмуро взглянул на Диму и тут же полез в карман:

– Я, это, извините… Сто рублей – вот.

Его речь отличалась отрывистостью и четкостью. Дима взял деньги и растерянно поблагодарил. Женщина, наблюдавшая эту сцену, покачала головой:

– Стыдобушка! Такие деньги получил за дом, а сторублевки стреляешь! Ты у меня попросить не мог, нет?

Тебе к чужим надо идти? Тебе опять надо, чтобы над нами все соседи смеялись? По-человечески не можешь?

– Ты очень можешь! – беззлобно прикрикнул на сестру Бельский. – Может, я не хотел у тебя просить. И чего я вообще должен свои деньги просить! Дом был мой!

Женщина беспомощно развела руками и повернулась к гостю, апеллируя к его мнению:

– Вот, посмотрите, пожалуйста! Так мы живем! Я же у него деньги, которые он за дом получил, отобрала и в банке в ячейку положила, так он теперь злится! Что я – не права?

– Ну почему, – осторожно высказался Дима. – Держать такую сумму дома не стоит.

– А что я говорила? – Женщина торжествующе обернулась к брату. – И пусть мы за ячейку платим, пусть, зато ты не упьешься до смерти и нас из-за этих денег не зарежут. Господи, да я покоя не знаю с тех пор, как он дом продал! Не было у нас денег, и не надо бы, но вот ребенка нужно подлечить и вообще… Так жить нельзя! Видали бы вы наши условия!

– Да тебе все не так! – раздраженно бросил Бельский. – Сама ребенка заморила, теперь на всех углах плачешься. Ты деньги получила? Ты на них уселась? Ну и сиди! Дай чистые стаканы!

Он разлил остатки вина и протянул стакан Диме:

– Давайте обмоем сделку. Тогда как-то не вышло. У вас настроения не было, что ли? Мне так показалось.

– Да, мы торопились.

– Ну, чтоб вам там жилось лучше, чем мне. – Бельский в несколько глотков выпил вино, Дима чуть пригубил. Во рту остался приторно-терпкий вкус. Хозяин не стал его принуждать пить до дна, и это ему понравилось. Зато вовсе не нравилось то, что сестра Бельского оставалась здесь же, на кухне, и, казалось, не ощущала себя лишней.

– Строитесь уже? – поинтересовался Григорий Павлович, отыскивая на столе подходящую закуску. Наконец выбрал крекер. – Вчера проходил по переулку, видел вашу подружку, она что-то мерила. Деловая!

– Так, пока земляные работы, – сказал Дима, пытаясь уловить какое-нибудь движение в лице Бельского. Но тот лишь одобрительно кивнул:

– Давно пора заняться. Мне было не с руки…

– Не со стакана тебе было, – сердито вмешалась женщина. – Идти, что ли, в магазин? Только давай говори сразу, без этих своих «не знаю», а то на перерыв попаду.

– Ну, иди! – одобрил брат. – Этой сладкой дряни не бери, а возьми коньяка.

– Чего-о?!

– У нас гости!

Сестра хотела что-то прибавить. Но ограничилась лишь весьма выразительным взглядом, в котором ясно отражались жадность, раздражение и желание отведать дорогого непривычного напитка. Наконец она исчезла.

– Из-за нее и дом продал. – Бельский достал сигареты. – То есть из-за племянника. В общем, жалеть нечего – своих у меня все равно нет, племяши мне как дети.

«К чему это он? Может, догадался, о чем я хочу спросить?» – засомневался Дима. Он никак не мог найти в опухшем, застывшем лице этого человека никаких общих черт с Людой – было даже дико искать их. Но Марфа была права – как можно судить по внешнему сходству! «И тысячу раз она права, что его надо разговорить. Люды нет уже больше недели, шансы уменьшаются, а он ее знал, ее мать с ним дружила, и пропала-то она именно где-то здесь! И кто ей мог сказать про клад, если не он? «Один мужик» – так она говорила о человеке, который отдал ей записку. Конечно, это сам Бельский! Записки он прочесть не смог, или не продал бы дом, а сказка о кладе тут, может, вообще популярна!»

– Моя знакомая хотела с вами поговорить о Люде, – осторожно начал он. – Они с ней старые подруги.

– Можно поговорить, – покладисто согласился тот. – Отчего с вами не пришла? Сейчас бы посидели, спокойно, сестру бы я выслал. Она неплохая баба, но я ее подолгу не выношу. Скучная, въедливая такая – жить рядом с ней неохота! Вот сниму тут комнатку неподалеку и перееду от них. А то что же – каждый день ссоримся.

Бельский отчего-то почувствовал расположение к Диме. Может, сыграло роль выпитое вино. Он говорил просто, держался свободно, и было не похоже, что он что-то скрывает. Дима не мог придумать, как за него взяться, и злился на себя. «Вот если бы сюда Марфу!» Хлопнула входная дверь, и в кухню влетела хозяйка в сопровождении двоих мальчишек – обоих не старше десяти лет.

– Вот паршивцы, – оживился Бельский. – Наконец-то! Вы мне, что ли, платить за телефон будете? Да у вашего папаши зарплаты не хватит!

– Дядь Гриш, мы не нарочно, – бойко, без тени раскаяния заявил старший мальчишка и стянул со стола яблоко. Другой завладел пачкой печенья и тут же был вытолкан за дверь вместе с братом. Хозяйка вынула из пакета бутылку армянского коньяка, лимон и несколько плиток шоколада:

– Вот, пожалуйста, мне не жаль.

– Чужие деньги грех жалеть, – заметил Бельский, вскрывая бутылку. – Так, на тебе стакан, на шоколадку и мотай отсюда, чтобы я тебя не видел. Так отчего ваша подруга не пришла? – обратился он к Диме. Женщина фыркнула, однако угощение приняла и исчезла.

– Она следит за рабочими. Вы не могли бы к нам зайти, всего на минутку?

– Зайти? Не знаю. – Бельский аккуратно налил коньяк в две рюмки, и на этот раз Дима с ним выпил. – Хорошо-о. Хотя бы ради этого стоило дом продать. На кой он мне, если подумать? Так что там насчет Люды? Я ведь ничего не знаю.

– И мы ничего. Ищут.

– Вот дело какое, – задумался Бельский и, налив другую рюмку, немедленно выпил. Его речь становилась медленнее, глаза влажно заблестели. – Не знаю, мать у нее жива?

– Она сейчас в больнице. Да разве Люда не говорила вам, что ее мать жива? – удивился Дима. – Вы же общались с ней перед продажей.

– Может, и говорила, да я забыл, – признался Бельский. – У меня с памятью что-то не то. Вроде вот слушаю, все слова понимаю, а потом раз – как стерло. Ну, жаловаться, конечно, не на что, работать мне уже не придется, инвалидность получил, буду доживать… В сорок шесть лет я уже вроде как на пенсии.

Дима вспомнил слова Анны Андреевны о том, что этой зимой ей придется хоронить бывшего соседа. «А что? Вполне вероятно. У него же одна четкая цель – спиться окончательно».

– Вы раньше дружили с матерью Люды? Она вам помогала?

– Ленка? Да. – Он мечтательно сощурился и закурил. Коньяк привел мужчину в сентиментально-благостное расположение духа. – Если бы не она, я бы тогда же пропал. Заходила каждый день, готовила мне, полы мыла… Жалела, короче. У меня ведь жена умерла…

Его голос привычно пресекся. Он снова налил и выпил, уже не предлагая гостю, видимо, считая, что тот обслужит себя сам.

– Пойти к вам туда, говорите… – Уже пьяно проговорил он, одолев еще одну рюмку. – Зачем идти? Чего я там не видел?

– Вы там кое-что забыли. Людину фотографию, она там маленькая.

– Людину? – Бельский бессмысленно посмотрел на него и мотнул головой: – А зачем она мне?

– Может, вам ее Людина мать подарила?

– Чего ради?

– Так это не ваша?

Тот хрипло закашлялся и с остервенением раздавил окурок в пепельнице:

– Я тебе вот что скажу – все, что ты купил, все теперь твое. Что там есть, чего там нету – я не помню, не спрашивай. Может, там клад зарыт – так он тоже твой! Может, и дарила она мне фотку, перед отъездом, все может быть. Я тогда пьян был страшно, ничего не помню. Если не выбросили еще, отдайте матери, и дело с концом…

– Клад? – подался вперед Дима. Он видел, что Бельский пьянеет с каждой секундой и скоро не сможет говорить. – О чем вы говорите?

– А о чем? – Мужчина снова потянулся за бутылкой. – Ты купил – все твое. Фотографию, конечно, отдай, если тебе не нужно… А если нужно – бери себе. Ты же вроде с ней жил? Так?

– Да, три года, – признался Дима, но снова не увидел никакого проблеска отеческих чувств со стороны Бельского. Тот налил рюмку, выпил и сипло заявил, что устал и хочет прилечь.

– Расстроили меня сегодня, – пьяно признавался он, явно начиная принимать Диму за кого-то другого. – Ты гляди – вот телефон. Пять тыщ отдал, представь, ну? Такого, может, даже у нашего мэра нету. Заело меня его купить, и купил – самый дорогущий! Приятно, а? У сестры телефона нет, а я захотел – и вот вам, пожалуйста, купил. Играет, поет, кино показывает, фотографии снимает – только что вместо бабы его в постель не положишь! – Бельский сипло засмеялся, с гордостью осматривая плоский серебристый аппарат. – А эти стервецы сломали. Ты в этом понимаешь? Посмотри!

Он потянулся с телефоном через стол и попал локтем в винегрет. В кухне, неизвестно откуда, тут же возникла его сестра.

– Гриша, идем, ляжешь. – Она ловко подняла его из-за стола и почти на себе потащила к двери. – Ты устал.

– Ничего я не… – слабо отбивался тот, волоча ноги. – Ко мне пришли!

– И хорошо. Посидят, подождут тебя. Идем!

Справившись с братом, она заглянула на кухню и демонстративно убрала бутылку в шкаф. На Диму хозяйка не смотрела и явно была не в духе. Он встал:

– Извините, что так вышло…

– Он бы и без вас напился, – отмахнулась та. – Про клад рассказывал? Значит, до самой точки дошел, теперь только подноси… Горе мое! Когда он такой, я прямо за него боюсь. И ведь Гришка добрый, никогда не дерется, всем все раздает, сердце золотое…

– А что, он часто рассказывает про какой-то клад?

Та кивнула, продолжая убирать со стола:

– Да раз в неделю, точно. Про клад Ивана Грозного. Вчера пришел домой, говорит – на моем участке что-то меряют, колышки вбивают, наверное, будут клад откапывать.

Дима попытался улыбнуться, дав понять, что оценил шутку, но губы ему почти не повиновались.

Глава 10

«Пьяный бред, пьяный бред! – твердил он, возвращаясь на участок. В голове слегка шумело, щеки горели – то ли от волнения, то ли от выпитого коньяка. – Кто ему поверит? Алкаши чего только не болтают! У нас во дворе был такой старикан. Нажрется, усядется на лавочку у подъезда и начинает врать нам, пацанам, что в молодости спасал со льдины не то папанинцев, не то челюскинцев. До того доврется, что разрыдается – особенно как дойдет до того, как их в Москве встречали! А сам-то всю жизнь проработал на хлебозаводе, водилой, и на самолете только в пьяном бреду летал! Он и на том параде, может, не был!» Дима утешал себя, уговаривал, но волнение только нарастало. Ворвавшись на участок, он отозвал в сторону Марфу и доложил ей результаты вылазки.

– Черт! – с шипением выдохнула та. – Раз в неделю? Всем, кому придется? Что он там болтает?! Я бы послушала!

– Я бы тоже, но он пошел спать. Марфа, ты не думаешь, что Люда тоже слышала всего лишь его пьяную байку?

– И поверила?! – Женщина выразительно крутанула пальцем у виска. – Знаешь, есть клинические идиоты, а вот Люда была клинически нормальна – просто до идиотизма нормальна! И поверила она не пьяному бреду, а фактам! И потом – записка! Ты же ее видел?

Дима, чуть успокаиваясь, кивнул.

– Этого типа надо ловить не дома, – задумалась Марфа. – Где? В магазин за него бегает сестра, на подъем он тяжел… Подкупить племянников, чтобы позвали дядю? Ты этих пацанов в лицо узнаешь?

– Тебе обязательно нужен Бельский? – уже раздраженно спросил он. Упорство подруги порою бывало необъяснимо. – Конечно, любопытно его расколоть, но зачем? Записка у нас есть, дом – наш. Чего ты хочешь от него?

– Он отец Люды, я уверена, – нервно проговорила женщина. – Она знала больше, чем говорила тебе, и он тоже знает больше.

– В таком случае, Бельский здорово это скрывает! – поморщился Дима, вспомнив спившегося владельца дорогого телефона. – Знаешь, неохота мне туда ходить, уговаривать каких-то сопливых пацанов, да и вообще – эти алкогольные знакомства мне не нравятся. Сегодня ты его зазовешь, завтра он сам придет! Хватит и твоей Анны Андреевны!

Марфа открыла было рот, чтобы возразить – это было ясно по ее гневному виду, но в этот момент послышался голос старшего таджика:

– Хозяйка? Посмотрите яму! Тут что-то есть!

– Боже-боже! – отчего-то басом произнесла Марфа и внезапно перекрестилась. Дима никак не предполагал, что она набожна, да и сама женщина, кажется, была удивлена своим поступком. Она заметно побледнела и пошла к ямам, нарочито медленно, сдерживая волнение. Дима последовал за нею.

– Полметра прокопали, и вот! – указал в глубь ямы младший рабочий.

– Что это? – все тем же низким голосом спросила Марфа, склоняясь над ямой и разглядывая выпуклый ржавый предмет на дне, среди комьев сырой глины.

– Труба! – предположил Дима, но оказался прав лишь отчасти – найденный предмет оказался лишь куском старой канализационной трубы, ни с кем не соединенным и неизвестно как попавшим на участок Бельского. Его извлекли с помощью лома и оттащили в сторону. После этого яма была выкопана до указанной Марфой глубины, но в ней ничего не обнаружилось, за исключением воды и отмерших корней.

– Если что-то еще попадется – зовите, – хмуро напомнила женщина, отходя прочь. Она вошла в дом, вскипятила чайник, сделала кофе, но пить не стала – едва поднеся чашку к губам, отставила ее в сторону. Дима наблюдал за подругой и даже по ее спине видел, как та расстроена.

– Не огорчайся, – мягко сказал он, подходя сзади и делая попытку ее обнять. – Кто знает, может, клад вообще под домом. Придется его сносить. А тут двумя таджиками не обойтись. Неужели ты рассчитывала на быструю удачу?

Марфа резким движением плеч высвободилась из его объятий:

– Я ни на что не рассчитываю, это глупо. Именно поэтому мне срочно нужен Бельский! Бельский, а не твои капризы!

– Ну хорошо. Я его приведу, напоим мужика, разговорим. По-твоему, он укажет тебе место, где копать? Знал бы, давно бы сам откопал. У него, знаешь ли, отмечается определенная тяга к роскошной жизни – коньяк, дорогой мобильник. Стал бы столько лет гнить в этой помойке, зная, где клад?

– Может, берег его для единственной дочери! – отрезала Марфа, и Дима сдался. «Очень даже может быть, – подумал он, – что Бельский считал этот клад наследством. Завещать его Люде официально он не решился – у него все-таки есть родственники, они могли оспорить завещание. А вот продать очень даже решился. И к Люде никаких претензий, и сестра довольна – деньги-то достались ей. Он не предусмотрел только двух вещей – что покупка будет оформлена целиком на меня и что Люда исчезнет…»

Он подумал об этом, и у него по спине прошел холодок, горло сжалось, сердце сделало несколько лишних ударов. Дима попытался что-то сказать, но только жалобно пискнул.

– Что такое? – удивилась Марфа, допивая остывший кофе. – Поперхнулся?

– Слушай… – выдавил он, холодея от собственных слов. – Ведь, если поглядеть со стороны, получается, что мне было выгодно исчезновение Люды! Она уплатила свою половину за дом, а расписки с меня не взяла. Ничего не взяла, хотя я предлагал! И сама же настояла на том, чтобы в документах было только мое имя. Марфа, клянусь, что я предлагал все оформить пополам!

– Верю, – кивнула она, внимательно глядя поверх края чашки.

– Ты-то веришь, а вот другие?! Все выглядит так, будто я облапошил Люду и убрал ее с дороги!

– Прекрати! – Она сделалась очень серьезной и поставила чашку на подоконник. – Если бы так считала милиция, тебя бы уже затаскали по допросам.

– Может, еще затаскают! Они же не знают, что дом мы покупали на паях! Я говорил там, что купил дом в Александрове, но про Людкины деньги ни слова! Зачем им это?

– Молодец, незачем, – поддержала женщина. – Милиция тебя не трогает, мать тоже не заподозрит, я тебе верю, а чужие… Какое тебе до них дело?

– Им может быть дело до меня! – в отчаянии воскликнул Дима. Он был поражен тем, что такие очевидные опасения до сих пор не приходили ему в голову. – Мать Люды знает, что та дала свои деньги! Еще бы не знать – они для этого продали свою дачу, в этом же районе! Это был просто клочок земли с развалюшкой, но дело-то в том, что оформлен он был на мать, и Люда ее уговорила! Не знаю как, знаю только, что мать ради нее пошла бы на все! Уж меня-то она точно не пощадит – дай ей только выйти из больницы! И без того уже вчера звонила!

– Что?! – подалась вперед Марфа. Эту ее позу – как будто охотничья собака берет след – Дима знал уже очень хорошо. – Когда звонила? Зачем?

– Представь – ей пришло в голову, что Люда должна была вернуться ко мне именно вчера! Неделю знать меня не хотела и вдруг очнулась!

– Что она сказала? О чем вы говорили? – жадно спрашивала женщина, пытаясь поймать Димин взгляд. – Ты ничего не сболтнул про меня?

– Про то, что ты в Москве?

– Да нет, черт! Про нас с тобой!

Дима усмехнулся и качнул головой:

– Интересно, в каком контексте я мог такое сболтнуть? Я вообще стараюсь говорить с ней на уровне «да» и «нет». По-моему, у нее не все дома.

– Просто у Елены Ивановны нервы не в порядке, – возразила Марфа. – Ничего удивительного – муж был алкоголиком, любовник – тоже… Вот уж кого точно не стоит спрашивать о настоящем отце Люды!

– Скажи, ты так хочешь разговорить Бельского из-за клада или из-за нее? – прямо спросил Дима.

Марфа прямо посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде, горьком и одновременно вызывающем, Дима прочел ответ. «Что ж, может, так и надо. – Он первым не выдержал и отвел взгляд. – Она первой смирилась с ее… Смертью, да. Скорее всего, смертью. Теперь моя очередь, а потом… Потом ее матери. Вот тут-то мною и заинтересуется милиция. Обязательно заинтересуется – это будет очень похоже на похищение и убийство в корыстных целях. А что? Решил не отдавать сожительнице денег. Все шито-крыто. Таких дел миллион, и кто мне поверит, что я только слушался Люду!»

– Хозяйка! – раздался со двора протяжный окрик. – Идите сюда!

– Опять нашли какую-то дрянь, – пробормотала Марфа и исчезла за дверью. Дима ожидал, что она вернется через минуту – ему хотелось сочувствия, утешения, он чувствовал себя по-настоящему растерянным и прибитым. Угрызения совести его больше не терзали – их место занял страх. Страх перед вопросами, которые ему будут задавать, заранее не веря ответу, страх перед взглядами, которые будут на него бросать… И в этих взглядах он прочтет свой приговор – «убийца»! «А кто же еще? – Он бессильно опустился на продавленный топчан, стиснул виски руками. – Убийца, заказчик, а она – обманутая жертва. Что я сейчас делаю? Эти ямы… Да они в буквальном смысле роются для меня! Ведь всякий скажет, что мне была важна не пропавшая невеста, а этот участок, что я начал на нем какие-то странные работы, буквально неделю спустя после ее исчезновения! За такой срок у близкого человека даже первое горе не уляжется, а я… А если они узнают о Марфе?!»

– Дима, иди сюда!

Ее голос звучал возбужденно и звонко, в нем как будто звенел серебряный колокольчик. Дима повернул голову, прислушиваясь, и вдруг вскочил. «А если… Есть?!»

На этот раз действительно откопали кое-что интересное. Младший таджик, откликавшийся на имя Иштымбек, сбегал за киркой и, спрыгнув на дно ямы, в несколько ударов зачистил то, на что наткнулись лопаты.

– Каменная кладка. – У Марфы лихорадочно горели глаза. – Кирпич или камень?

– Камень! – рапортовал Иштымбек.

– Копайте вглубь и вбок, – показала женщина, выхватив у него кирку и начертив на земле стрелу. – Один копает вглубь, пока камень не кончится, другой – вправо.

– Вы это искали? – простодушно спросил Иштымбек, отчего у Марфы заметно исказилось лицо.

– Не знаю, – ответила она, проявляя железную выдержку. Ее голос прозвучал на удивление равнодушно. – Тут когда-то стоял другой дом, а вот места мы не знаем. Может, сейчас нашли старый фундамент или кусок стены? В общем, все это надо зачистить, прежде чем строить что-то другое.

Последняя фраза прозвучала достаточно туманно и совершенно не вязалась со строительными технологиями, но таджики возражать не стали. Они снова взялись за лопаты, сгрудившись около ямы, а заговорщики отошли к калитке. Марфа схватила и крепко пожала руку любовника:

– Сердцем чую, это оно! У Фуниковых был каменный дом? Ведь, наверное, каменный?

– Не знаю… Тогда все было по больше части деревянное…

– Врешь? – не поверила женщина. – А Кремль? А собор Василия Блаженного?

– Да то – царский дворец, соборы, а это – дом какого-то казначея!

– Думаешь, он мало нахапал? Это же, по нынешним временам, был бы особняк министра финансов! Что с ним сделал Иван Грозный? С живого снял кожу? Значит, нахапал, значит, дом был каменный!

– Да он за измену с него снял кожу, – рассердился Дима. – И не ори, на тебя уже таджики смотрят!

Марфа перешла на шепот и с лихорадочной убежденностью заявила, что много ожидает от этого куска стены. Наверняка они нашли часть фундамента, теперь надо выяснить, где внешняя граница, где внутренняя. Клад могли зарыть как внутри дома, так и вне его, но логичнее сперва поискать внутри.

– Как ты думаешь – дом был большой?

– Боярский-то? Значительный, я думаю.

– А участок – всего четыре сотки! – обеспокоенно произнесла Марфа. – Мог на таком клочке уместиться казначейский дом? Может, у нас только самый уголок, где вообще нет ничего, а клад у соседей?

– В любом случае, этот клочок – все, что у нас есть. – здраво заметил Дима. – И погоди переживать – это может оказаться стеной куда более позднего времени.

Простояв над душой у таджиков битый час, сообщники убедились в том, что откапываемая стена имеет в длину около трех метров, вглубь – неизвестно сколько, потому что Иштымбек продолжал упорно копать яму, а нижнего края все еще не достиг. Старший рабочий двинулся методом тыка от конца стены вправо, и ему сразу повезло – он обнаружил вторую сторону. Кладка была кирпичной, кирпичи старые, неровные, черные от времени, земли и воды. Многие рассыпались от одного удара кирки, так что копать приходилось с осторожностью. Марфа, забыв обо всем, металась вокруг раскопок, у нее был вид гончего пса, почуявшего дичь. Лицо вытянулось и побледнело, глаза сверкали так странно, что неосведомленный человек принял бы ее за наркоманку под изрядным кайфом. Дима наблюдал за раскопками, присев возле забора, на старом бревне. Его пригревало ласковое майское солнце, овевал мягкий, душистый, совсем деревенский воздух, и все было бы чудесно. Если бы не черные мысли. Он не мог ни избавиться от них, ни поделиться ими с подругой. Та интересовалась только тем, что скрывала мокрая глинистая земля.

Таджики, войдя во вкус раскопок, воспринимали свою работу уже не как банальное рытье ям, а как археологические изыскания. Иштымбек предположил, что они откапывают большой старый дом – яма была уже ему по грудь, а нижнего края стены они все еще не достигли. Бригадир удивлялся, каким образом стена оказалась так глубоко под землей. Если бы хозяева сообщили ему, что предполагаемый возраст этих кирпичей – четыреста с лишним лет, все вопросы отпали бы сами собой, зато неизбежно возникли бы другие… Молодые люди предпочитали помалкивать и в результате еще через час дождались сразу двух результатов – нижнего края стены и второго угла. Таджики объявили, что голодны, и ушли в дом – варить себе обед. Марфа спрыгнула в траншею и принялась скрести острием кирки осыпающийся кирпич на углу.

– Если эта штука квадратная, то получается три метра на три. На дом не похоже.

– Скорее на трансформаторную будку, – кивнул Дима, стоя на краю ямы. Лезть в глинистую лужу ему вовсе не хотелось, тогда как его подруга, казалось, была готова разгребать землю ногтями. – Или на маленькое семейное бомбоубежище. Во времена царя Ивана были бомбоубежища, не знаешь?

– Мне хотелось бы знать, что мы нашли, – не слушая собеседника, ответила Марфа. Она топталась в грязи, ощупывая и поглаживая стену, пытаясь расковырять раствор, скрепляющий кирпичи. – Не пойму – цемент это или что?

– Если цемент – этой штуке не может быть четыреста лет. Хорошо бы на экспертизу…

– Хорошо бы пройтись тут с миноискателем, хорошо – с ученой собакой, а еще лучше – с тем, кто этот клад закопал! – отрезала Марфа, сердито поднимая на него глаза. – А лучше всего не поднимать шума. Не усек еще? Всем станет жутко интересно, что это у нас такое старинное, как только ты сунешься со своими экспертизами. Ребенок! Тебя же ограбят, а то и убьют! Подумай, ЧТО тут может быть!

– Думал. И что делать – одним нам все равно не справиться.

– Когда дойдет до критической точки, придется справляться одним! – твердо сказала она. – Вот что я думаю – не пора ли отпустить наших таджиков? Старший помалкивает, но у него, кажется, появились кое-какие соображения, а Иштымбек в прямом и переносном смысле носом землю роет – так ему интересно, что это мы откапываем!

– Пусть они окопают эту штуку со всех сторон, а внутри не трогают, – предложил Дима. – Ночью возьмем фонарь и попробуем покопаться сами. А увольнять их не советую – слишком быстро, у них возникнет еще больше вопросов. Мы и так выглядим странно.

– Плевать, как выглядим, главное – вот оно, началось. Пошло! – Марфа с настоящей, почти чувственной нежностью оглаживала черные сырые кирпичи. – От них прямо пахнет стариной. У меня в Мюнхене есть приятельница, она обожает антиквариат и мигом различает все подделки. Она уверяет, что стоит ей прикоснуться к вещи, как сразу становится ясно – подлинник это или копия. Кристин говорит, что сэкономила таким образом не одну тысячу евро. У нее внутри какой-то природный радар! Если бы она коснулась этой стены…

– Ты, часом, не ей собираешься сбагрить свою долю?

Марфа не ответила. Она продолжала расчищать стену молча, и Дима понял, что вопрос ей не понравился. Это его встревожило:

– Слушай, ты же не хочешь сказать, что мы так просто разбежимся в разные стороны, когда достанем клад? Ты же сама говорила, что один я не справлюсь, ничего не продам…

– О чем речь, я тебе помогу, – ответила она, по-прежнему поглощенная расчисткой кирпичной кладки. Теперь Марфа работала голыми пальцами, поставив крест на своем элегантном французском маникюре. – А насчет Кристин… Я даже не думала с ней связываться – она скуповата и недоверчива. Да и к чему рисковать, что-то перевозить через границу? Уголовщина… Здесь намного больше покупателей с громадными деньгами. Экспертизы нам, как я понимаю, бояться нечего, а надуть себя я не позволю. Не родился еще тот человек… Послушай, – она резко сменила тон, – эта штука держится крепко, но это не цемент. А что?

– Ты у нас стройматериалами торгуешь, тебе и карты в руки, – Он присел на корточки на краю траншеи. – Три метра на три… Каменное. Что такое?

– Кладовка?

– Жирно, даже для казначея. Даже царский дворец в Александровой слободе был деревянным, потому и не сохранился. Иностранцы писали, что такое сооружение мог заказать либо пьяный, либо помешанный человек. Абсолютная ассиметрия, варварская роскошь, впечатление одновременно пышное и мрачное. Посмотреть бы! А тут – что…

– Подземная тюрьма! – предположила Марфа. – Типа КПЗ.

– Скорее – маленькая часовня… Каменная все-таки. Каменные строились в основном церкви, и то – самые богатые. Знаешь, ведь сперва царь Иван заказал собор Василия Блаженного с восемью деревянными церквями. И одной центральной каменной, и только потом передумал и решил все сделать в камне. По тем временам даже для него – расход. Представь, что после всех пожаров у нас на Красной площади стоял бы одинокий маленький собор…

– Мне этот собор в детстве напоминал шикарное пирожное. – Марфа протянула руку, и он помог ей выбраться из ямы. – Знаешь, я видела его всего раз в жизни.

– Как?!

– Так. Я коренная москвичка, живу и работаю не на самых окраинах, а вот… Сводили меня на Красную площадь только раз – лет в двенадцать, а потом мне там было нечего делать. В ГУМе бывала, но на площадь никогда не выходила. Просто поехать погулять? Это для туристов.

– Как-то странно мы живем, – проговорил он, отряхивая ее куртку и джинсы от приставшей земли. – Одним днем. Суетимся, нервничаем, творим черт-те что – все для того, чтобы поудобнее устроиться в этой жизни… Чтобы иметь больше комфорта – нужно больше денег, ребенку ясно, но что потом, когда этот комфорт куплен, а сил жить уже не осталось? А потом мы просто умираем и нас забывают – как тех, кто строил эту стену. Тоже, наверное, думали о комфорте, чтобы лучше, чем у соседа…

– Мой первый муж рассуждал примерно так же, – заметила Марфа, внимательно выслушав его философские сентенции. – Собственно говоря, потому мы и развелись. Все остальное я еще стерпела бы.

– Прости. Что я, в самом деле? – Дима усмехнулся, почувствовав неловкость. Доверительного разговора не получилось, напротив, женщина зажалась, стала холодной и язвительной. «Люда тоже не любила таких рассуждений, и я отвык говорить при ней на эти темы…» – Наверное, эти кирпичи навеяли… А чем занимался твой первый муж?

– Пил и красиво говорил, – отрезала Марфа. – Морочил мне голову и жил за мой счет. Стыдно вспоминать – я прожила с ним два года. Это мне чести не делает, если бы я узнала о таком браке со стороны, назвала бы жену дурой.

– Ты его так любила?

– А черт его знает! – в сердцах бросила она. – Скорее не знала, что делать, если разведусь. Первый-то раз страшно… Была-была замужем и вот – опять на нулях. Ни любви там уже не было, ни дружбы, а уж про выгоду не спрашивай – ее получала не я. На развод решилась с таким скрипом, будто под нож ложилась. Не веришь? Это была я, только восемь лет назад. Такая тетеха!

– Не верю, – честно ответил он. – Ты сильно изменилась.

– Да, выросла. А теперь обернись и посмотри, кто к нам пожаловал, – все тем же ровным тоном произнесла Марфа. – Только не дергайся – напугаешь.

Дима послушался и обнаружил за калиткой целую скульптурную композицию. Ее центром являлся вдребезги пьяный Бельский. Он стоял в живописной ленинской позе, страстно вытянув вперед руку, а другой опираясь на сгорбленные плечи Анны Андреевны. Та с руганью совала ему в бок сухой, но, должно быть, тяжелый кулачок, отчего Бельский каждый раз как-то неестественно выпрямлялся, будто хотел выскочить из ботинок, и судорожно открывал рот. Таким образом старухе удавалось поддерживать своего непутевого подопечного в вертикальном положении. Собаки дополняли композицию, путаясь в ногах у пьяницы, злобно рыча на него и тут же отскакивая, хотя он не делал даже попытки их пнуть.

– Черт, он лыка не вяжет, – пробормотал Дима, приветливо взмахивая рукой.

– Свяжет, зови их, я поставлю кофе и велю таджикам не торопиться. Пусть отдохнут, нечего копать при посторонних.

– Звать? А это? – Дима кивнул в сторону траншеи. – Все равно увидят.

– Родной, через рабицу этим будет любоваться весь город! – процедила она сквозь зубы. – Сюда будут приводить детей на экскурсии, других-то развлечений нет! Чтобы приготовить яичницу, надо разбить яйца! Главное, чтобы не увидели, чего не надо.

Гости тем временем уже штурмовали калитку, видимо решив обойтись без официального приглашения. Дима подоспел как раз вовремя, чтобы успеть подхватить Бельского и освободить сердитую старуху от непосильной ноши.

– Ирод! – Она принялась разминать затекшее плечо. – Чуть шею не своротил! Встретила его на улице – к вам в гости намылился! А сам еле тащится, от столба к столбу… Решила вот довести. Проспался бы сперва, шишка ты еловая, а потом по гостям ходил!

– Мы его звали, – оправдал Дима Бельского. – Давайте-ка вот сюда, на бревнышко, в дом пока нельзя…

Он с трудом дотащил гостя до бревна – тот, неизвестно отчего, вдруг стал упираться. Ему наверняка почудилось, что загадочные враги заманивают его в ловушку, и он начал длинную эмоциональную речь, литературный смысл сводился к тому, что он близко знал матерей тех людей, которые хотят поступить с ним таким подлым образом. Дима почти швырнул его на бревно, Бельский ушиб копчик, вскрикнул и разом сменил тон на слезливый. Теперь ему казалось, что его никто не любит, и он упорно требовал сообщить, где он находится, явно не узнавая собственного разрытого участка. Дима смотрел на него с отвращением, дивясь, как Марфа могла надеяться что-то вытащить из человека в подобном состоянии.

– Это он в руке тащил, я отняла. – Старуха вытащила из авоськи наполовину опорожненную бутылку коньяку. Дима ее узнал и удивился – если Бельский пил один, на его долю пришлось не больше двухсот граммов. «Отчего он так нарезался?»

– Да, это его, – подтвердил он. – Думаю, добавлять ему уже не стоит.

– Куды! – согласилась старуха. – А где Марфинька?

«Она ей уже Марфинька! – злобно подумал Дима, которому очень не понравился карамельный тон соседки. – Прикормилась!» А Марфа уже спешила к ним, вооруженная двумя дымящимися кружками и широкой, совершенно неискренней улыбкой.

– Отдохните, Анна Андреевна. – Она гостеприимно усадила старуху рядом с Бельским. – Далеко ходили?

– В Хотьково ездила, к дочке. – Анна Андреевна с аппетитом прихлебнула кофе. – Возвращалась вот и подобрала его на дороге. Хотела к сестре вести, да он уперся – к вам, и все! Вы уж ему больше не наливайте, бутылку, – она указала на коньяк, – спрячьте. Он проспится, подумает, что потерял, если вообще вспомнит. Горе горькое… А ведь парень был видный, и девчонки на него засматривались, и жену выбрали красивую. Все прахом пошло!

– Ду-ра! – неожиданно проревел Бельский, очнувшись от депрессии. Он выпрямился и оглядел всех присутствующих покрасневшими, сузившимися глазами. – Куда ты меня завела?!

– Ох, Гришка, издохнешь ты под забором! – заверещала старуха, от неожиданности едва не опрокинувшая себе на колени кружку с кофе. – Своего дома не признал?!

– Какое?! – Тот злобно и встревоженно озирался, явно не узнавая места. Наконец, его беспокойный взгляд упал на вырытые ямы. Бельский странно захрипел и отмахнулся: – Ведьма! Ты меня на кладбище притащила?!

– Тьфу! – отплюнулась от него Анна Андреевна. – Пойду вот к твоей сестре, скажу, чтобы «скорую» вызвала. У тебя ж горячка! Что – и меня не узнаешь? А хозяев?

– Выпейте кофе, – Марфа бесстрашно приблизилась к Бельскому и странно – он ее беспрекословно подпустил. Только его взгляд стал еще более загнанным. Глядя на них со стороны, можно было подумать, что он боится этой женщины.

– Думаешь, ему можно кофе? – усомнился Дима. – Это возбуждает.

– Кофе с коньяком, – непреклонно заявила Марфа, и собственноручно добавила в кружку изрядную дозу коньяка. Бельский заметно оживился и жадно протянул руку. Марфа бережно вложила в нее кружку, и даже чуть придержала, помогая пьянице выпить – рука у него сильно подпрыгивала. Анна Андреевна неодобрительно наблюдала за этой сценой, Дима держался наготове – он ожидал, что Бельскому может почудиться что-то неладное, и у него начнется новый приступ. Однако, осушив содержимое кружки, тот заметно взбодрился, и даже показался более трезвым.

– Хорошо, что зашли, – приветливо сказала Марфа, забирая опустевшую посуду. – Угостить особо нечем, да и усадить негде, уж извините. Я хотела с вами кое о чем поговорить, насчет земли.

– Что не так? – разнеженно спросил Бельский. Его настроение явно улучшилось, и теперь окружающие казались ему милейшими людьми. – Что купили – все ваше.

– А чего это вы роете? – Анна Андреевна уже торчала на краю траншеи, рассматривая обнажившийся фрагмент стены. – Выгребную яму, что ли? Давно пора, давно! А то что приятного – чужое говно нюхать, ему, поди, лет сто!

«Значительно больше», – заметил про себя Дима и любезно улыбнулся старухе. Марфа тоже сохраняла приятное выражение лица.

– Так, пока примериваемся, – объяснила она. – Вот я и хотела вас спросить, Григорий Павлович, – нет ли тут в земле каких-нибудь коммуникаций? Труб, кабелей? Не хотелось бы что-то повредить.

– А я знаю? – вопросом ответил тот. – Кто его копал… Что найдете – все ваше!

Ему, по всей видимости, очень нравилась эта мысль. Он даже хихикнул и поискал что-то взглядом. Дима догадался и подмигнул Марфе. Та достала бутылку:

– Еще по чуть-чуть? Анна Андреевна? Немножко, за знакомство.

Старуха даже не стала ломаться. Она с удовольствием выпила, не выразив никакого желания закусить, наравне с Бельским. Марфа смотрела на них так напряженно, будто считала про себя каждую каплю. На крыльце появились затосковавшие без работы таджики, но, увидев гостей, предпочли скрыться в доме. Начинало смеркаться, и на участников этого странного пикника начали пикировать первые комары. Бельского одолел приступ сентиментальности. Он закурил, угостил папиросой старую приятельницу и ударился в воспоминания, по большей части печальные.

– Вот эту яблоню, – дерево, на которое он указывал сигаретой, являлось несомненной осиной, – жена-покойница сажала. Так и не поела с него яблочков…

– Ты, что ли, поел? – вставила Анна Андреевна, протягивая Марфе кружку за добавкой. – Согреюсь с дороги, ничего, согрешу разок. Пьется так приятно, легко. Ваше здоровье, милые. Вспомнил яблоню! Она ж у тебя засохла на третий год.

Бельский мотнул головой:

– Когда ты помрешь, язва? Что ты всю жизнь меня учишь? А вы, ребятки, живите дружно, семейно, рожайте деток, будьте счастливы!

Марфа слегка поджала губы, Дима покосился на старуху. Та уставилась на Бельского:

– Какое – деток? Они ж брат и сестра!

– Да, то есть… – начал было Дима, но подруга крепко сжала его сзади за локоть, призывая к молчанию.

– Да, а вы что подумали?

– Ничего. – Бельский смотрел на них без особого интереса, то и дело переводя взгляд на почти опустевшую бутылку. – Какое мое дело?

«Он не отец Люде! Сидит, как сыч, и ни разу о ней не вспомнил. Даже про фотографию забыл», – решил про себя Дима.

– А насчет земли я вот что вам скажу! – внушительно произнес Бельский, подаваясь вперед и чуть не падая при этом с бревна. – Если б у меня силы были, я б тут клад выкопал. Где-то здесь зарыто – точно говорю!

– Какой клад? – Марфа заманчиво покачивала бутылкой, на дне которой переливались остатки коньяку. – Не первый раз слышу!

– Да уж какое там, в первый, – поддержала ее Анна Андреевна. – Я еще девчонкой была, слышала, только все это сказки. Был бы – давно бы откопали. Да и что он знает – здесь зарыто, здесь зарыто… Уперся и твердит, а откуда взял – не говорит!

– Говорю – стало быть, знаю! – твердо и мужественно заявил Бельский.

– Водку ты знаешь хлестать, это да, – не сдалась ехидная старуха. – Почему на твоем участке зарыто? Может, вовсе на моем!

– Дохлая кошка на твоем зарыта! А на моем – клад!

– Чего ж ты его продал?

– А зачем мне столько денег? – парировал Бельский. – Мне столько не прожить. Пусть другие попользуются.

– Чего другие, у тебя же свои есть! – Продолжала язвить старуха. Молодые люди слушали этот диалог с замиранием сердца, не рискуя вмешиваться. – Племянники!

– В гробу я видал этих чертей немытых! – И Бельский затейливо выругался. – Они мне телефон поломали! Клад? Обойдутся! Может, я вовсе участок сестре назло продал! Может, хотел, чтобы другие откопали, а она узнала, и ее перекосило!

– Дурак ты, и пьяный дурак, и трезвый! – подвела итог Анна Андреевна. – Вы не слушайте его, ребята, и давайте уже гоните нас по домам. Гриш, смотри – уже темнеет, заблудишься еще!

– Хозяйка!

Марфа обернулась – на крыльце снова стояли таджики. Она махнула им рукой:

– На сегодня все, ребята! Переодевайтесь, я вас провожу к общаге!

– Еще часа два можно копать! – возразил старший таджик, явно обеспокоенный укорачиванием рабочего дня. – Все видно!

– Завтра, завтра! А ты, Дим, проводи до дома Анну Андреевну. Анна Андреевна, заберите это с собой. – Марфа сунула ей бутылку. – Тут еще граммов сто пятьдесят, не наливать же ему!

– Какое наливать – вон он какой хорошенький! – Старуха сунула бутылку в один из внутренних карманов куртки, отчего у нее сразу выросла грудь. – До дома еще не дойдет, у вас заночует! Лучше уж его проводите, зачем меня? Кому я нужна, старая кляча?

Но Марфа настояла на своем. Она торопилась, торопя то рабочих, то Диму, и тот понял, что отвертеться от обязанностей провожатого ему не удастся. На прощанье он послал подруге вопросительный взгляд, но та его просто не заметила. Она стягивала измазанные глиной резиновые сапоги и чертыхалась на чем свет стоит. Уже переодевшиеся таджики терпеливо стояли рядом, а Бельский спал, сидя на бревне, уткнувшись головой в колени.

– Уж вы его не бросайте, не давайте на земле валяться, – просила по дороге Анна Андреевна. Она шла чрезвычайно медленно, и Дима тащился рядом, проклиная все на свете, включая Марфу, придумавшую эти проводы. – Почки застудит – вот и смерть. Он уж лежал однажды с почками, врачи сказали – еще раз выспишься в луже – вызывай не «скорую», а труповозку.

– Вот провожу вас и отведу его, – пообещал Дима.

– Чего меня провожать, беги! Это твоя сестрица придумала! Чудная она у тебя девка!

– Вы в самом деле доберетесь сами? – обрадовался он.

– А то? Я, милый, хотя и больная-разбольная, а еще ползаю. На месте не сидится – вот как сяду, так и кажется, что на этом месте помру. Ты беги, беги, не стой!

И Дима с удовольствием выполнил ее приказ. Он побежал домой, рассчитывая на то, что Марфа уже вернулась – общежитие было недалеко, – но ее все еще не было. Не было на участке и Бельского, что озадачило Диму. Он даже заглянул в дом, стоявший открытым, решив, что тот спьяну туда забрел, осмотрел траншею, в которую запросто мог свалиться пьяница, – все безрезультатно. Он обошел вокруг дома и убедился – Бельского на участке нет.

Хлопнула калитка – это вернулась Марфа.

– Ты уже здесь? – удивилась она, увидев появившегося из-за угла дома Диму. – А где этот?

– Сам удивляюсь. Состояние у него было не так, чтобы очень, а смотри – ушел сам. Вы же его не забирали с собой?

– Нет, конечно. – Она заперла калитку изнутри и, подойдя к Диме, обняла его, спрятав голову у него на груди. – Я страшно устала.

– Может, вернемся в Москву? Мне не хочется тут ночевать, не знаю почему.

– Нельзя. Завтра с утра продолжим копать. Знаешь, что сказал по дороге наш старшой? Он считает, что мы откапываем печь. Огромную такую печь. Кажется, мы и впрямь нашли место, где стоял дом Фуниковых. Дом, как ты говоришь, скорее всего, был деревянным, но печь-то в любом случае была из кирпича.

– Ты дрожишь. – Он крепче прижал к себе женщину и еще явственнее ощутил мелкую дрожь, сотрясавшую ее тело. – Замерзла?

– Нет, скорее нервы, – глухо призналась она, не поднимая головы. – Меня прямо колотит, и знаешь, бывают минуты, когда хочется закопать эти ямы обратно.

– Я тебя не узнаю!

– Я сама себя не узнаю. – Она со вздохом оторвалась от него, поправила спутавшиеся волосы. – Давай снова разведем костер? Огонь меня успокаивает.

– Да чего ты боишься?

– Не знаю. Этот переулок кажется каким-то вымершим. Ты заметил, что тут почти нет прохожих? И хоть бы одна машина проехала… Разведи огонь прямо сейчас!

– Ну ладно, – сдался он. – А ты пока сбегай в магазин – в доме ничего нет. Разве что ты решишь красть припасы у наших рабочих?

Но Марфа наотрез отказалась идти за продуктами. Она вызвалась поддерживать огонь в отсутствие Димы, отыскивать на участке подходящее топливо, готовить ужин и мыть посуду в холодной воде – словом, делать все, что угодно, но не идти в магазин. Слегка удивленный, он не стал ей перечить, тем более что успел привыкнуть к ее капризам. Когда огонь разгорелся настолько, что уже не грозил погаснуть каждую минуту, Дима оставил его на попечении подруги и ушел, пообещав вернуться через полчаса.

Однако, вернулся он значительно раньше – прошло всего минут десять. Бесшумно отворил калитку, бесшумно запер ее изнутри, сделал несколько шагов и остановился, глядя, как возится у костра Марфа. Склонившись в три погибели и вооружившись тяжелым, не по руке, топором она разрубала на несколько частей длинную корявую ветку, обнаруженную где-то на участке. Женщина была так поглощена этим занятием, что не заметила возвращения возлюбленного, и, случайно подняв на него взгляд, вскрикнула от неожиданности.

– Ох! Ты меня напугал!

– Я не хотел, – заторможенно ответил Дима, не трогаясь с места.

– Мне показалось, прошло всего несколько минут. – Она удивленно взглянула на его пустые, безвольно свешенные руки. – А где покупки? Ты что – все принес в карманах?

– Марфа, положи топор, – монотонно сказал он. – Сядь. Я должен кое-что тебе сообщить.

– Господи, какое у тебя лицо! – она уронила топор на землю, едва не попав себе по ноге. – Что случилось?

– Знаешь, я вообще не был в магазине. – Он говорил как во сне, не ощущая губ – они были как будто набиты ватой. – Не дошел. На углу нашего переулка и соседнего лежит Бельский.

– Надо его поднять, – нахмурилась женщина. – Все же не лето, можно все на свете отморозить.

– Не надо, – остановил он ее.

– Почему это? По-твоему, у него иммунитет к спячкам на сырой земле?

– У него теперь иммунитет ко всему на свете. Марфа, он мертв.

Она резко выставила вперед руку, словно пытаясь оттолкнуть его слова, и бессильно уронила ее. Минуту оба молчали, глядя не друг на друга, а в землю, будто на ней был начертан мудрый совет, как вести себя в создавшейся ситуации. Марфа нарушила молчание первой. Она достала из кармана джинсов телефон и неестественно спокойным голосом спросила, какой номер нужно набрать.

– Что, просто 02? Знаешь, я никогда в жизни не звонила в милицию.

Даша стоит заутреню в соборе Пресвятой Богородицы, укрывшись в тени колонны. Зубы у нее то и дело отбивают короткую, жалобную дробь – не то от страха, не то от лихорадки, напавшей по дороге в слободу из Хотькова. Ноги еле держат измученную, промерзшую до костей девушку, вымокшее под двухдневным дождем платье прилипло к груди и спине, забрызгано грязью и успело превратиться лохмотья. Даша похожа на нищенку – это и спасло ее на заставах перед слободой, где опричники досматривали проходящих и проезжающих людей. Даша прибилась по дороге к нищим богомольцам и прошла с ними весь путь, впервые в жизни прося милостыню и ночуя под открытым небом. Богомольцы, как и сама Даша, желали попасть в слободу и в то же время боялись ее как огня. Нищим там подавали щедро, пропуском в любой двор и храм служило рубище и Христово имя, но от мучений и издевательств были застрахованы только известные юродивые, а никак не вся «вшивая братия», стекающаяся к царской обители.

Даша за эти два дня еще больше исхудала и побледнела, так что вряд ли бы ее сразу узнали даже и монастырские знакомцы. Красота слиняла с ее лица, как непрочная краска с платка, и ни один опричник не бросил на девушку похотливого взгляда, не прельстился ее молодостью и беззащитностью. Она легко попала в слободу и вот теперь стоит обедню в соборе, не столько молясь, сколько думая над тем, как достать материн заветный сундук. Все мысли только об этом, и она не любуется ни новинкой – богато украшенными воротами, вывезенными из разоренного Новгорода, ни пышной службой, ни знаменитой Ариной-блаженненькой, которую ей сразу указали попутчики. Арина стоит в храме на почетном месте, прямо напротив амвона, и все взгляды устремлены на нее. Молится она как-то диковинно – то застынет столбом, выпятив непомерно большой живот и обвислую тяжелую грудь, то раскинет в стороны руки, будто собирая исходящую от амвона благодать, то, нимало не смущаясь своим полом и положением, начнет петь вместе с певчими, вторя смешным пронзительным голоском самому знаменитому мастеру пения Ивану Носу, ученику и вовсе уж легендарного новгородского мастера Саввы Рогова. За такую дерзость царь Иван, ценитель и знаток церковного пения, любого научил бы петь иначе… Но Арине дозволено все, так же как московскому Васе-блаженному и псковскому Николаю Салосу, несколькими словами, брошенными в лицо царю, спасшему свой город от страшной участи Новгорода. Все дозволено юродивым, поносящим власть и плюющим на богатые подаяния. Иные доводят государя до болезненных припадков, расстраивая и срамя его своими гневными речами, а он терпит их оскорбительные выходки с кротостью, поражающей заморских гостей, и ищет их расположения больше, чем дружбы могущественных владык.

…Поют «Свете тихий», торжественно входит в собор сам царь-игумен. Вместе с ним входит страшная тишина – если раньше сквозь пение можно было расслышать чей-то вдох, кашель или шепоток, то теперь, закрыв глаза, можно подумать, что в соборе остались лишь певчие. Даша совсем исчезает в тени колонны, отворачивается, зная, что не выдержит взгляда в его лицо. Тогда она что-нибудь сделает – закричит, забьется в припадке, обратит на себя внимание и пропадет совсем. Она беглая, она опальная, она безродная гулящая побродяжка с позорным бременем во чреве… Что сделают с ней? Даше снова вспоминается материнский завет – ничего не иметь, ничего не желать. Может, только так и можно прожить, может нужно стать нищей, у которой отнять уже нечего, которой позавидовать уже некому? Ее бьет нервная дрожь, она прикрывает глаза и стискивает зубы, борясь с тошнотой. Может, не искать денег… Может, забыть про сундук… Но она уже не одна, она – мать. Преступная мать ненавистного, никому не нужного ребенка! Эта мысль жжет ее, терзает, и Даша, не слыша себя, громко, страдальчески стонет, стискивая руки на груди, под изорвавшимся мокрым платком. Ее стон так глубок, так сердечно-горестен, что на молодую нищенку оборачиваются. Арина перестает подпевать царским певчим, а сам царь, остро сощурившись, смотрит на тень, отбрасываемую колонной, силясь кого-то в ней разглядеть. Даша ничего не замечает, никого не видит. Она падает на колени, приникает горящим лбом к витому камню колонны и так стоит всю службу. Опоминается она лишь тогда, когда собор пустеет. Даша опять одна – попутчики покинули ее, разбрелись кто куда, по богатым опричным дворам и соборным папертям. Ей нужно бы пойти к своему бывшему дому, взглянуть, кому он достался, не осталось ли там кого знакомых, придумать, как туда попасть. Вернее всего – так и остаться под личиной нищенки. Даша уже приучилась просить, и ей даже подают щедрее, чем другим. Людей трогает беззащитное, растерянное выражение ее полудетского лица, робкий жест, которым она протягивает руку за подаянием. И, принимая стертые гроши и куски хлеба, Даша каждый раз сжимается от ужаса при мысли, что в ней могут опознать дочь казначея Фуникова – одного из самых богатых людей в Москве.

– Девка, девка! – Кто-то крепко хватает ее за плечо, Даша вскрикивает, как подстреленная, и чуть не лишается чувств. Но это не опричная стража, это Арина-блаженненькая стоит над ней, бесстыдно распустив громадный живот под бурой от грязи полотняной сорочкой. Вместо пояска на сорочке – тяжелая железная цепь, которая позванивает при каждом движении женщины. Эта цепь знаменита среди богатых боярынь и купчих, «мающихся неплодством». Происхождение ее загадочно, но действенность неоспорима. Стоит Арине обвить этой цепью стан любой женщины – та обязательно забеременеет. Однако Арина капризна и своевольна, как все юродивые, и помогает далеко не всем. В иной дом идет по первому зову, держит себя кротко, приветливо, а в другом богатом тереме порога не переступит, а то еще хуже – забросит на крышу дохлую кошку, зажмет нос, как от вони, и опрометью кинется бежать, громыхая цепью. Тогда горе просившей – это верный знак, что потомства у нее не будет. Деньги, которые Арина требует и получает за обвивание цепью, тоже расходуются сообразно ее прихотям. То она закатывает для нищей братии роскошные пирушки – прямо на базарной площади, на голой земле. Сама Арина не ест, не пьет, не садится, а только ходит вокруг гостей и потчует. Иной раз поднесет угощение и прохожему – и тот счастлив безмерно. Яства из Арининых рук благоговейно съедаются, поделенные между всеми его домочадцами, и такая семья чувствует себя надолго защищенной от всех хворей и напастей. То Арина жертвует деньги на храм – и никогда не пожертвует на бедный, всегда на богатый. Как-то ее спросили, отчего она так поступает, и юродивая ответила, что на бедные храмы пусть жертвуют те, кто богаче ее, а богатой обители и ее нищей лепты довольно. Но самый знаменитый ее поступок связан с царем. Как-то в полдень, когда царь обедал со своими ближними опричниками, Арина появилась у дворцового крыльца с узелком в руках и потребовала, чтобы царь вышел. Иван, оставив трапезу, не замедлил появиться на крыльце и сам пригласил юродивую за свой стол. Однако Арина наотрез отказалась и, развернув узелок, протянула царю разложенные на тряпице куски сухого хлеба, вареной говядины с прилипшими к ним медными деньгами, остатки рыбного пирога и кислого сыра – всю свою добычу. «Слыхала я, что тебя в твоих золотых палатах голодом держат, так вот, батюшка, поешь! – она с низким поклоном поднесла дары побледневшему от волнения царю Ивану. – Все-то ты голоден, батюшка, все-то ты страждешь, кормилец! Хлебушко-от спрячь, притомишься – дак пожуешь, а прочее ешь при мне. А то твои присные уворуют, опять будешь голодом сидеть!» Рассказывали, что царь действительно прилюдно съел все поднесенные дары, как потребовала Арина, а медные деньги и сухой хлеб велел зашить в особую ладанку и носил ее у пояса, рядом с кинжалом. Юродивые не часто баловали царя такими знаками внимания, и поступок Арины чрезвычайно умилил и растрогал царя. «Божья душа, ей ведомо, как я терзаюсь! – сказал он как-то, вспоминая Арину. – Я как голодный гость на пиру, и разве среди всех нищих не самый сирый и убогий – я, их царь?» С тех пор он относился к Арине не иначе как с чисто сыновней почтительностью, а та к нему – с материнской нежностью и жалостью. Могущество юродивой было так велико, что ее начали остерегаться, хотя та ни разу не воспользовалась своим неограниченным влиянием на царя.

Вот какая женщина стоит рядом с Дашей, смотрящей на нее с выражением тупого и почтительного испуга. Даша слышала о знаменитой александровской юродивой от попутчиков, которые, подвыпив, отпустили немало сальных шуток по поводу ее вечного живота, а один, вовсе отчаянный, осмелился сказать, что Арина, может, вовсе не юродивая, а просто хитрая, как сам сатана, распутная баба, сумевшая отвести глаза самому царю, и втайне скопившая большие богатства.

На лице Арины в самом деле блуждает хитренькая улыбочка, но всякий, кто взглянул бы в ее огромные, почти белые, с крохотными зрачками глаза, сказал бы, что эта женщина не в себе. Улыбка и глаза живут на одном лице как будто врозь, не зная друг о друге, и это сильно кого-то напоминает Даше. Она вглядывается и снова вскрикивает, на миг увидев сквозь опухшее лицо юродивой бледный лик царя Ивана во время расправы.

– Девка, почто не плачешь? Девка, тебе плакать пора! – Арина снова трясет ее за плечо, рука у юродивой сильная и жесткая. – Что сидишь? Что не идешь?

– Куда? – Даша встает с колен, с трудом удерживаясь на затекших ногах.

– Домой иди, не шляйся. Боярской дочери шляться нечего!

– Я не боярская, – бормочет Даша, не зная, куда деться от пронзительного взгляда юродивой. Та все еще держит ее за плечо, будто опасаясь, что Даша сбежит. – Я милостыню прошу.

– А нынче многие бояре просят! – возражает та и смеется заливистым, безумным смехом. – У нас, бедных, просят, их за нами по пятам носит, у нас хлеб отбивают, нас, нищих, со свету сживают!

Даша молча отводит глаза – юродивая попала в точку. Девушка с детства приучена бояться и уважать этих людей, живущих мирским подаянием и говорящих правду в лицо всем, не различая богатства и положения. Им и священники не нужны – они говорят с Господом без посредников, напрямик, и хотя юродивые беднее любого последнего нищего, потому что часто и подаяния не собирают, и неизвестно чем живы, их почти все боятся и никогда не обижают – даже последние злодеи с волчьими сердцами.

– Не за милостыней ты в слободу притащилась, девка, а за женихом! – резко оборвав смех, говорит Арина. Ее безумные глаза смотрят прямо и серьезно, так что у Даши замирает сердце. Ей чудится, что юродивая вот-вот скажет что-то важное, и девушка боится дышать. – Все-то у тебя есть – и казна богатимая, и красное дитятко под сердцем, нету только отца-матери, чтобы выдать, да жениха, чтобы взять, да грех честью покрыть.

– У меня нету ничего, – начинает было Даша, но юродивая останавливает ее повелительным жестом. Она хмурится, и скашивает глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Даша тоже прислушивается, затаив дыхание, но в соборе тихо. Настал глухой, пустой час между заутреней и обедней, и тишину нарушает лишь потрескивание сгорающих свечей, да шум дождя на паперти. Стоит Даше подумать о том, что отсюда надо уйти, снова окунуться в холод и грязь, как у нее начинают постукивать зубы. Арина же, босая, одетая лишь в рваную сорочку, как будто нечувствительна к холоду. От ее крепкого, налитого жизненной силой тела так и пышет огнем, и Дашу невольно тянет к юродивой, как к большой, жарко истопленной печке.

– Ничего не слышишь, девка? – спрашивает она наконец.

– Ничего, – шепотом отвечает Даша, затравленно озираясь.

– Знать, некрепко любишь, коли не слышишь. Я вот слышу – ходит-бродит по земле твой жених, тук-тук-тук – каблучками постукивает, сапожнишками поскрипывает, плеточкой посвистывает – тебя выглядывает!

– Неуж?!

Перед Дашей, как наяву, встает молодой Постников, синеглазый царский рында, попавший в опалу заедино с Басмановыми. Даша знает о нем только, что его взяли, да еще, что матушка не прочь была отдать ее за него… Где все это ныне? Все в прошлом, и вспоминать нечего. Случись чудо, найди она свое приданое, окажись Постников жив и не в заточении, посватайся он к ней… Даша отказала бы – иначе на свадебном пиру поднесли бы ее названому отцу дырявый кубок. Такого позора ей не вынести, даром, что вынесено уже много.

– Чего встрепенулася? – будто угадывает ее мысли юродивая. – За тебя еще не сватались! А вот что – коли я тебе жениха высватаю – пойдешь?

– Кто меня возьмет… – смущенно бормочет Даша.

– А возьмет тебя либо князь кудрявый, либо кат кровавый! Быть тебе либо под венцом, либо под секирою – одного из двух не минуешь, – пугает ее Арина, неизвестно почему начиная смеяться. Она даже приплясывает на месте, и ржавая цепь звенит, подпрыгивая, на ее огромном животе. Она тянет Дашу к выходу из собора, на паперть, поливаемую дождем. У дверей уже теснятся нищие, спрятавшиеся от непогоды, а юродивая тащит свою подопечную в самую грязь и одним толчком бросает в лужу, на колени.

– Молись крепче, и оборони тебя Боже встать! – предупреждает она, грузно опускаясь рядом. Даша и не собирается вставать – чужая воля так ее парализовала, что она безропотно стала бы коленями и на раскаленные угли. Даша начинает молиться, и удивительно – молитва дается ей легко, несмотря на жар и озноб, попеременно охватывающие ее, головокружение и ломоту в костях. Рядом громко молится Арина – со своей диковинной, уже известной Даше повадкой. Она то вскакивает, раскинув руки и подставив проливному дождю живот, то падает ничком, поднимая из лужи жирные брызги грязи, то начинает громко распевать «Свете тихий», совершенно не замечая торопящихся в собор опричников, при одном взгляде на которых Даше хочется с головой нырнуть в лужу. Арина молится все усерднее, вокруг уже собрались зрители, гадающие, что вызвало такой экстаз у юродивой и кто такова молодая бледная нищенка рядом с ней. Наконец один из высших опричных чинов, хорошо знающих Арину, обращается к ней с вопросом, не надобно ли ей чего? Арина перестает петь и громко отвечает, указывая на Дашу:

– Как не надобно, коли вот – бедная невеста, нечем замуж выдать!

– С каких это пор ты девок замуж выдаешь? – смеется тот и достает из кошеля, привязанного у пояса, горсть монет. – Им и смотреть-то на тебя опасно – не ровен час, сами с прибылью окажутся! Ну да на, держи, сватьюшка!

Монеты летят в грязь, сопровождаемые веселым смехом зрителей, оценивших сальную шутку. Арина тоже смеется – простодушно и весело, ничуть не обиженная ни словами опричника, ни его способом творить милостыню.

– Куды, куды мне эстолько денег, князюшка! – ласково говорит она, поводя безумными белыми глазами, при стихающем смехе окружающих. Монет Арина не поднимает, а это настолько дурной знак, что опричник меняется в лице. – Такой казны не поднять, не вынести, за всю жизнь не проесть, не пропить – разве в бочках ее солить? Гляди, самому еще не пригодилась бы – не все-то быть красным дням, дождешься и черной ночки!

После последних ее слов наступает зловещая тишина. Даша замирает, ожидая удара плетью или саблей, но никто не шевелится – всех будто сковало льдом. Слышен только тихий, довольный смех Арины, где-то далеко – ржание лошади да первый, густой удар колокола к обедне. И вдруг Даша узнает эту страшную тишину, могущую означать лишь одно – появление царя. Она поднимает глаза и видит прямо перед собой забрызганную грязью черную рясу. Таких же ряс, из такого же грубого полотна, вокруг десятки, но эта чем-то отличается от них. Это от нее исходит мертвая тишина, задушившая все звуки на паперти. Только высоко в осеннем мглистом небе бросает мерные удары колокол, зовущий к обедне братьев-опричников, да кричат вспугнутые звоном вороны, тучами кружащиеся над слободой в дни больших казней.

– Пойдешь со мной молиться, Аринушка? – раздается у Даши над головой звучный голос, властный, но смягченный лаской. Этот голос она уже слышала в соборе, где царь пел со своими певчими. Тогда он выделялся среди прочих голосов так же, как сейчас выделяется царская ряса среди себе подобных. Все, что связано с царем, отмечено для Даши каким-то тлетворным очарованием, одновременно влекущим и отталкивающим. Молва прозвала царя Ивана василиском, чей взгляд чарующ и ядовит, и верно – девушке все время чудится в нем что-то нечеловеческое. Однако Арина отвечает царю громко и бестрепетно, с ласковой усмешечкой.

– Куды, батюшка, не пойду! Не видишь – у меня невеста на руках, нечем замуж выдать, да и не за кого! Сижу вот, сватов жду, честь девичью стерегу.

– Она, что ль, родня тебе? – спрашивает царь, и в его голосе звучит беззлобная насмешка.

– Не то, не то, родимый, – бойко отвечает Арина, – а вот, гляди, тебе она не родня ли?!

И не дав Даше опомниться, резко приподнимает ее лицо за подбородок, на обозрение царю. Девушка не успевает зажмуриться, а потом уже не может. Вот он, царь Иван – так близко, как она никогда не чаяла его увидеть. Это его высокий лоб мыслителя и книжника, круто выгнутый орлиный нос с резко вырезанными ноздрями, напряженно сжатый чувственный рот и острые светлые глаза, наводящие на людей трепет и паралич. Царь так близко склоняется над ней, что она слышит горький, лекарственный запах его горячего дыхания, и на нее веет ладаном от его одежды. Его глаза судорожно обыскивают ее и вдруг вспыхивают – царь узнает Дашу.

– Да ты двоишься, что ли? – спрашивает он, и в его голосе нет уже и тени ласки. Он резко снижается и звучит глухо, будто из подвала: – Тебе где быть надлежит? Не в монастыре ли?

– Ай-ай! – испуганно отталкивает ее Арина, так что Даша едва не падает в грязь. – Неужто беглая?

– Ты что молчишь, честная инокиня? – уже с явным гневом и издевкой спрашивает царь. Его губы начинают дрожать и размыкаться, обнажая ряд оскаленных, потемневших зубов. – Почто обитель оставила? Али тебя, такую молодую, пустили одну на храм собирать? Аль на месте засиделась да сама ушла – белы ножки поразмять?

– Чур меня, беглая! – Арина начинает зачерпывать грязь вперемешку с разбросанными медными деньгами и швырять ее пригоршнями в помертвевшую от ужаса Дашу. – На, на тебе, окаянная! Ваничка, вели ее конями затоптать – она змееныша во чреве носит!

На миг Даша перестает видеть и слышать, ее как будто глухой стеной отрезает от мира. Ей кажется, что она умирает, но нет – цвета и звуки возвращаются, она снова сидит на паперти с Ариной, кругом опричники, над нею – царь.

– Чего для-ради ты пострижена была, пошлая девка? – Царь продолжает свою нравоучительную речь, будто не слышав обличений Арины. Только голос его начинает все чаще вздрагивать и тишина вокруг становится совсем уж могильной. – Для того чтобы, Бога любя, плоть свою умертвить, от людей уйти, от наслаждений удалиться! Я тебя навек в святой обители оставил, а где нахожу?

– Ваничка, Ваничка, кинь девку медведю – он будет ей жених! – кричит Арина. В толпе украдкой переглядываются – никогда еще юродивая никого не обличала перед царем. Даже тот видимо озадачен и бросает на Арину недоверчивый взгляд.

– Говори, – царь ударяет посохом в землю, брызги грязи летят в лицо Даше. – Брюхата?!

– А брюхата, батюшка, брюхата! – радостно отвечает за Дашу Арина и вдруг, набросившись на нее, одним движением невероятно сильных рук разрывает на ней платье – от ворота до подола. – Как же ей не быть брюхатой после твоих-то молодцев?! Глянь-ко, Ваничка, на пирог с начинкой! Твои поварята начиняли, так что ж с нее спрашиваешь?

Лицо царя искажает судорога, он видимо теряется, а юродивая, поворачивая обнаженную Дашу из стороны в сторону, на всеобщее обозрение, продолжает кричать:

– Пирогов кому, пирогов сиротских да с царскою начинкою?!

– Молчи, Арина! – приказывает Иван, и его всегдашняя бледность приобретает синеватый оттенок. – Возьмите отсюда девку да под замок ее, до допроса.

– И то, Ваничка, возьми ее да кинь своим псам – коли надкусили, пущай вовсе сожрут! – заливаясь смехом, кричит юродивая, и бросает Дашу. Та торопится прикрыть наготу обрывками одежды. Ей не столько стыдно и страшно, сколько холодно – все чувства в ней, кроме самых простых, животных, как будто умерли. Она и считает себя уже мертвой и будто сквозь крышку гроба слышит выкрики юродивой, когда ее под локти стаскивают с паперти и ведут в сторону царского дворца.

Глава 11

Отделение милиции было рядом, машина приехала с поразительной оперативностью – всего через несколько минут. Куда больше времени заняла связь по мобильному телефону – Марфе долго пришлось разъяснять, где ждут машину, и Дима, нервничая, заметил, что быстрее было бы сбегать и привести милиционера самому.

– И оставить меня одну? – возмутилась она, пряча телефон.

– Труп же не на участке!

– Все равно страшно. Подкинь дров, огонь меня успокаивает. – Ее в самом деле то и дело сотрясала мелкая дрожь. Дима почувствовал это, обняв подругу, чтобы ее успокоить.

– Ты уверен, что он совсем мертв? – прошептала она, пряча лицо у него на плече. – Ты не можешь этого знать. Ты не врач.

– Будем надеяться, что он жив. – Дима гладил вздрагивающие плечи женщины. В этот миг Марфа, обычно резкая и решительная, казалась ему беспомощным ребенком. – Я ему пульс не щупал, только посмотрел в лицо, потряс за плечи… Но вид у него был…

– Прекрати! – В ее голосе звучали явные истеричные нотки, и Дима торопливо замолчал. Он не сказал Марфе ни о землисто-багровом цвете лица Бельского, ни о признаках, свидетельствующих о том, что тот захлебнулся собственной блевотиной. Бельский, разумеется, был мертв. Первым его смерть засвидетельствовал милиционер, которого Дима встретил у калитки и проводил к трупу. Марфа робко шла следом за ними, и Дима с удивлением увидел, что она с трудом сдерживает слезы. «Вот так дела! О пропавшей подружке она что-то не поплакала, а этот алкаш вызвал такой приступ сочувствия! Может, эффект внезапности…»

Труп осмотрели быстро, хватило минуты, чтобы установить – Бельского не избивали, ран на нем нет, он умер самостоятельно. Более того – его смерти, оказывается, ждали. Упитанный молодой милиционер, больше любовавшийся Марфой, чем трупом, присвистнул, узнав лежащего на земле мужчину и почти весело бросил:

– Все, конечная остановка, просьба освободить вагоны! Вот это кто!

– А он вам известен? – осторожно спросил Дима, не слишком рассчитывая, что ему ответят, однако милиционер оказался словоохотлив. Закурив в ожидании бригады медиков, он с удовольствием поведал москвичам (предварительно проверив у них документы и списав данные), что Бельского действительно хорошо знали в милиции.

– Нет, он безвредный, – отметая молчаливые вопросы, заверил молодой милиционер. – Ни драк, ни хулиганки, ни краж – этого ничего не было. В основном валялся где попало, в общественных местах. Мы таких, в общем, не подбираем, но его сестра приходила в отделение, упрашивала, чтобы мы его не бросали, забирали к себе. Боялась, что он себе что-нибудь отморозит. Мы и забирали – все-таки не бомж, наш, местный. Он проспится в камере, мы его вызовем, начнем политически прокачивать – когда, мол, Григорий Палыч, ты кончишь эту байду? А он отвечает: «Уже скоро!» Между прочим, когда он дом продал, на станции вечером такое творилось – не разгреби, подвинься. Напоил человек пятьдесят, и еще больше напоил бы, если бы мы его не прихватили – и в камеру! Сам потом благодарил – его ж могли зарезать! У него сестра деньги отняла, на гулянку кое-что отстегнула, ну, а кто-то мог подумать, что у него при себе все пятьдесят тысяч! Это вы у него дом купили, говорите? Там возни много, одно болото… Уже осушаете – я видел, это правильно. В ямах небось уже вода по пояс?

– Полно воды, – кивнула пришедшая в себя Марфа. Дима с удивлением отметил, что она немного успокоилась, взглянув на труп. «У страха глаза велики!»

– Того и гляди – клад найдете! – Милиционер прикурил одну сигарету от другой и швырнул окурок в лужу прямо рядом с лицом Бельского. Тот, шипя, потух. Дима вздрогнул – его резануло по нервам такое небрежное отношение к покойнику, хотя тому, разумеется, было совершенно все равно.

– Только и слышим про этот клад, – уже совсем хладнокровно сказала молодая женщина. Теперь Марфа держалась по-прежнему – раскованно и деловито. – Он сам нам рассказывал.

– Он всем рассказывал, тыщу раз! – кивнул милиционер. – Откуда взял – непонятно, но уперся рогом, что там что-то есть, и все! Мы над ним шутили – переночует он у нас, утром спрашиваем: «Григорий Палыч, когда клад отроешь и в Москву переедешь? Ты нас здесь уже задолбал!» А он отвечает: «Я эти деньги все равно не туда потрачу, пусть достанутся другим». Благодетель! Вот лежит теперь в собственном дерьме…

И второй окурок приземлился рядом с первым. Марфа отвернулась, взяла Диму под руку. Пальцы у нее были ледяными, он с трудом согрел их в ладони. Приехала «скорая», забрала сфотографированный труп, и Диме пришлось пригласить в дом представителей властей – для составления протокола.

– Ишь, быстро вы! – заметил подъехавший по ходу дела другой представитель закона. Он был постарше, посолиднее, одет в штатское и держался так, будто весь город принадлежал ему. Рядом с ним Дима почувствовал себя неуютно. – Что откапываете?

– Клад, – брякнул молодой милиционер и сам засмеялся своей шутке. Его никто не поддержал, только Марфа, проводя гостей по участку, сдержанно улыбнулась.

– Так, пока земляные работы. Ищем место посуше, но тут везде вода.

– Строиться будете?

– Планируем. А этот дом придется снести.

– Не дом, а геморрой, все правильно, – согласился с ней старший. – Бельский точно взял с вас пятьдесят тысяч долларов?

– Да. А что – сумма всем известна?

– Он сам раззвонил по всему городу. Я его даже остановил как-то, говорю – не боишься? А он – сестра, мол, деньги в банк отнесла, все равно не украдут. Как будто не могут просто так зарезать, под наркотой… Иди, объясни ему, что есть отморозки, которые вообще реально не рассуждают. Давай им бабки, и все, а то нож воткнут. Им до банка дела нет.

– Но его же не убили? – испуганно спросил Дима. – Крови там не…

– Кровь тут ни при чем. Скорее всего, не то выпил. Вы говорите – он у вас вечером сидел, в гостях. Что пил?

– Армянский коньяк, – услужливо сообщила Марфа, пропуская гостей в дом.

– Во-о как? – протянул молодой милиционер. – То-то я его нюхал – прилично пахнет. Еще удивился!

– Он сам его купил утром, – вставил Дима. – В принципе, ради меня. Я зашел к нему, задать пару вопросов насчет дома, по хозяйству… Ну а он обрадовался почему-то, послал сестру за бутылкой.

– Стойте, стойте, пишу! – остановил его старший милиционер, раскладывая на столе в кухне блокнот и крепко усаживаясь на придвинутый Марфой табурет. – Так. Коньяк. А марка?

– «Арарат». Кажется, три звезды.

– Вы его пили?

– И я пил, и его сестра, и Анна Андреевна… Она даже унесла домой остаток.

– Это что за персонаж?

– Старушка, соседка, – пояснила Марфа, торопливо убирая со стола грязную посуду, оставленную рабочими. – Мы с ней сегодня познакомились. Она близко знала Григория Павловича. Я подумала, что ему хватит пить. А мы все равно не будем, вот и отдала ей остатки коньяка.

– Эта Анна Андреевна – где она живет?

Марфа бросила взгляд на Диму, но тот виновато развел руками:

– Я пошел было ее провожать, но она меня отговорила… Наверное, рядом.

– Кроме коньяка, Бельский что-нибудь пил?

– Нет. То есть… Не знаю! – растерянно ответила женщина. – Понимаете, мы устроили тут нечто вроде посиделок, во дворе… Расходились порознь. Сперва вот Дима пошел провожать Анну Андреевну, потом почти сразу ушла я – мне надо было отвести в общежитие рабочих. Они, кстати, завтра же зарегистрируются. А Бельский остался на участке один.

– Почему вы его оставили?

Вопрос поставил Марфу в тупик, она окончательно растерялась и беспомощно взглянула на Диму. Тот пришел на помощь:

– Он был пьян, мы думали, он спит. Сидел во дворе, на бревне, с закрытыми глазами. Мы решили всех развести по местам и вернуться за ним отдельно. Или вообще, оставить ночевать в доме.

Ни о чем подобном они с Марфой не договаривались, но та послала Диме благодарный взгляд, и он понял, что ответил удачно. Впрочем, никто к ним не придирался – смерть Бельского ничуть не волновала милиционеров, и они расспрашивали молодую пару просто для протокола.

– А сколько он просидел тут один?

– Минут пятнадцать? – задумалась Марфа.

– Да, наверное, – согласился Дима. – Я отсутствовал примерно столько, а когда вернулся, на участке уже никого не было.

– С собой он какой-нибудь другой выпивки не приносил?

– Мы не заметили, – ответила за двоих Марфа.

– Только коньяк! – поддакнул Дима.

– Ну, раз вы не отравились, – старший милиционер оценивающе взглянул на бледную от волнения Марфу, – значит, не в коньяке дело. Вскрытие покажет, чего он там еще принял. А в общем, удивляться нечему, организм давно разрушен. Капля камень точит…

– Если б он по каплям принимал!.. – хохотнул его молодой коллега, которого, неизвестно почему, забавляло это происшествие. Его цинизм коробил Диму и, несмотря на то что он внушал себе – парень не виноват, это профессиональное заболевание, сродни цинизму хирургов, он посматривал на милиционера с возмущением.

– Ну что ж, все! – Старший захлопнул большой потрепанный блокнот. – Понадобитесь – позвоним. Вы постоянно в Москве живете?

– Да, но какое-то время побудем здесь. – Марфа выдавила бледное подобие улыбки. – Этот дом… Я уже жалею, что мы так резко взялись за переделки. Можем попросту не справиться. Это все я виновата – мне хотелось поскорее привести все в божеский вид. Жить на даче, за городом! Это мечта – после Москвы…

– Ну да, ну да, – чуть удивленно ответил милиционер, видимо считая подобную откровенность излишней. – Счастливо построиться. Насчет этой Анны Андреевны: если завернет на огонек – гоните ее к нам. Найти легко – отделение у станции, старуха наверняка знает.

– Вы сообщите его сестре? – тревожно спросил Дима. – Она ведь его ждет!

– Ч-черт! – Старший с трудом запихивал разбухший блокнот в битком-набитый планшет. – У них же нет телефона! Ладно, завтра туда кто-нибудь заедет. Все равно сегодня ей тело не выдадут.

И через несколько минут перед калиткой снова было пусто. Дима проводил взглядом в сумерках мигнувший поворотник милицейской машины и запер калитку. Подошел к костру, подбросил нарубленные Марфой ветки. Женщина тоже вышла из дома, зябко кутаясь в мохнатую красную кофту, делавшую ее похожей на экзотическую птицу с пышным оперением.

– Мне ужасно не по себе, – призналась она, глядя, как вновь разгорается уснувший было огонь. – Вот вам и пикник…

– Теперь ты ничего от него не узнаешь о кладе.

– И о Люде, – напомнила она, наклоняя голову набок и завороженно глядя в огонь.

– Ты все еще думаешь, что Бельский – ее отец?

– Помолчим! – оборвала она его, присаживаясь на бревно и протягивая руки к огню.

– Ты села как раз на его место!

Марфа молча передвинулась – явно только для того, чтобы отвязаться. Дима подошел к месту раскопок, пнул комок глины, лежащий на краю траншеи. Тот с хлюпаньем шлепнулся в воду, наполовину наполнившую яму.

– К завтрашнему дню сюда можно будет запустить карпов.

– Я позвоню в Москву, привезут насос, будем откачивать воду. Правда, земля идет под уклон в сторону дома, может размыть фундамент… Но это же не важно, все равно мы его снесем, – меланхолически произнесла женщина, не отрывая взгляда от костра.

– На тебя так повлияла смерть Бельского? – не выдержал он, сбиваясь на желчно-язвительный тон. – По-моему, он был тебе нужен лишь для того, чтобы вытрясти информацию о кладе! Или скажешь, что он тебе понравился как человек?!

– Нет, – все так же ровно, медленно, как во сне, ответила Марфа. – Но это было очень внезапно. Почти у меня на глазах… Я сама не понимаю, что со мной – внутри будто что-то сжалось в кулак. Когда тут была милиция, я боялась, что со мной случится истерика. Как бы они на меня смотрели?

– Как на женщину, пережившую нервное потрясение. Думаешь, им впервой? Тебе есть что скрывать, вот и кажется, что все тебя в чем-то подозревают. – Дима вздохнул и бросил в костер оставшиеся сучья. – Хотя тебе можно только позавидовать. Ты-то чиста.

– Опять страхи одолели? – Марфа подняла на него сумрачный, ушедший в себя взгляд. Ее алая кофта пламенела в свете костра, и женщина казалась душой этого огня – загадочной, притягательной и немного опасной. – Тогда и мне надо бояться. Вполне сойду за твою сообщницу. А что – вместе убрали беззащитную Люду, спрятали концы в воду, захапали ее часть клада… Разве мы не компаньоны?

– Очень смешно, – бросил он, поеживаясь от вечернего холода, становящегося все более ощутимым. – У меня есть предложение – вместе сходить на станцию, купить бутылку и напиться до обморока. Иначе я просто не усну.

– Идем, – согласилась женщина, поднялась с бревна и отряхнула джинсы. – Представляю, в каком виде я приеду в Германию! Не поверишь, но там-то я практически не пью. Эрик будет в шоке.

Дима собрался было заявить, что ничего другого он Эрику и не желает, но его грубо прервали. Тишину переулка прорезал металлический лязг – кто-то отчаянно дергал калитку. А затем раздался негодующий женский голос, поднявшийся почти до визга:

– Они там, я вижу! Откройте!

– Кто это? – хрипло выдохнула Марфа, отскакивая в тень сарая. – Димка, кто там?!

– Дима! – Из-за калитки раздался другой женский голос – встревоженный и растерянный. – Не бойся, это мы! Открой!

– Мама, – изумленно произнес он. – А с ней…

– Елена Ивановна, – еле слышно произнесла Марфа, почти неразличимая в тени. – Черт, она видела меня!

– Что делать?

– Дима, это я с Еленой Ивановной! – продолжала мать. – С кем ты? Открой?

– Открывай же, – приказала Марфа после секундной заминки. – Людкина мать… Вот без кого я отлично обошлась бы…

Дима отпер калитку, чувствуя себя в дурном сне. Он никак не ожидал подобного визита, а уж в теперешнем состоянии предпочел бы вовсе не общаться с ненавидящей его женщиной. В том, что мать Люды возненавидела его даже не с первого взгляда, а с первого Людиного упоминания, Дима никогда не сомневался. Ее нынешнее поведение только подтверждало эту версию – женщина, ворвавшись на участок, бросила на Диму такой взгляд, что он ощутил даже что-то вроде толчка.

– С кем ты здесь? – прорычала она, хищно озираясь и заметно трясясь всем телом. Подоспевшая Татьяна робко взяла ее под руку, но та вырвалась: – Где моя дочь?!

– Ради бога, – умоляюще проговорила Татьяна, – успокойтесь. У вас же сердце…

– Где Люда?!

– Вы уже неделю знаете, что она пропала! – Дима ответил резче, чем хотел бы, но разъяренная женщина этого не заметила. – Что с вами? Ее ищут.

– Елена Ивановна, ее обязательно найдут. – Татьяна все-таки завладела ее рукой. – Дима, ей бы нужно прилечь.

– Кто там был у костра?! – крикнула та и тут же осеклась. Из тени сарая выступила женская фигура и не торопясь приблизилась к калитке. – Кто… Это?!

– Тетя Лена, вы меня не узнаете? – Марфа остановилась, не доходя нескольких шагов до женщины, будто опасаясь, что та нападет. – Забыли?

– Ты… – пробормотала та, судорожно обыскивая Марфу взглядом. – Ты же в Германии?

– Вот, приехала ненадолго. Такое несчастье… Просто не нахожу слов. – Голос молодой женщины сел от волнения, явно неподдельного. – Я хотела приехать к вам в больницу…

– Что ты тут делаешь? – оборвала ее Елена Ивановна. Ее сухое желтоватое лицо то и дело резко сводил нервный тик, и Дима отвернулся – смотреть на это было неприятно.

– Приехала помочь.

– А кто тебе разрешил?

– Дима, – стушевалась та, бросая на любовника короткий взгляд, словно прося о помощи. – Я ведь занимаюсь строительством, вот он и попросил меня посмотреть участок…

– Я вижу, чем ты занимаешься! – безапелляционно заявила Елена Ивановна. – Не прячь глаза, не прячь – на вас двоих посмотришь – сразу видно! Слава богу, мне все равно, катитесь вы оба ко всем чертям! Где Люда?!

– Но почему они должны это знать? – вступилась за молодых мать Димы. У нее был измотанный вид, и говорила она, еле шевеля языком. – Елена Ивановна, вам нужно вернуться в больницу. Вас еще примут обратно, мне сказала завотделением… Пойдемте – еще успеем на электричку. – И громко шепнула сыну, округлив глаза: – Я ничего не смогла сделать! Если бы я не поехала с ней, она бы оттуда в халате сбежала!

– Где моя дочь?! – Женщина повысила голос до крика, ее лицо из-за усилившегося нервного тика стало одновременно страшным и жалким. – Марфа, может, ты знаешь? Вы же были подругами! Скажи!

– Господи, Елена Ивановна. – Та прижала к щекам ладони, метнула испуганный взгляд на Диму. – Я же не ясновидящая!

При упоминании о ясновидящей Димина мать явно смутилась, и он вспомнил о заочно досаждавшей ему гадалке. «Сейчас она была бы очень кстати – психопаты отлично сходятся, Людина мать переключилась бы на нее!»

– Почему мне не звонит моя дочь? – истерически взвизгнула та, озираясь с таким видом, будто ее обступили хулиганы с ножами. – Почему вы все молчите?! Что вы знаете?!

– Ваша дочь не звонит вам, потому что она не звонит никому! – Дима начинал терять терпение. Он понимал, что это неразумно и что женщина попросту заражает его своим истерическим настроением, но поделать с собой ничего не мог. Остановить его было некому – Марфа притихла и растерялась, мать была измотана и ее хватало лишь на беспомощные просьбы успокоиться. – Вы так с нами обращаетесь, будто мы в чем-то виноваты! В конце концов, мы не обязаны это терпеть! Я вам не зять, слава богу!

Последняя фраза была уж совсем лишней, но вырвалась стремительно – чуть не прежде, чем родившая ее мысль. Возбуждаясь, Дима часто говорил то, что думал, и Люда неоднократно его за это ругала. По ее искреннему убеждению, такая черта характера могла испортить любую карьеру, будь ты хоть семи пядей во лбу, и любые человеческие отношения – обладай ты хоть тысячей достоинств. «Людям НЕ нужна правда о них самих, – убеждала она любовника, посмеиваясь над его запальчивостью. – Они даже зеркала покупают такие, чтобы выглядеть в них получше. Хотя, если смысл твоей жизни – нажить побольше врагов, ты все делаешь правильно».

– Слава богу, – сдавленно повторила Елена Ивановна. – Вот как ты заговорил… А делал ей предложение! Хорошо, что Людочка отказала – умничка, она тебя насквозь видела!

– Ну и что, что отказала?! – Дима спрятал взгляд от Марфы, которая явно оживилась при упоминании предложения руки и сердца. – Это было наше личное дело. Вы тут ни при чем.

– Мать ни при чем?!

– Не очень-то она с вами считалась!

– Дима, Димочка, – испуганно вмешалась его мать, видя, что ситуация совершенно выходит из-под контроля. Собеседники уже кричали друг на друга. – Ты-то успокойся, не мучай меня!

– Мам, зачем ты ее привезла?!

– Но Елена Ивановна все равно приехала бы, – жалобно ответила та. – Понимаешь, я пришла к ней в больницу, отдать Людину детскую фотографию, которую мы нашли в доме. А Елена Ивановна уже собиралась на выписку – хотела искать дочь сама. Врач ее не выписывал, завотделением была против, но нельзя же удержать человека… Я вообще ни при чем. Я только проводила Елену Ивановну – не могла же я ее бросить одну, больную!

– Таких больных надо в другом отделении держать! – зло бросил Дима. – Вот спроси ее, спроси – чего ей вожжа под хвост попала, чего она вдруг завелась насчет дочери?! До сих пор была, как кремень, я даже удивлялся! Мы все беспокоились о Люде куда больше, чем она! Нормальные люди так себя ведут?! Она психопатка!

– Дима! – в отчаянии выкрикнула мать.

– В самом деле, ты потише, – дернула его сзади за рубашку Марфа. Он обернулся, чтобы окрыситься и на нее – в таком состоянии любая жертва годилась, – но осекся. Лицо у нее было серьезное и злое. – У человека горе, а как он реагирует – не твое дело.

– Нет, пусть она скажет, что вдруг случилось, почему она завелась! – не сдался он. – Пусть объяснит! Никакого горя я тут не замечаю – это просто истерика!

Людина мать стояла молча, с дергающимся лицом – казалось, тик мешает ей заговорить. Она неровно дышала и часто подносила к щеке ладонь, словно пытаясь поймать, остановить судороги. Ее мечущийся, загнанный взгляд в самом деле можно было принять за взгляд сумасшедшей. «Безумный день, – мелькнуло в голове у Димы. Он невольно отступил на шаг – ему вдруг показалось, что женщина может на него броситься. – Бывают дни, когда хочется спрятать голову под подушку, как в детстве. Как ее отсюда убрать? Не в милицию же звонить. «Скорая»? А ее возьмут?»

Его размышления прервала Людина мать. Среди наступившего тяжелого молчания ее голос прозвучал странно – надтреснуто, чуть искусственно, – будто говорил не человек, а звукоподражательный аппарат.

– Люда уже второй день не звонит. Если кто-нибудь что-то знает – скажите!

Для того чтобы осмыслить услышанное, всем потребовалось время. Никто не издал ни звука – только мать Димы резко закрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от окружающего мира, в котором совсем не осталось здравого смысла. Марфа стояла так тихо, будто боялась кого-то спугнуть. Дима сжал кулаки, давя в них нервную дрожь. «Так, ясно, все ясно. Как я не понял сразу? Эта ее странная реакция на исчезновение дочери – почти равнодушие… Потом – вдруг агрессия. Да на нее достаточно только взглянуть – вот и диагноз. Хорошо. Но как ее увезти, куда надо? Марфу надо спровадить позвонить, не при ней же вызывать бригаду. Черт, если бы мы были в Москве! А то даже не в Московской области! Я ничего тут не знаю».

– Последний раз она звонила вчера утром, – все тем же странным, скрипучим голосом произнесла Елена Ивановна. – Она звонила утром и вечером, а вчера… Только раз. И сегодня – ничего.

– Извините, позвольте кое-что уточнить, – сдержанно, совершенно без эмоций поинтересовалась Марфа. – Вы хотите сказать, что Люда вам звонила в те дни, когда ее все искали?

– Ну да! Конечно, она звонила матери!

– Боже мой, – пробормотала Димина мать, с ужасом глядя на свою спутницу. – Я ничего не понимаю, но мне кажется…

– Марфа, на минутку. – Дима сделал ей знак, но та упрямо тряхнула челкой. – Марфа! Я хочу тебе кое-что сказать.

– Погоди, – бросила она и повернулась к женщине: – Елена Ивановна, как же так? Люда пропала двадцать седьмого апреля. По вашим словам, в последний раз она звонила вчера утром, то есть третьего мая. Всю эту неделю ее искали – и мы, и милиция, а вы были с ней на связи и ничего никому не сказали?!

– Она просила не говорить! – Тон гостьи заметно изменился. Она была уже не столько агрессивна, сколько жалка. Говорила она с трудом, в голосе звучали сдерживаемые рыдания, и Дима невольно почувствовал неловкость за то, что набросился на больную женщину. «Она повредилась в уме, ей надо срочно помочь, или Люда, если она вернется, получит слабоумного инвалида… Если вернется…» Слова Людиной матери не произвели на него никакого впечатления – он видел, что женщина не в себе, и уже начинал извинять ее поведение. Действительно, находясь больше недели в состоянии стресса, Елена Ивановна могла перепутать желаемое с действительным и вообразить, что дочь ей звонила.

– Просила не говорить, – вздохнула Марфа, и этот вздох яснее любых слов сказал о том, что ее мысли примерно повторяют Димины. – А почему?

– Люда хотела, чтобы он, – женщина указала на Диму, – думал, что она пропала.

– У меня нет слов, Елена Ивановна! – вмешалась, не выдержав, мать Димы. – Вы сами-то себя слышите? Чего ради Людочке потребовалось такое представление?!

– Не знаю, она не сказала, – бросила та и бессильно прислонилась к столбику калитки. – Я вообще ничего уже не понимаю… Не смотрите на меня так! Вы все думаете, что у меня бред, да? Господи, я и сама уже так думаю… Но только Люда на самом деле никуда не пропадала…

– Да где же она была в таком случае?! – воскликнула Марфа, не выдержав дипломатически-сдержанного тона. – Этого вы тоже не знаете?!

– Здесь. – Женщина прикрыла измученные глаза, горевшие нездоровым блеском. Она была так бледна, что казалось, вот-вот упадет в обморок. – В Александрове. Она сказала, что поживет какое-то время на пустой квартире, у старых знакомых.

– У каких знакомых? – Дима тревожно ловил каждое слово. На миг ему вдруг показалось, что женщина знает, о чем говорит, – уж очень она была уверена в своей правоте. Он с трудом прогнал эту крамольную мысль.

– Дима, ты спрашиваешь, как будто это может быть правдой! – упрекнула его мать. – Видно же, что Елене Ивановне плохо!

– Она не сказала у каких, – ответила та. – Я и не стала спрашивать. Она сказала только, что хочет исчезнуть для вас. Разыграть такой спектакль – она сама так выразилась. Просила меня сделать вид, что я этому верю. Звонила два раза в день, чтобы я не беспокоилась. И вот – нет и нет. Вчера вечером я подумала, что она к тебе вернулась, – женщина подняла на Диму умоляющие, растерянные глаза, – вот и позвонила… Ночь не спала, сердце прихватывало… И вот сегодня – тоже ничего! Я звонила ей сама, хотя она просила этого не делать. Говорила, что будет включать свой телефон, только чтобы позвонить мне. Телефон, конечно, отключен…

– Это безумие! Димочка, отойдем на минутку. – Мать делала ему зазывающие знаки, смысл которых был ясен. Точно так же он пытался отозвать в сторонку Марфу, чтобы послать ее за медицинской помощью. Но сейчас он был далек от мысли звать врачей. Что-то в уверенном, отчаянном тоне несостоявшейся тещи не вязалось с версией о ее безумии. Она выглядела как человек, впавший в панику, потерявший ориентиры и, самое трагическое – не умеющий заставить себе поверить.

– С ней что-то случилось! – Елена Ивановна кусала губы, явно борясь с сердечным приступом. Марфа бросилась к ней, взяла под локоть, и странно – та покорно ей повиновалась.

– Идемте в дом, приляжете, – заботливо поддерживала ее молодая женщина. – У вас есть с собой лекарства?

Они медленно прошли по дорожке, поднялись на скрипучее крыльцо и скрылись в доме. Через несколько секунд там зажегся свет, и словно в ответ – прощально вспыхнуло последнее догоравшее полено в костре. В окне показалась тень – судя по жестам, Марфа что-то переставляла на столе.

– Хорошо, что она ее увела! – воскликнула Татьяна, бросаясь к сыну. – Немедленно звони в «скорую», там что-нибудь подскажут.

– Не знаю, стоит ли. – Он не мог оторвать взгляда от освещенного окна. В нем все еще виднелся силуэт Марфы. В руке у нее появился маленький темный предмет – скорее всего, чашка. Женщина повернулась в профиль, склонилась над столом, прядь ее волос упала и свесилась вдоль лица. Диму завораживала эта картина – он как будто наблюдал не за Марфой, а за совершенно незнакомой женщиной.

– Как это? – оторопела мать. – Ты не видишь, что Елена Ивановна не в себе?

– Дай ей время прийти в себя, вот и все.

– Но она говорит такое… Неужели ты поверил?!

– Нет, конечно. – Он слегка обнял мать за плечи, чтобы успокоить ее. – Она все выдумывает, или ей кажется, что это правда. Но это еще не причина, чтобы среди ночи запихивать ее в дурдом. Переночуем все здесь, отдохнем. Я ведь уже с ног валюсь. Утром будет видно, что делать. Не зарежет же она нас, в конце концов!

Мать с сомнением покачала головой, явно не разделяя спокойствия, которое удалось обрести Диме.

– Я тебя не понимаю, но… Решай сам. Ты ее знал лучше, и твоя подруга тоже, надеюсь, знает, что делает… Извини, можно задать один вопрос?

– Ну? – Он предчувствовал, о чем спросит мать, и не просчитался.

– Эта девушка… Что у тебя с ней?

– Так заметно? – с наигранной наглостью улыбнулся сын.

– Не шути, я этого не люблю! – испуганно воскликнула женщина.

– А я говорю серьезно. Вот и Елена Ивановна все сразу поняла. Между прочим, она-то не возмущается.

– Но я, я… – Мать совершенно растерялась и даже начала немного заикаться. – Я думала, что у тебя с Людой серьезно… Что вы как семья…

– Я тоже так думал. Хотя, что бы это изменило?

– Боже мой, я никак не могу привыкнуть к тому, что тебе тридцать лет! – вздохнула она наконец, отводя глаза. – Совсем взрослый мужчина и… Такой же, как все мужчины. Любовь до порога… Это было так необходимо? Прошла всего неделя…

– Мама, я уже отмучился угрызениями совести, не начинай все заново. У меня перед Людой никаких обязательств нет – только материальные.

– Кстати, – она перешла на шепот, – как быть с ее деньгами? Я уж думала, думала… Не решалась к тебе с этим лезть, думала, ты по ней убиваешься… Если бы знала, чем ты занят, не стала бы церемониться!..

– Ну, перестань! – не выдержал он. – Она тебе даже не сноха! А что касается ее денег, я их верну, по требованию.

– Кому? – трагически вопросила Татьяна. – Как?!

– Да вот хоть ее матери. Продам участок и выделю ее долю.

– О господи, это твое хладнокровие… Меня просто трясет! Идем в дом.

Елену Ивановну уже уложили на топчан, в кухне стоял сильный запах корвалола. Марфа, грустная и серьезная, караулила у плиты закипающий чайник. Обернувшись на звук шагов, женщина быстро приложила палец к губам:

– Тихонько! Она, кажется, уснула.

– Как тебе удалось? – прошептал Дима, прислушиваясь к дыханию спящей женщины. Та лежала навзничь, обутая – видимо, в той позе, в какой ее сморил сон.

– Я дала снотворное, у меня было с собой несколько таблеток.

– Как?! – шепотом вскрикнула Татьяна. – Снотворное?! Сердечнице?! Вы понимаете, что сделали?!

– Конечно, понимаю, – невозмутимо ответила Марфа, переходя на нормальный тон. – Все, теперь ее не разбудишь до утра. Это очень хорошее и абсолютно безопасное средство. Его дают и старикам, и детям, и уж на сердце оно вообще не влияет. Наоборот – она отлично выспится и будет свежа как роза.

Татьяна с сомнением взглянула на спящую и неодобрительно пожала плечами. В дискуссию, однако, вступать не стала, заметно избегая лишних контактов с Марфой. Это было так явно, что молодая женщина вопросительно взглянула на Диму и, все поняв, иронически улыбнулась. Сняла с плиты вскипевший чайник и, не спрашивая, налила чаю в три кружки.

– Скажите, что вы думаете насчет того, что говорила Елена Ивановна? – Марфа подала кружку Татьяне. – Она ведь всерьез верит в это, рвется на поиски! Я ее с трудом уложила, убедила, что утро вечера мудренее и Люда наверняка позвонит завтра.

– Бред, – коротко ответила та, но кружку взяла и сделала несколько глотков. – Я считаю, что надо вызвать «скорую» сейчас, пока она спит.

– А я бы подождал до утра! – возразил Дима. – В том, что она говорила, что-то было…

Марфа высоко подняла брови. Он кивнул:

– Знаю, знаю, что это звучит дико, но ты же сама слышала – она так искренне в это верит…

– Так верит, что это становится заразным. – Марфа почти насильно всучила ему кружку с чаем. – Согрейся, ничего другого нет. Значит, ты допускаешь, что Люда устроила чудовищную мистификацию, введя в заблуждение и нас, и милицию? Ладно. Номер глупый, но осуществимый. В этом есть что-то подростковое – сбежать ненадолго из дома, чтобы поволновались… Возникает один вопрос – зачем это взрослому человеку? Да еще накануне важного дела?

– Какого? – Татьяна оторвалась от дымящейся кружки.

– Перестройка дома. – Любезно пояснила Марфа. – Мы сейчас как раз ведем подготовительные работы.

– Какая спешка. – Женщина не удержалась от иронии. – А что бы сказала на это Люда? Тут, как-никак, есть ее законная половина!

– Да ведь на нее никто не посягает, – бестрепетно улыбнулась Марфа, отлично уловив подтекст. – А насчет спешки… она была бы рада, что дело идет.

– Да уж, на всех парах, – бросила Татьяна, возвращая пустую кружку и решительно глядя на часы. – Ну вот что, милые мои, раз вы все уже решили без меня – управляйтесь с Еленой Ивановной сами. Я не собираюсь висеть у вас над душой, и меня тут ничего не держит.

– Мам, ты в Москву?! На ночь глядя?

– Ничего, будут еще две электрички, я изучила расписание, – подчеркнуто холодно заявила женщина. – Провожать не надо, доберусь сама. Дима, пойдем, запрешь за мной калитку.

Она демонстративно пропустила мимо ушей «до свидания» Марфы и молча вышла, жестом позвав за собой сына. У калитки, уже отворив ее, остановилась и взглянула в его лицо, освещенное падавшим из дома светом.

– Дима, я чего-то не знаю?

Ее голос прозвучал сдавленно, напряженно, словно вопрос дался нелегко. Дима попытался обнять ее, та высвободилась:

– Скажи – ты действительно знаешь эту Марфу несколько дней? Такое впечатление, что это с ней ты прожил три года, а не с Людой.

– Какое еще у тебя впечатление? – уже раздраженно поинтересовался он. – Что мы с ней собираемся пожениться? Она, к слову, замужем, и, судя по всему, удачно.

– Впечатление такое, что ты рад тому, что случилось с Людой. – Голос матери дрогнул. – И она тоже не грустит! Дима, скажи мне все. Я… Никому, если что.

Последние слова она произнесла еле слышно, словно не веря, что осмелилась выговорить такое.

– Да что ты?! – До него дошел смысл сказанного, и желудок будто наполнился ледяной водой. – Ты хочешь сказать, что считаешь меня убийцей?!

– О господи, нет! А кем мне тебя еще считать! – воскликнула женщина, тут же противореча самой себе. – Я запуталась, я не знаю… И Елена Ивановна говорит такое, что я сама начинаю с ума сходить…

– Мама, останься! Утром все будет выглядеть иначе!

– Нет, мне страшно. – Она даже сделала шаг прочь от сына, оказавшись на улице. Теперь их разделяла калитка. – Я сюда больше не приеду, никогда. У меня такое чувство, что ты… ты… ты стал таким чужим!

– Чем тебе поклясться, чтобы ты поверила, что я не виноват? – в сердцах воскликнул он. – Я знаю о Люде столько же, сколько и ты, и буду безумно рад, если она отыщется! Пусть между нами все кончено, все равно, я буду счастлив! Я готов отдать свою часть в этом доме любому, кто ее найдет. Я все, что у меня есть, отдам, чтобы она отыскалась. Было бы кому…

– Это все слова. – Мать ничуть не успокоилась и, судя по голосу, ни капли не поверила. – Если ты хочешь меня убедить – вернись со мной в Москву. Сейчас!

– Это невозможно.

– Не можешь бросить свою новую девку?

– Мама, она не девка, а ты просто капризничаешь! Что это за ультиматумы? Что это вообще докажет, если я вернусь с тобой?

– У меня ужасное ощущение, что я тебя теряю… Уже потеряла. – Мать отступила еще на шаг, ее лицо ушло в тень, голос зазвучал глуше: – Я никогда не читала тебе нотаций, не лезла в твою жизнь, но то, что творится сейчас…

– Безнравственно?

– Ну, над нравственностью сейчас принято смеяться, – оборвала его мать. – Это просто очень нечистоплотно и не похоже на тебя. Стало быть, Люда ничего для тебя не значила? А выглядело все так, будто ты ее любишь. Может, ты и меня так же любишь?

– Я очень прошу тебя остаться!

– А я прошу тебя уехать со мной!

– Все, хватит.

Женщина развернулась и торопливо пошла прочь. Дима сделал было несколько шагов за нею, все еще не в силах поверить, что они расстаются вот так, почти врагами, и остановился. Фигуру матери затушевали синие сумерки, и через секунду она исчезла. Слышался только стук ее каблуков, потом женщина свернула за угол, и Дима уже ничего не различал.

«Прихоть, ревность, нервы, – он все еще смотрел в темноту, будто поджидая ее возвращения. – Бежать за ней? Она настроена не так, чтобы сдаться. Возненавидела Марфу… Она впервые критикует мою подружку, а ведь знала всех. Не могу же я за ней бегать – она не права, это обыкновенное самодурство. До дома доберется спокойно, еще не так поздно… Уехать и бросить здесь Елену Ивановну – очень хорошо, прежде всего по отношению к той же Люде! Завтра она раскается и позвонит сама. Вот нарочно не буду звонить первым – пусть подумает!»

Он все еще сердился и, стоя у открытой калитки, подбирал запоздалые аргументы для спора с матерью, когда вдали, у станции, раздался шум подходящего поезда. Минута тишины – и снова стук набирающих скорость колес. Он взглянул на часы – мать должна была успеть на эту электричку. Дима потянул на себя калитку, чтобы запереть, и вдруг замер. По спине прополз неприятный холодный червячок – прямо по позвоночнику, словно страх, о котором говорила мать, каким-то образом передался сыну. У него появилось четкое ощущение чьего-то взгляда – пристального и тяжелого. Кто-то или что-то смотрело на него из темного сада, и оно было бесшумным, но очень ощутимым и недобрым. Дима медленно обернулся, стараясь не выдать страха, и в то же время понимая, что этот страх абсурден. В саду никого не было – стемнело еще не настолько, чтобы он не мог рассмотреть небольшого участка. Только в освещенном окне кухни виднелся застывший женский силуэт – это ждала его Марфа.

Глава 12

– И не просите! – Гадалка едва не прищемила пухлые пальцы, пытаясь захлопнуть дверь перед носом у незваной посетительницы. – Что за манера врываться – спозаранку, без предупреждения! Тут не пожарная часть, а у вас не горит!

– Извините, я так спешила, действительно, надо было позвонить… Но я ночь не спала, ничего не соображаю… Пожалуйста, погадайте еще разок – мне так нужно!

– Я вам уже все сказала насчет вашей Люды!

– Но позвольте, я по другому вопросу! – воскликнула Татьяна, с трудом удерживая дверь за ручку. Этот нелепый поединок был ей явно не по силам – после бессонной ночи она чувствовала себя разбитой и больной.

– Я не буду вам больше гадать! – Дверь постепенно закрывалась, и Татьяна, отчаявшись, выкрикнула первое, что пришло на ум:

– Я боюсь уже не за нее, а за сына!

Наступила тишина – Нина явно обдумывала услышанное. Затем Татьяна почувствовала, что дверь больше не держат. Она потянула ее на себя и робко вошла в темноватую прихожую. Гадалка стояла перед ней, уперев руки в полные бока, и мрачно посматривала исподлобья. В глубине квартиры слышались голоса – мужской и детский, звуки включенного телевизора, на кухне в раковине шумела льющаяся вода, и пахло чем-то жареным и жирным. «Для полной интимности не хватает только развешанных на веревке трусов», – брезгливо подумала Татьяна, снова отмечая про себя неряшливость хозяйки и ее квартиры.

– Я очень жалею, что связалась с вами. – Нина достала из кармана халата половинку толстой сигары, высекла длинное пламя из зажигалки и раскурила ее, выпустив облако крепкого душистого дыма. – Ваше дело мне на нервы действует. Запомните – я не только гадать не буду, но и от вас ничего слышать не желаю. Вы говорите, у вас теперь другое дело?

– Оно касается Дмитрия, моего сына.

– Надеюсь, он-то не пропал? – Нина поманила ее в глубь коридора и открыла дверь в маленькую захламленную комнатку – метров восемь, не больше. Татьяна увидела разложенное кресло-кровать со скомканным бельем, старый шкаф с перекосившейся дверцей, пыльное до невозможности пианино с поднятой крышкой, на клавиатуре которого валялось такое же пыльное серое вязание. Нина, войдя в комнату первой, взяла вязаную тряпку и смахнула пыль с крутящегося табурета.

– Садитесь сюда. В доме плюнуть некуда, вся семья в сборе, да еще мужнина сестра из Воронежа приехала, а к старшему сыну друзья пришли. В такие дни хоть на лестнице людей принимай…

– Вам бы снять квартиру для работы, – посоветовала Татьяна, осторожно присаживаясь на хлипкий табурет.

– Ну, я не такие деньги зарабатываю, – заметила та, грузно опускаясь на край кресла-кровати. – Да и в практике разборчива, знаете ли. Другие берут все подряд, и даже сами подкидывают идеи – на кого, на что еще погадать. Без них бы клиенту в голову не стукнуло…

– Да уж, – поежилась Татьяна. – Вы прямо альтруист от своей профессии!

– Вообще-то по профессии я микробиолог, – доверительно сообщила та. – Итак, что у нас сегодня?

– Я хочу, чтобы вы сказали мне, какие отношения между одной женщиной и моим сыном, – неуверенно начала Татьяна, но гадалка ее оборвала:

– Близкие, и очень. Что еще?

– Простите, но вы же карт не разложили! – возмутилась Татьяна.

– И не нужно. Это та высокая брюнетка с зелеными глазами, в красном свитере, которую мы видели в Александрове, на даче?

– Как вы догадались?

– Ну, для этого не надо быть семи пядей во лбу, – рассмеялась женщина. – Она молода, красива, у нее вид особы, которая своего не упустит, и по всему видно – она привыкла получать то, что хочет. В доме вела себя по-хозяйски, на вас смотрела с большим интересом, как на возможную свекровь, ваш сын дал ей ключи, поручил какие-то дела по дому… Кажется, все ясно.

– Да, – убито подтвердила Татьяна, – он сам признался, что спит с ней. Я бы хотела знать – насколько это для него важно?

– А вы сами как думаете?

– Наверное, да… Он даже поссорился со мной из-за нее. Но я не могу понять, почему? Чем она так его взяла? Я не узнаю сына, он кажется мне чужим, совсем другим… И все это началось с тех пор, как появилась она. Что будет дальше? Я просто теряюсь… Еще он сказал, что Марфа замужем… она постоянно живет в Германии, приехала в Москву на несколько дней, и вот – завела с ним роман… Она – подруга Люды.

– Да, я помню, она говорила, – задумчиво кивнула Нина. Ее полное оплывшее лицо стало задумчивым, серьезным. Она затянулась, с сигары на пол упала внушительная кучка пепла, но женщина не обратила на это никакого внимания. Татьяна уже заметила, что весь пол в квартире был усыпан сигарным пеплом – видно, пепельницы были здесь не в почете.

– Значит, вас волнуют отношения вашего сына с этой женщиной? – Гадалка достала из кармана колоду и задумчиво перемешала карты. – Что они представляют из себя сейчас? Во что могут превратиться в дальнейшем? Создадут ли они семью или останутся любовниками? Что конкретно?

– Ах, не знаю! – Татьяна в сердцах махнула рукой и забывшись, облокотилась на раскрытую клавиатуру. Клавиши нестройно взревели, и она, вскрикнув, подскочила на табурете.

– Давно пора продать эту бандуру. – Нина как будто впервые увидела пианино. – Это я еще в школе занималась, а потом на нем никто не играл. Представляете, сколько лет я его за собой таскаю? Сама уже все перезабыла, а у детей ни слуха, ни голоса. Итак?

– Давайте спросим так – не принесут ли отношения с этой женщиной какого-нибудь вреда моему сыну? – после минутного раздумья сформулировала вопрос Татьяна. – На то, любят ли они друг друга, мне плевать, поженятся они вряд ли… В общем, я только за своего ребенка беспокоюсь. Хотя он мне вчера и нахамил из-за этой девки…

– Все они рано или поздно начинают хамить матерям из-за девок, – философски заметила Нина, начиная раскладывать карты на свободном уголке кресла-кровати. – И это хорошо – значит, растут, правильно развиваются. Вы же не хотите быть для него единственной и главной женщиной в мире? У таких матерей сыновья либо голубые, либо затрюханные старые холостяки, на которых и смотреть-то неприятно… Итак, их отношения начались с общей тайны. Весьма интересно… Карта указывает на то, что один из них человек весьма сложный, замкнутый, с богатым внутренним миром. Когда речь идет о романе, такая карта прошлого – книга – не говорит о страстной любви. Скорее – это глубокий и сильный интерес друг другу, основанный на познании.

– Может быть. – Татьяна пожала плечами. Она была слегка удивлена. – Богатый внутренний мир. Скажите на милость… А что в настоящем?

– Ребенок.

– Боже мой! – От испуга она снова чуть не оперлась на клавиши и удержалась в последнее мгновенье. – Марфа беременна?!

– О нет, – успокоила ее гадалка, покровительственно улыбнувшись. – Это значит, что один из них идеализирует сложившиеся отношения, слишком наивно и доверчиво, по-детски, принимает их на веру. С одной стороны – такому душевному состоянию можно позавидовать, но если рядом лежат неблагоприятные карты – это скорее указание быть повнимательней к партнеру. А вот и будущее – тучи. Боюсь, что их отношения будут складываться неблагоприятным образом и вашему сыну предстоит большое испытание на прочность. Ему придется страдать.

– Вот еще! – воскликнула Татьяна. – Из-за этой?! Они, по крайней мере, расстанутся?

– Все в тучах, ничего сказать нельзя.

– А совет? Есть какой-нибудь совет?

– Как не быть. – Нина смешала колоду и сунула ее в карман. Сделала глубокую затяжку и, выпуская с закрытыми глазами дым, внезапно коротко рассмеялась:

– Это букет – очень сильная карта, она несет приятную, чистую энергию и готовит сюрприз в сердечных делах. Взаимоотношения изменятся, получат новый импульс, все, что было в них неверно и нечисто, исправится… И в конечном счете вашего сына ждет свадебный букет. Начинайте припасать деньги.

Татьяна медленно встала. Она была ошеломлена, несмотря на то что в который раз заклялась не верить предсказанию, если оно будет звучать слишком дико. Нина молча курила, наслаждаясь душистым дымом и растерянным видом гостьи.

– Вы ничего не перепутали? – выговорила наконец Татьяна.

– Вот это комплимент за то, что я приняла вас в неурочное время, да еще бесплатно, – заметила Нина, сощуривая блестящие черные глаза. – Да, денег я не возьму и на этот раз. Хотела бы я знать, почему мне не хочется брать у вас деньги? Но если так сильно чего-то не хочется – я этого никогда не делаю. Проверено… Больше я вам и на сына гадать не буду.

– Я не хотела вас обидеть! – слегка опомнилась Татьяна. – В самом деле, разве вы виноваты…

– Мне на самом деле приятно, что вы верите в гадание, – призналась Нина, давя крохотный окурок сигары в тарелке с огрызками торта. В этой комнате явно кто-то завтракал, не вставая с постели – простыни тоже были запачканы кремом, как отметила Татьяна. – С вами работать – одно удовольствие. А насчет этой Марфы… Она вам так не нравится?

– Мне не нравится, что сын так быстро забыл прежнюю девушку, и… Вообще не нравится, не знаю почему. Уж очень он перед ней прогнулся… – Татьяна со вздохом взглянула на часы. – Может, все-таки возьмете деньги? Я отняла у вас время…

Но гадалка наотрез отказалась от платы. Провожая клиентку к двери, она напутствовала ее, советуя сохранять бодрость духа и готовиться к свадьбе. Татьяна покинула квартиру, окончательно ошарашенная и сбитая с толку. Когда она добралась до дому и муж, справедливо раздосадованный тем, что жена куда-то исчезла с утра, поинтересовался, где она была, Татьяна ответила так грубо и неохотно, что более подозрительный человек решил бы, что она завела любовника.

* * *

В это время ее сын только открыл глаза и тут же зажмурил их, ослепленный ярким солнцем, бившим в раскрытое настежь окно. Он протянул руку, нащупывая рядом Марфу, но кровать слева была пуста. По комнате гулял веселый весенний ветер, теплый и озорной, и вчерашний вечер показался Диме бредом. Труп Бельского, ссора с матерью, глупые страхи… От всего этого его избавила таблетка снотворного – Марфа поделилась и с ним, иначе бы он не уснул.

– Молодой человек, – раздался над изголовьем кровати насмешливый голос, – обратите на меня внимание!

– Подойди ближе, тогда обращу! – И он протянул для объятий руки. Женщина рассмеялась:

– По-моему, я тебе не ту таблетку скормила. Ты и ночью все время лез обниматься, ноги на меня складывал, что-то бормотал прямо в ухо. Выспался, гад? А мне не дал!

– Мне таблетки не нужны, прибереги для Эрика. – Он сел и растер ладонями заспанное лицо. – Который час?

– Десять. Таджики вовсю роют. Тебе интересно, что там делается? Старшой оказался прав – это печь. Здоровенная такая печь – в жизни не видела ничего подобного. Она может быть шестнадцатого века, точно!

– Где Елена Ивановна? – он никак не мог опомниться от сонной одури – вероятно, все еще действовало снотворное.

– Ушла в милицию, – ошарашила его Марфа. Сон разом слетел, Дима испуганно уставился ей в лицо, дивясь ее спокойствию и безмятежной улыбке. – Да-да, пошла узнавать про Бельского. Она проснулась рано, просила пить – у нее от снотворного начался сушняк. Я дала ей воды, потом она захотела кофе, потом – поговорить… Я испугалась, что она опять начнет про Люду, и своротила на Бельского. Знаешь, она мигом проснулась!

– Как и я, – пробормотал он, спуская босые ноги на холодный пол. – Закрой окно, еще не лето… Зачем ты ей сообщила?

– Хотелось посмотреть на ее реакцию, – пожала плечами женщина, с трудом прикрывая разбухшие оконные створки. – Если я что-то понимаю в людях – она спала с Бельским.

– Что – расстроилась?

– Да. И очень глубоко, восприняла это как что-то такое личное… Вмиг стала нормальным человеком, я даже не помню, когда ее такой видела. Она же вся всегда на нервах, причем без всякой причины, а тут… Настоящее горе, причем без дешевых истерик, причитаний. Спросила меня, на прежнем ли месте отделение милиции, я сказала, что не знаю… Она оделась и убежала – я не успела ее отговорить. Да и зачем?

– А если она там повторит свою байку о Люде? – Дима быстро одевался, постукивая зубами от холода.

– Ну и хорошо, – безмятежно ответила она. – Вольному воля. Меня больше всего волнует другое – как бы ее отсюда выставить? Не хочется, чтобы при раскопках были лишние свидетели… Из-за тебя я не знаю, где живет Анна Андреевна! Она бы пришлась кстати. Неужели ты не врубился, зачем я послала ее провожать?! Теперь бы я сбагрила ей Елену Ивановну – они же старые подруги!

Марфа завелась, вспомнив его самовольное поведение, и Дима предпочел не осложнять обстановку. Он вышел на крыльцо, поздоровался с рабочими и своими глазами убедился, что раскопки идут весьма успешно. С утра была откопана еще одна стенка кирпичного сооружения с весьма красноречивой дырой в центре и еще одной, меньшей, внизу.

– Большая печь, – с уважением в голосе произнес старший таджик. – Большой был дом. Если начать во-он там рыть, – он указал в сторону забора – найдем фундамент.

– А вы знали, что тут был дом? – Любопытство так и распирало юного, более порывистого Иштымбека. – Вы его искали, да? Нужно бы не ямы рыть, а канавы – тогда не промахнемся.

– А заодно и участок осушим, – веско прибавил старшой, явно успевший обдумать результаты вчерашних раскопок.

– Хорошо. Мы подумаем, – рассеянно сказал Дима. – Ребята, вам уже сказали, что здесь вчера случилось?

– А что?! – разом насторожились оба. Дима кратко рассказал о Бельском, и таджики сильно изменились в лицах. Иштымбека даже прошиб пот, а испуганные карие глаза стали совсем детскими, растерянными. Старший же помрачнел и ушел в себя.

– Вы не заметили – когда вы с хозяйкой уходили в общежитие, этот мужчина еще спал на бревне?

Те переглянулись и, будто сговорившись, отрицательно покачали головами:

– Мы не знаем, не видели. Мы на него не смотрели.

– Но он хотя бы был во дворе?

– Не знаем, – упорно повторяли они, явно испуганные перспективой оказаться втянутыми в уголовное дело.

– Ребята, никто же под вас не копает! – Дима невольно усмехнулся случайному каламбуру. – Я просто хочу понять, что с ним случилось. Коньяк, который он пил, пили и другие. Другой бутылки у него с собой не было? Не заметили? Может, он проснулся и решил добавить?

– Мы хотим расчет! – вдруг заявил старший таджик. Дима онемел от изумления, зато ахнула Марфа, как раз подошедшая к ним и услышавшая последние слова.

– Ребята! – воскликнула она, с тревогой переводя взгляд с одного на другого. – Почему? Денег мало? Мы договоримся, я немного прибавлю.

– Не в деньгах дело, – все так же неохотно, будто сквозь зубы, ответил старший. – Мы в другом месте заработаем.

– Вы что – милиции боитесь? – Она заискивающе улыбалась, но голос предательски вздрагивал. – Вам же сделают регистрацию в общежитии! И вот хозяин дома – он тоже подтвердит, что вы тут люди не случайные. Вам-то чего бояться?

– Дайте расчет, – мрачно повторил старший. – Один день мы отработали, все, хватит.

– Ребята! – Марфа выставила вперед ладони, словно пытаясь отгородиться от надвигающегося бунта. – Я расплачусь с вами – никаких проблем, если уж на то пошло. Не хотите, не можете оставаться – что ж, уходите. Но вы можете мне сказать – почему?

Последовала пауза, напарники переглянулись. Старшой старался не смотреть на Марфу. А более импульсивный Иштымбек кусал губы, видимо сдерживаясь, и наконец выпалил:

– Здесь место нехорошее!

– Вы ж со мной нормально разговаривали, пока я не сказал, что наш гость умер! – возмутился Дима. – Это вы сейчас придумали, что место нехорошее!

– Нет, нам вчера в общежитии сказали, – возразил правдолюбивый Иштымбек. – Мы вас расстраивать не хотели, решили не говорить… Решили – наверное, вы сами знаете.

– Да разве можно верить таким сказкам! – с наигранной бодростью воскликнула Марфа.

– Мы и не поверили, – заверил ее Иштымбек. – А теперь получается – правда.

– Послушайте, он умер не потому, что зашел к нам в гости, а потому, что был алкоголиком! – возразила женщина. – Еще неизвестно, что он там выпил перед смертью, но, во всяком случае, здесь ему ничего такого не наливали.

Она раскраснелась от волнения, и бросала сердитые взгляды на Диму, явно упрекая его в том, что он проговорился. Тот слегка пожимал в ответ плечами – мол, таджики все равно узнали бы.

– Нам на вахте в общежитии сказали, что в этом доме молодая женщина нехорошо умерла, – таинственно сообщил Иштымбек. – Задохнулась, неизвестно почему.

– Да когда это было! – Дима едва удерживался от того, чтобы не перейти на более конкретные выражения. – Лет двадцать назад, наверное? Я эту историю знаю, это была жена того самого человека, который умер вчера. После этого он и начал пить. Что тут загадочного? У нее было какое-то инфекционное заболевание, горло распухло, и она задохнулась. Такое редко, но случается.

Однако таджиков не убедили его доводы, и они упорно стояли на своем. Видно было, что задеты какие-то сокровенные струны их душ, не позволяющие небрежно отнестись к мистической опасности, витающей над «нехорошими местами». Первой не выдержала Марфа. Уперев руки в бока, она рявкнула, что рассчитывала на их порядочность и никак не ожидала, что они бросят работу без уважительной причины. И уж кто-кто, а ее старый друг, у которого они подрядились работать на все лето, обязательно об этом узнает.

– Он уже заплатил вам? Нет? Очень разумно с его стороны! Вы же можете его в любой момент бросить – вдруг и там окажется нехорошее место! Знаете, ребята, я немало строек видела, сама по образованию инженер-строитель, но ни разу в жизни не слыхала, чтобы рабочие уходили по такой дикой причине!

– В самом деле, – поддержал ее Дима, – что за причина? Женщина умерла! Люди вообще чаще умирают не на улице, а дома! Если покопаться – везде кто-то да умер!

– Да что тут говорить! Я сейчас принесу деньги. – Марфа развернулась, чтобы идти в дом, но ее остановил старший таджик, слушавший отповедь с мрачным лицом и тяжелым, все больше уходившим в себя взглядом.

– Стойте, мы подумаем.

Таджики отошли в сторону и тихо заговорили на своем языке. Марфа задержалась на дорожке, следя за ними прищуренными злыми глазами. Наконец старший вернулся. У него был вид человека, смирившегося с неизбежным злом.

– Мы останемся.

– И без фокусов? – резко спросила Марфа.

– Не беспокойтесь. – Он взялся за лопату. – Павлу не говорите ничего.

– Я посмотрю, – пообещала она, не сводя с него колючего взгляда. – Очень вы меня сегодня удивили, очень.

И, резко развернувшись, вернулась в дом. Дима последовал за ней с ощущением неловкости. Его все чаще посещала мысль, что он становится каким-то безвольным свидетелем течения своей собственной жизни, а управляет ею Марфа. «Я – подкаблучник?» Ему вспомнилось обидное прозвище, которое он уже как-то слышал в свой адрес. Это было около года назад, когда сослуживцы решили отправиться в ночной клуб и отдохнуть там, что называется, без галстуков. Повод был – отмечали крупную, удачно проведенную сделку, после которой в карманах осели щедрые комиссионные. Тогда Дима, давно уже нигде не бывавший, ведущий себя как прочно женатый человек, решил «предаться разгулу». Однако, сделав звонок домой, услышал от Люды, что та неважно себя чувствует – простудилась, легла в постель, намазала нос и грудь йодом и тоскливо смотрит телевизор. Этого было достаточно, чтобы он отказался от мысли повеселиться. Сослуживцы его высмеяли.

– Она что – устроила скандал? – допытывались они.

– Нет, она вообще не такая, – защищал подругу Дима.

– Что – тяжело заболела?

– Да нет же, пустяки.

– Тогда в чем дело? Почему тебе не отдохнуть? Что она – выздоровеет, если ты будешь сидеть рядом и слушать ее чих?

– Да ладно вам, – отбивался он с чувством неловкости и досады – ведь пойти в клуб ему очень хотелось. – Просто не будет настроения, и все.

– Ты просто боишься, что она тебе отомстит, – заявил один из его коллег – вечный жених, меняющий невест-сожительниц по мере того, как тем надоедало быть просто невестами. Он утверждал, что это лучший способ жить в неге и комфорте, не связывая себя никакими обязательствами. «После свадьбы они сразу сдают позиции, а уж после родов ты становишься их рабом!» – заявлял профессиональный жених, которого ничуть не смущала собственная потрепанная внешность, букет болезней и скверный характер. Он говорил, что любую женщину можно купить намеком на создание серьезных отношений – разумеется, после «проверки чувств на прочность». Он-то и поставил Диме диагноз.

– Ты – мечта любой бабы с характером. Типичный подкаблучник! Дрожишь от одной мысли, что у нее будет недовольное лицо, когда ты вернешься под утро пьяный, пахнущий чужими духами. Как она тебя еще не женила на себе?

Тогда Дима только посмеялся, обидное для любого мужчины прозвище не слишком его задело – прежде всего потому, что подкаблучником он себя не считал. Но сейчас эта сцена почему-то вспомнилась ему особенно отчетливо. Он представил на месте Марфы Люду, спросил себя – был бы он так же пассивен при ней? И ответил – нет. Конечно, Люда влияла на принимаемые им решения, но это было мягкое, неявное влияние, которому он поддавался с удовольствием – как чему-то разумному, взвешенному, мудрому. В критических ситуациях подруга предоставляла главную роль ему, даже если действие шло по ее сценарию. В глазах посторонних все выглядело так, будто решения принимал он, а Люда подчинялась. С Марфой было не то. Люда мягко, постепенно порабощала его волю, Марфа – разбойничьи захватывала ее, Люда шла путем наименьшего сопротивления, будто экономя душевные силы, Марфа добивалась своего боевым наскоком, не терпя ни промедлений, ни возражений. «Одним словом, если Люда – это вялотекущая хроническая болезнь, то Марфа – острый приступ! – иронически заключил он про себя, входя в кухню. – А я действительно прирожденный подкаблучник! Удивительно в самом деле, что до сих пор ни одна женщина не женила меня на себе!»

Марфа широко шагала по кухне, спрятав руки в рукава своего огненного свитера. Увидев Диму, она фыркнула:

– Кто тебя за язык тянул? Может, они бы ничего не узнали.

– Ты сказала Елене Ивановне, я – им. Мы квиты. Я тоже тебя не одобряю.

– Как хочешь. – Женщина подошла к окну, постояла, глядя, как копают в саду мужчины. – Что-то она засиделась в милиции. Отделение-то рядом.

– Знаешь, а наши таджики в чем-то правы, – сказал он, глядя на ее узкую, чуть ссутуленную спину. – Я и сам чувствую что-то нехорошее, какую-то угрозу. Я здесь неспокоен.

– Еще бы ты был спокоен! – отозвалась, не оборачиваясь, та. – Думаешь, у меня нервы стальные? Я просто держу себя в кулаке, чтобы не сорваться в самый неподходящий момент.

– Не очень-то ты себя держала с таджиками, – заметил он. – Зачем ты им угрожала? Отпустили бы этих, позвали других…

– И устроили тут проходной двор? – огрызнулась Марфа. – А насчет того, как вести себя с рабочими, просьба с советами не соваться! Им только дай поблажку – на шею сядут. Я тебе больше скажу – мягких, покладистых хозяев они презирают и обманывают. Они вот что любят!

И, обернувшись, женщина предъявила сжатый кулак – небольшой, но крепкий. Дима усмехнулся:

– Ты настоящий плантатор! Ладно, тебя послушать, так я тут только мешаю. Мне уехать?

– Еще чего. – Она снова прилипла к окну. – Ты мне нужен, тут же глаз да глаз… Знаешь что, иди во двор и садись на то бревно. Если они откопают что-нибудь интересное – ты этого не пропустишь.

– Отлично! – иронически заметил он. – Отмороженные почки гарантированы. А что будешь делать ты?

– Вот это! – она постучала пальцем по стеклу. – Полюбуйся, какие люди!

Дима тоже подошел к окну и увидел Елену Ивановну, ведущую под руку их вчерашнюю новую знакомую. Старуха висла на ее локте, еле перебирая ногами, и по сравнению с вчерашним днем выглядела полной развалиной. За нею робко следовали собаки – они то приближались, то отскакивали, демонстрируя полную неуравновешенность характеров.

– Вот они, красавицы! – прошептала Марфа. На стекло легло легкое облачко от ее дыхания. – Ставь чайник. Выполним долг гостеприимства и выставим их отсюда. Информации у нас довольно, Бельского не вернуть, они обе нам ни к чему. Здравствуйте! Как раз о вас думала!

Последние слова адресовались уже Анне Андреевне, с трудом переступившей порог. Старуха разохалась, любопытно поводя подслеповатыми белесыми глазами из-под козырька низко надвинутой кепки. Жажда посплетничать так и сияла на ее морщинистом желтушном лице.

– Я как знала, как знала! – запричитала она, усаживаясь на предложенный табурет. – Еще вчера подумала – долго ему не прожить… Так-то, Леночка…

Выходит, ты к нему на похороны приехала… Сердцем почуяла…

Елена Ивановна без особой симпатии покосилась на старуху. Та, не заметив ее взгляда, продолжала:

– Иду это я утром на рынок, глянь – навстречу женщина, и как будто знакомая… Кто, думаю? Леночка! – В ее надтреснутом голосе зазвучало неподдельное умиление. Старухе явно было приятно вспомнить прошлые деньки. – Кто бы думал? Я и узнала с трудом. Не молодеем, что поделаешь – не молодеем!

– А вот ты, теть Ань, какая была, такая осталась, – бросила та, доставая из сумки сигареты и закуривая. – Значит, сто лет проживешь – такая примета. Кто рано состарился – того смерть не берет.

Старуху явно покоробил такой бесцеремонный комплимент, и она брюзгливо поджала губы. Марфа, воспользовавшись паузой, поднесла гостье кофе. Елена Ивановна жестом отказалась от своей чашки и, порывшись в своей объемистой сумке, выставила на стол бутылку перцовой настойки:

– Заранее поминать не годится, ну да что… Просто выпьем.

– Заранее? – обернулась Марфа, уже искавшая в шкафчике рюмки.

– Жив еще, несчастный. – Елена Ивановна с хрустом свинтила жестяную крышку с горлышка бутылки. – Без сознания, в реанимации. Умрет, конечно.

– Господи помилуй. – Старуха с большим интересом уставилась на бутылку. – Конечно, умрет – кто его выхаживать-то будет? Еще занимаются им, гляди… Наверное, из-за денег? Услышали, что дом продал, вот и…

– Вряд ли, – отмахнулась Елена Ивановна, отбирая стопки у изумленной Марфы. – Его сестрица денег не даст. Ей же выгодно, чтобы Гриша умер. Наследница! Теть Аня, ты выпьешь?

– А немножко, – покладисто согласилась та. – Марфинька, Дима, а вы что же?

– Не хочется. – Марфа снова спрятала голову в недрах шкафчика, и голос ее звучал глухо. – Не знаю, найду ли что-нибудь на закуску… Значит, он еще жив?

– Жив. – Елена Ивановна опрокинула стопку перцовки и прикрыла глаза, переводя дыхание. – Чтоб никому так не быть живу… Говорят – желудочное кровотечение, чем-то траванулся… Даже не бредит, не блюет, в интенсивной терапии лежит.

– А когда я видел его, он был совсем как мертвый, – пробормотал Дима, глядя на разрумянившихся от перцовки гостий.

– Там тоже так думали, а потом кто-то из врачей обнаружил, что сердце бьется, – пояснила Елена Ивановна. – Даже не знаю – может, лучше было сразу отмучиться… Жить все равно не будет.

– Что ж он пил? – участливо спросила старуха. – Вчера, с нами – вроде ничего такого… Тот коньяк у меня цел, остаточки… Хотела перед сном еще выпить, старая грешница, да устала, передумала.

– Наверное, коньяк у вас заберут на экспертизу. – Марфа выставила на стол сухарики и полупустую пачку печенья. – Вот, больше ничего нет.

И пока старуха кокетливо отказывалась от угощения, а Елена Ивановна выпивала очередную рюмку, молодые люди обменялись тоскливыми взглядами. Мечтая избавиться от гостей, они никак не рассчитывали на то, что те устроят поминки. Выгонять их не решалась даже Марфа, далекая от соблюдения условностей. А гостьи, разойдясь, совершенно перестали обращать внимание на хозяев. Они ударились в воспоминания и теперь говорили наперебой.

– Если нет денег – в больницу лучше не попадать, – рассуждала Анна Андреевна. – Никто с тобой возиться не будет. Я тебе говорю – Гришку откачивают, потому что он дом продал. Надеются, что сестра за это заплатит! Посмотрю я, как она раскошелится! Не таковская!

– Давно было ясно, чем он кончит. – Елена Ивановна снова наполняла стопки, ее речь стала заметно развязнее, глаза хмельно блестели. – Господи, когда же мы с Людкой уехали отсюда? Шестнадцать лет назад… Я же совсем молодая была… Вернулась старухой!

– И ни разу не приезжала?

Женщина покачала головой, ей на глаза упала растрепавшаяся прядь седоватых русых волос. Взгляд остекленел, она оперлась локтем о стол, уставившись в пространство. Молодую пару она больше не замечала.

– Даже на могилку ни разу не взглянула! – упрекнула ее бывшая соседка. – Я сама к Виктору заходила. Оградку покрасить, сорняки убрать…

– Ну, царствие небесное ты себе заработала, – зло усмехнулась женщина, ничуть не тронутая упреками. – А Виктору от этого ни тепло, ни холодно.

– Сердца у тебя нет! Все ж он ей отец…

– Отстань! – резко одернула та старуху. – Тоже мне, подарок… Она в него пошла – такая же рыба холодная. Вот третий день идет, как ее нет – хоть бы позвонила матери! Что я думать должна?

Дима покосился на Марфу. Та стояла у стены, сложив руки на груди, и молча прислушивалась к разговору подвыпивших женщин. На его взгляд она не ответила.

– Дети все такие. – Анна Андреевна сама налила себе перцовки. Выбрала сухарик поподжаристей. – Сколько крови над ними прольешь, а они тебе сердце вытопчут. А ты терпи – все терпят… Сама виновата – избаловала ее.

– Чем? – возразила та. – Из каких доходов?

– А доходы тут, милая, ни при чем. Она у тебя еще девчонкой что хотела, то и творила. Я всегда говорила – ой, в тихом омуте… С виду – ангелок пасхальный, белая овечка, воды не замутит! А как что не по ней – иди, сдвинь ее с места… Скала! Не зря ее Виктор-покойник порол!

– Зря, раз ничего не вышло! – отмахнулась та. – Бил, да ничего не вбил. На него огрызалась, меня еле терпит. Замуж подалась – я ей слова не сказала, хотя тот мне не нравился… Паршивый какой-то, правда, квартира хорошая. Я думала – приживутся, дети пойдут, она на человека станет похожа. Нет – бросила его, ни с того ни с сего. Вот эта змея, – она указала на Марфу, – ее сбила. Проверь да проверь своего мужика! Проверила, нечего сказать! Эта стерва под него легла, он, дурак, растерялся, а Людка это увидела и на развод подала. Теть Ань, так нормальные люди делают?!

– Елена Ивановна, – кротко улыбнулась заметно изменившаяся в лице Марфа, – все совсем не так было.

– Молчи уж, про тебя я все знаю, – окрысилась та. Ее тощее бледное лицо слегка разрумянилось, и Дима с тревогой подумал, не ждет ли их еще одно приключение, связанное с отравлением алкоголем. «Тогда таджики смогут с полным правом говорить, что здесь нехорошее место!»

– Отец… – горько повторила Елена Ивановна, закуривая новую сигарету. – А относился к ней как отчим! Вот Гриша, тот иначе… Он детей очень любил. А к Людке всегда как к родной…

– Что ты о нем как о покойнике! – одернула ее старуха.

– А кто он, по-твоему? Одна разница, что сердце бьется, а так все равно, пора гроб заказывать.

– И в себя не придет? Перед смертью, бывает… Хоть бы проститься по-человечески!

– Кто возле него дежурить будет! – вздохнула та, спрятавшись за клубами табачного дыма. Ее голос слегка охрип – не то от выпитой настойки, не то от горя. – Кому он дорог…

– Да хоть тебе, – вкрадчиво возразила Анна Андреевна. Разгорячившись, она сняла кепку, обнажив аккуратно причесанную седую макушку. Прическу скрепляло такое множество заколок-невидимок, что голова женщины казалась прошитой железными скобками. – Ты же с ним гуляла… Скажешь – неправда?

– Все-то ты знаешь, – злобно ответила та. – Зачем тебе это? Теперь-то… Виктор на кладбище, если в чем и сознаюсь – ему на хвосте не понесешь… А носила ведь раньше, носила! Сколько раз он меня из-за твоих доносов бил!

Анна Андреевна широко перекрестилась и торжественно поклялась, что никогда в жизни не сплетничала, напротив – по мере своих слабых сил укрывала бывшую соседку от гнева обманутого супруга.

– Если б я тебя не выгораживала – ходить бы тебе в травмпункт каждую неделю! Совесть поимей – я из-за тебя столько греха на душу приняла… Уж вру-вру ему, сердечному, а сама думаю: «Прости меня, Господи, не ради чего вру, как ради дитяти!» Ведь если б он тебя с Гришкой застал – он бы решил, что Людка от него!

– Да он и решил, – покосилась на нее женщина. Умильное настроение, вызванное первоначально воспоминаниями, покинуло ее, сменившись мрачной подозрительностью. – Хочешь сказать – не ты ему напела, что Люда от Григория?

– Чтоб мне… – начала было та креститься, но Елена Ивановна, уже основательно захмелевшая, ударила бывшую соседку по руке, так что та даже вскрикнула от боли.

– Врешь, сука! Ты всегда меня хотела со свету сжить! А когда Виктор умер – не ты трепалась по всему городу, что я его отравила?!

– Какое?! Родная, да ты подумай, – торопливо оправдывалась испуганная старуха, – все же знали, что он от удара помер! Если б ты отравила – нашли бы, его ж вскрывали! А что Люда его дочь, я никогда и не думала!

Старуха ничуть не смущалась присутствием свидетелей, которых уверяла как раз в обратном. Дима встал рядом с Марфой и шепнул ей на ухо:

– У меня такое чувство, будто мы невидимки.

– Это они ставят на место нас, молодых да приезжих, – таким же шепотом отозвалась та. В голосе слышалась насмешка. – Провинциальный приемчик.

– Почему ты не попросишь их уйти? Я тебе удивляюсь.

– Поднимется такой визг, что себе дороже обойдется. – Она усмехнулась, глядя на разошедшихся гостей. – Слыхал, как она меня честила? Я и змея, и стерва. Постой, они выжрут настойку, и я что-нибудь придумаю… Только бы Елена Ивановна не слегла с сердцем. Вот увидишь – если что-то случится, она обвинит не себя и настойку, а меня и снотворное – зачем, мол, дала?

– А кто Гришке запудрил мозги, кто? – срывалась на крик окончательно захмелевшая Елена Ивановна. Она била по столу кулаком, так что из неполных стопок выплескивалась рыжевато-бурая настойка. – Кто ему напел, что я от него Людку родила?! Он же поверил, сволочь, понимаешь, поверил! Я ж его переубедить никак не могла! Он же что вобьет себе в голову, то навек!

– Озверела, что ли? – возмущалась Анна Андреевна, нашаривая кепку и решительно водружая ее на голову. Она явно решила, что застолье приобретает опасный характер. – Ни в чем я его не убеждала – он сам так решил! А решил потому, что ты с ним до свадьбы гуляла, при живой жене!

– Врешь, паскуда!

– Да если б не было ничего – откуда бы он это взял? – ехидно разбила сопротивление собеседницы Анна Андреевна. При этом она предусмотрительно поднялась с табурета. – Не приснилось же ему… Ты, конечно, как мать, должна лучше знать, от кого Люда, а он считал по-своему. Из-за этого и с ножом на тебя кинулся, когда ты решила ее в Москву перевезти. Из-за чужого ребенка нож не хватают! Он с Людкой прощаться не хотел – как знал, что ты с ней сюда ездить не станешь!

– Чтоб у тебя язык отгнил! – от всей души пожелала ей Елена Ивановна, тоже вставая из-за стола. – Много ты знаешь, из-за чего он на меня с ножом кинулся!

– А если не из-за этого – тогда из-за чего?! – Старуха была почти у двери и уже нашаривала дверную ручку. – Он же тебя зарезать хотел, а по Людке случайно чиркнул. Тихий же был мужик, никогда в драки не путался, а тут вожжа под хвост попала! Из-за чужого ребенка, скажешь? Да ври кому другому, а я всегда говорила и теперь скажу…

– Н-на, падла! – И с этими вескими словами Елена Ивановна пустила в гостью опустевшей на две трети бутылкой. Та отшатнулась, но уберегла только голову. Бутыль попала ей в плечо, и старуха жалобно закричала. Марфа бросилась к Елене Ивановне, совершенно озверевшей и шарившей вслепую по столу в поисках другого метательного снаряда. В угрожающей близости от ее судорожно сжимавшихся пальцев блестел увесистый разделочный нож.

– Успокойтесь! Анна Андреевна, уходите! Не видите – она же не в себе! У нее дочь пропала, вот она и… Не сердитесь! – кричала Марфа, сдерживая бьющуюся в ее сильных руках женщину. – Димка, помоги!

Он подбежал, обхватил сзади Елену Ивановну, прижав ее локти к бокам, лишив свободы движений. Ее дергающееся тело оказалось жестким, жилистым и очень сильным. Двое молодых людей с трудом сдерживали эту хрупкую, болезненного вида женщину. А та кричала:

– Убирайся! Убирайся, или убью!

– Дрянью была, дрянью осталась. – Анна Андреевна, ощутив себя в безопасности, нарочито тщательно оправила свой выходной костюм, плотнее натянула кепку и изобразила напоследок светскую полубеззубую улыбку. – Твое счастье, что тебя вчера с нами не было – а то б я решила, что это ты Гришку отравила, как мужа, да, как мужа!

В ответ Елена Ивановна что-то прорычала и рванулась так, что ее едва удержали, но Анна Андреевна с легким победным писком уже выскользнула за дверь. За нею рванулись испуганные, прижавшие уши собаки, едва протиснувшиеся в щель – беглянка торопилась захлопнуть за собой дверь. Елена Ивановна рванулась в последний раз и, обмякнув, повисла на руках у Димы.

– Так я и знала, – сквозь зубы процедила Марфа, когда они дотащили женщину до постели и уложили, уже бесчувственную и разом отяжелевшую. – У нее приступ! Звони в «скорую»! Отлично начинается денек!

Глава 13

Врач появился через час – молодой, утомленный и равнодушный ко всему на свете. Дима встречал машину «скорой» на улице, у калитки – ему не хотелось оставаться в доме рядом с больной. Та пришла в себя и первым делом набросилась на Марфу. Та как в воду глядела – свое состояние Елена Ивановна целиком списала на действие незнакомого снотворного, начисто игнорируя только что выпитую сорокоградусную перцовку.

– Я тебя насквозь вижу, дрянь! – заявила она, с ненавистью глядя на Марфу, склонившуюся над постелью. – Ты всегда Людку против меня настраивала, а теперь вовсе хочешь отравить?!

Уговоры не помогали – та стояла на своем, утверждая, что вчерашние красивые сиреневые таблетки были ни чем иным, как ловко замаскированной отравой.

– Где они у тебя? Остались? – допытывала та, лихорадочно переводя горящий взгляд с Марфы на Диму. – Димка, ты точно в «скорую» звонил или только вид делал? Вы что – убить меня хотите?! Дура я, нельзя было бабку отпускать! Она хоть и старая, а умнее меня оказалась – удрала!

– Вот таблетки! – Марфа отыскала в сумке тюбик и вложила его в сухую, горячую ладонь больной. Та крепко сжала пальцы. – Покажите врачу, спросите – можно ли от него умереть?

– Да приедет ли врач-то?! – усомнилась та, тревожно отодвигаясь от молодой женщины. – Что ты так на меня уставилась?

– Пить вам не надо было, – спокойно ответила Марфа, чем вызвала такую бурю оскорблений и совсем уж нелепых обвинений, что Дима выскочил на крыльцо, содрогаясь от отвращения. Марфа крикнула ему вдогонку, чтобы он ждал машину у калитки – не дай бог, проедет мимо, и он простоял там почти час, время от времени бросая взгляд то на темное окно кухни, то на таджиков, угрюмо ведущих раскопки в указанном направлении. Пока они ничего нового не находили, и это, с одной стороны, успокаивало Диму – уж очень тревожным выдалось утро, не хватало еще археологических открытий… А с другой – он уже не раз успел про себя помолиться, чтобы все это скорее кончилось. Разумеется – с положительным результатом, ведь иначе Марфа не успокоилась бы.

– Отпраздновали, мадам? – осведомился врач, останавливаясь над постелью с больной и нюхая воздух. – Что пили?

– Перцовку, рюмочку, – жалобным, заискивающим голоском произнесла страждущая.

– Ну а честно? – Врач оглянулся на разоренный стол, отметив взглядом пустую бутылку, которую демонстративно выставила на него Марфа. Елена Ивановна тоже заметила улику, и ее лицо несколько раз подряд дернулось. – С кем пили?

– С подругой, – угрюмо ответила та.

– Она-то здорова?

– Не знаю. На своих двоих ушла.

– Извините, она только после больницы, в общем, не долежала, сама ушла, – вмешалась Марфа. Она говорила родственным, озабоченным тоном, что несколько удивило Диму и привело в ярость не посмевшую возражать больную. – Сердце, нервы, всего понемногу… Она лежала в Москве, приехала вчера вечером. Елена Ивановна, вам дали выписку?

– Нет! – рявкнула та. – Сегодня велели зайти! Некому было писать!

– Ну и что мне с вами делать? – неприязненно поинтересовался молодой врач, явно не горевший желанием забирать больную. – Может, в Москву поедете, долечитесь? Здесь мест нет, если и примут – в коридоре будете лежать.

– Я никуда отсюда не поеду! – заявила женщина. – У меня здесь дочь. Да не эта! – Она заметила взгляд врача, брошенный на Марфу. – У меня дочь пропала.

– А эти люди вам кто?

– Да никто, знакомые! – Елена Ивановна хмуро взглянула на хозяев и извлекала спрятанный в складках одеяла тюбик. – Они мне вчера снотворное дали, вот посмотрите! Я как выпила, мне сразу стало с сердцем плохо, а уж сегодня…

– Елена Ивановна, что же вы придумываете, вам, наоборот, было хорошо! – возмутилась Марфа. Врач повертел в руках тюбик с немецкой надписью и сказал, что этого лекарства не знает, но если это снотворное, его в любом случае нельзя принимать без консультации с врачом. Тем более сердечнице.

– А тем более, – он повысил голос, прерывая возбужденные возгласы Елены Ивановны, – с вашим заболеванием пить нельзя! Ни грамма! Когда лекарство приняли? Вчера? А пили сегодня? Сколько?! Что вы мне тут ваньку валяете, я на работе! Отметили, ну? Пожилая женщина, а ломаетесь!

– Граммов двести с лишним она выпила, – предала больную правдолюбивая Марфа. – Все триста, если честно.

– А вы куда смотрели?

– Понимаете, у нее умирает близкий человек, вот она и… – интимно понизила голос женщина, но врач бесцеремонно ее оборвал:

– Ну да, решила загнуться с ним за компанию!

– Говорю же, мне от лекарства стало плохо! – воскликнула Елена Ивановна, в панике хватая врача за синий форменный рукав. – А ее не слушайте, она врет про триста грамм!

– Ну все, – отрезал тот. – Молчите.

Смерив давление, сосчитав пульс и некоторое время посмотрев на больную ничего не выражающим взглядом, врач пожал плечами.

– Укол я сделаю, вот за этим сходите в аптеку… – Он протянул Марфе листок с названием лекарства. – Дежурная у станции, рядом. Если будет плохо – вызывайте опять. А вам, женщина, я удивляюсь, – обратился он к больной. – Грешите на снотворное, а водку хлещете. Кто там исследовать будет, отчего у вас такая тахикардия – от выпивки, от таблеток или оттого, что в больнице не долечились? Лежите, не дергайтесь, а еще лучше – поспите. А таблетки держите при себе – если все-таки попадете в больницу, покажете лечащему врачу.

– Что – это все? – воскликнула возмущенная Елена Ивановна. Она даже села, забыв о том, что минуту назад лежала пластом.

– А что я могу сделать? Могу сделать так, чтобы вы не напились? – парировал тот. – Ложитесь, нечего скакать.

– Что же это такое! – выкрикнула она вслед врачу, но тот уже исчез вместе со своим громоздким пластиковым чемоданом. – Это же просто убийство!

– Ну, вас послушать – мы все убийцы! – не выдержал Дима. – Стараемся помочь, а вы…

– Ты б молчал, жених! – ядовито бросила она, сверля его ненавидящим взглядом голубых глаз, удивительно похожих на Людины. Диме стало жутковато – хотя его пропавшая подруга никогда на него так не смотрела, на миг он как будто увидел Люду. – Скажи-ка лучше, что ты тут копаешь? Чего ищешь? Гришкин клад?

– Вы, наверное, десятый человек, от которого мы про это слышим, – отозвалась Марфа, прибиравшаяся на столе. – Вообще-то, мы исследуем участок, смотрим почву, воду… А что за клад? Хоть бы кто толком рассказал, а то все отделываются общими словами. Так найдем – и не поймем, опять зароем.

– Найдешь – поймешь, – фыркнула та. – Это Гришка всем желающим рассказывал, что у него на участке клад зарыт, еще при Иване Грозном. Как начал спиваться, так начал и рассказывать.

– И что – ему верили? – Марфа спокойно, не торопясь, ополаскивала посуду в тазике с водой и ставила в шкафчик. Казалось, эта тема ее скорее забавляла, чем интересовала.

– Верили такие же, как он, пьяницы, – критически отозвалась женщина, явно игнорируя собственное состояние. – А почему не поверить? Красиво – клад, Иван Грозный, Александрова слобода… Это сейчас здесь обычный подмосковный городок, а тогда-то, лет четыреста назад… Вторая столица была.

– Так тут, наверное, таких кладов сотни зарыто, – усмехнулась молодая женщина, вытирая мокрый стол. – Про другие не слышали?

– Родная, тут не деревня, я всех местных сплетен не знаю, – заносчиво ответила та. – А про свой клад Гриша говорил, что он был зарыт каким-то казначеем – вот так! Откуда он это взял – сам придумал, вычитал где-то – не понимаю… Он и не читал ничего никогда. Кроссворды любил, да и те никогда полностью не разгадывал… Образования не хватало. Помню, он все мечтал хоть один кроссворд разгадать до конца, без помощи… – В ее голосе зазвучали жалостливые, мягкие нотки. – Наверное, так ничего и не разгадал. Где ему…

Вспомнив старого знакомого, она заметно притихла, ушла в себя. Агрессивное настроение сменилось подавленной задумчивостью, и Елена Ивановна, откинувшись на подушку, отвернулась к стене. Марфа принесла ей свежезаваренного чаю – та тихо попросила поставить чашку рядом. Дима неловко стукнул дверью, собираясь в аптеку – та даже не повернула головы.

Марфа проводила любовника до калитки. Ее лицо было серьезным, а голос, когда она заговорила, звучал напряженно:

– Знаешь, что меня удивляет? Все знают об этом кладе почти столько же, сколько и мы. И место, где зарыто, и время, когда зарыт, и даже про этого несчастного казначея. Почему его до сих пор не искали?

– А кому было искать? – резонно возразил Дима. – И потом, не забывай – местные воспринимали это как болтовню пьяницы и вряд ли видели записку. Даже сама Люда столько лет знала эту историю и не реагировала. Ее пробрало, когда у нее оказалась записка.

– Но она точно настоящая, та записка? – Марфа взволнованно схватила его руки в свои, сильно сжала, почти причиняя боль. – Ты ее хорошо рассмотрел? А ксерокса вы не сделали?

– Она бы не позволила. Она так тряслась над этим клочком!

– Будем надеяться, что не напрасно. – Женщина отпустила его руки, на ее измученное лицо легла усталая тень. – Иначе… Зачем все эти мучения?

– Ты что – начинаешь терять веру?

– Нет. – Она смотрела куда-то вдаль, за его плечо, и ее зеленые глаза были грустны и непроницаемы. – Но иногда мне вдруг становится страшно. Не то слово, страшно… Мне кажется, что я погибну.

– Что за глупости? – возмутился он. – Мы же не египетскую пирамиду раскапываем! Это там были какие-то проклятия, заклинания… А тут – обычный склад проворовавшегося казначея!

– Ну да, грабь награбленное, – все так же грустно и устало согласилась она. – Но у меня такое чувство, будто я должна сесть в самолет, а накануне мне снился сон, что я попала в авиакатастрофу. Понимаю, что бояться глупо, что это будет такой же полет, как любой другой, что лететь надо, билет куплен, меня ждут дела… И вот поднимаюсь по трапу, мне улыбается стюардесса, а у меня такое чувство, будто я иду на казнь.

– Это нервы. – Он успокаивающе погладил ее по щеке, но женщина как будто не заметила этой ласки. Она все еще смотрела в никуда и вдруг, словно проснувшись, спросила, снится ли ему еще Иван Грозный?

– Знаешь, нет! – удивленно ответил Дима. – Я как-то даже забыл про эти кошмары… Устаю, что ли?

– А мне снится подземелье. – Марфа зажмурила глаза, тряхнула головой, словно отгоняя видение. – Я снова спускаюсь по лестнице, все глубже и глубже, и кто-то идет впереди меня… И этот кто-то страшнее всего на свете, хотя я его не вижу и ничего о нем не знаю… Просто чувствую, да так чувствую, что у меня начинает останавливаться сердце.

Дима хотел было сказать, что видеть кошмары – нормально, ненормально воспринимать их всерьез, но его прервал протяжный окрик. Иштымбек размахивал лопатой, по пояс высунувшись из траншеи, заметно удлинившейся с утра.

– Идите посмотрите! Мы лестницу нашли!

– Что?! – вскрикнула Марфа, и тут же задохнулась, будто подавившись воздухом. Дима с тревогой увидел, как на ее бледных щеках выступили красные пятна – верный признак стресса.

– Идем. – Он крепко сжал ее безвольную руку и потянул за собой. – Мне кажется, сегодня можно будет пить шампанское! Чего ты боишься, ну?! Нам везет!

Она последовала за ним молча, и так же молча осмотрела место раскопок. Таджики расчистили на метровой глубине несколько обтесанных камней – остаток старой кладки, а чуть ниже – еще один ряд, точно такой же. Раствор, скреплявший камни, крошился под лезвием лопаты, кладка расшаталась и выглядела неопрятно, но все же сомнений не оставалось – когда-то это были весьма прочные, широкие и удобные ступени.

– Вход в подвал, – высказал общую мысль Дима. Таджики согласились с ним вслух, Марфа – молча, выразив свое мнение крепким пожатием руки. Она успела прийти в себя, но лихорадочный румянец еще горел на ее щеках.

– Копать дальше?

– Да, – хриплым, чужим голосом приказала Марфа. – Копать осторожно, вширь не надо, только вглубь. До тех пор, пока ступени не кончатся.

Таджики переглянулись – едва заметно, но выразительно. Было ясно, что они уже составили мнение о том, что на самом деле представляют их «земляные работы». Марфа заметила этот взгляд и спокойно, уже полностью овладев собой, сказала, что на этом участке когда-то был старый дом, и прежде чем строить здесь что-то новое, нужно выкопать старое.

– И вот что, ребята, – ее голос зазвучал строго и внушительно, – как только наткнетесь на что-то еще – все равно, камень это, металл или дерево – останавливайтесь и зовите нас. Я, например, буду в доме.

Рабочие пообещали так и поступать, но по их замкнутым, недоверчивым лицам было видно, что они хотят спросить о многом. Не выдержал более молодой и импульсивный Иштымбек:

– Извините, а зачем «скорая» приезжала?

– Пожилая женщина выпила лишнее, – исчерпывающе ответила Марфа. – Она жива, хоть и не очень здорова, временно лежит в постели. Если не верите – зайдите, посмотрите сами. Только она вас обложит матом. Устраивает такой вариант?

– Не-ет, – засмеялся тот. – Вы не сердитесь, что мы спрашиваем, просто нам про это место такого наговорили… И вот – вчера мужчина, сегодня женщина. Совпадение, конечно…

– Не совпадение, а водка! – сурово отрезала она. – Продолжайте, если что – зовите меня. Дим, беги в аптеку!

И не тратя больше слов, исчезла в доме. Дима с удовольствием покинул участок, который за несколько дней успел ему окончательно опротиветь. Даже воздух, когда он вышел в переулок, показался ему совсем другим, чем возле дома – легким, душистым, каким-то праздничным. На деревьях, чьи покрасневшие от соков ветви уже начинали покрываться легкой зеленой дымкой, хулигански свистели птицы. «А на участке птицы молчат. Или я их просто не замечаю? – Дима шагал к станции, с наслаждением подставляя лицо щедрому, уже горячему солнцу. – И солнце там будто другое – меньше, холоднее. Там все другое, какое-то зачарованное… Как во сне – открываешь калитку и попадаешь в другой мир. В нем все так, да не так – тут-то и начинается настоящий кошмар. Ведь страх – это не чудище с клыками из фильма ужасов. Это совсем простые домашние вещи, мелочи, чье-то случайное слово, взгляд… Страх только тогда и силен, когда он связан с чем-то обычным, а фильмы ужасов на самом деле скорее смешат».

Предаваясь таким приятным отвлеченным раздумьям, он быстро добрался до аптеки, купил лекарство и даже слегка полюбезничал с молоденькой провизоршей, явно настроенной на весенний лад. Поддерживая игривый разговор на тему, как скучно стоять за прилавком в такой чудесный день, он вдруг понял, что больше всего на свете не хочет возвращаться к Марфе, вот и тянет время. В самом деле, разве его привлекала эта глупенькая девица в белом халатике, с ее кукольным лицом и высосанными из дамского журнала фразами? Но она была настолько земной, недоступной никакой мистике, что Диме остро захотелось подольше побыть рядом с ней. Польщенная вниманием провизорша ежилась, как кошечка, которую чешут за ухом, а ее взгляд исследовал Диму с дотошностью ультразвука.

– Со мной что-то не так? – любезно осведомился он, все еще не в силах отойти от прилавка.

– Да нет, что вы, – заулыбалась та. – Просто думаю, что никогда раньше вас не видела. Точно? Не заходили к нам?

– Если бы заходил – запомнил бы вас! – Галантные фразы вылетали сами, ему не надо было их придумывать, тем более что мысли были заняты совсем другим.

– Ну конечно, – недоверчиво заметила провизорша. – А для кого такое лекарство? Ведь не для вас?

– Ну, сердце у меня пока цело, хотя, кто знает… – отшутился он и добавил уже серьезней: – Тут одной женщине плохо.

– А «скорую» вызывали?

– Да, вот врач и прописал это.

– В больницу, конечно, не взяли, – грустно кивнула та. – Никого не берут, все переполнено. А где это случилось? Рядом?

– Да, за углом, в Косовом переулке. Дом пять, – отчего-то добавил Дима и тут же пожал плоды своей общительности. Услышав адрес, девушка взглянула на него расширенными глазами, а потом, явно почувствовав себя неуютно, отвернулась и принялась копаться в ящиках, которые только что совершенно ее не интересовали.

– Девушка? – удивленно окликнул ее Дима. – Что не так?

– М-м? – едва обернулась та.

– Я что-то не то сказал?

– Видите, я работаю, – сурово ответила она, принимаясь со стуком выдвигать и задвигать ящики аптекарского шкафа.

– Послушайте! – воскликнул он, озаренный догадкой. – Вы тоже верите, что это нехорошее место?

Демонстративный стук ящиков утих. Провизорша медленно повернулась, на ее миловидном лице застыло странное выражение, больше всего похожее на обиду.

– Ни во что я не верю, – бросила она. – Вы лекарство взяли? Поторопились бы, раз человеку плохо.

– Послушайте, я вообще-то новый хозяин этого дома, – представился Дима, – так что хотелось бы знать, что болтают про мое имущество. Это из-за женщины, которая там умерла от удушья?

– Это было давно, – холодно сощурила ясные глаза провизорша. – И потом, ее же не убили.

– Тогда из-за чего?

– Так… – ответила та с явной неохотой, однако чуть мягче. – Болтают, правда, много. Говорят, у вас там на участке…

– Клад закопан? – помог Дима.

Девушка покачала головой, глядя на него с насмешливым сожалением.

– Если бы! Только это сказка. Говорят – там могилы, правда, старые, непонятно каких времен. Может, даже времен Ивана Грозного, а что? Он же тут жил.

– Ну да, а где он жил, там другие чаще всего умирали, – подхватил Дима, но шутка не была оценена по достоинству. Провизорша посмотрела на него подчеркнуто холодно и снова отвернулась к шкафчикам. Если бы на ее спине могли проступать буквы, они бы сложились в короткое: «Катился б ты…» И Дима ушел, вооруженный лекарством и новой информацией. По дороге он размышлял – делиться с Марфой новыми сведениями о содержимом участка или нет? Можно и умолчать, тем более что сегодня нервы у нее на взводе. А как быть с таджиками? Что будет с ними, если из-под лезвия лопаты вдруг выкатится череп? «Ну и пусть это будет сюрпризом! – решил наконец Дима. Он уже подходил к калитке. – В конце концов, даже если там целое кладбище, никто не сможет повесить на нас с Марфой эти трупы. Им же миллион лет!»

За время его отсутствия были откопаны еще четыре ступени. Начиная со второй сверху, вдоль лестницы прослеживалась осыпавшаяся каменная кладка.

– Дом был, наверное, деревянный, – рассуждал старший таджик, – а подвал каменный. Это, наверное, прошлый век.

– Девятнадцатый? Так это уже позапрошлый. – Дима не стал называть таджикам истинный возраст развалин. Все-таки, решил он, они не на экскурсии. – Да, скорее всего, так. Интересно, глубокий ли подвал?

– Думаю, яма будет метра два, не меньше, – задумался тот. – Чтобы в нем можно было хоть стоять… А крыши нет – наверное, была из бревен. Сгнила. Правда, дерева нам совсем не попадается…

– Так это когда оно здесь было! – возразил Дима, попутно прикидывая – могли ли бревна целиком сгнить лет за сто пятьдесят? В этих вопросах он был совершенно неопытен. – Ребята, как вы думаете, сколько времени это все займет?

– Смотря что, – резонно ответил старший. – Если все это раскопать, расчистить – то, может, недели две. А если еще на что-то наткнемся – тогда не знаю. Мы никогда раньше таким не занимались.

– Прямо как на раскопках, – подтвердил восторженный Иштымбек. Дима кивнул и, глядя на его довольное лицо, решил, что насчет древних могил им в общежитии ничего не сообщили. Пожелав таджикам удачи, он зашел в дом.

– Вот лекарство, – начал было он, подходя к Елене Ивановне. Судя по ее виду, она вполне пришла в себя и теперь полусидела на постели, опираясь спиной на подложенные подушки, собранные Марфой по всему дому. Однако его услужливость не встретила понимания.

– Сам его пей! – Женщина метнула на него едкий неприязненный взгляд. – Откуда я знаю, что там!

– Елена Ивановна, – устало подала голос Марфа, сидевшая за столом. Когда вошел Дима, она дремала, положив голову на сложенные перед собой руки. – Что вы придумываете? Какой нам смысл вас травить?

– Какой? – разъяренно выпрямилась та, резко садясь в постели. – А дом? А Людина доля? А наша дача?! Я ее наследница, если уж на то пошло! Вы нам деньги должны!

– Ух, – поморщилась Марфа и махнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху. – Нужны нам ваши деньги! Хотите – отдадим?

– Да? – насторожилась та. – А ты-то что суетишься? Не ты брала!

– Ну и что? Вы же и меня невесть в чем обвиняете. Дима, сколько вложила Люда в покупку дома?

– Половину. Двадцать пять тысяч долларов. Марфа, не думаешь же ты…

– Как раз думаю, – она растерла ладонями сонное лицо. Взгляд стал блестящим и внимательным. – Елена Ивановна, вы знаете, что ваша дочь дала Диме деньги без расписки?

Вместо ответа женщина издала невразумительное рычание. Она задыхалась от злобы, переводя лихорадочно горящий взгляд с Марфы на Диму и обратно, словно выбирая, на кого броситься первым делом.

– Люда доверяла ему, в отличие от вас. – Нравоучительный тон должен был еще больше бесить гостью, и Дима сделал предостерегающий знак, но Марфа не удостоила его и взглядом. – Она отдала ему деньги, не внесла своего имени в договор купли-продажи, словом – в глазах закона она вообще не давала ему никаких денег и не является собственницей этого участка. Что скажете?

– Я добьюсь… – захлебывалась обрывками слов женщина, чье лицо стало положительно страшным. – Сволочи… Докажу! Мерзав…

– Елена Ивановна, вы сами сказали, что являетесь ее наследницей. Пока Люды нет, вы в любом случае можете что-то за нее решать, – рассудительно продолжала Марфа, не обращая внимания на состояние собеседницы. – Я знаю, что этот дом вам не нужен, а Люда хотела его купить из какого-то каприза. Может, она успела об этом пожалеть. Хотите, я отдам вам ее деньги? Все двадцать пять тысяч долларов?

– Марфа, – Дима отчаянно дергал ее за рукав, – зачем?! Люда же еще не… Что она скажет, если…

– Вы согласны? – Та отцепила его руку, даже не взглянув на него. – Деньги я могу дать хоть завтра. Придется ехать в Москву, в банк.

– Тебе это зачем? – выговорила наконец Елена Ивановна, временно лишившаяся дара речи.

– А затем, что вы не будете больше думать, будто мы что-то сделали с вашей дочерью, которую, между прочим, тоже любили! – веско заявила та. – И чтобы вы получили обратно свои деньги – ведь проданная дача была ваша. Я просто возьму с вас расписку, что вы получили обратно всю сумму, данную вашей дочерью в долг Диме для приобретения дома по этому адресу. Дата, паспортные данные, подпись. Все.

– Так ты свои деньги отдашь? – все еще не верила Елена Ивановна. Она, видимо, растерялась, взгляд стал беспомощным и жалким. Уверенность в себе эта женщина ощущала, лишь когда злилась.

– Ну да, свои. А Дима потом мне их отдаст. Он ведь, в конце концов, хозяин. – Марфа взглянула на собеседницу ласковым прямым взглядом. – Вот и подумайте, стоит нам ссориться? Никто вас не обманывает, не грабит, а тем более – не травит. Примите лекарство!

И та покорилась. Марфа надломила две стеклянные ампулы, вылила их содержимое в стопку, развела водой и даже посочувствовала больной, пожаловавшейся, что лекарство отвратительно горькое.

– Значит, деньги завтра? – отдышавшись, уточнила Елена Ивановна, откидываясь на подушки, заботливо взбитые Марфой.

– Завтра, – подтвердила та. – Хотите – поедем в банк вместе?

Но та не согласилась – убеждение, что она не должна покидать Александрова из-за дочери, стойко укрепилось в сознании женщины. Марфа чуть поджала губы, и Дима отлично ее понял. Присутствие при раскопках такого свидетеля ничего хорошего не сулило, тем более сейчас, когда рабочие все больше углублялись в засыпанный землей подвал. По мнению Димы, если где и должен был храниться клад – так это там.

– Нет, ты уж сама съездишь и привезешь. – Елена Ивановна прикрыла глаза, ее дыхание постепенно становилось глубже и ровнее. – Тут и Гриша при смерти, и Людка, сердцем чую, тоже где-то здесь… И в милиции меня просили далеко не уезжать.

– Почему? – удивилась Марфа, кутавшая ей ноги старым ватным одеялом. – При чем тут вы?

– А я все рассказала про Люду. И что она хотела исчезнуть понарошку, и что просила меня подыграть… И что теперь третий день не звонит. Они меня попросили письменные показания дать – я дала.

– О господи! – Дима прикрыл глаза ладонью. – Зачем вы это сделали?!

– Как зачем? Чтобы ее искали!

– Да ее же искали! Что вы наговорили?! Если они вам поверят, то прекратят розыск и будут правы! Не искать же всякую, которой вздумается морочить голову…

– Постой, – оборвала его на опасном месте Марфа, – ты не прав. Насколько я понимаю, вы, Елена Ивановна, просто кое-что уточнили, да? Вы же не просили прекратить поиски?

– Да какая разница! – воскликнул Дима. У него было такое ощущение, что ему нанесли удар под дых. – Они же будут только рады избавиться от лишнего геморроя! Формально оставят в розыске, а копать перестанут! Получится, как с тем мальчиком, который кричал понарошку «Волки, волки!», а когда волки прибежали по-настоящему, на помощь никто не пришел, и его сожрали!

– Да что я такого сделала? – окончательно растерялась Елена Ивановна. – Не надо было туда ходить?

– В общем, не надо, наверное, – пожала плечами Марфа. – Но я особой беды не вижу.

– А я вижу! – рявкнул Дима, выведенный из себя ее олимпийским спокойствием. – Если бы хоть знали, у каких знакомых в Александрове она пряталась, – был бы толк! Они бы хоть туда сходили…

– Да я сама бы туда сходила, – мрачно ответила Елена Ивановна, которая явно прониклась его словами. – Не знаю, вроде они на меня не сердились… Переспрашивали только и по кабинетам погоняли… А так все выслушали, записали…

Дима безнадежно махнул рукой. В этот миг у него впервые появилось ощущение настоящей катастрофы. Мать, желая Люде исключительно добра, скомпрометировала ее в глазах закона как симулянтку. Марфа, выкупая долю подруги, мягко и настойчиво отстраняла ее от дела окончательно. Все было ясно без слов, все казалось логичным и даже великодушным – если Люда не вернется, почему из-за ее авантюры должна страдать пожилая женщина? А Люда не вернется…

Он встретил взгляд Марфы – внимательный и вопрошающий. Отвел глаза:

– Пойду посмотрю на рабочих.

– Да, и сходи в магазин, – попросила та. Ее голос звучал буднично, и трудно было поверить в то, что только что она морально похоронила подругу. – Купи чего-нибудь, что полежит без холодильника. Консервы, хлеб, колбаса, фрукты… Сообразишь?

Дима молча вышел и, не задерживаясь в саду, оказался в переулке. И снова его поразило то, насколько легче здесь дышалось – с плеч как будто упала тяжелая ноша. «А если все бросить? – пришла ему в голову крамольная мысль. – Я купил этот дом десять дней назад, даже свидетельства о госрегистрации права еще не получил… А столько уже случилось! Марфе нужна победа, она была нужна и Люде… А мне?» Он впервые задал себе этот вопрос и не смог ответить. Желал ли он найти клад? Верил ли в него по-настоящему или только поддавался чужому влиянию? Стал бы он начинать эти раскопки, если бы рядом не оказалось Марфы?

«Никогда! – В этом он не сомневался. – Я бы ждал, когда придет кто-то и все сделает за меня, а ведь я не лентяй! Я просто… Не хочу найти этот клад. Вот именно – не хочу!»

Эта мысль была такой ясной и ослепительной, что он остановился посреди переулка, забыв, куда идет. Если бы его сейчас окликнули, он бы подскочил – настолько ушел в себя.

«Не хочу? В самом деле не хочу… – Он снова пошел, медленно, не глядя на дорогу, разговаривая с собой. – Тогда почему я должен? Деньги Люды… Но это я должен отдать их Елене Ивановне. Могу? Могу, у меня как раз нужная сумма в банковской ячейке. Мы с Людой планировали потратить их на раскопки. Марфа? Сказать ей, что ее участие не нужно, заплатить за все ее хлопоты, возместить расходы… Не позволять платить Елене Ивановне! А… Что дальше?»

При мысли о возможной реакции подруги ему стало не по себе, но все же это было пустяком по сравнению с тем ужасом, который он испытывал перед раскопками. Марфа устроит истерику, возможно полезет драться и уж, конечно, пригрозит оглаской. Она не из тех, кто смиряется с дисквалификацией посреди дистанции. Она – чемпионка. Ему вспомнился рассказ Люды о том, как Марфа несправедливо была обойдена золотой медалью в школе и от этого так захворала, что попала в больницу. Что с ней будет теперь? Диму мучило детское желание убежать, спрятаться и предоставить событиям распутываться самим. Ведь это так просто – рядом станция, даже отсюда слышно, как идут поезда… «Поезда? Нет, их почему-то не слышно. А я ведь иду к станции?»

Дима остановился и с удивлением огляделся. Задумавшись, он свернул не в тот переулок и теперь медленно, но верно удалялся от искомой цели – продуктового магазина у станции. Здесь все было незнакомо и казалось заброшенным. Тупик, окруженный стенами каких-то ветхих складских помещений, штабеля ржавых рельсов вдоль дороги, под ногами – куски асфальта, положенного лет двадцать назад, не меньше. И ни души, если не считать нескольких бродячих собак, робко поглядывавших на незнакомца, забредшего в их пустынное царство. «Будто на другой планете. Как я сюда забрел?»

За спиной послышались чьи-то торопливые шаги. Дима обернулся и увидел Марфу. Она бежала, чуть прихрамывая, и на ходу взмахивала рукой. Дима пошел к ней навстречу, и она остановилась, с трудом переводя дух и поправляя спутанные волосы.

– Что случилось? – с тревогой спросил он. – Елена Ивановна? Или… Нашли что-то?

– Нет, но ты… – Марфа судорожно глотнула воздух, – куда ты идешь?

– Сам не знаю. – Он огляделся. – Задумался, свернул не туда. А ты что – забеспокоилась? Решила, что заблужусь?

– Боже мой. – Она нерешительно протянула руки, положила ладони ему на плечи, испытующе заглянула в лицо. Ее взгляд, неуверенный и вопросительный, казалось, стремился обыскать его душу. – Мне показалось, что ты уходишь совсем… Не знаю, что-то кольнуло меня, когда ты вышел из дома… Я пошла за тобой, окликнула, но ты не слышал… А потом свернул не туда. Я стояла в переулке, ждала, что ты вернешься, но тебя не было… Я испугалась! Ты… Сердишься?

– За что? – Он отвел глаза, осторожно, стараясь не обидеть женщину, снял ее руки с плеч. Марфа прерывисто вздохнула и вдруг сильно, чуть не до боли, обняла его:

– Сердишься! Но пойми, я только хотела ее успокоить! Она в таком состоянии… Ты же видел – как узнала, что получит свои деньги, сразу стала вести себя по-человечески.

– А что скажет Люда, если вернется и мама предъявит ей такую расписочку, как ты просила?

Марфа чуть ослабила хватку, отстранилась, заглядывая ему в лицо:

– Она не вернется. Неужели ты в это еще веришь?

– Я не знаю. – На этот раз он освободился резче, и женщина покорно опустила руки. – С твоей стороны очень благородно отдать эти деньги ее матери… Но лучше это сделаю я.

– Почему?! – Марфа стиснула пальцы так, что послышался хруст суставов. – Какая муха тебя укусила? Ты расстроился из-за того, что я придумала этот выкуп? Или из-за того, что Елена Ивановна наговорила в милиции?

– Я из-за себя расстроился, – отрезал он. – Знаешь, я благодарен тебе за участие, но… Раскопки нужно остановить. Твои расходы я возмещу, и на этом… В общем, становимся.

Некоторое время Марфа молча смотрела – не на него, а сквозь него, то ли на ржавые рельсы, то ли на заколоченные склады, то ли на стаю бродячих собак, подкравшихся поближе к людям в надежде на подачку. Выражение ее лица не изменилось, взгляд не выражал ровно ничего – она как будто впала в летаргический сон с открытыми глазами. Был момент, когда и ему все это показалось сном – и тупиковый переулок, дремлющий под ярким майским солнцем, и женщина с застывшим бледным лицом, смотрящая ему за плечо пустыми зелеными глазами, и даже он сам, неизвестно как здесь оказавшийся. Несмело тявкнула собака. Марфа вздрогнула и очнулась.

– Неужели ты не понимаешь, что остановить ничего нельзя? – спросила она ровным, чуть сочувственным тоном, каким говорят с человеком, не понимающим очевидных вещей.

– Можно и нужно.

– Значит, ты даешь деньги Елене Ивановне, мне, отсылаешь нас прочь, достаешь клад… Так? – Она все еще говорила очень спокойно, глаза сохраняли отсутствующее выражение, и Дима видел – все это только маскировка ее истинного состояния. И очень скоро эта маскировка не выдержит давления изнутри…

– Я не собираюсь доставать клад. – Он тоже постарался придать голосу спокойствие. – Без тебя все равно пороху не хватит.

– И ты считаешь меня компаньонкой?

– Разумеется. Ты во все посвящена, ты в деле… Ты вообще его главный двигатель.

– Так зачем останавливаться? – Она чуть оттаяла, в ее голосе послышались живые, тревожные нотки. – Все идет отлично, мы откапываем подвал. Таджики будут молчать! Я прибавлю им еще премиальные, а проблемы с законом им самим не нужны. Скажи, отчего ты вдруг… Плохое настроение? Почудилось что-то?

Теперь она говорила почти нежно, но Дима никак не мог заставить себя взглянуть ей в глаза. Ему чудилось, что он снова встретит тот застывший мертвый взгляд, взгляд – бронированное стекло, в которое билась изнутри яростная буря.

– Да, мы компаньоны, но не забывай, что владелец участка – я, – твердо сказал он. – И у меня есть свое мнение насчет раскопок. Их надо временно остановить. Даю слово, что без тебя ничего не трону.

– Да какой в этом смысл?! – В отчаянии воскликнула она. – Пять минут назад ты об этом не думал! Что случилось?

– Не знаю, поймешь ли ты… Мне кажется, сейчас не время.

– Постой, – она лихорадочно кусала губы, – ты думаешь, мы привлекаем слишком много внимания? Сейчас тут и милиция, и Людина мать… Бельский вот некстати умирает…

– В самом деле, что бы ему немного подождать! Никакого воспитания! – съязвил Дима. – Опомнись, сумасшедшая! Мы же ведем себя как отморозки, которым на все плевать! А прежде всего – на Люду! Ты что – совсем озверела с этим кладом? Подожди!

– Чего?! – грозно рявкнула она, подавшись вперед и сжав кулаки. – Что за истерика?! Ты струсил?!

– Мы займемся раскопками, когда вернется Люда.

– Она не вернется! – Женщина прижала ладони к груди и покачала головой, глядя на Диму как на сумасшедшего. – Никто ее не ждет, кроме тебя и ее матери! Но та не в себе, а ты… До глупости наивен! Неужели не понимаешь, что с ней все кончено?

Он молча обошел ее и направился в сторону станции. Марфа последовала за ним по пятам, сперва уговаривая и упрекая, потом, когда навстречу стали попадаться прохожие, молча. Дима остановился на платформе. Налево была касса. Направо тянулись продуктовые магазины. Часы на перроне показывали половину первого. Дима удивленно сверил их со своими – ему казалось, что это утро тянется бесконечно.

– Дима, раскопки уже нельзя остановить. – Марфа сказала это очень тихо, но он расслышал, даже среди шума привокзальной площади. – Мы зашли слишком далеко. Неужели ты бросишь меня? Уедешь?

Он молча взглянул на кассы. Перед окошком стояла небольшая очередь, скоро должна была отправиться электричка на Москву.

– Останься, хотя бы на один день. – Ее голос прозвучал умоляюще, и у него отчего-то сжалось сердце. – Только на один! Мне… Самой страшно.

Все так же молча он повернулся и пошел к продуктовым магазинам, на ходу доставая из кармана деньги и не оглядываясь на женщину, следовавшую за ним по пятам как тень.

Даша дремлет, свернувшись калачиком на одном конце широкой деревянной скамьи, на другом она развесила кое-какие лохмотья, для просушки. Оцепенение, сковавшее ее разум и тело в первые часы после ареста, прошло. Оглядевшись в своей темнице, Даша убеждается, что здесь не так уж страшно. Стены сухие, в углу – охапка ржаной соломы, в которую Даша зарылась было для тепла, но тут же выскочила – заели блохи. Есть большой ковш с водой, ломоть хлеба, не такого уж черствого, но главное – есть окошко. Пробито оно высоко, забрано толстой кованой решеткой, однако в него можно разглядеть небо. Будь этот день солнечным – в каменной клетке было бы светло, но Даше сейчас больше по душе сумерки. За толстой каменной стеной шумит ливень, и Даша, прикрыв глаза, слушает ровный, густой шелест водяных струй. Странно, но здесь ей лучше, чем в монастырской келье. Прошел первоначальный тошный страх, сердце бьется тише, и, хотя голова болит и горит, мысли прояснились. Даша знает, что теперь от нее ничего уже не зависит – все будет, как решит сам царь, а значит, ничего не остается, как заранее покориться. Виновна ли она? Да, кругом. Если и удастся оправдаться в своей несчастной беременности, то вину за самовольное отлучение из монастыря ей с себя не снять. Но странно – она спокойна, и если вздрагивает порой, то лишь от холода, навеки, кажется, въевшегося в ее кости. Был у нее богатый отчий дом, были матушкины ласки, сладкая еда, дорогие наряды, раболепие слуг и томные девичьи мечты о женихе-князе – все ушло. Была расправа, была матушкина смерть, был постриг и долгие, мертвящие дни в монастыре – прошло и это. Смерть ли ждет ее, или помилование – Даше все едино, все она примет как должное и не взбунтуется. Перенеся столько горя, пятнадцатилетняя девушка чувствует себя старухой, слишком зажившейся на свете, и ждет смерти чуть ли не с нетерпением. Она привычно молится, зевает, крестит рот и постепенно засыпает под ровный, уютный шум дождя за окошком.

Измучившись и душой и телом, Даша спит весь день, в полночь просыпается от голода, почти с закрытыми глазами съедает хлеб, снова ложится и проваливается в крепкий сон без сновидений. Никто к ней не входит, не тревожит – так сладко ей не приходилось спать в монастыре. Проснувшись на другое утро, девушка удивляется и даже смеется своей сонливости. На ее щеках проступает слабый румянец – тень прежнего, щедрого, яблочного. Она умывается из ковшика, набрасывает на голову платок, оправляет и отряхивает от высохшей грязи одежду. В окошке виднеется синее яркое небо – день сегодня солнечный. Даша встает на цыпочки, но выглянуть ей не удается. Побродив по своей каменной клетке, она снова присаживается на лавку. Даша отдохнула, ей хочется двигаться, разговаривать, видеть людей. Отчего ее до сих пор не берут на допрос? Ее не заковали, не бросили в темный каменный мешок, не пугали пытками, не морили голодом… Что это значит? Быть может, ей помогает Арина-блаженненькая? Даша молится про себя, чтобы это было так. Других заступников у нее в слободе нет, а прежнее родство да знакомство лучше вовсе забыть – оно скорее погубит, чем спасет.

Девушке неведомо, что еще вчера, сразу после ее ареста, в Хотьковскую обитель были посланы царские люди, а к вечеру в камерах прибавилось двое заключенных. То были: старая инокиня Руфина, принявшая арест с безмятежным спокойствием, и сама настоятельница обители, едва живая от страха. Обе были допрошены еще в Хотькове, и с удивительным результатом. На требование позвать из кельи постриженную в инокини дочь казначея Фуникова (так велел спрашивать царь), игуменья завела глаза к потолку, расписанному сценами из жития родителей преподобного Сергия, схимонахов Кириллы и Марии, и заявила, что та скоропостижно скончалась «тому три дни», и даже уже погребена. Когда же ей без всякого почтения к сану заявили, что она врет, игуменья затряслась всем оплывшим телом, как тронутый ножом студень, и взвыла, что ни к чему не причастна. Вызванная прямо с молитвы Руфина показала больше и говорила толковее. Она прямо заявила, что девушка, догадавшись о своей беременности, повредилась умом и бежала, а мертвое тело, которое похоронили на монастырском кладбище вместо инокини Дориды, принадлежит неизвестной побродяжке, кстати умершей в тот же день от горячки прямо на паперти собора. Это и навело игуменью на мысль, как избежать наказания за дурной присмотр за вверенными ей подчиненными. Усмотрев в этой смерти перст судьбы, она в строжайшем секрете устроила погребение, возложив после этого все упования на то, что беглая инокиня постарается укрыться как следует. Того, что та прямиком отправится в Александрову слободу, куда и человек с чистой совестью боялся показаться, игуменье даже в страшном сне не могло привидеться.

Преступление игуменьи бесспорно, и, зная ревностное отношение царя к монастырскому уставу, на арестованную смотрят уже как на покойницу.

Результаты допросов доложены государю сегодня рано утром, до обедни. Дело беглой инокини занимает его чрезвычайно – едва не более, чем переписка с датским королем Фредериком, которого царь Иван убеждает сделаться своим союзником в борьбе против Польши, Литвы и Швеции. Это дело на время отвлекает мысли Ивана от тяжкого удара – одновременно с осадой русскими войсками Ревеля начались шведско-датские мирные переговоры. Такой союз – почти что верный приговор русскому продвижению к Балтике, и царь не спит которую ночь, засыпая Фредерика красноречивыми, убедительными и льстивыми посланиями. Спешно формируется большой отряд опричников, из самых свирепых – для усиления войска под Ревелем. Продолжаются аресты и допросы среди ближайшего окружения царя – долгое эхо новгородской измены. Что в сравнении со всем этим крохотная девичья жизнь, покорно сжавшаяся в тюрьме в ожидании приговора? Но, прикрывая налитые кровью, воспаленные от бессонных ночей глаза, царь думает и о ней.

Дарья Фуникова – дочь изменника, инокиня Дорида – беглая развратница. Не повредилась ли она в самом деле умом, решившись прийти прямо в Александрову слободу, к нему в гости? Не было ли у нее какой цели? Не научена ли кем против царя? Девушку обыскали, но ни оружия, ни яда при ней не было. На ней не было даже нательного креста, и на вопрос, куда он делся, арестованная ответила лишь горькими слезами. Руфина говорит, что ее соседка по келье безумна, игуменья… Та ничего уже не говорит – вытянув из нее правду, ей зашили губы железными скобками – дабы было неповадно лгать царским посланным. Над всею Хотьковской обителью нависла черная тень начинающегося сыска. Разврат! Иван устало и насмешливо кривит губы, подносит к ним кубок с лекарством. Русский царь всегда либо просто болен, либо очень болен – так доносят о нем своим государям иностранные послы. Ему только что исполнилось сорок лет, но выглядит он как человек, проживший долгую и страшную жизнь. Бледное лицо глубоко изрезано морщинами, горькими – на высоком челе, чувственными – возле твердых полных губ. Рыжевато-русые волосы, сильно поредевшие от болезней и «сердечных тревог», почти полностью поседели. Бывают минуты, когда одни лишь светлые, яркие глаза живут на этом свинцово-бледном лице, но и их острый взгляд, то меркнущий, то пламенеющий, порой бывает неподвижен, как у бессильного старца. «Я стар уже, – говорил он в беседе с обласканным им Магнусом, намекая на то, что, возможно, сделает датского герцога наследником российского престола. – Нет горестей, каких бы я не испытал, и нет уже ничего нового в них для меня. Мне платят злом за добро и ненавистью за любовь». Очарованный доверительными царскими речами Магнус отправился на штурм Ревеля в уверенности, что его ждет не только ливонская, но вскоре и русская корона. Он был бы жестоко смущен и сбит с толку, если бы мог видеть провожавший его взгляд Ивана. Царь смотрел ему вслед со жгучей надеждой и одновременно с брезгливым презрением. За его цели шел сражаться союзник… Но и протестант, поклонник Лютера, извратившего догматы веры и поправшего древний монастырский устав. Тем, кто близко знает Ивана, известно, как презирает он исповедующих любую веру, кроме православия. Но еще худшими врагами православия, нежели иноверцев, царь почитает самих православных, оскверняющих святыни и забывающих заповеди. Иноверцев он либо сторонится, либо склоняет в свою веру, но сбившихся с пути православных овец безжалостно вырезает, дабы сохранить чистоту всего Божьего стада.

И вот инокиня Дорида – беглая, беременная, опального рода. Одной причины из трех было бы довольно, чтобы выставить ее нагую на позор, а после бросить на сжирание голодным псам… Иван делает еще один глоток и отставляет кубок с лекарством. Оно сильно горчит и оставляет во рту металлический привкус, но ему давно все равно – что есть, что пить. Вкус к жизни утрачен, когда – он и не помнит. Царь не находит его ни в пьяном разгуле, ни в безудержном разврате, ни в кровавой бане лютых расправ, о которых после слагают по кабакам запретные песни… На Ивана находит одна из тех нередких минут, когда ему хочется вонзить ногти в грудь и разодрать ее, чтобы добраться до измученного, оцепеневшего сердца. Царь тяжело дышит, забившись в угол высокого резного кресла, зябко кутается в груду мехов, судорожно всхлипывает и, дрожа, стискивает кулаки, раня себе пальцы массивными бесценными перстнями. Нервное напряжение, в котором он живет постоянно, терзает его, ища выхода, и капризно воплощается то в гневе, то в разврате, то в молитвенном экстазе. Чем кончится припадок – не знает никто, даже сам Иван. Его болезнь непредсказуема, как Божья кара, а жестокость доходит до таких пределов, что царя, губящего свою душу, жалеют даже те, кого он невинно посылает на пытки и смерть.

Ивану холодно, он стискивает зубы, натягивая на грудь куньи меха, прикрывает глаза. Еще только утро, а этот приступ уже второй. На дворе солнечно, но в его низких покоях почти темно – свет едва струится сквозь чешуйчатые слюдяные окна. Рядом с его креслом – двое дьяков, у дверей, на почтительном расстоянии, немецкий лекарь, ожидающий, когда государь примет лекарство. Шпион, как все иностранцы при дворе… А все же не опасней своих, домашних шпионов, продающих его кровь, его дело, его бессонные думы иностранным государям.

Найдя одного предателя, находишь их целый десяток… Кто еще? Тот? Этот? Любой! Верных нет.

Иван постепенно превозмогает приступ, начинает дышать глубже, приподнимает отяжелевшие веки. Глаза цвета озерного льда темнеют, на лбу выступает испарина. Ему легче.

– Допрошены опричники по делу Фуниковой-Курцовой? – спрашивает он слабым, почти равнодушным голосом и делает еще один глоток. Дьяк вытягивается в струнку:

– Допрошены. Сознались и под стражу взяты Степан Елецкий и Феодор Олферьев.

– Ишь, псы, – с отеческой усмешкой замечает Иван, – ведь я им девку портить не приказывал. Ну да, уж не переделаешь. Что говорят – в беспамятстве была?

– Олферьев показывает – да, – бойко отчитывается дьяк, довольный тем, что разглядел улыбку на царском лице, – а Елецкий говорит, что лица-то не видал, сарафан ей на голову задрал, а так будто лежала смирно – не вырывалася.

– Псы, право… – Опущенные уголки рта подергиваются – Иван уже по-настоящему улыбается, укоризненно покачивая головой. По палате проносится еще слышный вздох – мрачное утро, кажется, миновало. Немецкий лекарь сияет, списывая хорошее настроение царя на действие приготовленного им нового снадобья.

– А что мати пресвятая игуменья? – Лицо Ивана приобретает елейно-желчное выражение. – Все ли угощением нашим, слободским довольна?

– А довольна так, государь, что и высказать не в силах! – дерзко и весело отвечает дьяк, и покои оглашаются хохотом царя. Он откидывается на спинку кресла и отмахивается тяжелой от сверкающих перстней рукой. Дьяки почтительно и бесшумно смеются, немец у двери позволяет себе лишь нерешительную улыбку. Иван резко обрывает смех и выпрямляется в кресле, не касаясь спинки. Дьяки, не дыша, поедают его глазами.

– Что ж, – Иван говорит медленно и веско, тяжело роняя каждое слово, – коли мать-игуменья полагает, что инокиня Дорида от горячки померла – я с нею спорить не стану. В животе моих подданных я властен, в смерти же нет. Ну а что приняли ее тут крутенько – пущай не сердится, да и урона ей в том нету никакого – молиться и с этаким ртом возможно, ко Господу любая молитва доходна.

Иван делает паузу, и слышен лишь частый скрип пера – дьяк составляет решение по делу беглой инокини. «Почитать умершею», – выводит он, нимало не удивляясь противоречию между царским приговором и наказанием солгавшей по тому же поводу игуменьи. С этого момента инокиня Дорида считается погребенной в Хотьковской обители. Ничего не подозревающая об этом Даша сидит с ногами на лавке в своей камере, боязливо высматривая крысу, только что нырнувшую в охапку соломы.

– Девицу же Дарью Фуникову-Курцову, потерпевшую от названных опричников, – продолжал Иван, так же медленно и веско, – наградить сту рублями и назначить ей мужа из сих двоих по ее выбору. Чего тебя этак корячит?

Царь замечает, что дьяк как-то особенно сутулится, выводя последние слова, и сжимает губы, будто отведав чего-то кислого.

– Не изволь гневаться, государь, – смиренно отвечает тот. – Степан Елецкий женат.

– Ну, так выдать за Олферьева! – И царь отсылает всех прочь резким движение руки. Минута – и в покоях остается он один. Иван закрывает глаза и видит крепостные стены осажденного Ревеля. Скоро первые заморозки, встанут дороги и реки, и он двинет на запад новые войска. Смешны те, кто всерьез думает, что он хочет возложить на себя ливонскую корону. Он идет на запад лишь затем, чтобы сохранить свою. Бездействие – это гибель, и нападать необходимо, даже заранее зная, что потерпишь поражение. Эти горькие истины неведомы царям, счастливо правящим в спокойные времена, и слишком хорошо известны Ивану. Сквозь слюдяное окно тускло пробивается солнечный свет и кладет матовые блики на его скорбно склоненное лицо. С соборной колокольни доносится первый, густой удар колокола, зовущего к обедне. Царь тяжело поднимается и, взяв посох, медленно шествует к двери, волоча за собой наполовину упавший с широкого плеча охабень, расшитый золотом и драгоценными камнями. «Тиран московский носит на своем подоле годовой торговый оборот своего государства», – с вежливым и насмешливым удивлением писал на родину английский посланник. У двери Иван сбрасывает охабень одним движением плеча и остается в грубой черной рясе, такой же, в какие наряжаются к этому часу все его опричники.

Выйдя на дворцовое крыльцо, он ищет взглядом Арину, желая рассказать, как улажено дело ее подопечной – ведь с Фуниковой обошлись так мягко лишь потому, что ей покровительствовала юродивая. Иван, суровый блюститель монастырского устава, пошел даже на подлог, единственно возможным путем возвращая в мир беглую инокиню. Но Арины, постоянно дежурящей у царского крыльца, сегодня почему-то нет. Не видно ее и на паперти, не оказывается и в храме. Царь раздосадован и не может сосредоточиться на молитве. Он часто оглядывается, отыскивая взглядом юродивую, и, видимо, беспокоится все сильнее. Переходы от милостивого настроения к гневу у него стремительны, как у избалованного, распущенного ребенка, и в такие минуты он, совсем по-ребячески, мало склонен к логике. Идя в собор, Иван уже представил, как эффектно завершит дело Фуниковой. Это должно произойти на паперти, где все и началось, в присутствии тех же свидетелей, а главное – Арины. Что он скажет ей, что ответит юродивая? Это решится на месте, но сама сцена должна быть внушительной и поучительной, как он любит. И вот сейчас беспокойная фантазия Ивана, не получившая желанного удовлетворения, разыгрывается все больше, мысли принимают иное, опасное направление. Опальная и, несомненно, виновная хотя бы в побеге Фуникова помилована и награждена; не будет ли это ложно истолковано его врагами? Много врут, что юродивые чуть не помыкают царем – не докажет ли он этого своим приговором? Решение о помиловании было принято лишь затем, чтобы побаловать Арину, но той, кому предназначался подарок, нет, и царь, не встретив благодарности в обмен на свою милость, негодует… Пока еще не зная точно на кого.

А Даша, ничего не подозревая ни о царской милости, ни о вновь нависшей угрозе, тем временем забавляется, набрав соломы и кидая ее пучками в испуганную крысу. Даша топает на крысу ногами, та затравленно мечется по камере, не находя выхода, а девушка, увлеченно посмеиваясь, безжалостно преследует ее. Она довольна, что нашла себе игрушку и что, оказывается, есть еще на свете кто-то, для кого и она, Дарья Фуникова, грозна.

Глава 14

После того как Татьяна закончила свой рассказ, обе женщины некоторое время молчали. Ирма с непроницаемым видом смотрела в окно, водя по контуру губ кончиком длинного заостренного ногтя. Ее синие глаза, уже начинавшие утрачивать свое губительное очарование для противоположного пола, потемнели и сузились, что всегда было признаком дурного расположения духа. Татьяна молча ждала приговора, но на сей раз – не себе. Это было единственным, что утешало ее в это утро – она никак не виновата в случившемся. Наконец Ирма перевела на нее скорбный взгляд и веско изрекла:

– Бардак.

– Натуральный, – мрачно подтвердила Татьяна. – Ты веришь этой гадалке хоть на грош?

– Верю на тысячу. Она мне своими советами когда-то кучу денег спасла.

– Значит, быть мне свекровью этой ведьмы!

– Ну почему, постой. – Ирма поднялась из-за стола – разговор происходил на кухне – и отошла к плите, занявшись приготовлением кофе. В гостях у подруги она чувствовала себя как дома и в кухонных шкафах ориентировалась так же молниеносно и безошибочно. – Ты драматизируешь. Во-первых, свадьба – это же не будущее, а скорее совет…

– Люблю такие советы, – бросила Татьяна.

– А во-вторых, может, она и не ведьма.

– Если бы… – Татьяна вовремя остановилась – с языка чуть не сорвалась фраза «если бы у тебя самой был сын». – Мне она не нравится, и все!

– Ну, почему? – Ирма не сводила взгляда с турки, поставленной на крохотный огонь. – Я ее рассмотрела, она красивая… Эффектная во всяком случае, – поправилась она, почувствовав, что переборщила с оценкой. – Говоришь, живет и работает в Германии? Молодец… И квартира у нее хорошая – ты же там была, сама видела. Нет, не торопись расстраиваться.

Татьяна изумленно уставилась на спину подруги, целиком погрузившейся в созерцание пенки на кофе.

– Да она замужем, если ты меня слушала!

– Ну и что? – безжалостно парировала Ирма, снимая турку с огня и разливая кофе в крохотные чашечки – лиловые, вызолоченные изнутри. – Квартиру-то приобрела до брака? Если до – она целиком ее. Разведется, если они с Димой друг друга любят, где жить – уже есть, а там будет видно.

– По-моему, ты уже имена их будущим детям придумываешь! – вспылила Татьяна. – И между прочим, этот кофейный сервиз мне подарила на день рождения Люда!

Ирма помедлила, затем, пожав плечами, отпила маленький глоток. На ее лице четко читалась целая проповедь в честь здравого смысла, и никакие чашечки ничего тут изменить не могли. Марфа была эффектней Люды, успешней ее в карьере, судя по квартире – богаче… И самое главное – она БЫЛА, а не пропадала неведомо где – вот что сказала бы Ирма удрученной подруге, однако предпочла, чтобы та успокоилась сама. Татьяна залпом выпила кофе, обожглась, поморщилась и вытерла выступившие на глаза слезы.

– Эта девка забрала его под каблук. Вот что хуже всего.

– А Люда?

– Брось, та была совсем другой, – начала было Татьяна, но подруга ее оборвала:

– Коготки-то она успела показать, если помнишь. Это сейчас ты ей все прощаешь. О мертвых либо хорошо, либо…

– Прекрати. – Татьяна постучала по дереву и тут же осеклась: – Что я творю! Совсем голова не соображает… Я понимаю, что ему на меня наплевать, что все равно не остановлю его… Дура! – внезапно выкрикнула женщина, причем глядя прямо на подругу. От неожиданности та слегка пискнула, поперхнулась кофе.

– Я дура, я! – Татьяна энергично похлопала подругу по худой спине, между лопаток. – Вот о чем надо было спросить гадалку! Как их развести?! А я – не принесут ли эти отношения вреда моему Димочке?.. Тьфу! Дело надо было спрашивать, действовать! Эта баба совсем его поработила!

– Ну, свадьба в перспективе – это не вред, – отдышавшись, строптиво возразила Ирма.

– Для меня – вред. Для меня вред все, что решается вот так, за пару дней! С Людой он прожил три года – и это ничего не значит! Уже забыл, уже другая хороша! Он не был таким, слышишь?! Я не так его воспитывала! – горячо воскликнула Татьяна. – Виновата эта женщина! А еще подруга… Скажи, если бы я пропала – ты бы залезла в постель к моему мужу, недельку этак спустя? Чисто для того, чтобы его утешить?

Ирма поморщилась:

– Ну, к твоему мосье я никогда бы никуда не залезла! Это не человек, а какой-то монумент, слова не вытянешь. Я в мужчине ценю собеседника. А к Марфе ты просто несправедлива. Вдруг там любовь?

Но подруга категорически отказалась признать такую возможность. Она твердо заявила, что будет бороться до конца – пусть сын ее возненавидит, назовет старой ведьмой, лезущей не в свое дело – ей плевать! Марфу в качестве невестки она принимать не желает.

– У тебя могла бы появиться дочь, а так ты просто потеряешь сына! – патетически заявила Ирма. – Подумай сто раз, прежде чем начинать войну! И потом, раз она замужем… Еще ничего не решено.

– А свадебный букет в раскладе?

– Черт! – Кофе в турке оставалось только на одну чашку, осушив которую Ирма вынесла вердикт: ситуация сложная и одно неверное движение может все погубить.

– Нина точно отказалась гадать на твою бесценную пропажу?

– На Люду? Наотрез.

– Знать бы хоть, жива ли она еще…

– Это я предпочитаю узнать от милиции, – мрачно ответила женщина. – Что делать, Ирма, что?! Знаешь, когда она пропала, я была в шоке, но думала – если Люда не вернется, все постепенно уляжется… Она ведь даже не была моей снохой! А мне становится все хуже. Прямо давит что-то, и совесть ужасно мучает, будто я в чем-то виновата… А как узнала про эту Марфу – прямо все внутри перевернулось. Сын нахамил… Да еще эта сумасшедшая Елена Ивановна такого наплела…

– Но ты же ей не веришь? – осведомилась Ирма, уже посвященная во вчерашние приключения подруги.

– Разумеется, нет, но не думать об этом… Не могу! – Татьяна расхаживала по кухне – два шага к окну, два – к двери, – растирая кончиками ледяных пальцев ноющие виски. – Побежишь тут к гадалке! Поверишь каждому слову! Всю ночь не спала, ждала утра, чтобы сразу к ней поехать, а сейчас думаю – лучше бы сидела дома!

– А позвони ей! – предложила Ирма, видя, что безутешная подруга не находит себе места. – Попроси ответить на этот вопрос – как их развести? Скажи, что в последний раз. Мы уже ей надоели…

– Да она уже прямо меня посылает! – отмахнулась Татьяна. – Нет, с меня хватит! Прав был Димка – это мракобесие. И потом, если припомнить – что она толком предсказала? Проверить-то ничего нельзя!

– Тогда и расстраиваться нечего! – в сердцах заявила Ирма. – А то сразу – свадьба, свадьба… Ну, хочешь, я позвоню? В последний раз?

Татьяна не ответила и принялась переставлять посуду в кухонном шкафу – без особой надобности. Подруга тонко улыбнулась и сняла телефонную трубку.

– Не смей! – не оборачиваясь, прорычала Татьяна.

– Это мое дело. Нина, алло? Вы меня узнаете? – жизнерадостно пропела та, услышав ответ. Татьяна обреченно вздохнула и взялась чистить картошку к обеду. Даже ее спина выражала неудовольствие.

– Нина, я понимаю, что мы… Да. Да. – Голос Ирмы все больше приобретал смиренно-льстивые интонации. – Но… В последний раз, Нина. Она очень переживает и, знаете, даже не хочет вам звонить. Я не по ее поручению, а… Что? Есть, конечно!

Ирма радостно заторопилась, так что подруга обернулась, следя за ней.

– Как можно разлучить Диму с этой женщиной? Можно ли вообще? Да, жду!

И, повесив трубку, она торжествующе заявила, что добиться можно всего и от всех – главное, уметь просить. Татьяна криво усмехнулась и скептически заметила, что в данном случае предпочла бы совет профессионального психолога, а не микробиолога, вообразившего себя посредником с высшими силами.

– Одно хорошо, что консультация – даром. – Она снова отвернулась к мойке. – Все-таки микробиолог в ней сильнее гадалки!

Нина перезвонила через десять минут. Разговор был коротким – Ирма успела пару раз сказать «да», а потом воскликнуть: «Кто, я?!» После чего гадалка первой повесила трубку.

– Что это ты возмущалась? – полюбопытствовала Татьяна, не выдержав скептической мины.

– Да чепуха какая-то! – сердито бросила та, заглядывая в опустевшую турку. – Сварю еще кофе. Дурацкий день!

– Что она сказала-то? – Татьяна застыла у раковины с последней неочищенной картофелиной в руке. – Можно их развести?

– Можно, и даже нужно, – неохотно призналась Ирма.

– А что ты расстроилась? Тебе так нравится Марфа?

– Я не расстроилась, просто… Послушать эту Нину, так получается, что этим должна заняться я!

У Ирмы был такой комично-озадаченный вид, что ее подруга, несмотря на дурное настроение, расхохоталась, отмахиваясь от услышанной новости картофелиной:

– Ты! Гора с плеч! Как я не догадалась поставить на тебя! Ты отобьешь у нее Димку!

– Дура. – Стареющее кукольное личико обиженно исказилось. – Сперва мне мужа своего сватала, теперь сына… На черта мне все это нужно?! Учти – я ничего делать не собираюсь!

– И не надо. – Татьяна промакнула согнутым пальцем заслезившиеся от смеха глаза. – Оставайся обедать, жаркое будет через полчаса. Куда ты? Обиделась, что ли?

Но Ирма, не слушая уговоров, всерьез собралась уходить. Вид у нее был одновременно раздраженный и мрачно-сосредоточенный. Подруга напрасно извинялась, ссылалась на свои расстроенные нервы и бессонную ночь – Ирма ушла, храня непроницаемое молчание. «Что за бред? – озадаченная Татьяна заперла за нею дверь и вернулась на кухню. – Что я такого сказала? Это ведь даже не шутка, так… Может, это у нее уже возрастное?» Бывшая красавица Ирма тяжело переносила вступление в пенсионный возраст, в отличие от подруги, принявшей его философски и даже с удовольствием. Ирма же отчаянно молодилась, следила за модой, и ее туалеты иногда вызывали легкое недоумение у знакомых, знающих ее паспортные данные. Татьяна, никогда не бывшая кокеткой, не страдала без мужских взглядов, с интересом обращенных на нее. Ирма, привыкшая к мужскому вниманию, переносила его дефицит болезненно. Все было так – и все же реакция подруги на невинную шутку ее удивила. «Если это будет у нее прогрессировать, она станет просто невыносимой. Не могу же я контролировать каждое свое слово!»

Однако удивленная Татьяна была бы удивлена еще больше, если бы имела возможность проследить, куда в это время направлялась, медленно, но верно выпутываясь из паутины московских улиц, синяя «Тойота» ее подруги. Спустя полчаса ее можно было видеть на проспекте Мира, через час – в длинной пробке у Королева, еще полчаса спустя – на Ярославском шоссе, у поворота на Пушкино…

Ирма ехала в Александров.

* * *

– Банк работает до восьми, там я буду к четырем… Если не будет пробок… – Марфа лихорадочно причесывалась перед маленьким тусклым зеркальцем, прикрученным к дверному косяку. – Елена Ивановна, но мы твердо договорились, да? Вы получите эти деньги и отвезете их в Москву? Может, поедем вместе? На такси – быстро, удобно. Я вас уложу на заднем сиденье… Поедем?

– Нет, милая, – недоверчиво отвечала та, следя за ней инквизиторским взглядом. – Я сперва хочу увидеть эти двадцать пять тысяч, а уехать всегда успею.

– Как хотите! – с фальшивым добродушием воскликнула Марфа, делая знак Диме, наблюдавшему за этой сценой молча, не двигаясь с места. Впрочем, весь последний час он в прострации просидел у кухонного стола, не обращая внимания ни на Елену Ивановну, ни на Марфу, разрывающуюся между больной и рабочими. – Дима, на минутку!

– Не надо все портить, слышишь? – лихорадочно заговорила она, когда они вышли на крыльцо. – Я вернусь самое позднее к восьми. В банке сказали, что выдадут эту сумму. Сегодня вечером Елены Ивановны уже тут не будет – я ее отправлю в Москву, на такси. Это хорошо, что она вдруг зажадничала, заторопилась. Теперь побоится ночевать у нас с такими деньгами!

– Завтра же она вернется, – равнодушно бросил Дима.

– Завтра ты увидишь, что она не пройдет дальше калитки!

За оградой остановилось желтое такси, Марфа махнула рукой и крикнула:

– Бегу!

И, обернувшись к Диме, прошептала, гипнотизируя его настойчивым взглядом зеленых глаз:

– Не будь таким, очнись! Ты же видишь, у нас все, все получается! Пусть они копают до темноты, пусть расчистят все, что найдут!

С этими словами она исчезла – ее словно стремительным вихрем вымело со двора. Огненно-красный свитер мелькнул на фоне желтого такси, пропал в нем, оглушительно хлопнула дверца – нервничая, Марфа чуть не сорвала ее с креплений. Заурчал мотор, машина исчезла, и в сонном переулке снова стало тихо. Дима присел на верхнюю ступеньку крыльца, закрыл глаза, подставил лицо мягким лучам солнца. Его не покидало странное ощущение, возникшее в тупике, куда он случайно забрел, задумавшись по дороге к станции. «Это сон, все последние дни моей жизни – затянувшийся сон. Причем снится он не мне, это я снюсь кому-то… Я ничего не решаю, ни на что не влияю… Знаю только, что хочу проснуться. Марфа говорит – мы почти добрались до цели. Лестница оказалась длинной, откапывают уже девятую ступень. Рабочие все поняли – видно по лицам, но пока не задают вопросов. Марфа уверяет, что договорится с ними сама. Елена Ивановна… Кажется, она не верит в эти двадцать пять тысяч. Как Марфа за ними рванула! Откупиться, получить с несчастной женщины расписку – на случай суда, разборок, Людиного возвращения… А если Елена Ивановна возьмет деньги и никуда не поедет?» Перед ним снова возникло лицо больной с застывшей на нем презрительно-алчной гримасой. Та смотрела на Марфу тревожно и недоверчиво, и вместе с тем было видно – деньги она просто вырвет у нее из рук. «Люда говорила мне, что мать согласилась продать дачу, но не сказала, как ее пришлось уламывать. Хотя дочери она спускала все. Если бы она попросила ее спрыгнуть с крыши – Елена Ивановна спрыгнула бы. Верно, можно избаловать свое дитя и без лишних денег – права старуха. Но сейчас Люды нет, Елена Ивановна снова чувствует себя главной и вот исправляет сделанные дочерью ошибки… Она верит, что та жива, придумала бредовую историю о каком-то розыгрыше… И сама не понимает, что своим поведением утверждает обратное. Если бы она верила, что дочь вернется, она бы не посмела брать у Марфы эти деньги. Сознательно она борется за права Люды, подсознательно – она уже с ней попрощалась… С нею все попрощались, все, кто должен был ждать…»

– Хозяин! – донесся из ямы глухой голос. Кричавшего было не видно – таджики уже ушли в раскопки с головой. – Лестница кончилась, тут везде земля. Куда идти?

Дима подошел и без особого интереса заглянул в яму, из которой выбрались испачканные мокрой глиной таджики. Ступеней, сложенных из почерневшего тесаного камня, оказалось ровным счетом двенадцать. Ниже была только сизая земля, еще промерзшая и поддававшаяся только кирке. Лестница в подвал была откопана полностью, но вела она в никуда. У Димы появилось жуткое ощущение – будто он, непрошеный, вторгается в чьи-то владения, где ему совсем не рады. Эта угрюмая лестница, помнившая лихие дни и ночи Александровой слободы, обрывалась ничем, как страшная история с забытым концом. Он поежился.

– Хозяин, – опасливо спросил старший таджик, – что делать?

– Отдыхать. Работы сегодня больше нет.

– Нам уходить? – с явным разочарованием спросил Иштымбек. – Так рано?!

– Хозяйка уехала в Москву, вернется после восьми вечера, а без нее я ничего трогать не хочу.

Таджики согласно кивнули – они уже успели разобраться, кто здесь главный. Диму это не унизило, только насмешило. «Подкаблучник? Нет, просто мне все это осточертело!» На зловещую лестницу, будто требовавшую от него немедленных действий, Дима старался не смотреть.

– Идите в общагу, вы сегодня наломались. – Он подумал, что Марфа бы издала яростный вой, услышав его распоряжения. – И не слушайте, если вам начнут плести всякую ересь про этот дом. Кстати, сами тоже не давайте повода… Скажете, что нашли лестницу, – об этом доме такие слухи пойдут… Еще милиция приедет – решат, что у нас тут подпольная нарколаборатория.

Таджики в один голос пообещали никому ничего не говорить. Дима им поверил – эти люди совершенно не были заинтересованы в общении с органами власти, от которых ничего, кроме неприятностей, ждать не могли, а кроме того, работа оказалась не столько трудной, сколько интересной. Особенно увлекся Иштымбек – он смотрел на покидаемые раскопки жадным, влюбленным взглядом прирожденного археолога. Таджики переоделись и ушли. На участке стало так тихо, что Дима расслышал, как возле сухих кустов под окнами кухни жужжит очнувшийся от зимней спячки шмель. Елена Ивановна голоса не подавала – возможно, наконец подействовало лекарство и женщина впала в дремоту. Он был наедине с этой сонной весенней тишиной, ярким солнцем и сырыми ступенями, уходящими в землю, как окаменевший эскалатор.

«Марфа сделала ставку на подвал, и, наверное, она права. Я чувствую, что она не ошибается. Она из породы победительниц, их ведет что-то большее, чем простая логика. Четыреста с лишним лет в этот подвал никто не спускался, и вот я стою, смотрю на него. Он принадлежит мне, со всем содержимым, а я не хочу ничего оттуда брать. Я хочу… Хочу, чтобы снова настал март, и я впервые услышал от Люды про этот дом и сказал бы ей: «Кому он нужен, зайка? И никаких кладов там нет!»

И все же лестница притягивала его, искушала, и он не мог отвести от нее взгляд. Ему захотелось пройти по этим ступеням, ощутить их под ногой. В конце концов, он будет даже не первый… Поддавшись этому смутному порыву, Дима стал спускаться – медленно, осторожно, боясь поскользнуться на мокрых неровных камнях. Когда края ямы достигли уровня его груди, ему стало холодно – промерзшая земля еще дышала зимой. Ровно обтесанные лопатами глинистые стены шли слоями: верхний желто-бурый, переплетенный корнями травы, средний, слежавшийся в камень, красновато-коричневый… Ниже шла разбитая киркой сизая мерзлота. Теперь Дима ушел в яму с головой, и стало заметно темнее. Широкие ступени кончились. Он стоял на расчищенном пятачке подвала с земляным полом. «Марфа бы рыдала от счастья! Подвал дома Фуниковых. Добро пожаловать в 1570 год! Разгром Новгорода, Ливонская война, московские казни, террор, опричнина… Всего лишь двенадцать ступеней вниз – и все это ваше. Если бы я не отослал рабочих, они бы уже могли что-нибудь найти».

В яме стало совсем темно, он вздрогнул и поднял голову. На верхней ступеньке стояла высокая женщина, за ней – другая. Глядя из темноты, против солнца, он не мог различить их лиц.

– Откопал все-таки! – грубым язвительным голосом произнесла первая. У него отчего-то сжалось сердце, хотя женщину он тут же узнал. – А Гришка не допер!

– Разрешите! – он быстро поднялся по ступеням, и сестра Бельского неохотно посторонилась. Наверху Дима перевел дух – на какой-то миг в яме его посетила дикая мысль – что ему не дадут оттуда выбраться. Вторая женщина – Елена Ивановна – осматривала раскопки молча, сосредоточенно сдвинув брови. Она явно не ожидала увидеть ничего подобного.

– Знаешь, Рая, – сказала она, наконец разглядев как следует лестницу. – А ведь твой Гриша был прав. Тут что-то должно быть.

– Дураку ясно, что должно! – зло ответила та. – Только так уж заведено, видно, что все достается чужим! Дом-то наш, родовой, тут наши предки еще когда жили! А вот пришли новые хозяева – за неделю все откопали.

– Хозяева! – процедила Елена Ивановна, глядя на молчащего Диму. – Еще посмотрим. Рай, ты представь, когда моя Люда захотела купить этот дом, я ее дурой назвала! Девчонка знала, что делала! Сказала бы мне все, что знала, – я б нашла всю сумму, а так пришлось с этим, – она кивнула на Диму, – делиться.

– Вот так всегда и бывает! – подхватила та. – Поделится он теперь с тобой! Где Людка-то? Так и не звонила?

– Нет, – помрачнела Елена Ивановна. – Вот ей-богу, с тех пор как Виктор умер, ее никто пальцем не тронул, а теперь, когда вернется, – я ей ноги из задницы повыдергиваю! Она что – издевается надо мной?! Где твоя выдра?! – Теперь она обращалась к Диме. – Уже уехала?

– Сами знаете, – неохотно ответил он.

– Зря поехала! Теперь я Людкину долю ни за что не уступлю! А если упретесь – что ничего нашего тут нет, – в суд подам! Думаешь – не знаю как, людей нужных не найду? Родной, да я если захочу, так вас закопаю, что сто таджиков не отроют!

Он невозмутимо выслушал оскорбления и угрозы, лениво пожал плечами и отошел от ямы. Все это волновало его так мало, что Дима сам поражался своему спокойствию. Он даже обрадовался – теперь задача выглядела так: Елена Ивановна + Марфа = искомое неизвестное. Себя он из этого уравнения с удовольствием исключил.

– Ни за двадцать пять тысяч не отдам, ни за сорок! – распалялась женщина, вдохновленная видом лестницы и его покорным молчанием. – Рай, ты что думаешь, моя дочка так этим домом загорелась? Она у меня не дура, ой, не дура! Это я, старая идиотка, чуть все ей не испортила!

Она с удовольствием хохотнула и прибавила, что мечтает увидеть лицо Марфы, когда от ее денег откажутся.

– Вот почему она меня отсюда выставляла! У вас сердце слабое, вам надо в больницу, деньги тут держать нельзя, я вам возьму такси, докуда скажете… – передразнивала она отсутствующую противницу. – Змея! Я уверена – и сердце у меня недаром прихватило, она мне вот что вчера вечером дала! Чуть не насильно заставила выпить!

Елена Ивановна предъявила старой знакомой тюбик с таблетками. Та повертела его, с трудом сняла крышку, осторожно заглянула вовнутрь, понюхала и твердо сказала, что из чужих рук ничего принимать нельзя.

– Отравят. За пять копеек отравят.

– Господи! – Дима схватился за голову. – Да она раз десять на моих глазах принимала эти таблетки!

Но на его заступничество никто не обратил внимания. Раиса заявила, что Елена Ивановна спаслась просто чудом, а эти таблетки нужно сдать на экспертизу. Внезапно, будто что-то вспомнив, она обернулась к Диме:

– А я что зашла-то, как думаете? Гриша ведь сейчас умер.

– Да? – только и смог выдавить Дима. Ему всегда трудно давались соболезнования.

Елена Ивановна, как видно уже извещенная, замотала головой и прижала ладонь к губам:

– На похороны, выходит, приехала… Шестнадцать лет сюда ни ногой, и вот… Людка бы скорее появлялась, зараза, ведь потом себе не простит, что на похороны не пришла! Рай, ты с ним до конца была?

– До самого. – Та удовлетворенно кивнула, ее грубое, спитое лицо выражало скорее серьезную важность, чем скорбь. – Глаза ему закрыла. Проститься успел. Вот на вскрытие забрали. Так-то непонятно, с чего он вдруг сгорел…

– У нас найдут с чего! – вздохнула Елена Ивановна.

– Может, и найдут, – возразила та. – Я с врачом говорила – картина, говорит, очень некрасивая. Я спросила, конечно, – в чем дело? А он – вскрытие покажет! И милиция приехала.

Елена Ивановна перекрестилась:

– Мало самого горя, так еще и… Подозревают что-то?

– Да они б с ним не стали возиться, но я там всех на уши поставила, – гордо сообщила сестра покойного. – Сказала, что дело-то, может, уголовное. Все же знали, что он за дом большие деньги получил. Могли думать, что при себе кое-что носит. Подпоили чем-то, траванули… Ты б его видела, Ленка! От простой водки так не умирают! А Люде, правда, хватит бы всем голову морочить. Хоть на похороны пришла бы! Отец ведь!

Дима подавился воздухом, но женщины не обратили на него внимания. Елена Ивановна кивала и удрученно соглашалась с тем, что дочь устроила свое глупое представление очень не ко времени. Раиса, полностью принимая ее слова на веру, выражала надежду, что до Люды, где бы она ни была, дойдут слухи о смерти отца и она бросит ломать комедию.

– А вообще, Ленка, она у тебя всегда была со странностями! – заявила она, уже прощаясь и целуя старую подругу. – Я еще когда говорила – что из этой девчушки будет? Если бы мои решили такое устроить – я б их… Ладно, ладно, не реви, обойдется!

– Знаю, но все как-то не по-людски! – всхлипывала Елена Ивановна, прижавшись в поисках утешения к широкой груди подруги. – Посмотри на этого урода! – Она обличительно указала на Диму. – Он-то решил, что она пропала совсем, и знаешь, что сделал? Затащил в койку ее подружку, эту стерву, которая ее развела!

– Елена Ивановна! – не выдержал Дима. – Я к вам в зятья не набивался и слушать ваши истерики не обязан! Не лезьте в мою жизнь!

– Его жизнь! – взвизгнула та, отрывая от груди подруги распаренное заплаканное лицо. – Посмотрю я, какая у тебя будет жизнь, когда окажется…

Раиса дернула ее за рукав и прошипела:

– Я ж тебе говорила, рано!

Елена Ивановна проглотила явно душившие ее обличительные слова и угрюмо замолчала. Дима с недоумением переводил взгляд с одной женщины на другую. Он никак не мог опомниться от излившегося на него потока информации. Бельский умер. Он – отец Люды. Мать Люды передумала продавать свою долю. У него голова шла кругом.

– Извините, – произнес он наконец, собравшись с мыслями. – Я ничего не понимаю, могу только сказать, что сердитесь вы на меня напрасно. Вашей дочери я вреда не причинял.

– Еще бы ты причинял, – прошипела Елена Ивановна. – Скажи лучше – твоя красавица точно вернется?

– Марфа? Конечно. Кстати, я позвоню, скажу, чтобы возвращалась прямо сейчас. Она должна быть на полпути к Москве.

– Нет! – возразила Елена Ивановна. – Пусть привезет деньги. Может, я передумаю.

Однако, взглянув на ее хитро-ненавидящее выражение лица, Дима понял, что такой вариант вряд ли возможен. Зато Раиса высказалась за немедленное возвращение Марфы:

– В самом деле, что ждать-то? Пусть возвращается!

– Да куда она денется, что ты переживаешь? – возражала подруга. – Вернется, только позже!

И женщины опять обменялись многозначительными взглядами, непонятными стороннему наблюдателю.

– Вы мне ничего не хотите объяснить? – Дима начал выходить из себя.

– Нет! – резко ответила Елена Ивановна.

– Тогда, может, покинете мой участок?

Женщины переглянулись. На губах Раисы появилась ядовитая улыбка, Елена Ивановна деланно закатила глаза к небу, изображая кроткое удивление.

– А что – мешаем? – сладко поинтересовалась Раиса. – Уж извините, зашла по привычке… На старое пепелище!

– Не слушай его, тут все наполовину мое! – отрезала Елена Ивановна, воинственно задирая острый подбородок, будто собираясь проткнуть им противника. – А ты, Димочка, веди себя поосторожней! Кто знает, не в камере ли ты эту ночь будешь коротать?

– На что это вы намекаете? – возмутился он.

– Да сам знаешь, на что!

– Мне ваш бред надоел! – Он сделал шаг к женщинам, и те, как будто им грозила грозная опасность, испуганно попятились. – Говорите прямо, что вам тут нужно, а не можете – уходите! Деньги вам отдаст Марфа, а не возьмете – разделим все через суд! Я делиться не отказываюсь!

– Ты слышала? – пробормотала мать Люды, слегка опомнившись от испуга и обретая прежний наглый тон. – Он согласен поделиться… Было бы еще чем! А с Марфой твоей будет особый разговор! Эта змея думает, что может травить людей направо-налево? У нас закон хоть слабый, да еще есть!

– Вы опять про это несчастное снотворное? – Он покачал головой. – Елена Ивановна, я с вами так вежливо говорю только из уважения к вашей дочери. Другой бы на моем месте давно бы вам дуровоз вызвал.

– Смотрите, молодой человек, как бы вам кое-чего не вызвали! – сурово оборвала его Раиса. Ее опухшие глаза смотрели по-прокурорски пронзительно, а внушительные габариты явно придавали отвагу, недостающую хрупкой подруге. – Ведите себя аккуратней!

– Я на своем участке, – Дима окончательно вышел из себя, – и уже сказал: у кого какие претензии – будем решать через суд! Устроили тут базар! Немедленно уходите!

– Подругу покрывает. – Раиса сложила руки на могучей груди. – Ясно. Никуда мы не пойдем!

– Я побегу в милицию, а ты его стереги! – возбужденно пискнула Елена Ивановна, боком пробираясь к калитке. – Я мигом! Так быстрее, чем звонить!

– Вы с ума сошли, милые дамы? – От удивления Дима не мог как следует разозлиться – до того абсурдным выглядело все происходящее. Эти две пожилые подружки, обе не вполне трезвые и, кажется, не очень адекватные, которые то нападают на него с туманными обвинениями и угрозами, то отскакивают с таким видом, будто перед ними опасный маньяк… Одна из них – мать Люды, и ее душевное состояние можно хоть как-то оправдать… Но отчего на него так подозрительно смотрит Раиса? Он еле с ней знаком…

– Скажи там, что одна уже сбежала, – крикнула Раиса, не сводя с него глаз. Женщина слегка пригнулась и даже выставила вперед руки, как вратарь, ожидающий атаки на свои ворота. – А этого я постерегу!

И тут Дима не удержался – его буквально разрывал изнутри назревающий истерический смех. Упав на кстати подвернувшееся бревно, он ушиб ногу и от этого захохотал еще громче, растирая пострадавшее место. Он задыхался, давился, вытирал слезы, указывал то на одну женщину, то на другую и хохотал, хохотал, не переставая…

Те оцепенели. Елена Ивановна, крайне озадаченная, застыла у калитки, а Раиса, от неожиданности утратившая боевой настрой, уставилась на него, недоуменно сдвинув брови.

– Припадочный, что ли? – неуверенно произнесла она. – Лен, ты это за ним замечала?

– Да он притворяется, – отозвалась та, не сводя глаз с врага. – Это он, чтобы ты расслабилась! Чуть отвернешься – удерет!

– Товарищи женщины. – Дима с трудом набрал полную грудь воздуха и, задержав его, немного успокоился. – За кого вы меня принимаете?

Женщины ответили неприязненным молчанием и прокурорски-пронзительными взглядами. Он встал с бревна и отряхнул джинсы:

– Чудесный день. Вы, Елена Ивановна, не зря прожили это утро. И выпили, и подрались, и в уголовщине меня обвинили, и человека в Москву напрасно погнали, ради развлечения… Не хватит ли?

– Человека! – с ненавистью бросила та, будто выплюнув это слово. – Кто это человек – твоя гадина, что ли?

– А кто же она, по-вашему? Кажется…

– Да кто-кто! – грубо перебила его Раиса, уперев руки в полные бока и снова приняв воинственную позу. – Отравительница!

– Она Гришу убила! – поддержала ее подруга. – Слава богу, тот перед смертью пришел в себя, сказал кое-что сестре! Вот погоди – дождемся результатов вскрытия, тогда Рая молчать не станет! Я и так ей сказала – заяви на нее сразу, а она не хочет вот так, наобум… Не смей звонить этой твари, пусть сюда возвращается! Тут ее встретят!

– Даже если сбежит – не уйдет, – мрачным густым голосом произнесла Раиса. – Поймают.

У него внезапно закружилась голова – то ли это сказалось переутомление последних дней, то ли сдали напряженные нервы. Дима прикрыл глаза, сделал глубокий вздох и ощутил холод во всем теле – как будто снова спустился в глубь земли по откопанной лестнице.

– А вы что – не знали? – осторожно спросила Раиса, глядя на его побледневшее лицо. Он открыл глаза, и головокружение сменилось сильной головной болью, давящей на лоб и виски. – Вообще-то я ведь не вас обвиняю… Гриша про вас лично ничего не сказал.

– Не успел, наверное! – не сдавала позиций Елена Ивановна. – Он же с ней спит! Какие тут могут быть секреты!

– Эй, как вас там! – уже озабоченно обратилась к нему Раиса. – Хотите сказать – она не при вас ему поднесла последний стаканчик?

– Последний что? Извините! – Он рывком стянул свитер и отбросил его, оставшись в майке, – теперь ему стало очень жарко, в висках заколотилась кровь. – Кто поднес?

– Да ваша красавица, эта Марфа. Гриша как пришел в себя перед смертью, – Раиса быстро вытерла вдруг наполнившиеся слезами глаза, – я его сразу спросила: «Что же такого выпил, окаянный?! Ты же теперь при деньгах, начал коньяк пить – ну и пил бы дальше! Нет, дряни какой-то наглотался!» А он, бедный, еле говорит, кровью плюется… Но я все ж расслышала. Он сказал: «Да мы и пили коньяк, я, Анна Андреевна и новые хозяева. А потом как все разошлись, я проснулся, мне хозяйка на дорогу еще стаканчик чего-то поднесла, я пошел домой… И все! Так скрутило, что я сразу понял – вот он, мой конец». Я сразу из больницы побежала к Анне Андреевне, та сказала, что ей плохо не было и что бутылку у нее забрали.

– Этой язве еще коньяк подносили, – усмехнулась Елена Ивановна. – Когда утром в милиции стали меня спрашивать – не знаю ли какой старушки соседки с таким именем, я сразу поняла, что она тут побиралась. Эта все за версту чует – где подадут, где нальют! Адрес им сказала, думала, они из нее что-то выбьют – как же! «Извините, бабушка, что потревожили…» А она, гадюка, многое знает, если ее потрясти!

– Как вас, Дима, что ли? – не слушая подругу, обратилась к нему Раиса. – Что вы такой… Будто тоже чего-то глотнули! Я вас как человека спрашиваю – подносила эта Марфа что-то, кроме коньяка, моему брату? Я же не вас обвиняю, я вообще понять не могу, чего его травить было, несчастного! Кому это нужно-то?!

И снова вытерла слезы. Дима слышал, как сердце колотится у него в ушах. Добрести до дому и лечь, хоть на пол – вот чего он хотел. Но на дорожке стояла Раиса, и ее было не обойти. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким слабым и больным.

– При мне мы пили только коньяк. – Он взвешивал и проверял про себя каждое слово, прежде чем выпустить его на волю. – Потом я пошел провожать Анну Андреевну, остаток коньяка она взяла с собой.

– Побирушка! – просвистела шепотом Елена Ивановна.

– На полпути она сказала, что доберется сама. Я вернулся, на участке уже никого не было. Ни рабочих, ни Марфы, ни вашего брата. Вернулась Марфа – она проводила рабочих в общежитие. Увидела, что вашего брата нет, и тоже удивилась. Это все! И бога ради, – он слегка пришел в себя, головная боль чуть притихла, – зачем ей эта уголовщина?! Что она выигрывает от его смерти, сами подумайте?! Это выгодно только его наследникам, которые получат деньги!

Последняя фраза свела на нет весь положительный эффект его рассудительной речи. Раиса побагровела, сложила полные губы в трубочку, будто собиралась свистнуть, но не свистнула, а разразилась потоком брани.

Елена Ивановна, кипя от возбуждения, выкрикивала что-то бессвязное, с громадным интересом глядя на подругу, которая вдруг обрела в ее глазах новую, таинственную привлекательность. Зная ее патологическую недоверчивость к людям, Дима с уверенностью мог сказать, что сейчас она про себя окрестила подругу отравительницей, не вычеркнув, впрочем, из числа подозреваемых Марфу.

– Деньги?! – Раиса задыхалась от гнева, и ее лицо приобретало совсем уж баклажанный, апоплексический оттенок. – Он сам их отдал, сам! Ради денег?! Да ты как такое выговорил, щенок, паршивец, как ты… А-ах!

– Да не рви ты горло, – фальшиво соболезновала подруга, – никто его не послушает. В милиции раскопают, кому было выгодно, будь спокойна. А кстати, Раичка… Деньги… Это же как бы наследство?

– Ну? – выкрикнула та, не сводя с Димы взгляда бульдога, увидевшего миску сырого фарша. – Наследство, конечно! Он сам мне их отдал! Свидетели есть – муж, дети, все! Мне даже в милиции на станции говорили, чтобы я больших денег ему с собой не давала – убьют!

– Милая, да все всё знают. Наследство он оставил у тебя, но ведь не все же тебе. Раз это наследство – Люда тоже имеет часть, как дочь.

Такого удара в спину Раиса не ожидала. Она резко замолчала, словно кто-то забил заглушку ей в горло. От такого резкого контраста неистового ора и тишины Диме даже стало жутко.

– Ты же понимаешь, что это справедливо, – продолжала Елена Ивановна дружески-деловитым тоном, однако отступив чуть ближе к калитке. – Официально он ее не признал, но это только потому, что я не хотела осложнять девчонке жизнь. А если б попросила – у Люды было бы другое отчество… Да тут можно человек двадцать по соседству опросить – все скажут, что она должна была быть Бельская, а не Тихомирова. Сколько Виктор мне крови из-за этого испортил! Ну, ему я, конечно, не призналась – он и так Людку лупил по чем попало…

– Какая доля… – сипло выговорила наконец Раиса. – Ты взбесилась?

– Да нет, – с лицемерным вздохом ответила та. – И кто угодно скажет, что Люда имеет право как минимум на половину.

– Да где она была все эти годы, твоя Люда?! – с прежней силой заорала Раиса, оскорбленная в лучших чувствах. Дима всерьез испугался и за ее сердечную мышцу, и за голосовые связки. Если обиженная женщина желала воззвать к народу – у нее это наверняка, получилось. Такой крик должны были слышать и на станции. – Дочка, тоже! У него, может, таких дочек было десять штук, и что – всем полагается?!

– Посмотрим, что скажут в суде после генетической экспертизы, – чопорно произнесла Елена Ивановна, явно наслаждаясь своим интеллектуальным превосходством. – А если были еще дочки – пусть приходят. Я ведь не против.

– Твоя-то где шлялась, когда отец помирал?!

Елена Ивановна явно приготовила ответ и на этот патетический вопрос, но ее прервали. Дима-то уже с полминуты наблюдал захватывающую картину, ускользнувшую от внимания других действующих лиц. В переулке, возле калитки, стояла Ирма и тщетно пыталась эту калитку открыть. Та открывалась вовнутрь, и каждый раз опиравшаяся на нее Елена Ивановна машинально оказывала сопротивление и захлопывала ее перед носом у непрошеной гостьи. Она стояла к ней спиной и была настолько поглощена праведной борьбой за наследство, что Ирма могла бы продолжать свои бесплодные попытки хоть до ночи. Конечно, женщина могла и окликнуть тех, кто внутри, но почему-то этого не делала. Дима обратил внимание на то, что его давняя знакомая выглядит довольно странно. У Ирмы был напряженно-отсутствующий вид человека, который чем-то так потрясен, что потерял способность мыслить логически. В том, как она безмолвно повторяла попытки попасть во двор, было что-то маниакальное. Дима окликнул ее, все обернулись, и Елена Ивановна испуганно отпустила калитку. Ирма открыла ее, но входить не торопилась. У нее было все то же странное, будто замороженное лицо, а в расширенных синих глазах застыл совершенно детский страх. Так мог бы смотреть ребенок, который только что убедился в том, что Бука существует на самом деле.

– Чего вы лезете? – справедливо, хотя и не слишком приветливо поинтересовалась Елена Ивановна.

– Дима, – тихо выговорила та, игнорируя вопрос, – иди со мной.

– Ирма Анатольевна, что с вами? – он подбежал к женщине, и вовремя – та едва не упала. Дима подхватил ее под локоть.

– Я сломала каблук, – детским голоском пожаловалась та. – Машина тоже сломалась, я ее оставила на станции техобслуживания, приехала на попутке…

– С вами все в порядке? – Он почти не узнавал ни этого застывшего лица, ни этого плаксивого голоска. – Давайте зайдем в дом…

– Да кто это еще? – возмутилась Елена Ивановна. – Чего это будет всякий с улицы заходить… Из той же шайки, что ли?

Ирма взглянула на нее пустым синим взглядом и, казалось, не заметила.

– Я не помнила адреса и от станции пошла сюда пешком. Свернула не туда, заблудилась. Тут рядом такой тупичок, – ее голос слегка прерывался, – я там сломала каблук. Оступилась, понимаешь… Там крышка от канализационного люка немножко сдвинута. Каблук попал в щель, я упала…

– Где вы ушиблись? – Он всерьез испугался, что приятельница матери сильно ударилась головой и держится на ногах только из-за шока. Ирма никогда на его памяти так не выглядела и не говорила. – Вы одни приехали, без мамы?

– Колено и локоть, – чуть невпопад ответила та. – Не в этом дело. Дима, я бы сюда не поехала, но гадалка мне сказала – езжай срочно. Она не объяснила зачем. Сказала, что если что-то изменится, то только из-за того, что я поеду. Я не знаю, почему я послушалась… Мне совсем не сюда надо было… мы с мужем вообще-то в гости собирались… Он даже не знает, что я тут. Я не звонила с дороги. – Ирма коротко всхлипнула, хотя ее глаза были сухими. – Не могла. Я просто ехала, как она сказала, а потом шла.

– Я вызову «скорую». – Дима попытался стронуть женщину с места, чтобы отвести в дом, но та неожиданно оказала сопротивление и вырвала руку. – Ирма Анатольевна, вам трудно стоять, я вижу. Идемте в дом!

– Там человек. – Она говорила так осторожно, будто перед ней поставили задачу – не задуть горящую возле рта свечу. – В канализационном люке – человек. Он застонал внизу, когда я упала и выругалась.

И после паузы, во время которой все молча смотрели на нее, ожидая продолжения, заключила:

– Это женщина, и она умирает. Мне кажется, там Люда.

Глава 15

В течение следующих двух-трех часов Дима на собственном опыте убедился, что человек может двигаться, совершать какие-то действия, принимать решения и отвечать на вопросы – и при этом спать. С того момента, как Ирма произнесла эти невероятные слова, свое состояние иначе, как сном, он назвать не мог. Сном было возвращение в тупик, сном – жуткий крик Елены Ивановны, упавшей на колени и пытавшейся сдвинуть с места тяжелую крышку люка, сном – бег обратно в дом по пустынным переулкам, за киркой и веревкой, и скрежет сдвигаемой крышки, кошмаром – то, что он успел увидеть внизу, прежде чем его оттолкнули сгрудившиеся у люка женщины. Откуда в тупике появились милиция и «скорая», его сознание не зафиксировало. Он отчетливо помнил лишь то, что Ирма держалась рядом с ним, до боли сжимая его руку, и эта боль удерживала его на поверхности реальности, как нечто неоспоримое. И еще вонзился в мозг и засел там осколком зазубренного стекла дикий Людин крик. Она кричала все время, пока ее поднимали из колодца, и умолкла лишь после нескольких уколов, которые ей сделал тут же, один за другим, ошеломленный врач. Обезболивающее было слабое, но девушка была еще более слаба и потому сразу впала в беспамятство. Мать рвалась за ней, и ей очень пригодилась вторая подъехавшая машина «скорой». Правда, на нее уколы не подействовали – женщина нападала на врачей, на милиционеров, на всех, кто попадал в поле ее зрения, несла околесицу, и когда ее увезли, все вздохнули с облегчением. Ирма продолжала прижиматься к Диме, который, сам того не сознавая, заботливо обнимал ее за плечи. Раиса наблюдала за происходящим с оцепенело-тупым видом, и за все время, пока девушку извлекали из колодца и осматривали наверху, произнесла только одну фразу. Всмотревшись в землистое, будто покрытое тусклой грязной пленкой лицо Люды, она сказала:

– Надо же, стала вылитый отец… А маленькая была непохожа.

– Это Людмила Амтман? Вы можете это подтвердить? – спрашивали его представители власти – те же, что были вчера вечером, или другие – он не понимал, не узнавал. Отвечал «да, она» и снова содрогался, как в тот миг, когда увидел на дне канализационного люка, куда едва проник дневной свет после того, как он сдвинул крышку, ее застывшее, показавшееся мертвым лицо. Оно было таким изможденным и неподвижным, так провалились щеки и заострился нос, что он едва сам не свалился вниз, на глубину трех с лишним метров, на сплетение труб и обломки кирпичей.

– Как она попала в коллектор? – спрашивали его.

– О господи, не знаю! Я даже не знаю, что с ней?

– Перелом обеих ног, сотрясение мозга – это то, что нашли здесь, – отвечал ему кто-то в штатском, отчего-то настойчиво предлагавший Диме закурить. Тот даже взял сигарету и теперь вертел ее в пальцах, не зная, что с ней делать. – В больнице выяснят, что еще. Но как она туда попала?

– Согласно вашему заявлению, она пропала двадцать седьмого апреля? Она не могла лежать там девять дней!

– А ее мать сегодня утром заявила, что дочь не пропала, а спряталась. Перестала звонить и отвечать на звонки позавчера, третьего мая. Могла она тут пролежать двое суток с хвостиком? – говорил кто-то еще.

– Могла! – отвечали ему. – Даже если кричала – никто не слышал. Тупик, место непроходное, праздники – работы не ведутся, только в случае аварии. Аварий не было.

– Но крышку-то над ней кто-то закрыл?! Дмитрий Евгеньевич! – обращались к нему. – Вы ведь сами сдвинули крышку? Насколько она была закрыта?

– Почти полностью, – отвечал тот, подчиняясь общему течению сна, где теперь приходилось давать показания. – Был только маленький зазор, я еле просунул туда острие кирки.

– Ирма Анатольевна? – Брались за ошеломленную, вконец подавленную женщину, которая беспомощно пряталась за Диму. – Вы упали на крышке, почему? Крышка слегка торчала? Но немного, да, а то бы вы заметили?

– Наверное, – слабым голосом отвечала та. – Я попала каблуком в этот зазор и сломала его. Дернулась, упала… очень больно ударилась коленом и локтем, вскрикнула, выругалась… Нога была как в плену. Мне пришлось сперва вытащить ее из туфли. А потом вытаскивать саму туфлю. И тут внизу кто-то застонал – один раз, потом еще. Женский голос, и он вдруг показался мне знакомым. Я побежала отсюда босиком, туфли держала в руках, где обулась – не помню… Меня это все ошарашило. Конечно, крышка была почти закрыта, а то бы я увидела Люду! Туда даже моя туфля не провалилась – только каблук застрял!

– Вот какие интересные дела у нас бывают в провинции, – обратился к Диме приветливый оперативник, угостивший его сигаретой. – Прямо «Узник замка Иф»!

– «Александровские тайны», – мрачно ответил ему тот, кто осматривал крышку. Французские авантюрные романы явно пользовались большой популярностью среди местных оперативников – Ловко девушку запечатали! Даже если бы она доверху доползла с переломанными ногами, крышку бы не сдвинула.

– А что ж крышку плотнее не положили?

– Загадка. Может, она и доползла, раз пыталась поднять крышку изнутри, скажем – головой, чуть-чуть подалось, но она упала. Придет в себя – допросим эту радистку Кэт.

– Мрак! – заметил приветливый оперативник. – Если у нее цела спина – значит, в рубашке родилась. Сколько там метров? – крикнул он в открытый колодец.

– Три шестьдесят, – гулко ответили оттуда. – Вот, ее сумка, куда отлетела! Вымокло все, как не уплыла. Я вылезаю, тут с фонариком не видно ни черта.

– Ну будем ждать, когда девушка придет в себя, – весело сообщил оперативник Диме. – Идите домой, телефончик далеко не убирайте – позвоним. Ирма Анатольевна? Вам врач не нужен, а то мы устроим?

Та покачала головой и крепче вцепилась в Диму, который, как видно, казался ей последней опорой в этом безумном мире.

– А мне куда? – мрачно спросила Раиса, которая до сих пор не вмешивалась.

– А что – вы свидетель? Адрес и телефончик оставьте – и идите себе, куда хотите. На дачу не уезжайте пока, если можно.

Та явно хотела сказать еще что-то, возможно, поделиться соображениями по поводу смерти своего брата, но увидев, что оперативникам не до нее, подчинилась и, оставив координаты, молча исчезла. Дима отвел Ирму в дом, который, когда он переступил порог кухни, тоже показался ему частью сна. Он усадил женщину на постель, где недавно отдыхала Елена Ивановна, присел рядом. Ирма откинулась к стене и бессильно прикрыла глаза. Некоторое время оба молчали, потом женщина глубоко и резко вздохнула, нарушив звенящую тишину.

– Она будет жить, правда, Дим? Ты же видел ее? Только ноги, и они говорят – ушиб головы… Она же была в сознании, когда ее доставали, правда? Ты же слышал, как она кричала!

– Да, – он встал, чувствуя себя так, будто поднял на плечах тяжелый груз. Вынул мобильный телефон, набрал номер Марфы, послушал, пожал плечами. – Выключен, или она в «яме». В области все может быть. Я поеду в больницу – вдруг что надо. Хорошо, что сейчас Марфа привезет деньги. Ирма Анатольевна, вы побудете здесь? Вы ее знаете, верно? Она должна вернуться часам к семи-восьми, возможно, я буду в больнице, так вы передайте ей, куда подъехать с деньгами. Я буду вам звонить и все сообщать.

– Не бросай меня! – испугалась та, тоже вскакивая с постели и цепляясь за его руку. – Я с тобой! Какая разница, буду я тут или нет! До вечера еще далеко!

Он согласился и взял ее с собой. Странно, но с ней ему было как-то легче. Дима впервые оценил, насколько важно в трудную минуту иметь рядом старого знакомого – даже если прежде ты его не слишком любил. Теперь он испытывал к материной подруге почти родственные чувства, тем более что та начисто утратила свою неприятную самоуверенность, которая всегда бесила Диму.

Поймав на станции такси, через двадцать минут они были в больнице. Где Люда, им сообщили сразу – прибытие девушки на «скорой» с милицейским эскортом произвело немалый переполох – и ее без всяких проволочек поместили в отделение интенсивной терапии. О состоянии Люды им сообщил сам главврач, которого известили о приезде родственников больной.

– Беспокоиться не стоит, – благодушно сказал тот. – Придет в себя – повидаетесь. Спина, судя по всему, в порядке, голова – ничего серьезного, обычное сотрясение. Сознание наша красавица теряет от болевого шока. С ногами будет непросто – у нее сложный перелом обеих голеней, щиколотки, так что несколько операций у нее впереди. Главное – купировать воспалительный процесс.

– У нее ведь нет гангрены? – робко спросила Ирма.

– Ну, этого добра, будем надеяться, у нас не случится, но помучиться девочке придется. Помощь не была оказана сразу, двое суток с такими переломами в воде, без лекарств, без простейшей перевязки… но она молодая, сильная – выкарабкается. Будь ей лет пятьдесят – я бы не стал к вам выходить, послал бы кого-нибудь чего-нибудь наврать, – признался главврач. – А так могу обещать, что отсюда она выйдет на своих ногах. Правда, танцевать еще долго не сможет.

Вполне успокоенные, они покинули больницу, следуя совету того же врача. Он сказал, что позвонит сам, когда больная придет в себя, а торчать в коридоре административного корпуса незачем и особо негде. Оказавшись на улице, они вдруг обнаружили, что все это время держались за руки. Ирма смущенно улыбнулась и освободила свои тоненькие пальчики из его ладони. Ее лицо снова оживало, и в глазах уже не было панического ужаса, который поразил Диму. Ирма стала прежней, но в ней появилась какая-то уступчивая мягкость.

– Я не знаю, что меня вело, но меня что-то вело, – сказала она, остановившись за воротами больницы. – Гадалка послала меня сюда, чтобы я спасла Люду – теперь я понимаю. Только не смейся!

– Да что-то не до смеха. – Он взглянул на часы. – Вы не голодны? Я с утра ничего не ел, не лезло. Давайте отметим Людино спасение?

И хотя Ирма считала, что пить шампанское рановато, они все-таки купили и откупорили бутылку, уютно устроившись рядышком на бревне, во дворе дома номер пять в Косовом переулке. Шампанское было теплым и приторным, зато закуски – сыр, хлеб, колбаса и оливки – показались оголодавшей парочке необычайно вкусными. На нервной почве у обоих проснулся зверский аппетит, и вскоре они смеялись, наевшись и чуть захмелев, чокаясь чайными чашками с шампанским.

– Если бы Люда знала, кому она обязана спасением! – воскликнул Дима.

Ирма отмахнулась:

– Брось, я не претендую на орден. Для меня куда важнее, что кончился этот кошмар. Знаешь, эта гадалка как-то сказала, что для Люды начался обратный отсчет, и это меня просто пронзило. Мы все живем нормальной жизнью, едим, пьем, ходим, разговариваем, а над ней стоит какой-то рефери и считает: «Десять… Девять… Восемь… Семь…»

– Рефери считает по восходящей, – поправил Дима, вылавливая вилкой последнюю оливку, одиноко дрейфующую в жестяной баночке.

– Так то в боксе! – философски ответила Ирма. – А жизнь… Наверное, вся она и есть не что иное, как обратный отсчет. Сколько осталось до вылета…

– Что-то вас мрачные мысли одолели. – Дима налил шампанского в ее опустевшую чашку. – Сегодня радоваться надо!

– Я радуюсь. – Она сделала глоток и, прикрыв глаза, подставила лицо вечернему мягкому солнцу. – И мрака тут никакого нет, наоборот. Знаешь, я тебе признаюсь – я страшно боялась старости и всего, что она с собой приносит. Болезни, морщины, одиночество… Потом – смерть. А сегодня вдруг перестала бояться, как отрезало. После того как я увидела там, в колодце, ее лицо, мне хочется просто жить. Видеть солнце, людей, делать ошибки.

– Да, ошибки, – повторил он, швыряя прочь опустевшую бутылку. Ирма, как будто угадав его мысли, повернулась к нему и положила руку на плечо:

– Переживаешь из-за Марфы?

В другой время он ответил бы резко и в том смысле, что ненавидит людей, сующихся в чужие дела, но сейчас только неопределенно покачал головой. Ирма кивнула:

– Понимаю, нелегко… Скажи, у тебя с этой женщиной что-то серьезное? Может быть, просто ничего не говорить Люде?

– Нет, так я не хочу, – твердо ответил он. – Я скажу все.

– А… Марфа?

– Я ничего не знаю, Ирма Анатольевна, – голова снова разболелась, на сей раз – от шампанского. – Я стараюсь не думать. Знаю только одно – я счастлив, что Люда жива, и…

Резкий возглас, раздавшийся за его спиной, заставил Диму подскочить на месте, Ирма испуганно обернулась. У калитки стояла Марфа. За разговором они не расслышали шума подъехавшего такси, который теперь затихал в конце переулка.

– А где рабочие? – Марфа оглядела раскопки и снова перевела на Диму встревоженный взгляд. – Что случилось? Здравствуйте!

Это относилось к Ирме, и та кивнула в ответ. Дима встал и подошел к подруге. Он заметил, что та как-то особенно прижимает локтем к боку висящую на плече сумку. «Там деньги», – понял он.

– Жаль, что мы выпили все шампанское, но я могу купить еще, – сказал он, пытаясь подобрать слова, чтобы сообщить подруге потрясающую новость. Будь они наедине, все было бы проще, но их слушала Ирма. – Это хорошо, что ты привезла деньги. Ты же привезла?

– Конечно, – тихо ответила та, бросив быстрый взгляд на мешающую свидетельницу. – А где Елена Ивановна?

– Она в больнице.

– Как?! Опять сердце?

– Скорее, стресс. Знаешь, Люда нашлась.

Он ожидал любой реакции, но не такой. Марфа резко закрыла лицо руками, потом так же резко перегнулась вперед, словно вдруг решила совершить какой-то странный намаз. Когда она выпрямилась и отняла ладони от лица, оно покрылось красными пятнами. Дыхание стало прерывистым и хриплым, и когда она заговорила, Дима с трудом разобрал слова.

– Жива? – только и спросила она.

– Жива, в здешней больнице. Пока без сознания. У нее перелом обеих ног, сотрясение мозга… Наверное, потребуются какие-то деньги, ты мне займешь? Вернемся в Москву – сразу отдам. У меня с собой только на мелкие расходы. И вообще, надо подумать о том, чтобы вообще забрать ее в Москву. Вот только придет в себя…

– Да, да, – Марфа озиралась так, будто впервые обнаружила, где находится, и не узнавала местности. – Значит, ты отпустил рабочих? Правильно, сейчас не до них.

– Что с тобой? – Он видел, как у нее трясутся руки. – Присядь, успокойся…

Ему хотелось сказать многое, утешить ее, обсудить самое интимное, насущное – но очень мешала Ирма, бесцеремонно ловившая каждое слово. Марфа дышала тяжело и часто, как выброшенная на берег рыба, глаза метались из стороны в сторону. Она нервно сглотнула и снова прикрыла глаза рукой:

– Не знаю, что со мной… Просто трясет. Ты прав, надо немножко выпить. Я сама схожу, ты купишь не то… Мне надо пройтись, проветриться. Еще эта машина… Меня укачало.

– Да ты хоть послушай, где ее нашли! – воскликнул Дима, но та выставила руку, будто отталкивая его слова:

– Потом, не сейчас. Я все равно не восприму. Подождите меня.

И, захлопнув калитку, быстро пошла прочь, по направлению к станции. Дима изумленно смотрел ей вслед, пока та не исчезла за поворотом. Повернулся к Ирме, смущенно заметил:

– Ей не по себе.

– Ее можно понять, – согласилась та. – Дима, я спрошу, как спросила бы сына… Не сердись. Ты ее любишь?

– Ирма Анатольевна!

– Ну хорошо, спрошу по-другому. Как тебе кажется – она тебя любит?

– Ну а вы как думаете? – Он присел рядом с ней. – Вы же считаете себя знатоком человеческих душ. Посмотрели на нас вместе?

– Посмотрела, но поняла одно – вы друг другу очень небезразличны. Вон что с ней творилось, когда узнала про Люду… Чуть сознание не потеряла! Только что это за чувство, Дима? Она что – так боится соперничества? Ревнует? Или ей стыдно перед подругой?

– Спросите ее сами, – посоветовал Дима.

Но совет пропал впустую. Марфа не вернулась ни через полчаса, как можно было ожидать, ни через час, ни даже через два, когда им позвонили из больницы и сказали, что Люда пришла в себя и уже говорит. У нее уже был следователь, родственники тоже могут подъехать. Чем быстрее, тем лучше – ее готовят к сложной операции.

– Одна нашлась, другая исчезла! – причитала Ирма, когда они ехали в больницу. – Дима, позвони ей еще!

– Она отключила телефон.

– Нельзя же быть такой нервной! Она казалась такой смелой, напористой и вдруг сбежала! – удивлялась женщина. – Может, это ты ее напугал?

– Чем это?

– Да своим «скажу правду, скажу правду»! – передразнила его Ирма. – Нужно же учитывать и чужие желания! Ты ее-то спросил – хочет она этой правды или нет?

– Она сама говорила, что не будет лгать Люде.

– Значит – врала! – вынесла приговор Ирма и откинулась на спинку сиденья. – Женщины часто врут, когда дело касается мужчин – в тридцать лет, милый, пора это усвоить! Подумай над этим!

Однако в больнице Диме и его спутнице пришлось усваивать кое-что иное. К Люде их не пустили – ею вплотную занялись врачи, зато их ждал разговор со следователем – короткий и весьма информативный. Прежде всего их спросили, знают ли они некую Марфу, подругу Людмилы Амтман? Оба ответили, что да.

– Простите, а что – Люда ее звала? – поинтересовался Дима.

– Не совсем. – Следователь сделал пометку в блокноте. – Значит, знакомы… Людмила просто просила с ней связаться. Где может быть эта Марфа – не знаете?

– Дело в том, – смутился Дима, – что она, кажется, уехала в Москву…

– Так она была здесь?! – отчего-то удивился следователь. – Когда?!

– Да еще часа два назад. Понимаете, я ей сказал, что Люда нашлась, а она разволновалась и… Знаете, просто сбежала! Я не могу ей дозвониться.

– Разволновалась, конечно! – Следователь захлопнул блокнот и взглянул на часы. – Адрес ее в Москве знаете?

– Да я сам у нее временно живу… А что…

– А то, что мы сейчас туда поедем, только вот извещу московских коллег, чтобы эту красавицу перехватили. Она постоянно живет в Германии, так? Могла рвануть прямо в аэропорт…

Теперь он как будто рассуждал сам с собой. Ирма снова вцепилась в Диму, но тот стряхнул ее, как надоевшую обузу:

– Что вы говорите?!

– Да то, что эта Марфа-посадница спихнула подругу в люк и своими ручками задвинула над ней крышку! Если бы не ваша помощь, – он слегка поклонился Ирме, – завтра Людмиле Амтман можно было бы заказывать гроб! Давайте в машину, по дороге все расскажете!

Дима даже не успел сказать, что этого не может быть – ему пришлось ловить в объятия сползавшую вдоль стены приемного покоя Ирму. Говорить с ней стало возможным лишь на полпути к Москве – до этого она лишь затравленно озиралась. Димы женщина явно сторонилась, будто он являлся переносчиком какой-то смертельно опасной болезни, передающейся неизвестным науке путем. Впрочем, он и сам чувствовал себя примерно так же.

* * *

– Извините, а в чем, собственно говоря, дело? – с достоинством спросила женщина, меряя взглядом группу людей на пороге своей квартиры. – Что вам нужно?

– Можно войти? – поинтересовался следователь, показывая удостоверение.

Та едва взглянула и повела плечом:

– Зачем?

– Для разговора, – пояснил тот. – Возникло несколько вопросов – так вот, если бы вы согласились ответить, было бы очень хорошо.

– Что ж, проходите, – та распахнула дверь пошире и послала через голову следователя – тот был невысокого роста – ироничный и упрекающий взгляд Диме. Ирму она попросту не замечала, хотя и не препятствовала тому, чтобы та тоже вошла.

– Сюда, пожалуйста, – Марфа светским жестом пригласила визитеров в гостиную. – Немножко не убрано, последние дни я жила в Александрове. Увлекалась раскопками, знаете ли.

– Дело интересное, – согласился следователь, без церемоний присаживаясь в одно из мягких красных кресел, в которых так часто дремал перед телевизором Дима. – И что-то удалось выкопать?

– Лестницу и печку, – засмеялась та, и в этот миг Дима сказал себе, что жуткие мысли, приходившие ему в голову по дороге в Москву, – просто бред. Марфа и не собиралась никуда бежать, и не выглядела испуганной. Вот она, всегдашняя – уверенная в себе, эффектная, стильная и гибкая, ничуть не смущенная своим неглиже – шелковый халатик, расшитый цветами и драконами, слегка распахнулся на груди, открыв подвеску с гранатом, мерцающим загадочно и маняще. Марфа тоже опустилась в кресло – напротив следователя. Дима с Ирмой устроились на диванчике в углу.

– Может, еще что найдем, – она взяла со столика чистую пепельницу из рубинового стекла и подала следователю, доставшему сигареты. – Я сама не курю, но не возражаю. Как себя чувствует Люда?

– Ее готовят к операции. Что же вы не поехали в больницу, не повидали подругу?

– Не знаю. Нервы сдали. – Она чуть прикрыла глаза и покачав головой, улыбнулась – словно ласково смеясь над собой: – Это так, по-бабьи… Я была счастлива, когда услышала, что она нашлась, но у меня внутри все перевернулось… Так потянуло домой, просто невыносимо! Захотелось чего-то привычного, родного. – На миг она снова прикрыла глаза. – Такой ужас… Пролежать несколько дней в канализационном колодце, со сломанными ногами, с сотрясением мозга… Недолго и с ума сойти.

– Ну от этого вашу подругу Бог миловал, – успокоил ее следователь. – Она говорит вполне здраво, оценивает свое состояние, сознает, где находится.

– Как это случилось?

– Что именно? Как она пропала или как она свалилась в люк?

– А какая разница? – удивилась женщина, грациозно закладывая ногу на ногу и не менее грациозно разгоняя повисший в воздухе табачный дым. – Она упала в люк, сломала ноги, ударилась головой и больше не давала о себе знать, верно?

– Верно, – согласился следователь. – Время от времени она приходила в сознание, пыталась звать на помощь, но ее никто не слышал. Кроме того. Ей очень не повезло – при падении сумка отлетела в сторону, упала в воду, и все, что там было, включая мобильный телефон, оказалось ей недоступным. В темноте, со сломанными ногами, она просто не нашла бы сумки.

– Ужас! – прошептала Марфа. – Почти девять дней провести там… Не верится!

– Правильно, и не верьте, – поддержал ее следователь. – Она провела там всего двое суток. Девяти дней в таких условиях не выдержал бы и здоровый мужчина с экстремальной подготовкой. Кроме того, праздники – не праздники, тупик – не тупик, а за такой срок ее бы уже нашли.

– Значит, она провалилась в люк третьего мая? – изумилась женщина. – Но исчезла-то двадцать седьмого апреля! Что случилось? Мы же все ее искали, ждали! Она что-нибудь говорит?

– К счастью, да. Не хотелось сильно ее утомлять перед операцией, но Людмила так беспокоилась, так хотела рассказать все, что мы пошли ей навстречу. Никуда она не исчезала. Это была инсценировка, и вы об этом знали не хуже самой Людмилы.

Повисла пауза, вовремя которой Марфа смотрела на следователя расширенными смеющимися глазами. Уголки ее губ подрагивали, будто она с трудом сдерживала улыбку.

– Извините, сейчас вы сказали то, чего я не поняла. – Она снова отмахнулась от дыма и, не выдержав, улыбнулась. – Что я знала?

– Людмила, ваша старая подруга, узнала, что вы собираетесь ненадолго приехать в Москву и решила этим воспользоваться, – следователь прикурил одну сигарету от другой. – Вы договорились по телефону, что повторите трюк, который уже сыграли когда-то с бывшим мужем Людмилы, неким Александром Амтманом. Тогда Людмиле пришло в голову проверить мужа на верность, и она уговорила вас попытаться его соблазнить. У вас получилось, и последовал развод.

– Постойте! – все еще улыбаясь, подняла указательный палец Марфа. – Все было не совсем так!

– Вы мне еще много раз расскажете, как все было – а пока я рассказываю вам. Договорились?

Она откинулась на спинку кресла, улыбка сошла с лица, глаза хмуро сощурились. Марфа смотрела только на следователя, прочих гостей она игнорировала, так что Диме никак не удавалось поймать ее взгляд.

– В этот раз Людмила решила ужесточить задачу. Она не просто подсунула вас сожителю – она при этом пропала без вести. Рассуждала она следующим образом: если мужчина изменит ей в такой ситуации – значит, с таким негодяем ей больше делать нечего. Мужчина изменил.

– Это бред! – сквозь стиснутые зубы произнесла женщина. – Мы ни о чем не договаривались, и кстати, попрошу вас выбирать слова. Меня никто никому не подсовывал!

– Сожитель изменил ей, пока она пряталась в пустой квартире знакомых, в Александрове. Кстати, мать она не подвергала стрессу – они все время были на связи. Елена Ивановна подыгрывала дочери. Судя по всему, с удовольствием.

– Еще и эта! – воскликнула Марфа. – Уж она-то точно сумасшедшая! Кого вы слушаете?!

– Третьего мая вы назначили Людмиле Амтман встречу по телефону. Сказали, что должны сообщить новость, но обязательно с глазу на глаз. Встреча происходила где-то в половине второго, в привокзальном тупике, возле заброшенных складов. Место назначили вы. Вы сообщили Людмиле, что уже находитесь в интимных отношениях с ее сожителем, но этого вам показалось мало.

Видя, что она потрясена новостью, вы добавили, что Дмитрий вас любит, полностью вам доверяет – настолько, что даже посвятил в тайну раскопок и взял в дело.

– Этого ничего не… – начала было та, но следователь резко ее оборвал:

– Хватит! Я с вами говорю без протокола, позже будете меня поправлять! Поправлять и аргументировать – поняли?

Она молча кивнула и яростно ударила сжатым кулаком по подлокотнику кресла, выражая кипящее в ней негодование.

– Между прочим, сама потерпевшая не думает, что вы спланировали дальнейший ход событий. Вас навела на мысль случайность – Людмила, потрясенная всем услышанным, оступилась на приоткрытой крышке канализационного люка и упала. Не в люк, нет – просто на колени. Одна нога провалилась и болела – она ее подвернула. Вы подбежали и протянули руки – Людмила подумала, что вы хотите помочь ей встать. Но вы принялись сталкивать подругу вниз. Конечно, она сопротивлялась, но от неожиданности – не в полную силу. Она даже не кричала – настолько была потрясена. Людмила упала вниз, на глубину более трех метров, при падении ушибла голову о стену, а при ударе о дно сломала обе ноги о трубы. Она потеряла сознание, а когда пришла в себя, в колодце было совсем темно. Она решила, что вы задвинули крышку окончательно, но это просто была ночь. Наутро, снова придя в сознание, она увидела наверху тонкую полоску света. Стала звать, кричать, стучать по трубам – никто не откликался, не шел. Ее спасла случайность – она пришла в себя от удара по крышке люка. На этот раз оступились вы, Ирма Анатольевна. – Следователь снова галантно ей поклонился. – Людмиле удалось подать голос, и вы услышали ее. Повторяю – ее спасла чистейшая случайность, потому что в последние часы она уже почти не приходила в себя и совсем обессилела.

После рассказа наступило молчание. Только Марфа, сжав кулак, продолжала ритмично им бить в подлокотник, вызывая глухой стук. Ее подбородок был вздернут, глаза смотрели прямо на следователя.

– Я хочу кое-что сказать, – она первой нарушила молчание. – Можно? Так вот – Люда сошла с ума.

– И больше вы ничего сказать не хотите?

– Мне нечего.

– Вы были третьего мая в Александрове?

– Да. Вот – Ирма Анатольевна видела меня в том доме, в Косовом переулке.

– Между часом и двумя вы куда-нибудь выходили?

– Я могла пойти в магазин. Нужно было кое-что купить для рабочих. Спросите еще его маму, – она кивнула в сторону Димы, – может, она что-то вспомнит.

– Спросим. Марфа… Извините?

– Васильевна.

– Ого! – протянул следователь. – Прямо как…

– Да, мне в детстве плешь проели этим фильмом – «Иван Васильевич меняет профессию», – раздраженно ответила та. – «Марфа Васильевна я, жена ваша…» Фамилия у меня не Собакина, к счастью, да и судьбы разные. Я специально интересовалась – та после свадьбы две недели прожила, а я третий раз замужем, и ничего.

– Интересно, очень, – одобрил ее исторический экскурс следователь. – Ее вроде отравили?

– Да в то время всех травили. Это была совершенно банальная смерть, – отмахнулась та. – Простите, так вы сейчас меня обвиняли? Я правильно поняла?

– Я только передал то, что рассказала нам Людмила Амтман. Вы не подтверждаете ее слова?

– Ну конечно нет! Боже мой! – Женщина резко подалась вперед, гранатовый кулон заплясал на цепочке, будто катящаяся капля крови. – Когда она все это наговорила? Сейчас? Вы спросите ее завтра, послезавтра… Она придет в себя и расскажет все, как есть! Это бред, чушь!

– Кстати, об отравлениях, – заметил следователь, заглядывая в записную книжку. – Когда мы ехали в Москву, со мной по телефону связались коллеги. В больнице умер Григорий Павлович Бельский, бывший владелец купленного вами, – он кивнул Диме, – участка. Что умер – в этом ничего удивительного нет, что умер от выпивки – тоже. А вот что выпивка эта оказалась с крысиным ядом, как показали результаты вскрытия, – вот это уже интересно. Тем более что уже успели поговорить с его сестрой, и та утверждает, что при свидетелях Бельский пил только совершенно безобидный коньяк, зато без свидетелей, из ваших рук, Марфа Васильевна, принял стаканчик «чего-то» на посошок… Это он успел сообщить сестре перед смертью.

– Стаканчик «чего-то»! – не выдержав, вскочила женщина. – Без свидетелей! Я ничего ему не давала, просто выставила со двора! Он и так был пьян, зачем еще какие-то стаканчики!

– Да я не знаю зачем. Это вам лучше знать, – тот уютно зашуршал страницами блокнота. У следователя был вид человека, отыскивающего в бабушкиной записной книжке рецепт яблочного пирожка. – Марфа Васильевна, что ж мы будем делать? Против вас дали показания двое. Правда, один в тяжелом состоянии, другой мертв.

– А нельзя сделать так, чтобы один был уже в нормальном состоянии, а другой воскрес и протрезвился, прежде чем пороть такой бред?! – яростно выкрикнула та. – Я не буду больше с вами говорить без адвоката! Я не знаю законов, но, по-моему, это произвол!

Следователь уверил ее, что никакого произвола нет, как нет пока и протокола. Это просто предварительная беседа, которая, кстати, только на пользу самой Марфе. По крайней мере, к худшему она уже готова. А с адвокатом лучше всего созвониться прямо сейчас, поскольку первые документы придется подписывать уже сегодня. Давать подписку о невыезде из Москвы, к примеру.

– Я позвоню вам вечерком, – дружелюбно пообещал следователь, покидая квартиру. – Дмитрий, вы остаетесь? Правильно. Лучше не оставлять человека одного после такого… Ирма Анатольевна, вас подвезти?

И он удалился, галантно поддерживая под локоток женщину, так и не произнесшую ни слова за все время визита. Марфа заперла за ними дверь, резко прошла мимо Димы, задев его подолом халата и даже не взглянув в его сторону, исчезла на кухне. Тот помедлил, слушая шум льющейся воды и звон посуды. Посмотрел на свое отражение в большом зеркале, висящем в прихожей. Собственное лицо показалось ему незнакомым и каким-то старым. На кухне сердито заскрипела ручная кофейная мельничка, сильно запахло кофе. Он подошел к двери и остановился на пороге, глядя, как Марфа насыпает кофе в турку. Рука, сжимавшая ложечку, чуть дрожала, и кофе сыпался мимо.

– Я вне себя, – глухо сказала Марфа, почувствовав спиной его присутствие. – Как я сдержалась! Боже!

Она поставила турку на огонь и зябко скрестила руки груди. Время от времени женщина вздрагивала всем телом, будто от резкого озноба.

– Что ты молчишь? – Она не отрывала взгляда от пены, постепенно появляющейся в горлышке турки. – Поверил? Ты мог в это поверить?

– Во что? – тихо спросил он.

– В то, что она заказала тебя, как своего бывшего! В то, что я согласилась этак вот позабавиться! Да, пять лет назад мы с Людкой сыграли что-то вроде комедии, но мы были моложе, глупее… И потом, Шурик – не ты! И вообще – я что, похожа на психопатку?

И, не дождавшись ответа, рывком сняла с огня турку с бурно вскипевшим кофе.

– Ч-черт! Будем пить бурду! Тебе с сахаром, нет? Все из головы вылетело! Как он меня разозлил! Сколько денег уйдет на адвоката, мама дорогая! Ненавижу тратиться на болтовню и бумажки! Эти паразиты сосут наши деньги, тем и живут! Им надо, чтобы у нас были проблемы – иначе, кому они, на фиг, нужны, все эти следователи, прокуроры, адвокаты?! Еще ломаются, козлы! Они же нас на руках должны носить!

– А я не знал, что ты Васильевна. – Он принял из ее рук чашку кофе и тут же поставил в сторону, на край кухонного стола. – Ты не говорила.

– Да зачем? – нервно бросила она. – Чтобы ты пошутил? Все шутят одинаково. Все, кроме Эрика. Он этого фильма не видел, и об Иване Грозном знает только, что тот уже умер.

– А что скажет Эрик? – так же задумчиво продолжал он.

– Скажет, что нечего мне было из-за пустяковых встреч ехать в Москву, и будет прав. Как же я вляпалась! – Марфа отпила кофе и поморщилась. – Гадость! Ты не пьешь? Правильно, сварю другой, когда успокоюсь. Нет, как я зла! Ведь теперь я не могу вернуться в Германию! А там дела! У меня Польша на носу, а тут… Как ты думаешь, долго это будет продолжаться?

– Не знаю, – он не отрывал от нее задумчивого, оценивающего взгляда, и Марфе наконец стало неуютно. Она с вызовом взглянула на Диму:

– Ну что уставился? На мне узоров нет!

– Когда в Александрове я сказал тебе, что Люда нашлась, – медленно проговорил он, чеканя слова, – я не успел сказать где. Я не сказал про канализационный люк. Ни слова.

– Что? – Женщина резко поставила звякнувшую чашку на блюдце, расплескав кофе. – Что ты болтаешь? Ты сказал!

– Только про то, какие травмы она получила. Про люк ты заговорила со следователем первая. Тебе никто ничего о нем не сообщал. – Он встретил ее взгляд и выдержал его. – Ты все знала сама.

– Все сошли с ума. – Она утвердительно кивнула, зеленые глаза уничтожающе сузились. – Все до единого. Что еще я сказала не так? Может, первой упомянула и про крысиный яд, которым отравился Бельский? Или это все-таки следователь сказал?

– Марфа, ты знаешь, что сделала, и я это знаю.

Странно – в этот миг, когда Дима был абсолютно уверен, что говорит с убийцей, его страшно, небывало потянуло к этой женщине. Он даже отступил в глубь коридора, чтобы не броситься к ней, не схватить ее в объятья – преступную, опасную, невыносимо желанную. Марфа истолковала это движение по-своему. Она глубоко, прерывисто вздохнула, попыталась издевательски улыбнуться, но дрожащие губы не слушались:

– Удираешь? Ну и катись!

– Зачем ты это сделала?

– У тебя пять минут, чтобы собрать вещи! – В зеленых глазах искрилась жгучая ненависть пополам с презрением. – Ты здесь слишком загостился! Вон!

Он хаотично уложил в большой пакет то, что попалось на глаза, оставив всю одежду, книги, ноутбук и кое-какие инструменты, переехавшие сюда за три года жизни с Людой. Позже, в такси, едущем в Александров, он рассмотрел собранные наугад вещи и невольно усмехнулся. Бритва осталась у Марфы, зато он взял помазок и совершенно бесполезное крохотное полотенце. Любимые джинсы он не нашел, зато впопыхах уложил ремень от брюк, которые никогда не носил, и непарные носки. Правда, здесь же были вещи или нужные, или просто приятные: недочитанная Людой книга – мемуары Марлен Дитрих, Людины же халат, пижама и косметичка – все это могло ей понадобиться в больнице. На дне пакета он нащупал длинную картонную коробочку, достал ее, открыл, взглянул на серебряный браслет с бирюзой – свой подарок Люде на последний Новый год. Он вспомнил ее восторг, удивительную улыбку, так редко согревавшую снежное спокойствие ее лица, возглас: «То, что я хотела!» Этот браслет она надевала всего раз – когда примеряла, и Дима, слегка задетый, как-то спросил, в чем дело? Может, она восхищалась из вежливости, и он купил совсем не то? Ее ответ вспоминался Диме часто – в нем была вся Люда. «Он мне слишком нравится, – сказала она тогда. – Это как праздник, как… Новый год. Если он будет наступать каждый день, праздник умрет, затрется… Не знаю, поймешь ли ты… Не обижайся!» Тогда он только пожал плечами, но теперь, глядя на браслет, вдруг понял, что имела в виду бывшая подруга. Этот браслет вернул ему Новый год, горьковатый запах принесенной в дом елки и детскую радость в обычно холодных глазах возлюбленной – вернул в полной неприкосновенности, которой не коснулись ни будни, ни раздоры, ни тревоги последних дней. Дима захлопнул коробочку, одновременно закрыл глаза, и Новый год побыл с ним еще минуту – более реальный, чем синий майский вечер. Его лица на миг коснулся снег, а не теплый ветер, врывавшийся в такси через опущенное окно. И смеющаяся Люда в этом видении была куда реальней женщины в палате, свидания с которой он одновременно ждал и боялся.

Со скрипом, в несколько рывков, отворяется тяжелая, окованная железом дверь. Даша, застигнутая за игрой, замирает на месте. Крыса, пользуясь случаем, исчезает за дверью, проскользнув между ног стрельца, тот затейливо ругается и велит Даше идти с ним. Та слушается молча, да и нет нужды спрашивать, зачем ее зовут. Поведут налево – там лобное место, прямо – царский дворец, направо – пыточные застенки. Даша хорошо знает Александрову слободу, и сама не раз наблюдала за казнями из окошка матушкиной крытой повозки. Сперва она следила за ними со жгучим любопытством подростка, потом, привыкнув, принимала хладнокровно, как часть обычной жизни. В самой казни ничего особо страшного для нее нет, а вот пытки… «Лучше бы налево!» – думает Даша, кутаясь в платок, чтобы скрыть наготу, сквозящую сквозь разодранную одежду, семеня между рослыми стрельцами, вооруженными секирами. Но поле, украшенное виселицами и плахами, остается по левую руку. Они идут прямо… В царский дворец. Ноги у нее разом тяжелеют, будто закованные в колодки, дыхание спирается в груди. Ступени высокого крыльца она одолевает с трудом, в дворцовых переходах и вовсе еле ступает, так что стрельцы начинают недовольно хмыкать и покрякивать. Однако ее не ругают и не толкают. В другое время Даша догадалась бы, что это добрый знак, но сейчас девушка начисто лишилась способности мыслить. Она снова увидит Его – вот и все, о чем может думать Даша, ведомая извилистыми переходами, мимо наглухо закрытых низких дверей, за которыми, чудится ей, вот-вот раздадутся истошные крики пытаемых. Матушка как-то спросила при ней батюшку, правда ли, что царь сам спускается в пыточные застенки, сам пытает особо важных преступников и возвращается к себе в спальню, забрызганный кровью? Батюшка, бывший в подпитии и особенно веселом расположении, цыкнул тогда на жену и велел ей снять со стены и подать ему плетку. Языкастая и бойкая, казначейша отделалась тогда от супружеского наказания шуточкой да ласками, но Даша навсегда усвоила – отца о дворцовых делах лучше не спрашивать. Куда теперь ведут ее? Не в те ли камеры, расположенные в дворцовых подвалах, где, говорят, царь Иван обращается в лютого зверя, которого роднит с человеком лишь крест на шее? Даша хочет молиться и не может. Стрельцы, не больно толкнув ее в спину, заставляют склониться, проходя в низкую дверь. Выпрямившись, она видит царя.

Он восседает на малом троне в том же покое, где незадолго до обедни решил ее судьбу. Едва подняв глаза, девушка тут же опускает их, успев заметить, что царь одет легко – лишь в длинную вышитую рубашку с шелковой накидкой, небрежно застегнутой тяжелой золотой брошью. На шее у него – колье в несколько рядов, украшенное образками угодников, на ногах – мягкие красные туфли, на голове – украшенная жемчугом тафья, простая маленькая шапочка, какую носят лишь при домашних. Даша отмечает все это с чисто женским любопытством, а теперь, опустив глаза, пытается вспомнить, каково было у него лицо – гневно или милостиво? Но как раз лица-то она от страха не заметила. Зато звучный голос Ивана, обратившегося к вошедшей, звучит обнадеживающе. В нем слышится насмешка, но скорее снисходительная, чем злая.

– Что ж, Дарья Никитишна, какую жалобу приносишь на моих ребят? – спрашивает царь, откидываясь на спинку кресла и перебирая свешенной с подлокотника рукой тяжелые четки из ярких лазоревых яхонтов. Дурное расположение духа, овладевшее им было в храме, сменилось добродушным весельем. Арину отыскали-таки, царь успокоился и теперь расположен шутить. Приближенные его знают, что веселье царя часто кончается скверно для тех, с кем он шутит, и не торопятся радоваться минутной передышке. Лица вокруг царского кресла серьезны и неподвижны – усмехается один Иван.

– Что ж молчишь, говорю? – повышает он голос. – Аль обиды никакой нету?

– Нет, нету… – Еле слышно отвечает девушка, дивясь, что осмелилась говорить с царем.

– Аль не мои молодцы тебя испортили? – В его голосе начинают звучать сочувственные, отеческие нотки. – Скажи, чу, пожалься! Меня не стыдись – я всем вам отец, мне все сказать можно.

– Нету… – совсем уж беззвучно шепчет она, но царь читает по губам. Он выпрямляется, взгляд и голос становятся колючими:

– Да не боишься ль указать кого?

– Не ведаю… Не видала, так… – бормочет Даша, теряясь и вспыхивая, упрямо вперяя взгляд в каменный пол, выложенный цветными плитками. – Никого указать не могу.

Последние слова вырываются у нее неожиданно громко. Даша, испугавшись, замолкает, а царь одобрительно склоняет голову.

– А сыскал ведь я твоих обидчиков, Дарья Никитишна, – совсем уж с ласковой усмешкой говорит он. – Глянь – неужто не признаешь?

Даша принужденно смотрит на двух высоких плечистых опричников в черных кафтанах. Те деревянно смотрят в пустоту, вытянувшись в струнку. Один совсем молод, едва оброс рыжеватой бородкой, другой кажется степенней, серьезней, коротко подстриженная борода черна, с проседью. Даша хочет возненавидеть их – и не может. Поставь на их место других – ей будет все равно. Не поставь никого – так же холодно отзовется ее сердце. Она молча опускает глаза. Царь, видимо, удивлен ее равнодушием.

– Не признала! – замечает он, задумчиво глядя на девушку. – Они-то тебя признали – вона, как их схватило! Что ж делать мне с ними, Дарья Никитишна?

– На то воля твоя, государь, – степенно отвечает она и низко кланяется. Еще не совсем умерла в ней балованная дочка богатых родителей, обученная обхождению. Иван довольно кивает:

– Ну так слушай, и коли не любо придется – не обессудь! Черный этот – Елецкий – женат, а Ольферьев покамест холост. Его и даю тебе в мужья, а Елецкому присуждаю уплатить тебе за обиду сто рублей приданого. Свадьба нынче же, тянуть нечего – и смотрины, и сговор вам уж ни к чему – пора о крестинах подумывать!

Иван резко замолкает, ожидая ответа Даши. Та молча падает на колени и ударяет лбом в каменный пол – крепко, со стуком. Бледное лицо Олферьева на миг искажает злая брезгливая гримаса. Елецкий смотрит невесело – сто рублей – состояние немалое, но он доволен – все могло окончиться хуже. Царь часто меняет милость на гнев, и редко – гнев на милость. Кто же мог угадать, что девчонка, упавшая без чувств на руки опричников в своем разоренном дворе, сумеет найти такую заступницу, как Арина? Елецкий считает, что ему повезло, и уже злорадно поглядывает на Олферьева, придумывая, как поганее осмеять его брюхатую невесту. Тот дрожит от злобы, выплеснуть которую не смеет, и заранее прикидывает, по какому месту будет бить жену – по закону – плетью, и без закона – чем захочет. По брюху, проклятому брюху, из-за которого ему прохода не дадут товарищи! Уж будут спрашивать, на кого похож ребенок, уж найдут в нем сходство с Елецким! Двое опричников, бывшие близкими друзьями в грабежах и насилии, вмиг становятся врагами, еще не сказав друг другу ни слова. Царь делает знак стрельцам, те поднимают с пола полубесчувственную девушку и почти выносят ее прочь.

Больше Даша одна не остается – ее окружают женщины, старые и молодые, богато одетые и чуть не нищие. К спешной свадьбе готовятся с солеными шутками, не стесняясь в выражениях, посмеиваясь над невестой и вызывая ее на словесный поединок – но та остается слепа и глуха к происходящему. Дашу ведут в мыльню, где избавляют от лохмотьев, грязи и вшей – она позволяет вертеть себя, как угодно, и у подвыпивших ради праздника женщин шутки замирают на губах. Им кажется, что они обмывают не невесту, а покойницу. Дашу богато наряжают, приносят ларец с жениховыми подарками – тут и кольца, и румяна, и лакомства, и символическая плетка – та даже не глядит. Убирают спальню новобрачных – в одной из дворцовых пристроек, а не в родительском доме, вопреки обычаю – Даше неинтересно и знать об этом. Туда несут ковры и куньи меха, перины и богато украшенные образа – все посылает царь, считающийся сватом – Даша молча сидит в светлице, уже накрытая свадебным покрывалом, и против обычая, не плачет, а тупо смотрит в пол. В себя она приходит только, когда вбегают девки, извещая о том, что прибыл жених с дружками. Даша, поддерживаемая под руки, встает и, ничего перед собой не видя, медленно выходит к гостям. Подружки несут за ней два блюда. Одно – с женским головным убором, другое – с платками для раздачи гостям и кубком, наполненным медом и вином. Среди восклицаний и причитаний, щедро раздающихся вокруг, Даше слышится тонкий, почти детский голосок юродивой. Она вздрагивает, озираясь, и различает сквозь тонкий белый шелк покрывала силуэт веселящейся и, кажется, пьяной Арины. Та крутится волчком, подпрыгивая перед женихом и невестой, шлепают ее босые пятки, гремит обвитая вокруг огромного живота чудотворная цепь. Теперь смеются все вокруг – юродивая весела и довольна, а это добрый знак для жениха и невесты. Шутки становятся еще смелее, тем более что они должны затихнуть после венчания. Свадьба пешком отправляется в собор, где все совершается так быстро, что Даше кажется, будто опущена половина знакомой церемонии. Однако венчание совершено по-настоящему, и Даша низко кланяется мужу, касаясь лбом его сапога – в знак покорности, а тот набрасывает на ее плечи край своей длинной одежды – в знак покровительства. Все возвращаются во дворец, на свадебный пир. Между накрытыми столами, перед гостями и молодыми пляшут скоморохи, а больше всех веселится Арина. Ради свадьбы она даже переоделась в чистое, но зато сама ее одежда – верх неприличия. Мало того что на Арине одна сорочка – одежда домашняя, в которой перед посторонними показываться нельзя, на сорочке нет пояса – так не выходят и к членам семьи. Спустя одиннадцать лет царь Иван ударит посохом за такой наряд свою беременную невестку, Елену Шереметеву, и убьет вступившегося за нее сына, но сейчас, выпив второй-третий кубок подряд, он лишь благодушно щурится на веселье юродивой, которой ржавая цепь благополучно заменяет необходимый предмет одежды. Что пояс – ее близость к Богу заменила бы всю одежду с лихвой. Царь переглядывается с Ариной и делает условленный знак. Скоморохи разбегаются по углам, поднявшийся было пьяный говор за столами утихает, зажигают свечи и приносят длинный кусок тафты, на концах которого вышито по большому кресту. Молодые встают. Даша локтем чувствует локоть жениха и невольно отодвигается. Его присутствие, пока безмолвное, леденит ей душу. Что ждет ее? «Лучше бы налево!» – тоскливым эхом отзывается в сердце утренняя мысль. Любая казнь не бесконечна – умер же ее отец, заживо сваренный в кипятке, умерла и мать, изуродованная зверской пыткой. А что придется терпеть ей от ненавистного, навязанного мужа? Кем будет для него она – опозоренная, бывшая с другим жена?

Невидимые руки протягивают тафту между женихом и невестой, с легким нажимом склоняют их головы – теперь они соприкасаются щеками через тонкую ткань. Щека у Даши холодна, а у жениха горит, как в огне. У нее замирает сердце – улыбающаяся Арина подходит к ним с зеркалом, становится так, чтобы они могли разглядеть в нем друг друга… Даша не хочет смотреть, однако, смотрит… И ахает на всю трапезную залу. Если бы не те же благодетельные руки, она бы упала навзничь оттого, что явилось ей в серебряном полированном зеркале – царском подарке – сквозь тонкий шелк свадебного покрывала.

– Поздно, поздно отворачиваться, пора показаться! – припевает Арина, гордая своей ролью свахи, и пританцовывает перед молодой с женским убором на подносе. – Стыдиться-то нечего, ты мужу ровня! Двум битым горшкам рядом в печи стоять!

Дружный смех гостей подхватывает и разносит шутку юродивой, смеется и сам царь, уже изрядно захмелевший, его цепкий взгляд скользит по лицам молодых, отыскивая на них испуг, стыд, изумление… Изумляться есть чему – рядом с Дашей стоит вовсе не рыжий Олферьев, а Постников – стройный синеглазый рында, за которого ладила ее выдать покойная мать! Но ахнула Даша не только от этого чудесного превращения… Если изменилась, полиняла с лица она сама – бывшая холеная, румяная красавица с тяжелыми косами, то с Постниковым случилось хуже… Одного взгляда в зеркало Даше хватило, чтобы и узнать его лицо, и ужаснуться случившимся с ним переменам. Теперь она может свободно, при всех смотреть на мужа, целовать его, улыбаться ему – с нее уже сняли свадебное покрывало, покрыли стриженую голову сеткой и кикой, вот-вот гостям подадут лебедей, а молодым – курицу – в знак того, что пора идти в опочивальню… Но Даша, раз взглянув, боится смотреть на мужа. Он страшен, этот бывший царский любимец, еще недавно красовавшийся возле трона в белом бархатном кафтане, с топориком на плече, с золотою цепью, скрещенной на широкой груди. Его белое, чуть не девичье лицо изуродовано свежими еще шрамами и гноящимися ожогами, маленький пухлый рот разорван и стал крив, левый глаз вытек, а правый полуприкрыт – во время пыток Постникову подрезали веко. Он молча стоит рядом со своей женой, беременной от одного из двух опричников, присутствующих тут же. Олферьев, заметно повеселевший, исполняет роль тысяцкого, руководя гостями, а невозмутимо-серьезный Елецкий назначен ясельником. Его дело – не допустить до молодых колдовства и порчи, и одет он соответственно – в шубу, вывернутую наизнанку, и диковинную шапку с зашитыми амулетами от сглаза.

Встает царь, и на трапезную падает тишина. От выпитого вина Иван стал еще бледнее, взгляд светлых глаз отяжелел, ушел под веки, губы брезгливо сжались. Ему на подносе подают плетку, он берет ее и протягивает Постникову. Молодые низко кланяются.

– Невеста – сирота, так прими от меня, замест ее отца, сие, – подает он безмолвному бывшему рынде свой подарок. – А от меня завет – за прошлое ее не поучай, она в том неповинна, а коли согрешит впредь – наказывай примерно, зря не уродуй.

– На одну-то семью двух уродов много, много! – бесцеремонно подхватывает пьяная Арина. Царь недовольно на нее косится, но та, не замечая его взгляда, принимается выламывать крыло у жареного лебедя.

– Дети пойдут – дурному их не научайте, в страхе Божием растите, тогда их вами не попрекнут, – продолжает отеческое наставление царь. – И вот еще мое слово – дитя, что во чреве, – длинный узловатый палец указывает на живот молодой, – с колыбели Богу посвятите, и как в разумные лета войдет – постригите в монастырь, все едино, парень то будет или девица. Нежданный он в мир идет, так всего ему пригожей будет от мира удалиться. Худую траву – из поля вон, а вам – покой да благо!

И, слегка поклонившись молодым, царь-игумен нарочито-степенно удаляется, мерно ударяя в пол острым, окованным железом посохом. После его ухода немедленно начинается разгул самый дикий, в котором на равных участвуют мужчины и женщины. Даша с мужем идут в опочивальню, Арина провожает их до порога и, заперев снаружи дверь, ложится ее охранять. Под окнами на лошади ездит ясельник, свистом и гиком отгоняющий злых духов. Трещат свечи, воткнутые в кадки с зерном, поставленные по углам пышной постели, убранной коврами и мехами. Постников садится на постель – теперь Даша замечает, что тот едва держится на ногах, и не оттого, что сильно пьян. Она так и стоит у дверей, не решаясь ни подойти, ни поднять глаз. Куда смотрит полуприкрытый глаз Постникова – непонятно, но он поднимает ногу, показывая из-под полы кафтана красный сафьяновый сапог. Даша понимает и бросается к нему. Став на колени, она стягивает с мужа сапог, переворачивает его и встряхивает. Ее разочарование велико – монеты в сапоге нет, значит, жизнь будет небогатой. Постников то ли усмехается, глядя на ее уныние, то ли у него просто стал такой рот. Но он явно не сердится и, взяв плетку, легонько проводит ею по Дашиной спине – едва касаясь, как полагается в день свадьбы. Так он вступает в свои новые обязанности. Теперь молодым остается лечь… Но оба не двигаются. Даша сидит на полу со снятым сапогом на коленях, Постников тоже не делает попыток раздеться. Наконец он заговаривает первым – и голос у него прежний, серебряный – только невеселый.

– Значит, сиротой осталась?

– Слышал? – робко переспрашивает та, радуясь, что муж заговорил с ней безгневно, внимательно. Торопясь, она передает, как пытали и казнили отца, как умерла матушка. Постников слушает, не перебивая, и его единственный глаз меркнет. О себе он не говорит ничего, да и зачем – вся история написана на его лице. Был взят, пытали… Что ж тут удивительного? Освободили и женили – вот чему стоит удивиться, и Даша решается спросить, как случилось такое чудо.

– Сам не ведаю, – глухо отвечает тот и рассказывает, как был освобожден из темницы, где, как думал, ему и придется сгнить от причиненных пытками ран. После заутрени к зданию пыточного приказа явилась Арина. Как всегда, никто не посмел ей препятствовать, и она прошла, куда хотела, а хотелось ей в это утро под крохотное окошко камеры, где сидел на цепи Постников. Обычно юродивая на этот страшный двор не заходила, и ее появление вызвало общий переполох. К ней сбежались стражники, принялись предлагать угощение, деньги, расспрашивать, что ее сюда привело – Арина долго отмалчивалась, ничего не принимая, а потом резко заявила, что ей-де не до пустых разговоров – нынче она сваха, и здесь царя ждет, чтобы он ей жениха вывел. После обедни всем стало известно, что царь гневается, не найдя Арину ни на паперти, ни в соборе. Послали за юродивой, но та идти отказалась. Тогда царь явился сам, и Арина прямо потребовала от него выдачи для ее свадебных нужд молодого князя Постникова, заточенного в одной из камер. Она безошибочно указала на крохотное окошко его темницы и заявила, что другого мужа, кроме этого, своей подопечной не даст.

– Говорила так – твой муж, Ваничка, ее за свой же блуд поедом съест, белы косточки разгрызет, высосет да выплюнет, а мой муж жалеть да беречь будет, потому как ее именем лютой доли убежит, а вместе они вечные будут за тебя молитвенники. Молятся-то много за тебя, Ваничка, да больше все от страха али денег для – сердешно мало кто о тебе горюет, а они будут… Не так ли лучше? – вот как Арина говорила.

– И что же? – всплескивает руками Даша, роняя забытый сапог.

– А то, что отворили мою нору, расковали цепь, подняли меня с гноища и, аки Лазаря, на белый свет вывели, – взволнованно говорит Постников и широко крестится. – Говорю тебе, Даша – вовек не избыть нам этой милости, чудо, чудо на нас!

Даша тоже кладет крестное знамение, про себя, однако, относя чудо больше к Арининой ловкости и смелой хватке, мирно живущих в этой бабе рядом с безумием. Она начинает улыбаться – муж назвал ее по имени, значит, уж точно не сердит. Его имя она слыхала в соборе, да как-то пропустила мимо ушей. Не до имени было – к мучениям готовилась. Как же его зовут? Алексей? Михаил? Василий? Будто что-то из трех. Спросить совестно, и она решает позже дознаться стороной.

Брачная ночь проходит у молодых целомудренно – Постников слишком слаб от пыток, Даша смущена. Наутро, оба сильно краснея, муж и жена уговариваются жить «по-монашеску чину» до тех пор, пока Даша не родит дитя. Царь посылает подарки, но на послесвадебный пир уже не является – он принимает австрийских послов, и в этот день император Максимилиан и польско-турецкие связи Габсбургов целиком занимают его, начисто вытеснив уже решенный вопрос беглой мнимоумершей инокини Дориды. По этому поводу он отдает только два приказа – игуменью Хотьковской обители казнить, в назидание прочим праздноболтающимся служителям Божиим, а инокиню Руфину, «просту и несмысленну», вернуть в обитель «как есть». Пользуясь отсутствием царя, скоморох, представляющий на пиру Дашиного свекра, подает скомороху, представляющему Дашиного отца, кубок с дырой, но молодая, прежде считавшая подобную выходку неслыханно позорной, теперь только снисходительно усмехается.

Измучившись от перенесенных бед, после свадьбы Даша надолго заболевает, ее муж, князь Василий, тоже часто бывает нездоров. Супруги живут при царском дворе, но как-то на отшибе. Они не слуги, не шуты, не приближенные – просто забытые царем игрушки, сломанные под горячую руку и так же мимоходом, шутя, возвращенные к жизни. Чуть поправившись, Даша почти все время проводит в церкви, молясь за болящего мужа. Князь Василий почти ослеп – веко уцелевшего глаза сильно воспалилось и опухло, его мучает жар и головные боли, и врачи, которых приглашает к нему жена, не обещают верного исцеления, зато, как один, уверены в наступающей слепоте. Муж полностью слепнет к Рождеству, а к масляной неделе поднимается на ноги. Теперь Даша водит его в церковь за руку, как ребенка. Ее беременность оказывается тяжелой, но она терпит, считая свои мучения заслуженным наказанием – ведь грех, хоть невольный, на ней все же есть. Впрочем, рожает она благополучно, под Пасху, и с согласия мужа называет сына Никитою. Рожает она и после несколько раз, но дети – все девочки – не доживают и до года. Отец и мать, лишенные радости излить на них свою любовь, невольно все больше привязываются к нежеланному, но здоровому и крепкому сыну, и все реже говорят о его помещении в монастырь. Наконец, когда Никите исполняется четырнадцать лет, мать решительно заявляет, что присмотрела для сына невесту. Слепой муж, как всегда, не перечит ее решению, и они играют скромную свадьбу, на которой уже нет места ни сальным шуткам, ни дырявым кубкам. Царь Иван к тому времени уже мертв, на троне сидит его сын Федор, руководимый Годуновым, и Александрова слобода, некогда пышная и грозная, под стать своему владыке, впадает в запустение. Многие дворы пустеют, сгоревшие церкви не строятся заново, и Дарья Постникова пользуется этим запустением, чтобы тайно выкопать матушкино завещание – знаменитый сундук, в котором некогда собирали для нее придание. Меха и ткани пришли в негодность от сырости – подвал, где был зарыт сундук, как-то горел и был залит водой, но драгоценности уцелели. Особенно радует княгиню укладка покойного дяди, князя Афанасия Вяземского, наполненная золотыми монетами. Половину их она дарит молодым на обзаведение, другую раздает по монастырям – этими вкладами она пытается выкупить обещанного Богу сына и отвести от него несчастья.

Смутных времен и польского нашествия стареющая чета Постниковых счастливо не застала – княгиня мирно скончалась в своем дому, на своей постели, в последний год правления Годунова, и муж ненадолго пережил ее. Схоронив родителей, князь Никита с женой и детьми покинул заброшенную слободу, удалившись в глухое вотчинное владенье, и с этих пор боярские роды Постниковых и Фуниковых-Курцовых навсегда исчезли со страниц придворных русских хроник. В царствование Романовых о них уже нигде не упоминалось.

Эпилог

Двое мужчин столкнулись на крыльце травматологического отделения, попытавшись одновременно войти в дверь, и поначалу извинились, не узнав друг друга. Дима опомнился первым:

– Вы?!

– Ох, боже мой, как я не… – растерялся Шурик и неожиданно протянул руку: – Рад снова видеть! А мы рано, да? Еще не пускают. Так строго – минута в минуту… Я не рассчитал времени, трудно… Такие пробки на дорогах, из Москвы выехал на рассвете!

Руку Дима пожал, но поддерживать разговор стремления не проявил, зато Шурик, вероятно от волнения, тараторил за двоих.

– Она сама мне позвонила и сказала, что хочет видеть. И время назначила – с четырех до шести. Вам тоже? Что вы обо всем этом думаете?

– Ничего, – честно ответил Дима. Лицо у его собеседника вытянулось.

– Я понимаю, вам нелегко, – заговорил он уже медленнее, осторожно посматривая на Димино неприветливое лицо. – Вы и по телефону тогда мне сообщили все в общих чертах… Подробности я уже от ее мамы узнал. Столько лет не слышал ее голоса… И честно говоря, еще столько бы рад не слышать!

Дима только кивнул. Шурик узнал о трагедии своей бывшей супруги две недели назад, позвонив на квартиру Марфы. Ему посчастливилось нарваться на Диму – тот как раз приехал с коллегой по работе, согласившимся помочь с переездом. Марфа на полдня демонстративно покинула квартиру, ядовито выразив надежду найти все свои вещи на местах. С Димой она не обменялась ни словом, ни взглядом, даже не спросила, как продвигаются раскопки. У нее был замкнутый, напряженный вид человека, ставшего объектом внимания со стороны закона и в любой момент готового отразить внешнюю атаку. Уходя, она говорила по телефону со своим адвокатом. Судя по кратким репликам, дела ее не радовали.

– И что теперь?.. Да кто они такие?!. Я довела их до самой общаги, а не просто показала, куда идти! Они врут! У них вообще, паспорта есть?! Свидетели!..

В голосе Марфы звучали истерические нотки.

– Вы уже видели Люду? – Шурик чувствовал себя все более неловко, тем более что не знал, куда приткнуть объемистый пакет и столь же объемистый букет, составленный из розовых и белых гладиолусов. Диме показалось, что за короткое время, прошедшее со дня их последней встречи, тот отрастил изрядное пивное брюшко, но загадка разрешилась, когда «брюшко» неожиданно тявкнуло – вопросительно и несмело. Шурик засуетился, пристроил пакет на ступеньке, букет – на пакете и, расстегнув «молнию» на куртке, явил миру смешную мордочку крохотного пони с черной гривкой.

– Я не мог оставить собаку в машине, она бы выла! – объяснил он, с нежностью почесывая за ушами свою любимицу. Та зажмурилась и от наслаждения высунула длинный бледно-розовый язык. Дима невольно улыбнулся, а Шурик обрадовался:

– Правда, Пиньчай забавная? Я подумал, что Люде грустно в больнице, пусть посмеется…

Он хотел прибавить что-то еще, но в этот момент послышался лязг отодвигаемого изнутри засова на дверях отделения. Начинался час посещений.

«Час расплаты, – подумал Дима, переступая порог. – Зачем она меня позвала? Зачем… С Шуриком?» Смущало его и то, что он шел с пустыми руками, не имея при себе ничего, кроме подарка, переданного матерью. Она буквально настояла на том, чтобы сын, отправляясь на свидание с Людой, взял упаковку с бельем «Felina», купленным для нее еще месяц назад и так и не переданным до сих пор. «Зачем оно ей в больнице? – отбивался было сын. – И потом, неужели ты думаешь, что это заменит мне оправдания?» Но та настояла на своем, выдвинув неотразимый аргумент в пользу своего подарка. «Ты мужчина, и этого тебе не понять! – решительно сказала она. – Именно сейчас Люде нужно чувствовать себя женщиной, и женщиной красивой! И подарок это – мой, а что касается оправданий… Жизнь умнее нас». Последние слова он не совсем понял, но упаковку, заботливо украшенную матерью подарочным голубым бантом, все-таки взял.

Люда лежала в палате на двух человек, но ее соседка, увидев посетителей, деликатно взяла костыли и удалилась курить в туалет. Мужчины смущенно приблизились к постели.

– Ты еще любишь гладиолусы? – Шурик протянул букет в оглушительно шуршащей обертке.

– Больше всего! Спасибо! – Люда указала на подоконник: – Клади туда, сестра даст вазу.

– И я принес апельсины, и пряники, и карамель… ты еще все это любишь? – уже бодрее заговорил Шурик, окрыленный успехом подарка.

– Люблю, люблю. Положи в тумбочку, – Люда с улыбкой наблюдала за тем, как он суетится, размещая на полочке принесенные дары. Дима тоже достал свой подарок, смущенно протянул… Люда высоко подняла брови, с любопытством рассмотрела упаковку и спрятала под подушку, с явным намерением познакомиться с подарком поближе, как только останется одна. Она не сказала ни одной фразы из тех, которые боялся услышать Дима. Никаких «зачем это?», никаких «мне ничего не нужно от тебя». Люда не сказала вообще ничего, но в ее взгляде Дима прочел то, что его обрадовало больше любых слов – явный, жгучий интерес к жизни.

– Шура, ты не сердишься на меня? – неожиданно спросила она, переведя взгляд на бывшего мужа.

– Что? – выпрямился ошеломленный, раскрасневшийся мужчина. – О чем ты, Люд?

– О своей дурости и… хуже – подлости. – Она сложила на одеяле тонкие обнаженные руки, изукрашенные синяками от внутривенных инъекций и капельниц. – О том, что я вытворила пять лет назад.

– Люда, все забыто, – очень серьезно сказал он и поправил очки. – У меня семья, сын… Я счастлив.

И как бы в подтверждение его слов, за пазухой тявкнула пронесенная контрабандой собачка. Люда вскрикнула и тут же засмеялась:

– Ты и собаки, вечная тема! Покажи! Это щенок? Ой, нет… Это что – маленькая лошадка?!

У нее было такое детское, восторженное выражение лица, что Дима тоже начал улыбаться, на миг забыв обо всем. Собачка была спущена на одеяло, где ее больше всего заинтересовал гипс, скрывавший обе ноги молодой женщины. Балансируя на задних лапках, собачка принялась обнюхивать повязки, а Люда, наблюдая за ней, от души забавлялась.

– Еще болит? – спросил Шурик, снова беря собачку на руки. – Уж ты прости, но Пиньчай может увлечься и описать постель. Что говорят врачи? Нужна помощь? Я бы мог…

– Не беспокойся, – отмахнулась та. – Буду жить точно, буду ходить обязательно, чего еще? Шура, я тебя звала, чтобы попросить прощения. Знаешь, я кое-что поняла… Тот, кто проверяет на прочность других, не должен обижаться, если проверят его самого. Я просто искушала судьбу. Дима, прости меня и ты. Следователь передал тебе мои показания?

Он кивнул. Люда, посерьезнев, не сводила с него настороженного, печального взгляда.

– Это все правда. Я хотела тебя проверить. Я не знаю, откуда у меня такой психоз – проверять людей, которые меня любят… Может, потому, что отец… Виктор с матерью всегда жили плохо. Я не верила в любовь, не верила в семью… И боялась родить ребенка от человека, который потом начнет его бить. Это как очки, которые все искажают… Носишь их с детства и так привыкаешь, что забываешь о них. А потом вдруг найдешь их на лице, снимешь… И увидишь, что мир совсем другой. Ты можешь меня простить?

– Это я должен тебя простить? – начал было он, но Люда остановила его решительным движением руки:

– Кто проверяет на прочность других…

– Иначе – падающего толкни, – поддержал ее Шурик и осекся – в данной ситуации такая цитата звучала неуместно. Он смутился и стал прощаться, явно чувствуя себя лишним. Люда его не удерживала и, казалось, почти не заметила ухода бывшего мужа. Даже прощаясь с ним, она не сводила глаз с Димы, и медленно прокручивала на запястье серебряный браслет с бирюзой.

– Как Марфа? – спросила она, оставшись наедине с Димой. – Со мной о ней не говорят. Наверное, боятся волновать.

– Она на свободе, – сухо ответил тот. – Я с ней не вижусь.

– Знаешь, а ведь всего этого могло не быть… – Люда перевела взгляд на окно. В больничном саду санитары красили известью стволы едва опушившихся зеленью деревьев. – Третьего мая, утром, я несколько раз тебе звонила… Мне показалось, что ситуация становится глупой, и я хотела объявиться. Но ты не брал трубку.

– Я слышал звонки, но как раз пытался уснуть.

– Такая чепуха решает судьбу, – кивнула Люда. – Ведь потом позвонила Марфа и назначила эту проклятую встречу…

– Не вспоминай!

– Почему? Я как раз все вспоминаю, обдумываю… Когда оказываешься на больничной койке – самое время делать выводы. А что раскопки? – Женщина едва заметно улыбнулась, словно речь шла о детской забаве, из которой она уже выросла. – Что-нибудь нашли?

– Кучу обгоревших костей. Археологи говорят – времен польского нашествия. Возможно, эти люди прятались от поляков в подвале и сгорели там заживо. А может, это были как раз поляки. Это они там сейчас как раз и выясняют.

– А клад?

– Ничего ценного там нет. Для нас с тобой, – уточнил он. – Археологи-то просто счастливы. Я отдал им все ключи, они живут в доме. Пока не закончат, нам там нечего делать.

Он сказал «нам», и Люда его не поправила. Она слушала все с той же задумчивой улыбкой, поигрывая браслетом на запястье. Дима не выдержал:

– Теперь ты носишь его все время?

– Теперь да, – ответила она, откидываясь на подушки. – Я поняла еще кое-что, милый. Любовь в шкатулке не хранят.

Content

Анна Малышева
Обратный отсчет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог