Любовь Пушкарева

Потерянное одиночество

Темные боги творили зло, как дышали, светлые же только по крайней необходимости, но добро понимали как собственное благо. Людям надоели такие боги, и они отвернулись от них. Всемогущие боги не пережили этого – их не стало. Но остались их дети…

Нью-Йорк, Манхэттен. Наши дни

Поздним вечером вторника я в своем уютном кабинете проверяла счета и отчетность. В этом не было абсолютно никакой необходимости, я доверяю Дениз, моей управляющей, но, во-первых, если я этого не сделаю, она будет шокирована и оскорблена пренебрежением к ее работе, а во-вторых, не надо лениться, ведь это мой ресторан, мой источник официального дохода. Льняные салфетки вновь возросли в цене… Надо спросить Дениз, не искала ли она другого поставщика. И почему посетители тащат салфетки, лучше бы пепельницы воровали, хотя их тоже приходится регулярно докупать. Я сдерживала зевоту и подгоняла себя, глупо растягивать неинтересную работу.

В дверь негромко, но четко постучали – Родж, его манера, наш новый и уже старший по смене охранник, предполагаемая замена старого Дика.

– Войдите.

– Мисс Дженьювин, к вам мистер Лисблан Флёрс, – с неким сомнением доложил Родж.

Флёрс… Цветочный, цветочник… Fleurs Lisblanc – цветочник Белая Лилия… Хм, вообще-то он принадлежит моей никчемной тетке и мерзавцу-кузену. Интересно.

– Проведи.

– Да, мэм. – Родж – бывший военный, хотя некоторые говорят, что нет бывших военных, как нет бывших одноногих.

Минуту ожидания я провела в легком раздражении, строя догадки, что же такого тетка собралась мне передать или сообщить, что выгнала цветочника из дома, ведь эти существа панически боятся улиц, авто, людей, да и бестолковы к тому же. Родж все с тем же сомнением на лице представил пред мои очи флёрса, одетого в грязный, явно найденный на помойке плащ.

– Мэм?

Я кивнула. Да, я готова принять это подванивающее недоразумение.

– Мэм, две женщины в кожаных куртках хотели увести мистера Флёрса, но мы не позволили и задержали их. Они просят о встрече.

– Спасибо, Родж. Вы все сделали правильно. Я обязательно приму их, пусть подождут.

– Да, мэм, – и за Роджем закрылась дверь.

Тщедушный, похожий на пятнадцатилетнего подростка, флерс все это время держал голову опущенной, пряча лицо под некогда белоснежными волосами. Когда он ее поднял, стало ясно, насколько его состояние плачевно – у него не было сил даже на поддержание природного гламора. Глаза были абсолютно нечеловеческие, огромные, делающие его похожим на персонажа японских комиксов, но что хуже всего – они напоминали тусклые и мутные стекляшки вместо бриллиантов.

– Леди-divinitas,[1] не отдавайте меня им, – флерс упал на колени. – Сэр Руфус снял с меня печать принадлежности, но ведь у волков и вампов нет права владеть нами…

Та-а-ак. Слишком много всего и сразу. Я приподняла руку, вышколенный флерс замолчал, хоть ему и хотелось продолжить умолять.

– Почему Руфус снял печать?

Лилия потупился.

– Я бесполезен, я не даю силы, а потребляю много, так сказал сэр Руфус.

Ха, конечно, не дает силы. Глупенькие слабые флерсы выжили после смерти своих создателей лишь потому, что могли, получив небольшую порцию силы, отдать вдвойне, но обязательным условием для процесса умножения является любовь или хотя бы приязнь к хозяину. Благо, приязнь, да и любовь у этих дурашек вызвать очень легко, ведь доминирующий цвет их силы – белый, а основной vis-центр[2] – сердечный. Но Руфус – никчемная мерзкая тварь, лишь по недоразумению считающаяся filius numinis[3] – сыном богов. Люди, таких как он, называют садистами, он смог своими издевательствами отключить у флерса основную vis-функцию. Интересно, а как же Фиалка, второй тетушкин флерс, точнее – флерса? Ладно, о ней позже.

– Руфус снял печать? С чего ты взял, что тебя заберут волки или вампы?

– Сэр Руфус мне говорил, и не один раз, что отдаст меня вампам, если я… не буду работать. Но я не мог! Леди-divinitas, я очень старался, но не мог.

– Печать сняли сегодня?

– Да.

– Руфус снял, что было дальше?

– Он позвонил по телефону, сказал, чтоб меня забрали, я испугался и убежал. Почти весь день я шел сюда, к вам, а у входа меня поджидали волчицы, но я успел проскочить внутрь. Не отдавайте меня им, пожалуйста, – и он беззвучно заплакал, опустив лицо, лишь плечи подрагивали.

Что же делать? Я – белая, но не люблю флерсов, меня очень раздражает их убогость и неспособность к самостоятельности. А раздражаться мне противопоказано… Нет, волчицам я его, конечно же, не отдам, но вот что делать дальше?

– Леди-divinitas, вы ведь можете отдать меня другому divinitas, – упрашивал он. Надо же, будто мысли прочитал: подлечить и отдать белому divinitas. – Взрослый флерс – это хороший подарок, – тихо добавил Лилия.

Ну что ж, это выход.

– Иди сюда.

Флерс так и пошел, на коленях. Я лишь однажды поставила рабскую печать, и то с большого перепугу, так что, считай, практики в этом у меня никакой, но деваться некуда, тем более что теорию я знаю.

Ах, как было бы легко и просто, если бы колдовство было таким, каким его представляют люди – прочесть заклинание, сварить отвар, нарисовать что-нибудь. Увы, управление силой – это сплав эмоционального состояния и конкретного мысленного образа или посыла. Эмоции для составления цвета силы и регулировки ее мощности, а мысленный посыл – для вектора, так сказать. Я глянула на измученного, полуживого флерса. Сделать его, такого слабого, своим рабом легче легкого. Я закрыла глаза, собираясь с мыслями, я – filius numinis, мне по праву рождения покорны все сотворенные, я сильна, могуча, добра… лизнула большой палец и приложила его ко лбу флерса, к рацио-центру. Слюна, моя плоть, и моя сила жестко впились в него: «Ты не можешь скрывать свои мысли от меня, ты подчиняешься мне во всем, исполняешь мои приказы и по слову, и по духу». Сила заскользила дальше, к сердечному центру, центру эмоций: «Мои печали – твои печали, мои радости – твои радости, любая мысль во вред мне отзовется страшной болью». Проникаю ниже, материальный vis-центр, то есть пищевой, оставляю без внимания, ниже к либидо-центру – «только с тем, с кем я позволю».

Всё, я вернулась в обычное состояние.

«Свет и Тень, опять перестаралась», – произнесла я про себя. Слишком много силы я влила в печать, выглядевшую теперь как пушистый белый шнур внутри флерса.

Из глаз Лилии струились две дорожки слез, нижняя губа закушена, мне стало его жалко, я совсем не хотела делать ему больно. Поцеловала его в лоб, рядом с горящей меткой, и с поцелуем влила каплю силы, больше пока нельзя, мне еще с волчицами разбираться. Флерс взял ровно столько, сколько я дала, не попытавшись вытянуть еще. И вправду хороший будет подарок: столь вышколенный флерс – это редкость.

– Встань здесь, – я указала на угол за моей спиной. Команда тут же была выполнена.

Приоткрыв ящик стола, проверила содержимое и связалась с Роджем.

– Да, мэм.

– Гостьи ждут?

– Да, мэм.

– Проведи.

На этот раз в дверях показались Родж и Дэйви, со злобными лицами конвоирующие двух баб, иначе не скажешь. Одна была молодая, немного за двадцать, вторая – хорошо за тридцать, обе поджарые, некрасивые и мускулистые. Наглая сука и сука опытная.

Встревоженный Родж вопросительно впился в меня взглядом, я кивком отпустила его – свидетели мне не нужны. Дверь закрылась.

Наглая открыла рот, но опытная ее опередила.

– Наше почтение, леди. Отдайте нам, пожалуйста, этого флерса, мы должны вернуть его хозяину, – опытная попыталась соблюсти приличия.

– Хозяин отказался от него. И этот флерс сейчас принадлежит мне, если бы вы обладали vis-зрением, то увидели бы это, – нейтрально отозвалась я.

– Слышь ты, б… расфуфыренная, – наглая двинулась ко мне, – я щас…

Договорить я ей не дала, кнут был у меня в руках с самого начала разговора, и я со знанием дела пустила его в ход. Поблескивая вплетениями серебра и железа, он опустился на лицо наглой суки, раздался вой, опытная рванула на помощь и получила на излете в грудь, не прикрытую расстегнутой курткой. Ей хватило, ведь кнут сплетен так, чтобы взрезать поверхность, я им обивку мебели распарывала, а уж футболку и подавно. Наглая, превозмогая боль, попыталась до меня дотянуться, но нас разделял стол, я ударила «на отшиб», ее слегка отбросило, а куртку раскроило, я ударила еще и еще, сука свалилась на пол, пытаясь откатываться от ударов. В целях профилактики щелкнула в сторону опытной, но не дотянулась, та забилась в дальний угол и не пыталась ничего предпринять. Я принялась добивать наглую, яд серебра уже действовал вовсю. Сильная сука, ведь, по идее, удара в лицо должно было хватить, чтобы унять ее пыл. Наконец наглая скрючилась в напряженной и неестественной позе – болевой шок, а затем обмякла.

– Будешь отвечать на мои вопросы, – произнесла я, глядя на опытную, та испуганно кивнула.

– Кому вы должны были передать флерса?

– Вампу Грэгори.

– Сколько лет? Где живет?

– Лет? За сотню. Живет в Куинсе, бар «Бас-гитарист».

– Куда должны были отвезти флерса?

– Туда же.

Трень! Мерзкий звук, ненавижу.

– Не ври мне!

Сука съежилась, закрыв лицо руками.

Ночной клуб «Бэггер».[4]

Я из названия заподозрила неладное.

– Это, часом, не пидорский бардак?

Опытная закивала.

– Как вамп Грэгори связан с «Бэггером»?

– Он его владелец, «Бас-гитарист» для отвода глаз, он там даже не каждый день отлеживается.

– Кто еще из вампов в этом всем крутится?

– Двоих знаю, шушера, молодняк, Инферно – девка совсем зеленая и Луис, оба латиносы.

– И последнее, – мой голос обрел многозначительную ласковость. – Вы действовали от себя или от стаи?

Опытная в панике забегала глазами, но врать не стала.

– От себя. Мы и раньше… по мелочи… для Грэгори… Но такое вот – первый раз. Нам ведь тоже деньги нужны…

– Кто в стае знает о приработках?

– Свои только. Старшие не знают.

– Забирай эту дурную суку и вали.

Опытная не заставила себя упрашивать. Когда она взвалила обморочную товарку себе на плечи, я вспомнила…

– Имя! Твое и ее!

– Верити Райс и Тринкси, фамилии не знаю, кличка Рвач.

– Иди.

Свалила. Я еще не успела собраться с мыслями, когда в дверь постучали – Родж.

– Да! – недружелюбно гаркнула я.

Родж показался в приоткрытой двери.

– Мэм?

– Все в порядке, скажешь уборщице, чтоб почистила ковер.

Эта сука успела залить кровью мой бежевый ворсистый ковер, тварь.

– Да, мэм.

Дверь закрылась, хорошо иметь дело с дисциплинированным персоналом. Я в легкой прострации отправилась в уборную промыть кнут, мысли разбежались, сердце колотилось, норовя выпрыгнуть из груди. Люди зовут это стрессом, но я не человек, я – «filius numinis» и просто нахлебалась от волчиц чуждой силы, вот мое тело ее сейчас усиленно и переваривает. Кнут окрасил воду в розовый цвет, я спустила ее и опять набрала раковину. Мое оружие, мое любимое и выстраданное оружие. Почему выстраданное? Да потому что у меня не хватило ума добавить металлические вставки после того, как научилась с ним обращаться, ладно бы только серебро, оно нам не опасно, но любые повреждения от железа плохо заживают и оставляют уродливые шрамы. Но нет тени без света – во-первых, теперь я точно знаю, как именно реагирую на ранения железом, во-вторых, я обзавелась золотым скальпелем для избавления от шрамов, в-третьих, пытаясь заглушить боль, случайно сгенерировала вход в боевой транс, что мне, кстати, сегодня отчасти пригодилось. А любимое – потому что железками махать мне не с руки, а пистолет применять – так хлопот с людьми и их полицией не оберешься, хотя он лежит у меня в столе, рядышком с кнутом. Высушив кнут полотенцем, я пока оставила его в уборной на досушку.

Флерс так и стоял в углу, ему было совсем худо, он жутко испугался, а страх для них – все равно, что кровопотеря для человека.

– Лилия, – мягко позвала я, он вздрогнул. Свет и Тень, дайте мне терпения.

Лилия, я не обижаю слабых и не опасных. Ты понял?

Он кивнул.

– Сними эту тряпку и подойди.

Молча выполнил, не поднимая глаз.

Та-а-ак. А вот это мне уже совсем не нравится. Грязно-белые крылья флерса были изорваны в клочья – это еще полбеды, но на левом оказалась поврежденной главная vis-вена. И именно эта рана привела его в столь ужасное состояние, ведь крылья флерсов – их главная энергосистема, сравнимая с легкими человека. Бесполезно вливать в него силу – пока не закрыта вена, он не сможет ею воспользоваться. А вот чтобы вылечить такую рану, нужно иметь запас силы и навыки филигранной работы с ней.

Простите, госпожа,[5] – прошептал Лилия.

– За что ты извиняешься? – ледяным тоном поинтересовалась я.

– За то, что не сообщил о ране до того, как вы меня взяли, – еле слышно прошептал он.

– Ладно, первый и последний раз прощаю за утайку важной информации, – ну не наказывать же его, полудохлого, за эту подставу, хотя и очень хочется.

Что можно сделать с этой веной? Я опять скользнула в отрешенное состояние и усилила vis-зрение. Да, дела совсем плохи, не просто разрыв, а выдран кусок. Может, попытаться опять пойти по человеческому пути?

Я вспомнила о летнем дне, о запахе луговых трав, о том, как хорошо лежать в душистой траве и смотреть на белые пушистые облачка… и выпустила тонкую нить светло-зеленого цвета. Намотала пару колечек на торчащий кончик вены, подождала, когда колечки соединятся в одно широкое, и добавила третье уже на весу, оно присоединилось к первым двум, пошло четвертое… Самым сложным было не забывать о луге, травах, облаках, пребывать в приятной расслабленности и при этом точно накладывать одно крошечное колечко за другим. Времени не существовало, тонкая нить моей силы сплеталась в колечки, а те соединялись в подобие трубки. И вот последнее кольцо легло на артерию уже с другого конца разрыва и слилось с остальными, на месте раны появилась трубочка из чистой силы, теперь самый ответственный момент – преобразование энергии в материю. Всмотревшись в неповрежденную правую вену, я совершенно четко представила левую такой же.

С некоторым опасением всмотрелась в результат своих трудов, выглядело как-то хлипко, но вроде бы получилось.

Я осторожно влила во флерса светло-зеленую порцию, она растворилась в опустошенных центрах, не дойдя до крыльев, влила следующую, отгоняя мысль, что зеленой силы может не хватить. Моими основными силами были белая, то есть созидание и жизнь, и красная – человеческие эмоции, страсти. Зеленая же – сила природы и изменения живой материи – в Нью-Йорке вообще дефицит, а черная – антагонист белой, нельзя накапливать и ту, и другую; правда, из любого правила есть исключения, но я, увы, в их число не вхожу. Я скармливала флерсу свои запасы, и где-то после четвертой порции энергия дошла до крыльев, они враз побелели; добавила еще чуть силы, и они запульсировали. Попробуем изменить состав кормежки – дать белую… Крылья вздрогнули, и в тело флерса полилась светло-зеленая сила. Я в опасении присмотрелась к шине – нет, не течет. Рискнула и щедро отвесила белой силы – висевшие крылья раскрылись, восстанавливаясь на глазах, походили туда-сюда, как у бабочки, и принялись мерно перерабатывать полученное. Я, обессиленная, но очень довольная собой, любовалась этим зрелищем, в крылья вливались белые струйки, растекаясь брызгами, те чуть гасли и вспыхивали уже светло-зелеными, собираясь опять в ручейки. У меня начали слипаться глаза, уж слишком много я отдала, брызги завораживали и манили в сон…

– Госпожа, – в руку влилось бело-зеленое тепло. Как хорошо… Хочу еще… Мое желание исполнилось.

– Госпожа, – мягкий упрашивающий голос, и еще порция бело-зеленого, я посреди утреннего луга, стало легко и бодро, я открыла глаза.

Ой! Два огромных сверкающих брильянта на белом фарфоре, а в середине них горит мягкий и ровный свет – это глаза Лилии, они никогда не сверкали так раньше. Белоснежные волосы слегка вьются, а за спиной мерцают белые, с нежным оттенком салатового по краям, крылья, сам чистенький и благоухающий утренней свежестью. Сколько же я в него вбухала?! Хотя результат того стоил. Меня переполняли радость и гордость за себя, я расту, я уже многое могу, я молодец. Лилия опять влил в меня силу и чуть потускнел, я вернула ее обратно.

– Мне хватит. Я долго спала? – озабоченно спросила я.

– Остался час до полуночи, – ответил флерс. Какой же он хорошенький…

Так, спокойно, взять себя в руки, что за странные мысли и пускание слюней от умиления. Меня ждет Вик, сегодня его ночь, и будет он уже с минуты на минуту. Ох уж эти чуждые энергии, пока не переваришь их – так дурак дураком. Это если не брать в расчет, что я родилась с очень маленьким и слабым рацио-центром, а значит, гигантом мысли мне никогда не быть. Я забегала по кабинету, кнут в стол, грязную тряпку – в мусорку. Хорошо, что не забрала домой легкий плащ, отдала его флерсу; вроде бы все. Гадкое пятно на ковре!

– Притушись, и пошли.

Лилия накинул гламор и стал похож на чересчур красивого мальчика-подростка с очень светлыми волосами; крылья, сложившиеся как два веера, под плащом были практически не заметны. Я взяла его за руку и потащила к запасному выходу, живу я в соседнем доме, и переход от одного здания к другому лежит через запертый переулок. Я в свое время очень постаралась, чтобы этот переулок был безопасным, и чтоб в нем мне не встретились ни люди, ни не-люди. Мы поднялись по пожарной лестнице, широкой и удобной, мимо окон моих соседей на последний, четвертый этаж. Весь этаж и крыша дома – мои, из окон квартиры виден Сентрал-Парк, но Сентрал-Парк-Уэст, как магическая стена, отделяет чадом и шумом мой дом от парка. Рядом с пожарной лестницей у меня вместо задуманного изначально окна стоит полноценная дверь с замком, правда, маленькая; отперев ее, я завела флерса и вихрем пролетела по своей огромной квартире.

– Это кухня, это гостиная, это комната отдыха – теперь она твоя, это вход в мои личные покои – без зова не входить, это библиотека, это кладовка. В кухне, кажется, были мед и джем – бери. Я вернусь утром. К внешним дверям даже не подходить.

– Да, госпожа.

И я тем же путем через окно-дверь понеслась обратно, я уже чувствовала, что Вик пришел и в нетерпении ждет меня.

Своих мужчин я принимала в апартаментах над рестораном рядом с моим кабинетом, я вообще на протяжении пары десятилетий никого не приводила к себе домой, до сегодняшнего дня.

***

Вик, моя последняя находка, он такой милый и необычный, очень сильный и физически, и духом, и при этом в нем нет ни капли агрессии или ненависти к кому-либо. Это тем более странно, что после того, как его подростком сбила машина, и не просто сбила, а обезумевший водитель сдал назад и переехал его еще раз, его собирали буквально по частям, и прошло два года, прежде чем он смог ходить. Внешне он был некрасив – и лицом, и изувеченным телом, но внутренне он светился, как ласковое утреннее солнышко.

Уже год мы видимся почти каждую неделю, и он до сих пор не может поверить своему счастью, что такая красивая и шикарная женщина обратила на него внимание. А я красива. Я всегда красива, но когда пятнадцать лет назад пришла пора в очередной раз изменяться – мне уже жутко надоело быть блондинкой, и тут мне попался на глаза постер европейской актрисы Моники Белуччи. Я была приятно поражена – наконец-то пример настоящей женщины, а не худосочно-силиконовой куклы. Я пересмотрела все ее фильмы, и взяла ее за образец, только овал лица сделала чуть более вытянутым, чем у нее, и глаза оставила темно-зелеными, чтоб папарацци за мной не бегали.

Мы закрывались в одиннадцать, и Вик сидел в пустом зале, в руках у него была какая-то коробочка. Он всегда приходил с каким-нибудь подарком – или цветы, или пирожное, или милая безделушка. Современные мужчины так невнимательны, но я умею находить уникумов.

– My sun shine, – от этого приветствия он всегда вспыхивал теплым светом, так что и у меня на лице появлялась счастливая улыбка.

– Пати, – он крепко обнял меня, проверяя, не являюсь ли я плодом его воображения, вдохнул мой запах. – Ты сменила духи…

Упс. Общение с флерсом не прошло даром.

– Нравится?

– Еще не знаю, ты с ними другая какая-то.

– А что ты мне принес? – я всегда интересовалась его подарками, он подал мне коробочку. Тирамису.

– Ой, как хорошо, я как раз его хотела! – благодарно целую его, Вик светится белым-белым.

Как хозяйка ресторана, я могу есть тирамису на завтрак, обед и ужин, да я вообще могу есть все, что только захочу – повара приготовят, но ведь это не повод портить настроение дорогому человеку, тем более что пирожное действительно очень кстати, я проголодалась от всех этих событий.

Мы с Виком, прижавшись друг к другу, поднимаемся наверх в апартаменты. Это комната без окон, в ней огромная кровать под настоящим балдахином, бар с богатым набором вин и коньяков, кофе-машина, маленький столик и кресло, неприметная дверь ведет в ванную комнату с большой угловой джакузи. На входе в это гнездышко любви стоит сложный цифровой замок, сочетающий ввод пароля и опознание моего отпечатка, такая излишняя предосторожность нужна, чтобы обезопасить моего мужчину, утром я убегу, а он будет спать еще полдня слабый, как ребенок.

Мы входим, Вик уже не чисто белый, красный огонек разгорелся в нем, пока мы поднимались, и будет набирать силу с каждой минутой. У людей красный цвет – это плотское или, как сейчас говорят, сексуальное желание. Вик идет к кофе-машине и делает кофе по-американски, это уже традиция, если он дарит пирожное, то я съедаю его в апартаментах, запивая кофе. Чашка кофе передо мной, пирожное в руках, а Вик сидит на полу и с восторгом смотрит. Он так часто дарит пирожные, потому что обожает смотреть, как я их ем – с аппетитом, получая удовольствие и обещающе поглядывая на него. Когда последний кусок отправлен в рот, Вик уже пылает красным, и я чувствую его желание, как жар, он ловит мою руку, слизывает крем с пальцев, легко поднимается, подхватывает меня, и мы оказываемся в постели. Он такой сильный и такой нежный…

Утром тело звенит, как натянутая струна, сила ищет выход – ее слишком много, я всматриваюсь в Вика, не взяла ли я лишнего; нет, отоспится, поест и через день будет как новенький. Раньше после таких «щедрых» ночей я сбрасывала лишнее в амулеты-накопители, но теперь стараюсь управляться с излишком, надо же расширять свои vis-артерии и резервуары, нельзя не прогрессировать, если ты не идешь вперед, то скатываешься назад, такова жизнь.

В таком состоянии хорошо думается, голова ясная и чистая.

Руфус, никчемная тварь, питающаяся страхом и болью, как я – радостью и желанием, настолько потерял всякий ум, что нарушил Конвенцию. Ладно бы он просто «отключил» флерса и никто об этом не знал, но он собрался его отдать вампам, а это верная смерть для цветочника, причем мучительная. С каждым десятилетием богам и их детям все труднее в этом мире, да и сотворенным несладко, Единый Враг или Узурпатор, как зовут его боги, отобрал у нас людей, ему они молятся, о нем думают, ему посылают свои страхи, надежды, благодарности и проклятия, Единый воистину универсален – берет все. Интересно, существует ли он на самом деле, или люди просто отвернулись от нас?

Из-за нехватки силы была принята Конвенция по охране некоторых сотворенных, могущих генерировать ее, и это первое и последнее соглашение, которое соблюдается всеми. Говоря «всеми», я имею в виду европейских богов и их детей, что же творится в Азии или в Африке, я понятия не имею.

Пожалуй, если флерса Фиалка в нормальном состоянии, я не буду доносить на кузена с тетушкой, но если и ее «отключили», пусть пеняют на себя, обращусь в Совет, пускай с ними разбираются. Значит, сегодня мне предстоит визит к родственничкам, чтоб им обоим провалиться во Тьму.

Я почесала Вика за ушком.

– У… – обиженно промычал он.

– Солнышко, мне пора…

Его рука производит безошибочный захват меня и подтаскивает к его спящему телу.

– У-у, – отрицающее мычание.

Что самое забавное, он не помнит потом об этих своих захватах и мычании. Я ласково глажу странно гладкую, натянутую кожу на щеке, целую выемку от шрама над бровью, он расслабляется и крепко засыпает, я могу выбраться. Быстрый душ, марш-бросок на кухню, там на огромную тарелку собираю мяса, сыра, овощей, сладкого, в общем, всего и побольше, несусь наверх, оставляю. Целую его и уворачиваюсь от новой попытки захвата, и он все же просыпается.

– Уже убегаешь?

– Да, солнышко, ты спи.

Он закрывает глаза и засыпает, напоследок успев погладить меня по руке. Я все в том же резвом темпе бегу домой, сегодня мне предстоит куча дел.

Лилия выскочил из кухни радостно встречая меня, как собачка… Не люблю собак, люблю кошек. Я неодобрительно окинула его взглядом – хорошенький до приторности; только нахлебавшись его силы, я могла млеть от такого. Фейри – в жаргонном значении этого слова. Уловив мою неприязнь, он сник, стараясь понять, что сделал не так; это собачье поведение меня еще больше разозлило, но я постаралась и взяла себя в руки.

– Ты поел?

– Да.

– Какие цветы тебе нужны? – я не слишком жаловала комнатные растения.

Он задумался.

– Лилия или хотя бы ее луковицы, герань, фиалка, цикламен, роза карликовая… Пока все.

Я согласно кивнула, мол, запомнила.

– Иди к себе.

Он сделал пару шагов, но все же остановился и тихо произнес:

– Госпожа…

– Что?

– Я что-то не так делаю? – он заглядывал мне в лицо, стараясь встретиться взглядом.

Это невыносимо.

– Я просто не люблю флерсов. Ты меня раздражаешь.

– Но вы же белая… – обескураженно сказал он сам себе и притух. Это отрезвило меня – нельзя идти на поводу у своих эмоций, это удел глупых и слабых.

– Иди ко мне, – произнесла я.

Он приблизился, опять загоревшись ровным светло-зеленым светом. Я ласково провела рукой по его лицу.

– Я просто не люблю флерсов, – мягко сказала я, – не надо думать, что я недовольна именно тобой. Если ты что-то сделаешь не так, я скажу тебе.

От моих слов он вспыхнул светом, умножая свою силу, счастливо улыбнулся и поцеловал меня в ладонь, делясь со мной. Я не стала отказываться от этой капли, хоть и так была полна.

– Госпожа, что не так в моей внешности? – тихо спросил он.

Да, метка многое дает, он может читать мое настроение, да и я его тоже, если настроюсь. Он даже смог догадаться, чем именно я недовольна.

– Ты слишком худ и тонок. Ты флерс, – ответила я, – А теперь марш в свою комнату.

Я села и сосредоточилась; сделаю-ка маленькую пакость – свяжусь с тетушкой по ментальной связи, обеспечу ей головную боль на полчаса.

– Тетушка Агата, – перед глазами ее образ, яркий и точный.

В ответ пришло нечленораздельное раздражение и узнавание.

– Я. Приду. К вам. В гости. Надо! Нам обеим.

Столь же нечленораздельная озабоченность и согласие. Отлично. Я разорвала связь. Я очень гордилась тем, что почти свободно пользовалась ментальной связью. У меня, казалось бы, не было ни малейших предпосылок, чтобы ею так овладеть – маленький рацио-центр, отсутствие принадлежности к семье, а вот, тем не менее… Я довольно улыбнулась.

***

Через пару часов мы ползли на моем старом ролсе по забитым улицам, и я приглядывалась к своему новому водителю. Сэм попросился на покой, но пока еще не уехал, как собирался, ожидая одобрения своей замены. Он сам нашел Митха, сам готовил его и теперь ручался за него. Митх – индус лет двадцати шести, и главное его достоинство в том, что он готов быть водителем всю жизнь, что он не хочет стать певцом, актером или президентом трансатлантической корпорации. Сейчас очень тяжело найти человека, готового просто работать, а не гоняться за призраками, которые вокруг него создают масс-медиа.

– Митх.

– Да, мэм.

– Что Сэм говорил обо мне?

Он усиленно соображает, что же я хочу услышать на самом деле.

– Он говорил, что вы хороший работодатель, – наконец выдал он. Молодец, фраза достойная дипломата.

– Он говорил, что был не только водителем, а еще и выполнял мои поручения, фактически был слугой?

– Да, мэм. Я готов выполнять ваши поручения.

– Хорошо. Он предупреждал, что я не прощу нелояльности к себе? – в моем голосе явственно проступила угроза.

– Да, мэм. Я никогда себе такого не позволю.

Хм… Он ни разу не «тренькнул», не соврал, это очень хорошо.

– Хороший… работодатель защищает тех, кто на него работает.

– Да мэм, Сэм мне и об этом говорил.

– Отлично.

Тетушка Агата Серизе жила в тихом, почти сонном квартале, просто удивительно, что в этом людском муравейнике могут существовать столь спокойные места. Она, как и я, выкупила весь этаж, подойдя к двери, я почувствовала ее, все же родная кровь, как ни крути, дает о себе знать.

– Пати, ma cher, – тетушка была привычно любезна. Выглядела она, как и я, так, как будто тридцати еще нет, зеленоглазая блондинка с породистым лицом Греты Гарбо.

Я вопросительно подняла брови, тетушка прекрасно знала, что меня интересует.

– Ру еще не вернулся, так что прошу.

– Замечательно.

Нам с кузеном лучше не встречаться. Когда они только переехали в Америку, а это лет через двадцать после моего приезда, тетушка сразу связалась со мной, попыталась наладить контакт, а Руфус, присмотревшись ко мне и не увидев «ни зубов, ни когтей», решил самоутвердиться за мой счет. Он убил мальчишку, которым я увлеклась тогда. Сам факт смерти источника меня не очень огорчил, парнишка был никчемным человечишкой – глупым, жадным и неблагодарным. Я связалась с ним из-за того, что он был помешан на сексе и генерировал красную силу так, что я могла не бояться исчерпать его, он был богатым источником, но его никчемность во всем остальном меня раздражала, и я б все равно скоро с ним рассталась. Но тот факт, что кто-то, а тем более мой кузен посмел посягнуть на МОЕ, меня, что называется, задел. И хоть тогда я еще довольно слабо соображала, ведь мне по человеческим меркам было лет пятнадцать, до меня дошло, что сейчас у меня отобрали то, что мне безразлично, а завтра могут лишить того, что дорого по-настоящему, а такого допускать нельзя. Я затаилась на пару месяцев, за время которых накопила белую силу, в ту пору мне это было очень тяжело, тогда я еще мало чем отличалась от суккуба – мои зеленые и белые артерии были удручающе малы.

С помощью моих мужчин я выследила Руфуса, он третировал очередную дурочку, попавшую к нему на крючок. Руфус, как и я, питался красным, но в отличие от меня, красно-черным, вызывая желание и страдание. Его оглушили сзади, он не сумел почувствовать зла, направленного на него, не смог уклониться. Оттащив в местечко потемнее, его, оглушенного, зверски избили, был бы на его месте человек, то уже никогда бы не очнулся. Когда телесная оболочка была повреждена настолько, что и vis-ситема дала сбой: пищевой vis-центр разорван, а рацио закрылся, стараясь удержать то, что есть; – я влила белую силу в его либидо-центр. Действовала я по наитию, не зная точно, каков же будет результат моего поступка. Одно я знала четко: белая сила для него – антагонист, она будет подобна яду и очень его ослабит. Ну что сказать… Реальность превзошла мои ожидания. Руфус от моего вливания чуть не сдох, и я пережила несколько очень неприятных минут видя, как он буквально разваливается в энергетическом плане. Если бы он все же окочурился, мне бы пришлось объясняться с Советом или бежать из города, но кузен остался жив, хоть и лишился либидо-центра. Я доставила его в столь плачевном состоянии на порог к тетушке. Хоть это был и риск – мать есть мать, и она может мстить за сына вопреки здравому смыслу, но все же объясниться с ней было необходимо. Я думала, что тетушка условно белая,[6] так же как и я, как ее сестра – моя мама, и что страх за сына лишит ее сил. Но я здорово ошиблась, тетушка, увидев почти бездыханное тело у меня на руках, налилась чернотой и спокойно вымолвила:

– Кто?

Я, не дав себе времени испугаться, ответила:

– Я!

Томительную минуту тетя Агата бурлила ядовитой чернотой, но потом все же взяла ее под контроль и потушила.

– Источник, – горько сказала она.

– Да. Объясните ему, чтобы не трогал меня, не вредил. Никак, ни каким образом. Иначе я не пожалею. Никого.

Она вскинула на меня глаза, прощупывая магическим зрением, я порадовалась тому, что, везя Руфуса, сделала остановку, чтобы «испить» двоих, и теперь явственно светилась красным, я могла с ней потягаться, учитывая, что мы обе были тогда не ахти какими бойцами.

Но тетушка предпочла худой мир и взяла своего сына из моих рук.

Я ничего никому не рассказывала, но информация имеет свойство просачиваться; через несколько месяцев все divinitas знали, что Руфус посягнул на мой источник, а я в отместку искалечила его. Либидо-центр так и не смогли восстановить, а значит, Руфус лишился резервуара своей центральной красной силы. Чтобы выжить, он окончательно перестроился на черную, сделав главным vis-центром сердечный, а вспомогательной силой ему пришлось взять зеленую.

Все знали, что между нами произошло, но раз ни одна сторона не подала жалобу в Совет, значит, происшедшее никого не касалось. Главное правило filii numinis[7] – «То, что можешь взять и удержать – ТВОЕ», я смогла «взять и удержать», и этот инцидент даже поднял мой статус в нашем обществе.

Почти двадцать лет тетушка не общалась со мной, но случилось так, что они потеряли свои материальные сбережения, Руфус увлекся играми на бирже, как раз перед великой депрессией, а тут еще и дом, где они жили, сгорел. Filii numinis нуждались в деньгах, как какие-нибудь жалкие смертные. Я же к деньгам относилась более чем серьезно, столь слабое и незащищенное существо, каким я была тогда, стремилось найти опору хоть в чем-то. Деньги давали очень многое, а приобретать их было относительно легко, куда легче, чем работать над собой, пытаясь превзойти очень скудные данные, полученные при рождении. Я дала больше, чем тетушка просила. Все же на мне лежала вина в том, что Руфус стал тем, кем стал, и я попыталась откупиться деньгами. Частично мне это удалось. Мы с ней сделали вид, что я не калечила ее сына, а она ничего не занимала, и с тех пор время от времени мы иногда встречались случайно или же по необходимости, как сейчас.

***

Я сидела в гостиной, тетушка разливала чай, я к нему не притронусь, но она сделает вид, что не заметит этого.

– Тетушка, вчера ко мне пришел флерс Белая Лилия. На нем не было печати, и он рассказал, что Руфус сам снял ее.

Тетя Агата поставила чайник и посмотрела в сторону, как будто ничего не слышала, но я знала, что она просто таким образом прячет свои эмоции.

– Флерс просил защиты, он говорил, что Руфус собирался отдать его вампам или волкам.

Тут тетушка презрительно повела плечами.

– Две волчицы пришли в мой ресторан и попытались забрать флерса. После того, как я одну накормила серебром, вторая призналась, что они должны были доставить флерса к вампу Грегори.

Тетушка окаменела, выставив все доступные ей щиты.

– Плюс еще одна неприятная деталь – у Лилии была отключена главная энергофункция, и сам он был в плачевном состоянии. С ним очень-ОЧЕНЬ плохо обращались.

– И? – тетушка с вызовом посмотрела на меня.

Да, флерсам у таких хозяев жилось несладко, тетушка старалась быть белой, хотя, как говорят люди, «генетически» была ориентирована на черную силу. Руфус такой, что чернее тяжело себе представить. Но обоим была нужна зеленая сила, которую им могли дать флерсы, поэтому они их и держали.

– Это вы мне скажите, тетушка, что вы собираетесь делать после всего, что я вам рассказала.

Она опустила глаза и пожала плечами, ей нечего было сказать, какую бы версию она ни попыталась выдать, это было бы ложью.

– Что с Фиалкой? – спросила я.

Тетушка опять пожала плечами, не подымая глаз.

– Тетушка…

Она поморщилась и сдалась.

– Фиалка!

Через полминуты приоткрылась дверь в комнату.

– Зайди!

Худенькая флерса с фиалковыми волосами до плеч просочилась в щель. На нее было жалко смотреть, она затравленно кукожилась, стараясь быть меньше и незаметнее, вся в каких-то синяках и ссадинах, но по крайней мере крылья были целые.

Я укоризненно глянула на тетю Агату, та, передернув плечами, отмахнулась от моего взгляда.

– Она хоть работает? – спросила я. Готова спорить, что нет.

– Подойди.

Флерса боязливо приблизилась и опустилась на колени, тетушка попробовала собрать белой силы в себе и не смогла.

– Нет, – устало сказала она, – Ни она, ни Лилия не дали нам ничего за последнюю луну.

Фиалка испугано забегала глазами то на меня, то на тетушку. Неудивительно, если флерс находится в таком страхе, то, конечно же, не способен умножать силу. Я решила узнать, насколько она плоха, и усилила vis-зрение. Странно, все оказалось не настолько ужасно, как можно было решить, исходя из внешности флерсы – ее сила была собрана в центрах, но либидо, пищевой и сердечный были странным образом соединены в большой кокон. Я попыталась вспомнить, где видела подобное и что это означает.

– Свет и Тень! – вырвалось у меня вслух.

– Что? – тетушка в удивлении смотрела на меня.

– Она беременна! Она ждет ребенка!

– Да ну… не может быть… – и тетушка сосредоточилась, вглядываясь в флерсу.

Через минуту она закрыла глаза и откинулась в кресле.

Да уж, Конвенция обязывает хозяев сотворенных дать им возможность нормально размножаться, а тут… Фиалка в таких условиях на грани смерти, какое уж размножение.

– Дорогая племянница, – мне очень не понравился деловой тон тетушки, – в знак нашей дружбы и крепких семейных уз, – тут я почувствовала, что сейчас тетушка сделает большую пакость, – я ДАРЮ ТЕБЕ эту флерсу по имени Фиалка.

Я могла только хлопать глазами. Тетушка потянулась и, сосредоточившись, попыталась снять рабскую метку, но это требует концентрации, а тетя Агата была взвинчена, она выдернула «шнур» из рацио-центра и сердечного, но дальше он оборвался, оставшись в пищевом и либидо. Флерса тихо скулила, пока тетушка «ловила» оборванную метку-шнур и вытягивала ее.

– Все, – устало сказала тетя, – она твоя. Ставь печать. И забирай ее! – Последнюю фразу она произнесла с неприкрытой злобой.

– Хороший подарок, тетушка, – с сарказмом заметила я.

Замечательно! Тетя молодец, сбросила свою проблему на меня. Теперь я должна нести ответственность за эту флерсу и за то, чтобы она все же родила. Замечательно!

– Тебе давно пора завести пару флерсов, племянница, – как ни в чем не бывало, отозвалась тетя Агата, – Ладно, не буду тебе мешать, как поставишь печать, позови.

Мы с Фиалкой настороженно посмотрели друг на друга. Да, теоретически я могла отказаться от нее, не поставить печать и бросить на произвол судьбы, в сложившихся условиях – бросить умирать. Но есть законы, которые приходится соблюдать, и один из них таков: «Те, кто выбрал белую силу, творят зло лишь по необходимости». Обречь беременную флерсу на смерть – однозначное зло. Необходимость? Я без особых усилий восстановила Лилию, Фиалку и подавно восстановлю, да и прокормлю, пока она будет вынашивать ребенка. Так что деваться мне некуда.

Я расслабилась, вспоминая все о том же луге, травах, ласковом утреннем солнце, душистом теплом ветерке. Из-под полуприкрытых век я увидела, как флерса принюхалась, как голодный к запахам еды, и несмело потянулась ко мне. Я сделала приглашающий жест, она подползла ближе и протянула руку, все же не решаясь коснуться меня первой. Я погладила ее по лицу и подставила ладошку под поцелуй, Фиалка впилась губами безошибочно найдя выход силы и принялась выкачивать ее. Выглядело это так, как будто она пила из моей руки. Это было неприятно, когда из тебя качают – всегда неприятно. Я отгоняла раздражающие мысли, следя за тем, как наполняются вконец опустошенные выниманием метки vis-центры флерсы. Они уже наполнились, но она и не думала останавливаться. Я отняла руку, флерса потянулась за ней, как голодный младенец, отнятый от груди.

– Хватит, – твердо сказала я.

– Госпожа… – вихрь эмоций сменялся на ее лице – надежда, раскаяние, опасение, опять надежда.

– Госпожа, возьмите меня, я буду хорошей.

Свет и Тень, дайте мне терпения. Хорошей она будет… Может, и будет – лет через двадцать, а пока она вообще не понимает, что делает, и что значит «быть хорошей».

Я облизнула указательный палец, и Фиалка скукожилась в ожидании боли, мне стало жаль ее. Я проделала с ней все то же, что и с Лилией, но если его я подавляла, то с Фиалкой все вышло как-то мягче и не так властно, что ли. Флерса удивленно смотрела на меня, она ощущала печать и не понимала, почему все прошло так легко. Я даже засомневалась, поставила ли я нормально метку, но нет – пушистый шнур крепко сидел в рацио-центре и прикрепился к кокону соединенных трех нижних, а на лбу флерсы явственно проступал мой энерговензель.

Что ж, пора убираться отсюда, пока кузен не объявился.

– Тетушка Агата!

Она появилась почти сразу же.

– Рада была вас видеть.

– И я тебя, племянница. И я тебя…

– Дайте хоть что-то накинуть на ваш подарок… – на Фиалке была лишь юбочка-повязка.

– Ах да… Конечно…

Тетя вернулась через минуту со старым тяжелым пальто, вот ведь жадина, нормальной тряпки пожалела. Фиалка безропотно набросила одежду, и мы наконец покинули тетушкину квартиру.

***

Мне казалось, что я пробыла у нее больше часа, на самом же деле не более двадцати минут. Митх открыл нам дверь, стараясь сделать вид, что девушка-подросток в теплом пальто на голое тело – это нормально.

Фиалка скрючилась, пытаясь выбрать позу, из-за крыльев флерсы могут сидеть только на табуретах, а путешествие в машине для них вообще сущее мучение. В конце концов мне пришлось сесть в угол, а она легла на сиденье положив голову мне на колени.

Перед тем как отпустить Митха, я дала ему поручение купить цветы в горшках, заказанные Лилией, натурального меда и фруктов.

Домой мы зашли через нормальную дверь, и Лилия опять встречал меня, как собака. Нашкодившая собака. Он не мог не знать, что Фиалка беременна, и ничего об этом не сказал. То, что он смолчал про свои повреждения, еще можно простить, госпожой на тот момент я ему еще не была, но в этот раз… Надеюсь, я не сорвусь и не сделаю хуже сама себе, ведь мне же потом его лечить, если уж очень его поврежу.

– Госпожа, я виноват, – сказал флерс, опускаясь на колени, Фиалка затравлено переводила взгляд с него на меня, а потом бросилась и закрыла его собой. Это меня так удивило, что даже злость прошла. Лилия тут же отодвинул ее себе за спину и удерживал, не давая вновь загородить себя.

– Марш в свою комнату, и чтоб я вас не видела, не слышала и не чуяла. Быстро!

Повторять не пришлось, их как ветром сдуло.

Что ж, теперь ясно, откуда взялся ребенок, кто инициатор. Фиалочка, уменьшенное имя шло этой глупышке намного больше, полюбила Лилию настолько, что инициировала ребенка, а он, скажем так, достаточно тепло к ней относился, чтобы инициация превратилась в беременность. Теперь они оба всю свою силу будут вливать будущему ребенку, если смогут вливать много и часто, период беременности будет коротким, если по чуть-чуть и редко – затянется. Если энергии будет не хватать, то флерса станет питать ребенка за счет своих внутренних резервов, пока не родит или пока не умрет. И именно поэтому она так плохо выглядела – не тратилась на восстановление себя.

Для нас всех, не-людей, абсолютно все сводится к силе, ее потреблению, умножению и обмену – и секс, и еда, и рождение ребенка, и смерть – все. Абсолютно все. Нет ни страданий, ни удовольствий, не связанных с ней.

Filii numinis, хотя бы условно выбравшие белую силу, находятся в более выгодном положении, чем остальные. Есть эликсир, сложный и долгий в приготовлении, включающий в себя как магию трав, так и насыщение силой варящего, позволяющий выпившему испытывать чувство самой настоящей любви, а это, в свою очередь, позволяет инициировать ребенка, партнеру достаточно просто лояльно относиться к инициатору. Обычно эликсир готовят и принимают женщины, и очень редко мужчины. Благодаря такому средству появилась и я. Моя мама была очень слабенькой бело-зеленой divinitas, а отец – внук Диониса, в равной степени овладевший белой, зеленой и красной силами. Мама была у него не первой женой, и даже не десятой. Она погибла. Ее загрызли волки, волки-оборотни. Она что-то сделала не так, в чем-то предала интересы отца. Она настолько отвратила его от себя, что это отвращение пало и на меня. Отец не захотел ставить на меня печать принадлежности к семье, он отказался от меня, уехал и думать обо мне забыл. Я росла в пустынном, ветшающем замке неприкаянная, опекаемая лишь старым брюзгливым домовым, все уши мне прожужжавшим о том, что моя мать предала отца. Возможно, я бы выросла во что-то ужасно никчемное, не знающее о себе вообще ничего, но домовой дал мне доступ в библиотеку, а какой-то человек, которого я совершенно не помню, научил латыни. Так я смогла прочесть три книги о нас, не-людях, все, что я знаю, я почерпнула из них. Первая – это история богов, их детей и сотворенных. Вторая – различия между нами, не-людьми, наша классификация. И третья, самая ценная – дневник какого-то divinitas, попытка описания собственного опыта работы с силой, самые первые шаги в ее овладении, самые основы. Мне необычайно повезло, что эта книга вообще существовала и что она попала ко мне. Работа с силой слишком индивидуальна, даже магия трав с трудом поддается унификации, поэтому любой учебник по работе с силой – большая редкость.

Я плохо помню свою жизнь в имении отца, ведь в переводе на человеческий возраст мне было лет пять-шесть, хоть и выглядела я как взрослая девица. Но один день я запомнила четко и навсегда. Домовой, творение моего отца, в очередной раз повторил, что Жулиет Поммера[8] предала монсеньора Винье,[9] и я спросила, как именно она его предала, домовой ответил: «Она оказалась недостойна». Я проявила чудеса логического мышления и спросила: «А как узнали, что она недостойна?» Домовой задумался, почесал себе брюшко всеми четырьмя руками и выдал:

– Флерс. Все случилось из-за флерса. И вы слишком похожи на флерса, глупенькая Пати. Да. Поэтому-то отец и отказался от вас. Но вы не плачьте, – тут он утешающе погладил меня по коленке, выше-то не доставал, – отец вспомнит о вас. Вы еще немного подрастете, и он вспомнит.

И домовой посеменил по своим делам, а я осталась стоять в холодном поту. Мысль о том, что отец вспомнит обо мне, привела меня в ужас, в цепенящий ужас пойманной жертвы. Вспомнит, поставит семейную печать… и я буду безусловно подчиняться тому, кто меня ненавидит… Я поняла, что надо бежать, бежать, пока отец обо мне не вспомнил. Голова у меня хоть и плохо, но все-таки варила, и я сообразила, что, во-первых, мне нужно то, что ценят люди – мне нужна их помощь, а значит, я должна с ними расплачиваться, во-вторых, мне нужна книга-учебник, я еще очень мало поняла и освоила. Но загвоздка была в том, что на книге стояла метка дома, а значит, ее с легкостью найдут и меня вместе с ней.

Я знала, где хранятся драгоценные камни без оправы, для работы с силой, и сгребла все без разбору в какой-то старый ридикюль с вылинявшей вышивкой, а еще пообрывала все блестящие камешки и жемчуг со старой, богато изукрашенной одежды, нашла брошь и подвески – все пошло в ридикюль, все пригодится. И с книгой я нашла решение, временное, но я надеялась, что потом смогу что-нибудь еще придумать.

Я прекрасно знала окрестности замка, и мое любопытство привело меня даже в столь неприятное место, как церковь, я даже сунула палец в чашу со святой водой у входа. Ничего страшного не произошло, но я почувствовала, как слабею, святая вода забирала силу, перерабатывала ее под себя, под силу Единого. Вот на Единого и была моя надежда, если не смыть метку, так ослабить ее, чтоб затруднить поиск.

Не сомкнув глаз, я перемаялась ночь, мне все казалось, что отец скачет в замок, чтоб забрать меня. Наутро я сказала домовому, что пойду в лес и кушать не приду, я часто уходила из замка на целый день, чтоб бродить по лесу или полям, так что мохнатый не удивился, лишь привычно что-то пробурчал.

И я ушла. Не оглядываясь. В церкви я намочила платочек и обтерла книгу, стараясь сама не вымочиться в святой воде, метка потускнела и почти пропала, но было ясно, что со временем она восстановится. Отлично, значит, еще раз протрем святой водой.

Дорогу до Парижа не помню совсем, о самом Париже помню лишь вечернее солнце в маленьком кафе и абсент – его все пили, о нем все говорили… Хорошо помню, как впервые попала к фотографу, это чудо – человек замирает, а потом он на картинке, как живой, так похоже не нарисовать, как ни старайся. Я сразу поняла, чем это чудо может мне помочь – книгу фотографировать легче, чем человека, она не шевелится. Молодой парень, фотограф, которого я попросила об этом, сначала рассмеялся, а потом задумался. Мы сошлись в цене, он несколько дней потренировался на какой-то своей книге, а потом я принесла свою. Вместо одного довольно увесистого тома я получила три тяжеленные стопки, но была счастлива – эти стопки были МОИ и принадлежали мне. Я пошла в общественную библиотеку и оставила там отцовскую книгу на самой пыльной полке.

В Париже я совершенно точно прожила больше одного года, потому что помню, что одна зима была теплая, а следующая за ней – лютая. Довольно легко я перестроилась с зеленой силы на красную и прекрасно себе жила в нескончаемой круговерти пирушек и бурных ночей среди непризнанных художников, танцовщиц кабаре и прочей бедной, но веселой и охочей до любви братии.

До одного вечера, когда в наш довольно нищенский кружок не забрел старый и сильный filius numinis. У меня, несмотря на очень слабые изначальные данные, имелся один большой бонус, полученный при рождении или данный мне сразу после него – не знаю, но я, сколько себя помню, всегда могла ВИДЕТЬ силу, у меня всегда было vis-зрение, и я, опять же не знаю почему, всегда скрывала это свое умение. Когда соседка с восторгом прошептала мне в ухо: «Ты глянь, глянь на него…», я по привычке переключилась на vis-зрение и глянула на богатого красавца лет тридцати пяти. И опять, как тогда в поместье, покрылась холодным потом, он буквально бурлил белым и красным, щедро разбрасывая красные искры девушкам и собирая их «ответы» на себя. Мы встретились глазами, и я сбежала. Он быстро нашел меня, моя комнатушка была над залом.

– Суккуб, а дани не платишь, – зло сказал он, войдя.

– Я не суккуб, – ответила я, стараясь вызвать зеленую силу, мне это удалось, я приготовилась защищаться.

В ответ он расхохотался.

– Да… теперь вижу. А вот почему на тебе нет семейной метки, а, девочка? Ты еще слишком мала и слаба, чтобы жить одной, – говоря это, он обволакивал меня красным, но я не сдавалась, представляя, что мы стоим в моем любимом месте под старым мощным дубом, и дерево питает меня и защищает.

– Хм… – он озадаченно хмыкнул, – В любом случае, малышка, ты промышляешь на моей территории, значит, должна платить так или иначе, – тут он плотоядно улыбнулся.

– Не подходи, – ответила я, четко понимая, что буду драться с ним до смерти. – Я тебе не помеха, я ведь кормлюсь с мужчин, а ты с женщин.

– Ты не поняла, глупышка, я здесь самый сильный, и все, кто слабее, подчиняются мне. И ты будешь подчиняться.

– Я никому не буду подчиняться! – выкрикнула я, наливаясь чернотой, готовая вгрызться ему в глотку. В его глазах мелькнула неуверенность и что-то похожее на испуг.

– Посмотрим, – бросил он и ушел.

А я без сил осела на пол, черная сила выела все мои внутренние резервы, а отчаяние, охватившее меня, не давало восстановиться. «Я никому не буду подчиняться», – эта мысль билась в пустой голове. На мое счастье ко мне в комнату заглянул один из художников; когда он уснул обессиленный, я обрела возможность думать.

– Надо уехать туда, где нет сильных filii numinis, – решила я, – где-то должно быть такое место, и его надо найти.

Очень скоро я узнала про Соединенные Штаты Америки, молодую страну, недавно пережившую гражданскую войну, и теперь опять принимающую всех, кому нет места в Старом Свете. Я решила, что это то, что нужно. Я попытаюсь осесть в Нью-Йорке, но если меня оттуда выдавят, как выдавливают из Парижа, уйду в дикие земли, где нет людей и, говорят, первозданная природа. Да, красная сила достается легко и приятно, но и зеленая имеет свои плюсы.

Какое-то время ушло, чтобы разжиться деньгами, и вот я оказалась на пристани перед трапом корабля. Только тут до меня дошло, что мне предстоит пересечь океан, три недели или месяц я буду болтаться на этой большой посудине посреди абсолютно чуждой стихии. Отступать было некуда.

Первые несколько дней я не выходила из каюты и, закрыв подушками голову, пыталась себя убедить, что я на земле. Получалось плохо. Все думали, что у меня морская болезнь, даже врача прислали, я была настолько слаба, что даже не попыталась что-то «взять с него». Я таяла. Океан меня убивал.

День где-то на седьмой я смирилась с тем, что умру, и вышла посмотреть на своего убийцу, отдать дань его силе перед смертью. Как ни странно, на палубе, после того как я несколько часов любовалась волнами, мне стало намного легче, может быть, в моем плохом самочувствии был виноват не столько океан, сколько мой страх перед ним. Когда я прониклась его красотой и мощью, то перестала таять, хоть и оставалась очень слабой. Я два или три дня провела в одиночестве на палубе, ни с кем не общаясь, когда ко мне подошел молодой человек. Он был высок и тонок, а еще он был очень «белым», кажется, до того дня я не встречала столь «белых» людей. Он заговорил со мной, я отвечала, греясь в его свете, соизволила опереться о его руку, и мы прогулялись по палубе. Все повторилось на следующий день, только в нем уже явственно горел красный огонек. Я, наплевав на все людские обычаи и приличия, пришла к нему ночью, он был мне нужен, просто необходим, чтобы выжить. Он был смущен и озадачен моим нескромным появлением, почти был готов выставить меня за дверь, и я расплакалась, прося, чтоб он защитил меня от страшного и чужого океана, не оставлял одну; сказала, что мне страшно, очень страшно. Тогда он обнял меня и, баюкая, положил рядом с собой на постель, мы оба были одеты, он в пижаму, я в дневное платье. Мы лежали рядышком, я притворилась спящей, а в нем разгорался красный огонь. В конце концов он не выдержал и попытался выскользнуть из моих объятий, чтоб уйти, но я удержала его, прильнула в поцелуе. Он сдался. Он был очень скромен и несмел, и я понимала, что не должна показывать своей опытности и демонстрировать приемчики, которых нахваталась в нашем раскрепощенном, если не сказать развратном кружке. Очень медленно, очень нежно я вынудила его раскрыться и осмелеть; мои старания были вознаграждены. Отдышавшись и отдохнув после первого раза, он очень быстро восстановился и сам проявил инициативу; его руки, его губы заставили меня позабыть обо всем, я вспыхивала красными искрами от его прикосновений, закусив палец, чтоб не шокировать своими стонами. Был и второй раз, и третий, и четвертый, я помогала ему восстанавливаться, частично возвращая то, что он мне дал. На следующий день мы проспали до обеда, и я, воровато оглядываясь, вышмыгнула из его каюты, а он поторопился в столовую, чтоб успеть поесть. После он подошел ко мне на палубе и встал рядышком. Он был грустен, и от его белизны ничего не осталось.

– Почему вы так грустны? Неужели то, что произошло, так ужасно, чтоб ввергать вас в такое уныние? – спросила я.

Он глянул на меня то ли со злостью, то ли с упреком.

– Нет, мадемуазель Пати, это было прекрасно, просто волшебно. Но… Я обручен с очень хорошей девушкой, я даже думал, что люблю ее…

Ах, вот оно что… Я развернулась к нему, глядя в лицо.

– Так это же замечательно! Я тоже обручена, – «тренькнула» я. – Путешествие закончится – и ВСЕ закончится! Как хороший сон. Нам придется проснуться и вернуться к действительности, а пока мы спим. И в нашей власти видеть хорошие сны.

– Я не хочу, чтобы это кончалось. Я не хочу расставаться с вами.

– Это не в нашей власти. Вы же не хотите растоптать чувства той девушки, да и я не могу отказаться от своих обязательств, – как же неприятно «тренькать». – Примите все, как есть, и не просите большего.

Он подумал и принял эту мысль, в его сердце опять загорелся белый огонек, а ниже красный. Я победно улыбнулась.

Оставшиеся дни путешествия пролетели вереницей, абсолютно похожие друг на друга. Безумные ночи в красном огне и блеклые, сонные дни. Увы, я слишком поздно поняла, что беру от него слишком много, в Париже тоже бывало, что всю неделю подряд я проводила ночи с одним и тем же, истощая его, но потом все равно находился кто-то другой, и я не успевала причинить непоправимый вред. А тут за пару дней до Нью-Йорка у меня как будто глаза открылись, мой источник, мой спаситель был бледен до голубизны и неимоверно худ. Я, как смогла, попыталась вернуть ему жизнь, вливала силу, но она таяла в нем, не принося пользы. Когда я расплакалась от бессилия, он как будто прочитал мои мысли.

– Не плачь, Пати, ты должна видеть хороший сон, – нежно сказал он. – А вот я не хочу просыпаться.

Последнюю ночь мы просто лежали в объятиях друг друга, а я пыталась отогнать мысли о том, что совершила тяжкий грех. Никто – ни белые, ни черные, ни даже вампы не смеют платить злом за бескорыстное добро, а я убила человека, спасшего меня, помогшего мне пережить эту ужасную поездку. Это я должна была бы сходить с трапа бледной тенью, полутрупом, а не он. Единственное, что меня хоть немного извиняло, это то, что совершила я этот грех по недомыслию, просто от глупости своей не зная, что творю.

Учитывая, что разум мой тогда был еще детским, я быстро утешилась и постаралась забыть о том, что было. Много позже, когда я повзрослела, память подсунула мне этот случай, заставляя в полной мере осознать, что я совершила. Я убила людей без счету, одних мужей я извела то ли шесть, то ли восемь, но все те смерти были «согласно равновесию». Старые, развратные богачи хотели иметь молоденькую горячую женушку – да пожалуйста, но за все надо платить, и их платой были годы, которые они могли бы прожить, но не прожили, ну и деньги, которые я получала после их смерти.

Но смерть того высокого и худого юноши – это мои боль и позор, наверное, навсегда.

По приезду я как-то сразу нашла человека, взявшего на себя заботу обо мне, так что первые пару лет прошли легко. Я выучила язык и освоилась. Нью-Йорк не обманул моих ожиданий, здесь не было сильных filii numinis, но было полно вампов, причем не только шушеры, а и сильных. Но поскольку я ночью сидела дома, а они днем валялись бездыханными трупами, то мы друг другу не мешали. Однажды сильный вамп наведался ко мне, и мы поговорили через закрытое окно. Я попугала его своей «белизной», он заверил, что местная община не сошла с ума, чтобы пакостить белой filius numinis, а чтобы не было досадных недоразумений, он мне посоветовал ставить метки на слуг, хотя бы временные, дабы моих людей не сожрали ненароком. На том и разошлись, и с вампами я не сталкивалась несколько десятилетий, вплоть до того момента, когда стала изредка посещать собрания Совета, а было это уже после окончания Второй мировой.

Да, первые пару лет прошли безоблачно, но потом человек, заботившийся обо мне, о материальной стороне моей жизни, Джарис, вдруг заболел какой-то инфекцией и умер. Я пыталась ему помочь, делясь силой, но это его не спасло. Так появилась первая задача – научиться лечить людей. Ведь мало того, что хороших людей, готовых заботиться не только о себе, не так уж много, к ним привыкаешь, начинаешь относиться к ним как родственникам, а они… умирают. Ладно бы от старости, но вот так как умер Джарис – такого допускать нельзя.

Над моей нью-йоркской жизнью всегда витала тень – опасение, вернее легкий страх, что может появиться КТО-ТО и заявить «Я здесь самый сильный и все кто слабее подчиняются мне». Именно это опасение не давало мне жить легкой, бездумной жизнью, какой я жила в Париже. Это опасение заставляло меня штудировать мои фотокопии, единственный груз, который я вывезла с собой из Старого Света. Это опасение заставляло меня накапливать деньги, меняя мужей. Замена мужей заставила научиться изменять внешность не только гламором, а по настоящему, на телесном уровне. И так далее одно за другим – страх, что кто-то потребует подчинения, заставил меня расти и взрослеть, заставил идти на рискованные эксперименты и совершать ошибки, такие, как с Руфусом. Но в конце концов за сто с лишним лет я стала одной из самых сильных filius numinis в Нью-Йорке, и по старой въевшейся привычке продолжаю скрывать свою силу, как в детстве скрывала vis-зрение.

***

Такая скрытность не раз выручала и даже спасала меня, хотя однажды все же случилось то, чего я так опасалась. Сразу после отмены сухого закона в Нью-Йорк приехал Седрик Мэдоу,[10] молодой, амбициозный и довольно сильный divinitas. Он быстро обрел вес в Совете и превратил аморфный номинальный орган в действующее орудие управления. Перед Второй мировой он уже был фактическим главой Совета, более старые и сильные filii numinis уступили ему этот пост и не жалели об этом – Седрик не зарывался и отстаивал не только свои интересы, а интересы filii numinis в целом. Я участвовала в заседаниях Совета крайне редко, только если вопрос напрямую или косвенно затрагивал меня, до остального мне дела не было, впрочем, так к Совету относилось большинство. И вот не знаю, какая муха укусила Седрика, но он начал, что называется, подбивать клинья. Был бы на его месте кто другой, я бы в крайне грубой форме объяснила нежелательность ухаживаний, но портить отношения с главой Совета не хотелось. Я никогда, за исключением одного раза, не занималась, как сейчас говорят, сексом с не-людьми. Хоть filii numinis, хоть сотворенные – это табу. Это слишком опасно. И тогда, в Париже, именно намек на секс меня напугал больше всего и заставил налиться чернотой. Когда ты впускаешь кого-то в себя или сам входишь через поцелуй или иначе, ты напрямую стыкуешься с ним vis-системами, это битва без щитов, закрыться не получится, можно только задавить собственной силой или быть задавленным. Все не-люди используют секс в ритуалах принадлежности и подчинения, мохнатые – принимая кого-то в стаю, вампы – принимая новичка или «птенца» в круг. Даже filii numinis, заключая брачный договор, скрепляют клятву глубоким поцелуем, во время которого ставится взаимная метка-связь. Если меня заинтересовал кто-то из мужчин, то я целую его в губы, при этом оставляя в нем этакий крючок, если мой избранник серьезно любит другую или же истово верует в Единого, то его чувства или вера растворят мою метку, ежели нет – то она притянет его ко мне. Секс позволяет мне раскачать его, заставить генерировать силу и помогает собрать ее всю до капли, когда она выплеснется из него с сексуальной разрядкой. Да, это абсолютно неромантично, это просто процесс питания – он может быть красивым и приятным, а может быть мерзким, как у тех же вампов. Но не все не-люди столь отрицательно относятся к сексу с себе подобными, скорее наоборот, это я исключение. Белые divinitas, выбравшие второй силой зеленую, берут ее, как правило, у флерсов, черные – у мохнатых, и берут ее во время секса, это нормально.

И вот, учитывая подобный расклад, интерес Седрика, черно-зеленого, меня, мягко говоря, не радовал. Ему явно хотелось не секса как такового, ему хотелось подчинить меня, сделать своим источником. Возможно, он хотел начать работать с пока чужой ему красной силой, чтобы овладеть всеми тремя в равной степени, как это и положено сильному filius numinis. Возможно, он не желал мне зла, считая меня почти суккубом, то есть очень слабенькой и нуждающейся в защите и управлении. Возможно, будь на моем месте другая, не свихнутая на собственной независимости особа, для него все сложилось бы наилучшим образом, но… Когда я поняла, что он не намерен отступать, то назначила встречу, он воспринял это как капитуляцию, а я получила пару спокойных дней отсрочки, за время которых я накачалась белой и красной силой просто по маковку.

***

И вот поздним вечером я впервые попала в его загородный особняк. Меня встретил вышколенный дворецкий-оборотень, а в гостиную провела якобы служанка – развратная хамка, тоже мохнатая. Такой прием я восприняла как дополнительное оскорбление, ведь Руфус и тетушка по приезде всем разболтали, что мою мать загрызли оборотни, и считалось, что я тоже боюсь этих тварей. Но я не боюсь мохнатых, однако не спешу никого разубеждать. Я с полчаса прождала в гостиной, не знаю, чего хотел этим добиться Седрик, но мне это было на руку, я успела привыкнуть к атмосфере дома и духу оборотней, и почувствовала себя вполне уверенно. Когда наконец хозяин дома появился, он буквально давил своей черно-зеленой силой, он был в ней, как в коконе, я немного подивилась такому, потому что сама собрала все внутри себя, а снаружи еще и щитами прикрыла, чтобы, не приведи Свет, он не увидел насколько я полна. Мы повели какой-то пустой разговор, во время которого я всматривалась в Седрика, пытаясь понять, дурит ли он меня или действительно полон лишь наполовину и вывел главный резерв за пределы себя. Очень быстро он перешел к делу, прямо в гостиной… Сочетая грубость и угрозы с обещаниями, что не сделает мне ничего плохого, он придавил меня к дивану, пытаясь поцеловать, я вывернулась – поцелуя мне надо было избежать любой ценой, и он оставил намеки на приличия, решив взять меня силой. Мы оказались на ворсистом ковре, он разорвал мне платье на груди, задрал широкую юбку и завозился, пытаясь сорвать мое белье, я же сопротивлялась для видимости, чтобы он не заподозрил неладного. Я понимала, что он нанесет энергоудар, как только войдет в меня, мне нужно было ударить первой. Успокоенный моим слабым сопротивлением, он чуть отвлекся, чтобы разобраться со своей одеждой, и тут я поднялась к нему и впилась поцелуем, вливая белую и красную силу и вместе с ней пытаясь про себя четко и осознанно произнести фразы подчинения. Первые мгновения он был ошарашен и поддался, но потом начал сопротивляться. Я повалила его навзничь и оказалась сверху, завершив то, что он начал. Атакуя его чуждой силой и сверху и снизу, я все пыталась проговорить формулу для рабской метки, чтобы сила, которую я вливала, не просто бурлила в нем, выгорая, а зафиксировалась и приняла форму. Седрик наконец догадался применить простую физическую силу и попытался отбросить меня, но я намертво вцепилась в него; мы, слившись в единое целое, катались по полу, обрушивая на себя стулья и невысокий столик. Не знаю, с какой попытки, но наконец первая фаза рабской метки была пройдена: «Ты не можешь скрывать свои мысли от меня, ты подчиняешься мне во всем, исполняешь мои приказы и по слову, и по духу», я явственно увидела белый шнур, идущий от меня к его рацио-центру. «Прекратить сопротивление!» – несколько раз крикнула я, конечно же, пока метка не поставлена полностью, она не будет работать, но и этого хватило, чтоб осложнить положение Седрика, кусочек метки дергал его, отвлекал мысли на себя, давая мне секунды для борьбы. Я вбивала в него вместе с движениями моего тела силу, пытаясь пробиться к сердцу, и он обмяк, уйдя в себя, пытаясь переварить чуждую силу и наскрести свою, чтобы швырнуть в меня. Я была на исходе, и он это тоже чувствовал, ему достаточно было просто продержаться еще несколько минут, продержаться и переварить то, что я влила. Воспользовавшись затишьем, я опять поймала его рот в поцелуе и из последних сил рванула шнуром-меткой в сердце, на удивление четко сформулировав приказ: «Мои печали – твои печали, мои радости – твои радости, любая мысль во вред мне отзовется страшной болью». С последней каплей моей силы, влитой в метку, проткнувшую сердечный центр, Седрик выгнулся от боли и взвыл раненым зверем. Я мешком свалилась с него, пытаясь отдышаться и не упасть в обморок от потери сил. Открылась дверь, и вбежали мохнатые – та сука-горничная и молодой волк, которого я не видела раньше. Откуда только силы взялись, я тут же прижалась к Седрику со спины и скомандовала: «Прикажи, чтоб они вышли!». Он опять взвыл, волки дернулись к нам, в ответ я зашипела как кошка.

– Прочь. Пошли прочь, – простонал Седрик, – Живо!

И волки наконец оставили нас, тихо рыча и скаля зубы. Седрика корчило от боли, он никак не мог перебороть себя и перестать желать мне зла. Я лежала чуть в стороне, приходя в себя. Прошло не менее получаса, голова моя уже перестала гудеть и кружиться, я смогла даже подползти к дивану и забраться на него. Седрик наконец начал дышать глубоко и ровно, верный признак того, что он брал под контроль свои мысли и чувства. Я лежала, не в силах пошевелиться, между ног дергала пульсирующая боль, скула ужасно ныла – Седрик ударом в челюсть прервал мою первую атаку в поцелуе. Левая рука почему-то очень болела в локте – может, ударило мебелью. Мне досталось намного больше, чем ему, но все это было неважно, потому что не во мне, а в нем сейчас сидел шнур рабской метки. Я закрыла глаза, концентрируясь на мысли, что я победила, это помогло сгенерировать каплю силы, чтобы унять боль.

– Почему? Почему ты ничего не сказала? Я б не полез к тебе!!! Я думал, ты только красная… – простонал Седрик.

– Не сказала что? Ты что, силы не видишь? Ты не видел, что на мне щиты всегда? – огрызнулась я.

– Не вижу. Не видел, – тихо сказал Седрик и перекатился на другой бок, чтобы видеть меня. Мы лежали – я на диване, он на полу и смотрели друг на друга.

– Я не вижу силы. У меня нет vis-зрения, – горько произнес он.

Я аж приподнялась от удивления, но потом опять свалилась на диван.

Да… Чего только не бывает. Это все равно, что слепой мальчик из бедной семьи смог стать, ну, я не знаю, главарем банды и крупным бизнесменом в одном лице, причем члены банды – такие же слепые, а вот коллеги-бизнесмены – зрячие.

– Но ведь у многих его нет с рождения, и ничего, развивают, – сказала я.

– Пытались. И родители надо мной бились, и старший брат, да только без толку.

– Так какого ж ты, тварь слепая, замахнулся подчинить – и не сотворенного, а такого же, как ты, filius numinis, а? – зло спросила я, отгоняя сочувствие к бывшему врагу.

– Ты всегда пахла только красным и никогда не звенела… И я не хотел… сделать с тобой то, что ты со мной сделала, – пробормотал он.

«Пахла», «звенела» – так воспринимают силу сотворенные: цвет на запах, а мощь на звук. М-да…

– Да? А что ты хотел со мной сделать? – саркастично спросила я.

– Я хотел, чтобы ты стала моим источником.

– Расскажи ВСЕ свои планы относительно меня, – приказала я.

– Хотел, чтоб ты жила у меня, принимала мужчин, а потом делилась со мной, – сказал он, не глядя на меня.

– И как ты думал удерживать меня?

– Да пойми ж ты, я не думал что ты такая… – сказал он, но метка заставила его ответить на вопрос: – Поселить тебя на верхнем этаже под охраной волков.

– Под охраной… – горько повторила я.

Ладно, лежать здесь, конечно же, было неплохо, но выбираться надо.

– Прикажи своей подстилке, чтоб нашла мне платье, и предупреди ВСЕХ волков, чтоб даже не дышали в мою сторону, Седрик. Умрем мы вместе, если что, не забывай.

Он сел, а затем тяжело поднялся и побрел прочь из комнаты, вернулся через четверть часа с какой-то атласной тряпкой, от которой несло волчицей.

– Седрик! – с угрозой сказала я.

– Ну, нет, нет ничего! – немного в панике отозвался он. – Давай я тебе пиджак свой отдам, тебе ж только до машины дойти.

Так и сделали. Я дошла до машины маленькими шагами, опираясь на его руку и стараясь не скрипеть зубами от боли.

– Пати, – обратился он, усадив меня на заднее сиденье, – кто теперь глава Совета? Ты?

Я скривилась, ну нет, только этого мне не хватало.

– Нет! Не я. Ты! – гаркнула в ответ, – Приезжай ко мне дня через два, а до этого времени не попадайся divinitas на глаза. Созвонимся.

– Созвонимся, – задумчиво отозвался он в ответ.

Три дня я «лечилась» со своими мужчинами, а весь четвертый мы вдвоем с Седриком пытались замаскировать нашу связь и метку. Мне удалось ужать шнур нашей связи до тонкой, но прочной, как леска, нити. Седрик же смог эту белую нить накрыть своей черно-зеленой силой, так что стало неясно, кто в связке главный. Шнур-метку мы смогли прикрыть панцирем, похожим на мутное стекло, опытные и сильные, может, и разглядят, в чем дело, а большинство подумает, что это просто защита основных vis-центров. Многие прячут рацио и сердечные центры, чтобы скрыть свою слабость или же силу.

После дня, проведенного вместе, мы несколько лет не виделись – я не посещала заседания Совета и не бывала в местах, где Седрик мог оказаться, не заходила на его территорию, а он не показывался на моей.

***

Отгремела Вторая мировая, до нас долетали лишь ее тихие отголоски. Поговаривали, что некоторые европейские вампы стали невероятно сильны, многие из них еще во времена французской революции поняли, что надо отказаться от крови и убийства как от основного источника силы и перейти на более тонкую пищу – на человеческие эмоции. Все сильные и старые особи рано или поздно понимали, что настоящую силу они черпают не из крови как таковой – кровь лишь дарит им чувство сытости и иллюзию оживления. Сила, которую они могут накапливать и использовать, когда понадобится, берется в момент убийства, когда жертва испытывает очень сильные эмоции, прощаясь с жизнью или борясь за нее. Так вот, война сама по себе с ее атмосферой ненависти, страха, страданий – праздник для вампов, но создание концлагерей это… это был такой подарок, о котором они даже мечтать не могли. Но все это было за океаном и нас практически не касалось. Мы так думали…

Отгремела война, но, избавившись от «коричневой чумы» фашизма, США и Европа тут же нашли себе нового врага – «красную опасность». Слово «коммунист» стало не просто ругательством, а тяжким обвинением. Моего источника, одного умного и на удивление честного журналиста, обвинили в симпатии к коммунистам и тут же выгнали с работы. От него отвернулись все, кроме меня. Он топил несбывшиеся мечты о карьере и об изменении мира к лучшему в дешевом виски, а я кусала локти – такой мужчина сломался и пропадает.

– Я не коммунист, понимаешь? – выслушивала я в сто тридцатый раз, он надирался каждый день вот уже две недели. – На мой взгляд, то, что красные толкают про равенство и братство – блеф и брехня. Мы все разные, мы не можем быть равны, мы не можем жить в одинаковых домах, получать одинаковую зарплату… Это ужасно, когда у всех всё одинаковое и все равны! Братство… Пф! Братство!!! Да я наслушался на проповедях про братство. Ложь! Каин убил Авеля. Брата своего… Да. Ты знаешь, в какой войне погибла четверть человечества, а?

На этой фразе я четко осознала, что лишилась своего источника, своего мужчины – мое терпение лопнуло. Я молча встала и пошла прочь.

– Пати! Пати!!! И ты тоже… шлюшка.

Меня очень задело это оскорбление.

– Шлюшка? А ты кто? Ты – никто. Не-ет, ты хуже, чем никто. Ты пьяница! И тебе сюда больше хода нет!

– Выведите и посадите его в такси, – скомандовала я охране.

Я сидела в своем кабинете и кисла от досады, теперь нужно искать кого-то нового, а я к этому засранцу успела привязаться. Он был очень мил… раньше, но теперь я буду вспоминать лишь его пьяную самодовольную рожу. У-у… Нет, чтоб оставить его на две недели раньше, бросить, когда бросили все, так нет, надо ж поддержать свой источник в трудную минуту. Доподдерживалась так, что тошнит при воспоминании о нем.

От размышлений меня оторвал телефонный звонок.

– Пати?

– Да, кто это? – я не узнала голос и гадала, кто же так фамильярничает.

– Седрик.

Я чуть не ляпнула: «Какой Седрик?» – да вовремя вспомнила о своей неблагоприобретенной собственности.

– Что ты хочешь? – осторожно спросила я.

– Надо встретиться. Можно я приеду?

Все равно ночь пропадала, так почему бы и нет, раз Седрик чего-то хочет, значит, не оставит меня в покое. Прошло лет пять или шесть после нашей последней встречи…

– Хорошо, приезжай.

Через час охрана завела Седрика ко мне в кабинет. Он немного изменился за эти годы, стал выглядеть старше, теперь ему можно было дать и сорок, благородная седина на висках, но фигура прежняя – невысокого роста, крепкий сгусток мышц без намека на обрюзглость или жир. Серо-зеленые глаза, темно-русые волосы, ямочка на подбородке и аура альфа-самца – самочки всех мастей сходили от него с ума. «А я не самочка, я filius numinis», грустно подумалось мне. Он замялся в дверях, по закону он должен меня поприветствовать, став хотя бы на одно колено, но гордость…

– Проходи, садись, – и я указала на кресло напротив стола. Не нужны мне его унижение и вымученные почести.

Он склонил голову и на доли секунды поклонился, коснувшись одним коленом пола, после прошел и сел. Наши маневры можно было считать подписанием «договора о дружбе и сотрудничестве». Я отказалась от роли господина, а он со своей стороны все же признал, что подчиняется мне. Он сел и поднял на меня расфокусированный взгляд. Я тут же закрылась щитами, такая реакция на vis-взгляд у меня уже автоматическая.

– У тебя появилось vis-зрение? – спросила я.

Он чуть замялся.

– Да… Метка что-то изменила в рацио-центре, и я начал видеть, еще тогда, когда мы с тобой маскировали… Ты не спрашивала, – на всякий случай добавил он.

– Что ж я рада, что у нас теперь такой вот… безупречный глава Совета, – хотела сказать «полноценный», да решила поберечь его чувства. – Зачем ты пришел? – перешла я к делу.

Он подобрался. «Видно, разговор будет не из легких», – мелькнула у меня мысль.

– Пати, ты знаешь, что я, Саббиа,[11] Отамнел[12] – черно-зеленые, Форесталь[13] и Ауэ[14] – лишь условно белые, если выражаться точно, то они зеленые. Пасьон[15] и Эдалтери[16] – черно-красные.

– Я знаю цвета самых сильных членов Совета, – сказала я.

– Да, самых сильных, остальные – шушера. Это я к тому, что ты единственная по-настоящему белая среди нас.

– И что?

Тут он все же не выдержал, встал и заходил от стенки к стенке. Меня подобная нервозность всегда спокойного и выдержанного Седрика слегка напугала.

– Понимаешь… Мы всегда мало интересовались мертвяками. Поскольку они не лезли в наши дела, не перебегали дорогу – мы не лезли в их. Они четко следили за молодыми и слабыми, кормили их по-тихому, не оставляли следов, не высовывались и не подставляли под удар ни себя, ни нас.

– И?

– И нам всегда было все равно, кто у них там главный.

Я попыталась припомнить, кто ж у вампов сейчас за старшего, и не смогла. Мертвяки любили грызться между собой за власть, при этом ухитрялись не убивать поверженного князя, а каким то образом превращать его в союзника, ну или раба, не знаю.

– И? – я не блистала разнообразием вопросов.

– И… С того времени, как я здесь, власть переходила от Генриха к Франсу и обратно раз пять… Все привыкли к ним двоим…

– И? – я уже начала терять терпение.

– А теперь Генрих убит, развеян пеплом на утренней заре.

– Франс? – с неверием спросила я.

– Нет, конечно. Его зовут Абшойлих.

Моих скудных познаний в немецком все же хватило, чтобы перевести это милое прозвище – гнусный и мерзкий. Та-а-ак… Что-то мне все это совсем не нравится.

– И? – настороженно спросила я.

– И этот Абшойлих за неполную луну не только избавился от Генриха, но и подчинил себе Руфуса и Серхио. Он поставил на них рабские метки! Сотворенный сделал своими рабами divinitas! Ладно Руфус, он неполноценен, но Серхио… Серхио не так уж слаб.

– Серхио, это тот почти инкуб?

Седрик кивнул. А я по какой-то прихоти моего рацио-центра, не желавшего думать о вампах, задумалась о Седрике и впервые глянула на него vis-зрением. Так и есть, красная сила хорошо проглядывалась, хоть раньше был лишь намек на нее.

– Какие у тебя отношения с Серхио? – в лоб спросила я. Метка не даст ему уклониться от ответа.

Седрик раздраженно поджал губы, но ответил.

– Он мой источник. Причем стал им по доброй воле. Я пообещал ему защиту, за это он делился со мной.

– Ты пообещал ему защиту и не защитил, – сама себе сказала я.

– Я не смог…

И тут заслон с метки прорвался. Рабская связь дает возможность в любой момент знать, что чувствует другой, но я не хотела ничего знать о нем, и уж точно мне не хотелось, чтобы Седрик знал мое настроение, поэтому и закрылась со своей стороны. И вот, то ли из-за близости Седрика, то ли из-за того, что он стал намного сильнее за эти несколько лет, но заслон прорвало, и я почувствовала его страх. Липкий, скручивающий желудок страх. Такой вот удар страхом был интуитивно воспринят как агрессия, мое тело отреагировало мгновенно, я не успела ничего обдумать и остановиться. Белая сила выхлестнулась из меня сферой, а потом, найдя открытый ход – рабскую связь – ринулась в Седрика. Тот закричал от боли и страха, так кричат, когда понимают, что их калечат или убивают. Этот крик отрезвил меня, я остановила выброс и глянула на Седрика vis-зрением, белые вихри кружились в нем, выедая запасы черного и зеленого, сам же Седрик был слишком дезориентирован и слаб, чтобы собраться и дать отпор, переварить чуждое. Я не придумала ничего лучше, как упорядочить влитую в него силу, и произнесла формулу подчинения, вплетая вихри в метку. Лишь усилив ее, я поняла, насколько Седрик стал сильнее – он почти разъел нашу связь, еще немного, и я лишилась бы раба, приобретя сильного врага.

– Все… Все… Уже все… – шептала я, баюкая, положив его голову себе на колени. – Я не специально… Просто твой страх… Не специально я…

– Ты не тренькаешь… – еле слышно произнес он.

– Ну да, я ж не вру… – удивленно отозвалась я.

– Пати…

Я вопросительно глянула на него.

– Завтра ночью Совет, а я…. Он убьет меня, – как-то спокойно и обреченно сказал Седрик.

– Зачем ты пришел?

– Ты единственная белая и единственная, кто сможет с ним справиться. Когда я обратился к Саббиа за помощью, тот сказал, что не сможет мне помочь, что если ввяжется, то умрет вместе со мной. Сказал: «Не могу разобрать, что у тебя с Росео,[17] но она единственная, кто сможет уничтожить этого вампа и, может быть, остаться в живых», – он говорил с большим трудом, задыхаясь, а сказав, закрыл глаза, проваливаясь в забытье.

Седрик стал сильнее, его vis-центры стали крупнее, артерии и вены шире, но в данный момент, сегодня вечером, он был слаб, очень слаб. Возможно, он потратился, пытаясь защитить Серхио, а страх, который поселился в нем после поражения, не давал восстановиться. Я тоже учудила, в этой дурацкой истерической вспышке я выбросила почти весь свой белый запас. Вздохнув, я поняла, что деваться мне некуда, и стала собирать внутри себя зеленую силу. Собрав все, что было, я влила ее поцелуем. Седрик безотчетно потянулся, желая еще, но я разомкнула связь и отстранилась, он в удивлении уставился на меня.

– Пати…

– Ну что Пати, что Пати… – вяло пробормотала я. Теперь уже я рисковала отключиться от бессилия. Седрик, которому зеленая сила моментально пошла впрок, поднялся сам и поднял меня.

– Пати… три силы… Три!

«А что толку-то? И чего ты так рад?» – мелькнули две мысли в отвратительно пустой голове, меня мутило от слабости. Он усадил меня на диванчик, а сам пристроился на полу, зарывшись лицом мне в колени и поглаживая икры. Что он задумал?

– Седрик…

– Чшшш, не мешай. Все будет хорошо.

Я понадеялась, что метка не даст ему причинить мне вред, и расслабилась.

– Ты почти не пахнешь и такая тихая, – расстроенно пробормотал он. Ну да, возможность различать силу на запах, а мощь на звук никуда от него не делась. Он чуть раздвинул мне ноги и впился в бедро жестким поцелуем, почти укусил, я вздрогнула, генерируя толику красного, еще укус-поцелуй, еще капля силы. Я потеряла им счет, по чуть-чуть наливаясь силой.

– Ну наконец-то, – довольно сказал он и поднялся с пола, нашаривая застежки на моем закрытом платье; не находя их, он рыкнул, как крупный хищник, и от этого звука сладкая дрожь прошла волной по телу.

– Хватит, Седрик… Поделись.

Он скривился, как от боли, но послушно склонился для поцелуя, не только я налилась красным от его действий, но и он жарко пылал. Я взяла меньше, чем он предложил, и какое-то время мы просто сидели рядышком, конвертируя красную силу в основную.

– Он бросил тебе вызов? – спросила я, когда почувствовала, что голова вполне готова к работе.

– Хуже. Этой ночью он и его войско ворвались в поместье, повязали всех волков и… – тут он замолчал, я глянула на него, он опять «потух».

– Да расскажи уже! – вырвалось у меня.

– Серхио как раз был у меня… Меня скрутили и держали все это время, растянув на четырех железных цепях. Дети этого Абшойлиха очень сильны и физически, и так… Мне ничего не сделали, а вот Серхио… Они играли с ним, царапая когтями, заставляя отползать и прятаться…

– Гасили его силу… – пробормотала я. – Он ведь белый?

– Условно белый, – горько отозвался Седрик. – Когда они довели его до дрожи и скулежа, Абшойлих поставил на него метку классическим способом – приложив палец ко лбу.

«Вот это плохо», – мелькнуло у меня.

– А уж после этого он отворил ему кровь и напился. И не только он, все вампы, что были в комнате, даже те, кто держал меня, все отпили от него.

«Хуже быть не может…»

– Седрик, а ты уверен, что он еще жив?

Тот молча отрицательно покачал головой.

– Они забрали Хелен… Абшойлих сказал, что Руфус и Хелен будут развлекать его. Руфус… и Хелен…

Мне нечего было сказать ему. Если Хелен волчица, то, может, и выживет, благодаря ускоренному восстановлению.

– Я теперь понимаю, почему такие, как ты и Саббиа, сидите себе тихо и не высовываетесь. За все надо платить…

– Да, нашел кого ровнять – двухтысячелетнего божка и меня, – буркнула я. – Не расклеивайся, Седрик! Не хорони всех, и себя в том числе, раньше времени!!!

Если бы я пережила подобное несколько часов назад, я не то что расклеилась, я бы, наверное, бежала куда глаза глядят. Или все же нет? Смогла бы я остаться и принять бой за свою жизнь и жизни тех, кто доверился мне?

Как ни странно, но мой окрик возымел действие. Из затравленного зверька Седрик опять стал хищником, только вот каким-то подраненным, что ли.

– У тебя есть план?

– Следующей ночью на Совете Абшойлих представит себя новым князем вампов и вызовет меня на бой…

«Да что ж ты все кота за хвост тянешь», – мелькнула раздраженная мысль.

– И я могу выставить кого-то вместо себя. ТЕБЯ, Пати.

– А? – я, ничего не понимая, смотрела на него.

– Пати, тебе достаточно подставиться, чтоб он тебя укусил и отпил крови, ты с кровью вольешь в него белое, и всё… – последнее он еле договорил, глядя в мои круглые от удивления глаза.

– Пати, я… Ну пойми, если я умру, если он станет главой, ведь вам всем, – всем! – будет плохо. Вы или разбежитесь или скооперируетесь, чтоб его свалить, но во втором случае ты все равно окажешься на острие атаки, ты будешь исполнителем. Никто кроме тебя не может ему ничего противопоставить, – обреченно закончил он. А я задумалась.

Дать вампу убить Седрика? А он его убьет, сомнений нет. И после того как во главе Совета станет этот мертвяк, что нас будет ждать?

Нас перебьют или сделают рабами.

Рассказывали как страшную сказку, что де некоторые вампы считают, что filii numinis выродились, и нет никакого смысла им подчиняться. Угу, а Абшойлих смог поставить метку классическим способом пусть и изначально слабому, да еще и истощенному filius numinis, но этого в принципе не должно было произойти. Если бы он сначала насосался его крови, а потом влил свою, я б не испугалась, это стандартная процедура обращения и подчинения, но вот так, как высший низшего…

Учитывая наш общий моральный дух, мы все предпочтем разбежаться, у нас у всех есть деньги, мы сможем осесть в каком-нибудь другом крупном городе. Но есть одно «но»: Абшойлих вряд ли один такой, если одна страшная сказка воплотилась в жизнь, то могут воплотиться и другие. Война и концлагеря вполне могли породить, а вернее, оживить таких вот чудовищ. Был еще один слух, будто старые и сильные вампы понемногу перебарывают власть солнца – не превращаются в хладные трупы с первыми утренними лучами, не оживают, лишь когда последний луч солнца угаснет на горизонте, а замирают только, когда солнце в полной силе. Жуткая сказочка… Надеюсь, сказочка. Если мы уступим без боя, если мы, бросив свои дома, разбежимся, нам придется опять жить в страхе. В принципе, все не-люди Нового Света – это изгнанники и беглецы, подобные мне, желавшие обрести покой и независимость. Осев здесь, мы получили то, что искали, теперь же у нас отбирают и спокойствие, и свободу.

Готова ли я рискнуть своей жизнью ради собственной свободы? Вот как нужно поставить вопрос. Я задумалась, прислушиваясь к себе.

Да.

У нас очень мало времени.

– Седрик, собери волков, делай что хочешь, но к завтрашнему вечеру ты должен быть полон под завязку и зеленой, и черной, – я не узнала собственного голоса.

– Ясно. Сделаю.

– Даже если он хлебнет белого, это не убьет его сразу, лишь ослабит. Тебе все равно придется драться, и драться оружием. Умеешь?

– Да, – хищник довольно оскалился, предвкушая битву.

– Во сколько Совет?

– Через час после заката.

– Нет. Собери всех за два… нет, все же за час до захода. А мы с тобой встретимся за два. Там же…

– Хм… Хорошо.

Он пошел к двери, но вернулся и стремительно обнял меня, с силой прижав к себе, поцеловал в щеку и тут же ушел, пока я не успела ничего сказать. Что это было? Я выбросила все лишние мысли из головы. И принялась вызванивать своих мужчин.

Утро следующего дня я встретила в одной постели, полдень в другой и до вечера нежилась то в сильных руках массажиста, то просто подставив солнышку обнаженное тело, изгнав даже тень тревоги, превращая силу плотского желания в радость жизни и полное, безусловное довольство всем, что существует на этой земле. Я отдала излишек белой силы воде, над мисочкой переливая ее из ладошки в ладошку, она щекотала и разлеталась веселыми искрящимися брызгами, мы смеялись вместе, я и вода.

***

Совет собирали в неприметном административном здании, принадлежащем Седрику, днем там трудились люди, а охранниками и вахтерами были волки. Встретивший меня волк повел себя как-то странно, не глядел на меня, не приближался и все норовил как-то скукожиться.

– Что ты чуешь? – спросила я.

– Вы звените так, что…так, что больно, – закончил он.

Я забыла надеть щиты. Мда… Ну что тут скажешь…

Я села на первый попавшийся стул в коридоре и сосредоточилась, плетя зеленый шлем и кольчугу, представляя, будто меня плотно оплетают виноградные лозы, становясь моими доспехами.

– А теперь что ты чуешь? – спросила я у волка, который послушно ждал меня в нескольких шагах.

Он опасливо принюхался и покрутил головой, пытаясь уловить звук.

– Сейчас вы, как леди Ауэ, только намного тише.

– Отлично, – и я, счастливая, что, возможно, фатальное упущение было исправлено, пошла к Седрику.

Он ждал меня в зале Совета; по сути, это был зал для презентаций с маленькой сценой и трибуной. Перед Советом стулья зрителей раздвигали полукругом, по большой дуге, чтобы никому из пришедших не пришлось пускать кого-то себе за спину. Седрик стоял у окна, как полководец перед картой. Когда я вошла, он оглянулся и впился в меня vis-взглядом, я сделала то же самое. О! Он был полон, и не просто полон, он бурлил – силы были собраны внутри и на большой скорости бежали по венам и артериям. Отлично.

Он тоже разглядел, насколько я полна под щитами.

Мы рассмеялись. Он злым смехом воина, пьяного силой перед битвой, а я веселым довольным смехом ребенка. Мы шагнули друг к другу, обнялись и поцеловали друг друга в щеки.

– Этот вечер – наш, – произнес Седрик, как заклятье.

– Да, – скрепила я.

Мы какое-то время стояли в объятиях друг друга, это было восхитительно, наши силы соприкасались, но не враждовали, не пытались переварить друг друга, а ласкались и пробовали одна другую на вкус, пробовали слиться. Не знаю почему – может быть, потому что пришло некое понимание правильности происходящего, но я рискнула – открылась для его силы, впуская ее в себя. Седрик от удивления на мгновение притушился, но потом отпустил свою силу, позволив ей делать то, что она считала нужным. Мы оказались в коконе, чуждые силы пронизывали и меня и его, не причиняя вреда; наоборот, в голове у меня прояснилось, я опять стала взрослой, а не маленьким ребенком, но это не мешало мне оставаться все в том же расслабленно-радостном состоянии, а у Седрика исчезло легкое безумие из глаз. Мы попытались аккуратно разъединиться, медленно втягивая в себя свою силу, при этом размыкая объятия и отстраняясь, нам это удалось. Когда мы вновь стали сами собой, Седрик быстро и мимолетно чмокнул меня в щеку, похоже, это входит у него в привычку, пока что я ничего не имела против.

– Возьми, это тебе, – сказал он, протягивая мне рукояткой вперед кинжал длиной чуть меньше локтя. – Он простой, не серебряный, – как бы извиняясь, добавил он.

– Угу, – я приняла оружие, раздумывая, где бы его разместить. Жаль, что кинжал не серебряный, но и такой может пригодиться.

И тут мы услышали приглушенные крики… Вампы. Много вампов. Больше чем за час до заката. Я так и знала…

Седрик зло взрыкнул и метнулся к ножнам и кобуре, лежащим в паре шагов. Пистолет. Отлично.

Я открыла сумочку и достала свое оружие – глиняную немецкую кружку с крышкой.

– Что это? – удивленно спросил Седрик.

– Вода! – с улыбкой ответила я. Мой соратник зло оскалился, он все понял.

Вампы ворвались в зал, их было семеро. Абшойлиха легко было отличить по огромной давящей силе, остальные шестеро были его детьми. Связь между ним и остальными была такой, что, глядя на них vis-зрением, виделся черный со всполохами багрового монстр: большое пятно-центр – Абшойлих и щупальца – его дети.

– Ух, ты! – проскрежетал мерзкий голос. – У тебя и жена есть, как это ты умудрился ее спрятать? Такую зелененькую красотку? Дочь дриады, небось? – и раздался мерзкий скрежещущий звук – наверное, смех.

– Зелено-беленькая… Она не сможет развлекать меня так долго, как твоя волчица.

– Не слушай его, Седрик – тихо приказала я.

«Не слушаю», – получила я безмолвный ответ.

Вампы окружали нас, отшвыривая стулья. Я смотрела только vis-зрением, Седрик тоже. Я очень хорошо чувствовала его, почти читала мысли; думаю, он так же знал, что происходит со мной. Мы отступили к стене за сценой, вынуждая вампов взять нас в полукруг. Абшойлих что-то стрекотал, но его слова не доходили до сознания. Судя по тому, как двигалась чернота внутри него и других вампов, они изменяли свои тела, пытаясь нас напугать. Об этом я прочитала еще в своих фотокопиях – что, общаясь с вампом, лучше смотреть на него vis-зрением, чтобы он не мог обольстить красотой или напугать жутким уродством.

Наконец они выстроились полукругом, считая, что загнали нас, я все это время прятала кружку, выставляя руку с кинжалом.

Сейчас! Я крутнулась, разбрызгивая воду так, чтоб попало на всех.

– Люмене глорис! – радостно крикнула я, вкладывая силу в эти два слова. Я б могла крикнуть хоть: «Happy birthday», – но именно на «Люмене глорис» у меня была выработана генерация белой силы.

Вода, ставшая одним целым со мной, откликнулась на призыв и из брызг-искорок превратилась в яркое пламя, ослепляя вампов и прожигая в них сквозные дыры.

Раздался яростный вой, черные щупальца корчились, пытаясь затянуть чернотой полученные от света дыры, и не могли. Те, кто был с моей стороны, осели на пол и конвульсивно дергались, со стороны Седрика получили меньшую дозу и пытались все же ринуться в бой. Он выстрелил, а затем пустил в ход меч, дерясь сразу с тремя или уже двумя, и тут… Центр этого черного монстра – Абшойлих, стоявший поодаль и позволявший своим выкормышам делать грязную работу, ринулся на нас, вернее на меня.

Каким-то чудом я ухитрилась совместить vis-зрение и обычное, при ближнем бое все же нужно четко видеть противника, а не размытое очертание его ауры. Абшойлих был действительно омерзителен, он сочетал какую-то извращенную, уже саму по себе мерзкую красоту с уродством бешеного зверя. Маленький рост, как у пятнадцатилетнего юноши, узкое лицо с высокими скулами, тонкий прямой нос точеными ноздрями, огромные желтые глаза, тонкие губы и рот, полный острых зубов, как у акулы. Все это отпечаталось в моей памяти за доли секунды. Ни у кого, ни до, ни после, я не видела такого безумно-ненавидящего лица. К счастью, ему не удалось меня напугать – я хорошо поработала над собой в тот день и воспринимала все, как будто смотрела фильм в кинотеатре. На одних инстинктах я убралась с его дороги, заскочив за спину Седрику, который смог упокоить одного, и теперь наших врагов было четверо – двое из тех, с кем дрался Седрик, один все же оклемался после моего окропления, и Абшойлих…

Этот мелкий урод отдал мысленную команду своим выкормышам, и они синхронно набросились на Седрика.

Мы с Абшойлихом оказались один на один.

– Думаешь, Вайс,[18] что сможешь победить меня? Ну давай! Давай! – сказал он звонким мальчишеским голосом. На телесном уровне он превратился в подростка. Никогда не любила этаких «возвышенных лиц» с большими глазами и тонкими чертами лица…

– Ну же! Давай! – не унимался он. Vis-зрение подсказывало, что он наливается чернотой, да такой, что все вампы, виденные мной до этого дня, все равно, что летние сумерки против непроглядной тьмы склепа.

«Этот вечер – наш. Да». Сегодня случится то, что должно.

Я безотчетно шагнула навстречу вампу, и тот на запредельной скорости метнулся к моему горлу, чудом я успела закрыться рукой, фактически вставив ее в пасть этому монстру. Мы повалились наземь, он оказался удивительно тяжел и опять тошнотворно сочетал в себе звериное и человеческое. Глядя мне в глаза, он с удовольствием сомкнул челюсти, откусывая кусок моей руки, мне показалось, что он перекусил ее совсем, то есть отгрыз. Я в ужасе опустила глаза вниз, но увидела свою кисть на прежнем месте и даже чуть пошевелила пальцами. Пока я это делала, Абшойлих повернул голову и выплюнул кусок моей плоти, и опять демонстративно нацелился на шею. В последний момент я с беспомощным писком успела подставить уже раненую руку. Его зубы впились рядом с раной ближе к кисти, и если в первый раз он откусывал лишь мясо, то теперь дробил мне кость. Сжимая зубы, он смотрел мне в глаза и прислушивался к треску; я поняла, что третьей атаки не переживу.

– Мама!!! – безотчетно вырвалось у меня. – Ма-ма!!!

Мамочка…

Ласковые нежные руки, дающие безопасность и радость, нежный вечерний свет, запахи календулы и налитого спелого яблока, они рядом – мама и папа. Папа пахнет календулой, мама яблоком, я смеюсь, мне очень хорошо… Мой любимый обнимает нас, моя доченька смеется, переводя взгляд с меня на него, внутри меня растет наш сын… скоро, очень скоро он появится на свет…

Я вынырнула из прекрасного видения, оно было очень-очень коротким, Абшойлих даже не успел перекусить мне руку до конца. Его лицо было в моей крови, и эта кровь теперь жгла его, разъедая гнилую плоть. Он прекратил откусывать мне руку и попытался отстраниться, а я постаралась его удержать и вспомнила, что во второй руке у меня кинжал. Я всадила его сзади в шею и притянула вампа к себе, заливая ему в рот собственную кровь, а чтобы он не мог ее сплюнуть, завалила набок, потом и вовсе оказалась сверху.

Он был очень силен, если бы я просто атаковала его силой, он бы легко переварил ее, но кровь – сплав материи и силы, с ней так легко не справиться. Моя кровь, попадая в него, напоминала раскаленное железо среди ветоши, она выжигала его. В какой-то момент я догадалась использовать кинжал и нанесла удар в сердце, кромсая его, а потом в рацио-центр – я не пробила череп, кинжал согнулся, чуть не сломавшись, и соскользнул; нанесла второй удар через глазницу и оставила оружие внутри. «Почему он не сопротивлялся?» – мелькнула и погасла мысль.

Наконец-то он сдох! Сила прекратила клубиться в нем и принялась пожирать телесную оболочку. Я поспешила свалиться со стремительно гниющего трупа и глянула в сторону своего соратника, тот на полу еле живой удерживал клинок в дюйме от своей шеи, сразу два вампа давили на Седрика – один клинком, второй рвал ему живот когтями. Но в момент, когда я на них смотрела, вампы уже тревожно застыли – их отец-создатель умирал, а значит, они умрут вместе с ним. Осознав это, тот, который держал меч, с ревом надавил, но Седрик на долю секунды опередил его, изменив угол клинка и увернувшись. Вамп вонзил меч в доски и повалился мешком; а того, кто грыз, Седрик из последних сил отшвырнул пинком.

«Пати», – услышала я внутри себя его встревоженный голос.

«Все нормально, Седрик», – так же беззвучно отозвалась я.

Мы поползли навстречу друг другу, зная, что если будем вместе, нам станет легче.

Мы лежали, обнявшись, в крови и грязи, позволив нашим силам сплести вокруг нас кокон. Так нас и увидела зеленая четверка. Саббиа и Отамнел осторожно заглянули в дверь, увидели нас и махнули, подзывая Форесталя и Ауэ. Подошли и стали над нами, мы с Седриком почувствовали себя пойманными в ловушку, мы слишком слабы и беззащитны сейчас.

– Ну что, бог и дети богов, если кто-то хочет стать во главе Совета, то пожалуйста. Я отрекаюсь. – горько произнес Седрик.

Четверо старших переглянулись между собой.

– Ну-ну, – отозвался Саббиа, смуглый аристократичный итальянец, выглядевший лет на тридцать, единственный, к кому было применимо слово «бог», – ну что вы, юноша, это вы зря. Вы только что доказали, что достойны быть нашим главой, правда?

Остальные закивали.

– И жена ваша… Примите наши запоздалые поздравления.

Мы с Седриком недоуменно переглянулись, но промолчали. Тут Форесталь, вечный противник Саббиа, пробурчал.

– Ты хорош только языком молоть, не видишь, что ли, молодежи надо помочь?

Саббиа лишь пожал плечами и отошел.

– Клянусь Светом и Тенью, что не замышляю зла, а желаю вернуть долг благодарности, – произнес Форесталь и склонился надо мной. Выглядел он как крепкий жизнерадостный дедушка лет шестидесяти, и повадки у него были такие же – доброго дедушки.

– Давайте детки, расцепляйтесь уже.

Мы с Седриком опять переглянулись, «расцепление» было до странности интимным процессом, и нам не хотелось его делать под изучающими взглядами.

– Отвернитесь, что ли… – озвучил Седрик наши мысли.

Старшие удивились, но послушались, став к нам вполоборота, даже Саббиа. Мы втянули в себя наши силы и расцепили объятия.

– Ну, иди, ко мне, девочка, не бойся, белое у меня, пусть немного, но есть, а то этот обалдуй нашпиговал тебя зеленым по самую маковку, – добродушно бурчал Форесталь.

Я несмело вложила свою руку в его; вторая, израненная рука болела, и я старалась поменьше ею шевелить. Дедушка обнял меня за талию свободной рукой и мягко притянул к себе, предлагая силу в поцелуе. Я осторожно и несмело принялась пить небольшими глотками. Страшно хотелось впиться и тянуть по полной, но, во-первых, это невежливо, а во-вторых, несмотря на клятву не делать зла, при такой моей несдержанности он мог рассмотреть то, что я обычно скрываю, ведь Форесталь даже мысли не допустил что зеленая сила моя, так пусть и остается в этом неведении.

Его сила была очень вкусной и напоминала весеннюю воду, пробуждающую землю ото сна. После нескольких порций, получив маленький глоток, но видя в нем еще достаточно белой силы, я вопросительно глянула на него.

– Ты как кошечка, – улыбаясь, сказал он и потрепал меня по попе; я малость ошалела от такой фамильярности.

– Ауэ, – он обернулся к бывшей владелице заливных лугов, на вид тонкой семнадцатилетней девушке с длинными пшеничными волосами.

Она скорчила ему в ответ гримасу, мол и без тебя все знаю.

– Клянусь Светом и Тенью, что не замышляю зла, а желаю вернуть долг благодарности, – мягко сказала она и протянула мне ладошку.

Тем временем золотоволосый и худой Отамнел, такой же, как Седрик, черно-зеленый, хотя справедливости ради надо сказать: зелено-черный, – предложил помощь моему соратнику, произнеся клятву, что не замышляет зла, и тоже предложил ладонь. Ну да, целоваться двум мужчинам как-то не пристало.

Я так же аккуратно пила от Ауэ, она морщила нос и чуть стучала ножкой, я не выдержала:

– Что?

– Щекотно! Пей нормально! Точно, как кошка! – звонким голосочком отозвалась она.

Я постаралась пить нормально, но все так же не раскрываться. Форесталь с интересом наблюдал за нами.

– Эх, шалавы наши побоялись и вообще удрали из города, – обронил он, имея в виду, что хорошо бы мне было подкормиться от Пасьон или Эдалтери.

– Как удрали? – зло спросил Седрик. Все в удивлении глянули на него.

– Серхио в плену у вампов, его надо будет реанимировать, – объяснил он.

– Придется без них, – ответил Форесталь и посмотрел на меня, пытаясь оценить, насколько я восстановилась.

– Если он еще жив, – тяжелым камнем упали в тишине слова Саббиа.

Седрик уже вполне оклемался, ведь ему надо было лишь затянуть раны, а крови и силы он потерял не в пример меньше, чем я. Поэтому, пока я сидела на стуле, латая себя, он убежал договариваться с волками. Рядышком сидела Ауэ – она отдала все, что у нее было, и теперь конвертировала зеленую силу в белую, восстанавливая баланс. Форесталь нарезал круги вокруг нас, а Саббиа и Отамнел о чем-то тихо переговаривались.

– Ну хорошо, давай еще, – вдруг произнес дедушка. Я непонимающе посмотрела на него. – Ну, у меня еще осталось, могу поделиться, вдруг действительно этот красный слабачок жив еще… Ну?

М-да… Однако не отказываться же.

На этот раз сила хлынула под напором, как в реке, переполненной талой водой; я только и успевала, что торопливо глотать. Так было недолго, и когда сила схлынула, я ощутила, что крепкие руки азартно мнут мне место пониже спины.

– Форесталь…, – только и смогла я вымолвить с упреком.

– Старый охальник, – авторитетно заявила Ауэ.

– Уж и подержаться-то нельзя, – с наигранной обидой пробурчал он, но руки убрал. Я побыстрее примостилась на стул подальше от разбитного дедушки. Вот только его интереса мне и не хватало, еле Седрика пережила.

– Ну-с, расскажите нам, как все было, – пристал ко мне Саббиа. Я растерянно оглянулась, ища поддержки, но натыкалась лишь на любопытные взгляды. Пришлось беспомощно покачать головой и спрятать лицо в руках.

– Ну, полно те, Саббиа, – заступился за меня, как ни странно, Отамнел, его голос как всегда был тих и вкрадчив. – Не стоит девочке сейчас все это вспоминать, она же белая…

– Да, – поддержала Ауэ.

Тут в комнату ворвался разъяренный Седрик.

– Псы! Шавки шелудивые!

– Да бросьте, – тут же отозвался Форесталь, – неужто вы думали, что волки нарушат глобальное перемирие? Ведь вампы так и не убили никого из них, вырубили, даже покалечили, но не убили.

– Не убили? А Хелен?

– Седрик, – подключился Отамнел, – даже мы знаем, что Хелен попала в лапы Руфусу, а тот, как ни крути, не вамп, а divinitas.

– Но Руфус же теперь раб! Он же пытает ее по приказу вампов!

– Ты так уверен в этом? – саркастичный голос Саббиа.

– Я не думаю, что он такой самоубийца, – тихо с угрозой сказал Седрик.

– Да? А вот мы, когда подъехали к зданию, долго слушали и ничего не могли понять. Мы все, Седрик, все! Не ожидали увидеть тебя живым и… свободным, – холодно проинформировал Саббиа.

– Ну уж не обессудьте, что разочаровал вас, – шипя от злости, ответил Седрик.

– Мужчины, не затевайте дурных ссор, – раздраженно сказала Ауэ. Ее слова возымели действие, по крайней мере, вскипевший Седрик успокоился.

– Я пойду вызволять Хелен и Серхио даже без волков, – мрачно сказал он.

– Я с вами, – отозвался Отамнел. Все в удивлении уставились на него: изнеженный золотоволосый сибарит, никогда не проявлявший открытой агрессии, вдруг добровольно ввязывается в драку.

– Не люблю вампов, – светским тоном ответил он на наши взгляды.

– Хм… А как вы думаете с ними расправляться? – спросил Форесталь.

– Револьвер и серебряные пули, – злорадно ответил Седрик, подбирая с пола оружие и вставляя патроны. Я припомнила, что он успел сделать несколько выстрелов до того, как вампы выбили оружие у него из рук.

– У меня тоже есть подобная игрушка, – и Отамнел отвел полу пиджака, демонстрируя кобуру.

– Я тоже не пустой, – отозвался Саббиа. – Ну что, глава, пошли! Вернее, веди нас! – закончил он с ехидным смехом.

– Дамы, Форесталь, согласны ли вы подождать нас у входа и помочь, если кого-то ранят? – спросил Седрик.

– Я пас, – тяжело ответил Форесталь, – я почти пуст.

Это «почти» удержало его на грани лжи, и он не тренькнул.

– А я согласна, – звонко и зло отозвалась Ауэ, – тем более что вашей женушке, как ни крути, а придется тащиться за вами, не бросать же ее одну.

При этих словах мы с Седриком обменялись взглядами: «Пойдешь?» – «Пойду». И мы дружной компанией покинули зал.

Волки не бросили нас совсем, они вели машины и охраняли нас с Ауэ, когда мужчины спустились в подземелье.

Пока мы сидели в машине, Ауэ нервозно крутилась и трещала, не закрывая рта, до меня не сразу дошло, что она напугана куда больше, чем я. Переборов свое неприятие физического контакта с не-людьми, я взяла ее за руку и крепко сжала. Она глянула на меня, и ее глаза налились слезами.

– Ты понимаешь меня…

«Вот уж нет…»

– Я не знаю, за кого волнуюсь больше. Эти дураки оба дороги мне. Сколько лет прошло, а они все так же дороги мне оба.

Я потрепала ее по руке.

– Мы вчетвером попали в Новый Свет почти одновременно, надеялись обрести новые земли, новую силу. Но в здешних краях были свои духи и боги, не зависящие от людей. От местных, я имею в виду, от тех, которых перебили, – уточнила она, – и нам пришлось остаться среди людей. Было очень тяжело, мы оставались единственными filii numinis несколько десятилетий и держались друг дружки. Ну и конечно, бело-зеленая и черно-зеленые, мы не могли не привлекать друг друга.

Я вся превратилась в слух, мельком отметив, что, приезжая сюда, я, оказывается, зря рассчитывала в случае чего уйти в леса и степи, и что бело-зеленые и черно-зеленые, оказывается, привлекают друг друга.

– Конечно же, яркий и сильный Саб привлек меня больше, чем тихий и меланхоличный Отам. Но через несколько лет я устала от постоянных ссор, от вечной необходимости отстаивать себя, плюс Нью-Йорк наводнили вампы, а вслед за ними появились и мохнатые… Короче, когда я застукала его с блохастой, то не выдержала и ушла к Отаму. Мы с ним чудно жили лет десять или даже больше, но Саб… – тут она расстроенно покачала головой. – Чего можно ждать от повелителя зыбучих песков? Конечно же, он не смирился с тем, что я ушла от него. Он очень удачно выбрал момент – я заскучала от тихой и мирной жизни с Отамом, и тут он, такой милый, такой раскаявшийся, уверяющий, что никто не может дать ему то, что давала я. Я не выдержала… Думала – одна ночь, и все. Ночь превратилась в пол-луны. Я была по настоящему счастлива с ним, но… Он хотел лишь отомстить. Когда понял, что я опять в его власти, унизил, приведя в дом блохастую и человечку.

– А человечку-то зачем? – вырвалось у меня.

Ауэ настороженно глянула на меня и, потупив глаза, ответила:

– Загрызли ее…

Мне стало дурно. Ничего себе месть – убить человека ради того, чтобы доставить страдания белой, болезненно реагирующей на преждевременную смерть любого существа, особенно разумного.

– Да… Он запер меня в соседней комнате, и я слышала и чуяла все, что происходило. Когда блохастая перекинулась и набросилась на человечку, я, наплевав на все, в одних панталонах выбралась в окно и, рискуя сломать себе ногу или шею, кое-как спустилась со второго этажа. Прибежала домой к Отаму. Но он меня не простил, его черной натуре нравится страдать, и он принялся страдать от моего предательства. Придурок. Сволочи они оба. Но я так за них боюсь! Так что ты имей в виду, Пати, не пускай этого полуволка в сердце, он тебе его разорвет и клочки разбросает. Защита с его стороны, плата силой – с твоей, а больше ни-ни. И лучше не переезжай к нему, тебе будет очень тяжело в его доме, особенно на первых порах. – Ауэ сейчас ничем не напоминала юную девушку, которой всегда прикидывалась, ее глаза были глазами все повидавшей и уже не надеющейся на счастье женщины.

– Мне-то деваться было некуда, – продолжила она, – только вместе мы могли выжить.

– А как же Форесталь? – вырвалось у меня.

– Форесталь… – горько ответила она – Ты видишь, он не способен делиться, хоть и пытается доказать что он здесь самый белый. Эгоист совершенный. Собирает силу по капле, не понимая, что иногда надо отдать, чтобы получить больше. Нет, Форесталь бесполезен. По приезде сюда он превратился в почти дриаду и лишь благодаря флерсам сейчас жирует. Впрочем, я тоже… Да и Отам держит парочку…

Я не заметила, что во время ее рассказа непроизвольно подпитывала ее белым, это было естественное желание утешить и унять боль близкого существа. Ауэ заметила это первой.

– Ох, ну что ты делаешь, дурочка?

– Ну… – я отняла руки, пробормотав что-то типа: «Как есть, так есть».

Ауэ лишь молча сокрушенно покачала головой, благодарить она не собиралась, но понимала, что теперь в какой-то ничтожной степени обязана мне.

– Ладно, малышка, если ты не будешь дурой, то может быть мы станем чем-то вроде подруг, – обронила она.

Я молча кивнула, понимая, что она имела в виду – только что Ауэ открыла свою личную тайну, и если я не попытаюсь использовать полученную информацию, то могу рассчитывать на лояльность и минимальное содействие.

Мужчины вернулись через полтора часа. Отамнел был непривычно возбужден, Саббиа в мрачном удовлетворении, а Седрик казался раздавленным. Он нес на плечах два трупа, один он сбросил в руки волкам, а второй опустил на чахлый газон. Я впервые видела мертвого divinitas и не могла отвести глаз. Оказавшись на живой земле, труп стал таять, превращаясь в рыхлую, черную, плодородную почву. Рядом тихо всхлипнула Ауэ, я тоже беззвучно плакала, не в силах справиться с горем. Давно уже, очень давно, с приходом Единого, не-люди перестали вести войны и убивать друг друга, даже волки все чаще оставляют поверженных вожаков в живых, лишь изгоняют их из стаи.

Нас мало, и мы слабы, потому что люди отвернулись от нас. Смерть каждого из нас – это потеря и горе. Горе, от которого нельзя закрыться.

По лицу Седрика катились слезы, но он их не замечал, надо было разровнять то, что осталось от Серхио, он занес руку и не смог коснуться земли, в которую превратилось тело. Отамнел поднял его за плечи, а Саббиа разровнял землю, стирая очертания тела. Почему-то именно этот момент был самым страшным.

Седрик сам сел за руль и, не сказав никому ни слова, уехал.

– Ну что ж, дамы, – обратился к нам Саббиа, – ваша помощь, как видите, не понадобилась.

– Видим, – холодно отозвалась Ауэ, рассерженно стрельнув глазами в волка, привезшего нас, тот горестно скулил над телом Хелен. Я вышла и пересела за руль, надеясь, что моего более чем скромного опыта вождения будет достаточно для тихих ночных улиц.

***

Да, больше чем полвека назад случилась эта страшная и драматическая ночь, но помню я все в мельчайших подробностях.

Европейские вампы тогда напали не только на нашу общину, были еще Эл-Эй, Фриско, Детройт, Орлеан и Торонто в Канаде. Шесть крупных городов Нового Света, шесть общин не-людей. В Детройте и Торонто не смогли дать отпор, главы общин были убиты, а divinitas разбежались. В Сан-Франциско и Нью-Орлеане убили глав, но община собралась и днем вскрыла лежку вампов, залив все бензином, выжгла мертвяков. Только у нас и в Лос-Анджелесе главы выжили и остались на своих постах. В Торонто через несколько лун молодой divinitas, такой, как Седрик или я, вернулся со своими слугами-людьми и уничтожил лежку вампов и нового главу города. Только Детройт остался во власти вампов, но тамошний глава оказался вполне вменяем, он ухитрился соблюсти политику секретности, держа своих ночных убийц под полным контролем. Ведь самое страшное, что могло случиться, это если бы люди поверили, что вампы и прочие – совсем не сказка, что мы существуем на самом деле. Тогда бы не спасся никто, ведь, несмотря на почти бесконечную жизнь, мы уязвимы перед оружием и чуждой силой– силой Единого.

Люди с необъяснимой жесткостью убивали старых богов, забыв, что еще их отцы молились им. Если верить книге из моего детства, то создателей флерсов, Светлых Сестер, убили именно люди, без какого либо науськивания со стороны не-людей. Сестры намеренно удалились в глушь чтобы жить там со своими детьми-сотворенными, никому не мешая, и чтобы им никто не мешал. Их искали, специально искали, чтобы убить. Насколько же черными были сердца тех людей, что вся белая сила Сестер не смогла на них повлиять, не смогла остановить. Именно смерть Светлых Сестер стала последней каплей, filii numinis забились в щели, притворившись людьми. Почти все «зеленые» лишились своих земель, Ауэ и Форесталь – типичные примеры, лес Форесталя просто вырубили, а Ауэ пришлось уйти со своих лугов – людей стало слишком много. Все луга превратились в выпасы скота, но это можно было бы пережить, если бы вместе с людьми не пришел и Единый, слишком много церквей поставили люди на землях вечно юной владычицы, сводя ее с ума и лишая сил. Она ушла со своих земель, как люди уходят с пепелища.

Прошло почти полтысячи лет с того момента, как каждый сын богов почувствовал смерть Светлых Сестер. За это время мы выродились. Окончательно. Раньше бело-зеленые могли посреди зимы создать цветущую поляну, а черно-зеленые – призвать осень в конце весны, лишив все живое лета. Бело– и черно-красные активно вмешивались в жизнь людей, откликаясь на их просьбы и взимая плату. Даря долгожданных наследников или победы в битвах или же способствуя богатому урожаю, если они, как мой предок Дионис, владели и зеленой силой, и красной.

Боги были сильны, они могли очень и очень многое. Те, кого называют их детьми, могут лишь продлевать свою жизнь, пыжась оттого, что люди и сотворенные в чем-то проигрывают им. Волки живут ненамного дольше людей, вампы подвластны солнцу, которое их убивает, флерсы и инкубы не блещут умом. Другие малочисленные расы тоже имеют свои слабые стороны, как правило, они не способны к логическому мышлению и планированию – живут сегодняшним днем, крайне тяжело приспосабливаясь к любым изменениям. А люди… Люди всегда идут вперед, не останавливаясь и не задумываясь. Последние сто лет они не идут, а бегут. И если задуматься хоть на секунду, то становится ясно, что бегут они к пропасти, в которую утащат и нас… Я не задумываюсь над этим. Пользы от этих размышлений никакой, а вред явственный. Я ведь белая – мне нельзя расстраиваться и унывать, это не дает мне «нормально функционировать». Не только флерсы и инкубы живут сегодняшним днем, filii numinis тоже, и в этом наша беда…

Всегда! Всегда после посещений тетушки на меня накатывают воспоминания и унылое настроение. И, похоже, ничего с этим поделать нельзя.

Седрик так и не простил Руфусу смерть той волчицы. Он бы убил его, но тетушка Агата обратилась к Саббиа и выкупила сына собой. Десять лет она была в услужении у властелина песка за то, что тот взял Руфуса под защиту. Мы с Седриком кое-как определились в своих отношениях. Через луну после той страшной ночи он пришел ко мне с просьбой-предложением. Ему надо было встречать главу не-людей из Лос-Анджелеса, по слухам, очень сильного filius numinis, он бы гарантированно разглядел природу нашей связи, и тогда авторитет Седрика как главы не стоил бы и выеденного яйца. Так вот, Седрик предложил снять с него рабскую метку в обмен на «жизненную» клятву не чинить мне зла. Деваться было некуда, и я, скрепя сердце, согласилась. Правда, настояла на том, что в период между снятием метки и произнесением клятвы Седрик будет крепко связан, как говорят люди – от греха подальше. Я очень нервничала, поэтому снятие метки прошло ужасно и болезненно – шнур выскальзывал, не желая покидать тело. Оно и ясно почему – я боялась освобождать Седрика и поэтому никак не могла четко сформулировать приказ силе.

– Пати, прекрати меня мучить. Оставь, – прошептал мой пленник искусанными губами. Мне стало жалко его, и именно жалость помогла все же выдернуть толстый пушистый шнур одним рывком из обоих центров.

Седрик лежал без сознания, а я как могла закрывала в нем дыры, делясь зеленой силой. Меньше чем через минуту он пришел в себя.

– Ты кормишь меня? – удивленно спросил он.

Я пожала плечами, сам ведь прекрасно понимает, что кормлю.

– Зачем?

Этот вопрос застал меня врасплох. Ну как зачем? Я сделала плохо, я сделала больно, не желая этого. Надо же загладить свою вину. Но слов, чтобы объяснить это Седрику, я не находила. Вместо этого я спросила:

– А что? Не надо?

Он улыбнулся.

– Пати, будь моей женой.

Если бы он ударил меня черной силой, это бы возымело меньший эффект.

Я отскочила от него, закрываясь, готовая к бою.

– Пати… – в его глазах отразились недоумение и легкий страх.

Я молча заметалась из стороны в сторону.

– Ты хотел произнести клятву, – наконец нашлась я.

– Я не вижу неба, – ответил он странным голосом.

Пришлось мне его подтащить к окну, были сумерки, не лучшее время для «жизненной» клятвы, но и так сойдет.

– Клянусь своей жизнью, – тихо произнес он, но слова как будто зазвенели сами по себе, не желая затухать, – что не причиню тебе зла и не буду злоумышлять против тебя. И не буду помогать твоим врагам против тебя. Пусть этот сумеречный час будет мне свидетелем, и пусть он возьмет мою жизнь, если я нарушу клятву.

Сумерки как будто сгустились вокруг нас, оплетая, а потом осели еле видимыми vis-зрением браслетами на руках Седрика и обручем на его голове, а у меня на груди оказалось что-то вроде брошки напротив сердечного центра.

– Ну? Теперь ты развяжешь меня?

Я молча сходила за канцелярским ножом и разрезала веревки. Седрик тут же взял меня за руки, я попыталась вырваться, но он держал крепко, но не грубо.

– Пати… Пати, ну что ты как кошка – вырываешься, если тебя взять, и ластишься, когда этого не ждут, – ласково сказал он.

– Да уж! Я не сучка, которая прибегает по первому свисту! Пусти, Седрик!

Он выпустил мои руки.

– Чем я не хорош?

Я в удивлении посмотрела на него, он что, шутит?

– Всем.

– Всем? – переспросил он.

– Да как тебе в голову-то взбрело? Как ты себе представляешь нас вместе? А? Я и НАШИ слуги-волки? Да? Я белая!!! Седрик! Белая! И не слабее тебя! Я НЕ БУДУ тебе подчиняться!!! Уходи!

– Пати…

– Убирайся! – я готова была впиться ему в горло, если он не сделает хотя бы шаг к двери. Но он сделал, он отошел от меня, надел рубашку и набросил пиджак.

– Мы вдвоем убили Абшойлиха и его выкормышей, нам обоим надо принимать послов, – мрачно сказал он.

– Нет. Это твоя победа. Наслаждайся ею и оставь меня в покое!

Мы долго не виделись после того дня. Год или даже два, но потом возник какой-то вопрос, который касался меня, пришлось участвовать в Совете. Мы оба сделали вид, что между нами ничего не было и нет, и притворялись еще долго.

***

За воспоминаниями пролетело два часа, и солнце желтыми вечерними лучами заглянуло ко мне в комнату. В расслабленной тишине раздался телефонный звонок, домой мне звонят только Сэм и Дениз. Это была Дениз.

– Мисс Дженьювин, вас настойчиво ищет по телефону некий Роберт МакФлоренс, сын Герберта МакФлоренса, – Дениз явно читала по бумажке. – Он очень нервничал и клялся, что это крайне важно, поэтому я вас побеспокоила.

Герберт МакФлоренс…

– Да, Дениз, все нормально. Что он хотел мне передать?

– Чтобы вы позвонили ему, – и она продиктовала номер.

Я поблагодарила и положила трубку.

Герб… Коммерсант, знавший цену деньгам и то, что счастья на них не купить, он удивительным образом умел получать прибыль, создавая, а не обдирая. И очень гордился этим. А я гордилась им. Мы были вместе почти три десятилетия. Когда наши встречи уже стали опасны для него, он сначала согласился расстаться, но через несколько лун появился в моем ресторане сильно постаревшим, как будто лет десять прошло, и попросил, чтобы я вернулась. Сказал, что всего достиг, что сын отлично ведет его дела, что не к чему больше стремиться, а тут еще и я ушла из его жизни. Я видела, что ночь со мной может его убить, и прямо сказала об этом, он лишь рассмеялся в ответ: «Умереть в твоих объятиях уж точно лучше, чем превращаться в руины и помереть на больничной койке, ходя под себя и не помня своего имени». Я попросила время подумать, мне надо было «спросить равновесие», а этот обряд не терпит суеты ни внешней, ни внутренней. Ответ пришел – «да, дай то, что он просит».

Осенней ночью мы безумствовали, как в первый год нашего знакомства, а днем его нашли уснувшим навсегда. «Легкая смерть праведника, – сказал кто-то на похоронах. – Он улыбался, зная, что попадет в рай». Может быть, и так, если рай существует, то Герб был достоин туда попасть.

Когда мы расставались, думая, что уже не возобновим отношений, Герб меня попросил не отказать в помощи, если обратится его сын. Я согласилась, оговорив, что окажу «посильную» помощь. «Ты единственная женщина, придающая значение формулировкам», – было мне ответом.

И вот теперь Роберт, сын Герберта чего-то хотел от меня. Я набрала его номер.

– Здравствуйте, это Пати Дженьювин.

– А… Мисс Дженьювин… – он был нервозен и рассеян. – Я, наверное, зря все это затеял… Извините за беспокойство.

И он собрался положить трубку.

– Молодой человек, – ледяным тоном произнесла я. – Мне известно, что ваш отец велел обратиться ко мне лишь в крайнем случае, так что выкладывайте.

– Вряд ли я младше вас. Не надо со мной так обращаться.

«Ну не надо, так не надо, положи трубку», – сказала я себе, но… Ясно, что у этого глупого мальчишки стряслось нечто совсем плохое. Я не могла закончить разговор первой.

– Вы будете рассказывать? – спросила я. «Если нет, то я считаю себя свободной от обещания».

– Мой сын попал в аварию, он в коме уже двое суток. Если он до утра не придет в себя… шансов нет.

– Давайте адрес клиники, – обреченно сказала я, вспоминая, сколько у меня заряженных амулетов-накопителей.

Через сорок минут Митх уже вез меня в больницу, а я ломала голову над тем, что сын Герба помнит меня блондинкой и думает, что мне сейчас минимум пятьдесят. Гламор? Но он спадет, как только я займусь его сыном… Пожалуй, все же гламор.

На ресепшене не понадобилось применять влияние на издерганную медсестру, хватило просто спокойной властности. Я нашла палату и Роберта МакФлоренса, он был похож на отца, как копия подмастерья на работу мастера. В последний момент я решила не менять цвет волос, изменив лишь лицо – очень следящая за собой женщина за пятьдесят.

– Роберт…

– Мисс Дженьювин… – его раздирали противоречивые чувства, он был готов хвататься за соломинку, но стыдился своей нелогичности и пустых надежд на чудо. Напрасно.

– Где мне найти его лечащего врача? – спросила я. Чтобы чем-то помочь, а не навредить, мне надо знать все о травме.

Роберт рассеянно оглянулся на палату:

– Он как раз…

Врач уже выходил, и я перехватила его. Вот на него я обрушила силу влияния и подчинения, завела обратно к умирающему парню и потребовала подробно доложить о состоянии больного.

Врач, уставший мужчина средних лет, не сопротивлялся и быстро выложил все. Большая гематома мозга и разрыв печени – вот самые опасные травмы, они и по отдельности могли бы убить парня, а вдвоем убьют гарантированно. Если гематома все же позволит выйти из комы, то печень и непрерывная кровопотеря его все же добьют.

Кивком я отпустила врача. Ненавижу травмы мозга. С ними невозможно работать, все равно, что пытаться вынимать занозу с помощью мачете. Ну что ж, как говорил Костя, «делай, что должно, и будет, что будет». Воспоминание о нем настроило меня на работу, я латала его не раз, по чуть-чуть конечно, да даже и не латала, а превентивно вмешивалась…

Так… Гематома… Отек… Убрать черную тучку… что там успело отмереть, а? Плохи дела. Займусь для разминки тем, что полегче, – печенью. В печень аккуратно вливаем зеленого – изменение материи и белого – для толчка. Подействовало буквально сразу, орган как бы стал сшивать сам себя, уменьшая разрыв, чуть-чуть, конечно. Но это сработало. Теперь надо только периодически давать порцию зелено-белого.

Голова…Что ж тут можно сделать? Только забирать черное да кормить зелено-белым в надежде, что организм найдет правильное применение силе. Так прошел час или более – тучку убрать, микроскопическую порцию зелено-белого – в голову, порцию поувесистей – в печень. Увы, не получалось отследить, не превращается ли все, что я даю, в черную тучку. Время шло, я чувствовала, как садилось солнце; когда оно окончательно закатится, работать станет намного тяжелее.

Ура! Тучка явно меньше, чем то, что я влила. Вера в успех придала мне сил, но все равно, уже сказывалась усталость. Тонкая работа требовала сосредоточения, пусть и не такого полного, как при восстановлении вены Лилии, но все же.

С появлением первых звезд я решила сделать перерыв. Очень вовремя.

Я откинулась на неудобном стуле, потирая амулет-накопитель и тем самым забирая из него энергию, как вдруг дверь в палату открылась и зашла вампирша. Она была не старая, из «отказавшихся» – пищевой центр маленький, зато рацио и сердечный очень развиты. Мы несколько секунд удивленно смотрели друг на друга.

– Больше к нему не приходи, – четко произнесла я и «полыхнула», сняв щит с белого сердечного vis-центра.

Вампирша вскинула руку к лицу, загораживаясь, и отвернулась.

– Да, леди, – зло ответила она.

– И всем своим, кто здесь ошивается, передай, чтоб не совались.

– Да, леди.

И она пятясь вышла из палаты.

Да… и чему я удивилась? Большая больница, ночная смена, «отказавшиеся», наверное, бродят по коридорам десятками. Хотя, конечно, про десятки я загнула.

Донорская кровь для вампиров – все равно, что вода: заполняет брюхо, а сил не дает. Зато эмоции страдания и горя – как таблетки-витамины. «Отказавшиеся», а их сейчас немало, отказались от полноценной пищи – питья живой крови и последующего убийства, заменив ее водой с витаминами. Одни перешли на донорскую кровь плюс питание от больных и умирающих в больницах и хосписах, а вторые – на кормление от добровольных и случайных жертв плюс их эмоции; правда, довольно часто эта вторая группа все же срывалась на «полноценное питание».

В последнее время появились кучи книжонок, где описываются взаимоотношения какой-нибудь девицы и вампира. Вампир оказывается классным любовником и дарит девице незабываемые ощущения. Ага. Незабываемые, это точно. Вампир – существо, питающееся болью и страхом. Нет, конечно же, находятся людские особи, способные испытать оргазм, корчась от боли или находясь на волосок от смерти, но таких крайне мало, и вампы их ценят, как гусей, из которых можно многократно делать фуа-гра.

А вот какой процент жестоких изнасилований с избиением совершается не людьми, а вампами, трудно определить – это их законный промысел, и сам акт сексуального насилия для вампа мало что значит, это лишь средство доставить страдания жертве.

Я поскорее выбросила мысли о мертвяках из головы, чтоб не мешали настраиваться на лечение, и усиленно потерла амулет между ладоней. Неполированный янтарь отдал мне последнюю каплю заключенной в него зеленой силы, и я опять взялась за «порционное впрыскивание».

В предрассветный час я уже была выжата до предела, а парню стало хуже; сила, которую я вливала, не шла на пользу, а без толку растекалась по телу, я прекратила вливания, погрузившись в короткий чуткий сон.

Утром, когда солнце стало белым, парень пришел в себя, и мы молча изучающе уставились друг на друга. Пока я лечила его, не зная, получится ли вытащить, то особо к нему не присматривалась, сейчас же самое время разобраться, кого я так упорно «выносила на своих плечах». Ему было лет двадцать, если и больше, то ненамного, внешне он не был похож на отца и деда, наверное, пошел в мать, но глаза… глаза Герба.

– Кто вы? – попытался спросить он, я угадала лишь по слабым движениям губ.

– Я? Узнаешь… – и я, привстав, поцеловала его в безжизненные губы, вливая силу. Его тело принялось бодренько распределять полученный дар, парень вне опасности, это точно.

От моего поцелуя его взгляд стал растерянно-удивленным, а когда я обернулась у двери, потерянно-просящим.

– Мы встретимся, обязательно, – сказала я и прикрыла дверь.

Да, теперь ему от меня никуда не деться, он мой должник, это во-первых, а во-вторых, когда получаешь от кого-то силы больше, чем имеешь сам, то попадаешь в подчинение, иногда полное и безусловное. Кстати, именно так вампы делают себе подобных – сначала кровь и жизненная сила забирается, а потом с кровью создателя бывший человек получает черную силу, заемную, принадлежащую старшему. Очень и очень долго молодой вампир будет рабом своего создателя, и лишь набравшись силы, сможет противиться ему. После того, как он докажет, что может на равных общаться с создавшим его, тот обязан провести ритуал «освобождения» – перерезывания той силовой пуповины, что существует между ними, чтобы младший смог пережить смерть старшего и заводить собственных выкормышей.

Фу… сколько лет и мысли не мелькало о вампах, а тут и воспоминания, и встреча…

***

Митх сладко дрых в машине, откинув сиденье – в госпиталь я приехала не в ролсе, а на здоровенном рендж-ровере, сиденья которого могли образовывать удобный диван-кровать. Я стукнула по стеклу, тут же сработала сигнализация, Митх дико заоглядывался, в ответ я приветственно помахала рукой.

По полупустым улицам мы быстро добрались домой.

Спать, спать и еще раз спать.

А потом вызвонить Крега и заставить засранца прийти во что бы то ни стало.

Вечером этого же дня я говорила по телефону со своим самым щедрым и неиссякаемым источником.

– Крег, засранец, ты всех их любишь. Ты вообще любишь всех женщин от семнадцати до пятидесяти. Что значит, не хочу обманывать? А когда ты встречался с тремя, не считая меня, и те трое не знали друг о друге? Ты никого не обманывал? А когда две девицы встретились в твоей квартире, и каждая думала, что видит твою бедняжку сестру, умирающую от экзотической болезни, подхваченной в лесах Амазонки, где она спасала пигмеев от оспы? А когда ты приперся с пробитой башкой, истекая кровью, а за тобой бежали, переругиваясь и деля тебя, три бабищи, которых ты ухитрился подцепить за одну ночь? Моя охрана тогда увечья получила. Из-за твоего дурного вкуса!!! Крег, если ты не явишься на мой зов этой ночью, знай, что когда эта очередная девица… хорошо – очередная жена выставит тебя из дома в одних трусах, а это случится неминуемо, потому что это ты сегодня вдруг почему-то не хочешь обманывать, а через неделю и не захочешь, а обманешь, а через три тебя застукают, а еще через две застукают повторно, но уже не простят. Так вот, когда ты в одних трусах будешь стоять на лестничной клетке… Да? Ну, вот и умничка. Вот и молодец. Жду.

После эмоционального разговора опять накатилась усталость, я продремала весь день, но это мало мне помогло, я слишком вымоталась и выжала себя. Часы до прихода Крега я провела в полудреме. Меня разбудил звонок Дениз.

– Мисс Дженьювин, этот… озабоченный, пришел, – голос моей управляющей был полон праведного, но сдерживаемого гнева.

Бедняжка Дениз не может поверить, что нравится Крегу. Она не может отвыкнуть от мысли, что только извращенцы обращают на нее внимание. Так и было раньше, было, но прошло.

Она родилась и выросла в семье суровых кальвинистов. Когда весь мир уже успел пресытиться вседозволенностью, не оставившей места для стыда и стеснения, Дениз оставалась романтиком, жаждущем истинной любви, а не грязного секса. Все бы ничего, только у нее было что-то не в порядке с гормонами – она была худа, жилиста и широка в кости, на женские прелести был лишь слабый намек, а волевое лицо вполне могло принадлежать мужчине.

Когда мы встретились, Дениз окончила колледж и искала работу. Мне было плевать, что у нее нет опыта, я видела, что человек хочет и может работать. Единственное что меня останавливало, – это странная внешность и, как я тогда подумала, принадлежность соискательницы к секс-меньшинствам, а я не хотела вдруг оказаться предметом страсти своей подчиненной. Я прямо спросила о ее предпочтениях в постели. Дениз вспыхнула, покраснев до больших, немного оттопыренных ушей, и ответила.

– Это не ваше дело, мисс Дженьювин.

В ответ я изложила ход своих мыслей, чем довела ее до бешенства, сменившегося тихой апатией, она вдруг сбросила маску деловой леди и устало поведала свою историю. Дениз никогда не нравилась мальчикам, в школе ее дразнили за более чем скромные наряды, в старших классах за плоское тело и мужиковатое лицо. В колледже ей нравился один молодой человек, и вдруг, о чудо, он проявил к ней интерес, они начали встречаться, дело шло к естественному продолжению отношений в постели. Ей было трудно решиться на секс до брака, но она все же пошла на это. И вот, решающий вечер, романтический ужин, купленное за бешенные деньги белье… Молодой человек видит его, кривится и требует, чтоб она надела мужскую майку и мужские же трусы, в ответ на ее ошарашенное непонимание, он выдает ей все открытым текстом.

Дениз спасло то, что до окончания семестра еще было достаточно времени, глубочайшая двухнедельная депрессия не сломала ей жизнь, она успела хоть что-то выучить и хоть как-то сдать.

Это был не последний подонок в ее жизни, она была слишком похожа на трансвестита. Попытки потолстеть и стать женственнее ни к чему не приводили, появлялся живот, но руки и ноги оставались все такими же жилистыми, а грудь маленькой. Так что, сидя передо мной в свои двадцать с небольшим, она уже не надеялась на счастье и любовь, записав весь мир в подонки и четко решив, что секса без любви не будет. А любви нет, не было, и быть не может.

Я тогда крепко задумалась. С одной стороны, Дениз именно тот работник, который мне нужен, с другой мне не хотелось ежедневно общаться со столь негативно настроенным человеком – темное облако на сердце и голове виднелось преотлично. Когда я уже было решила ей отказать, вдруг заметила, что она с интересом пытается что-то рассмотреть на моем столе. Проследив за ее взглядом, я увидела свою неоконченную вышивку – делала амулет с заживляющими свойствами, вместе с нитями вплетая силу.

– Это вы? Вы вышиваете? – неверяще спросила она.

– А… Ну да. Хобби такое. Успокаивает, знаете ли.

– А можно глянуть?

Хм, недоделанный амулет не дают в чужие руки. Доделанный, впрочем, тоже. Я взяла платочек и поднесла к ней.

– Какая красота! – ее глаза искрились, а от черных туч на сердце не осталось и следа.

Так у меня появилась новая помощница и объект для исследований и экспериментов. Я пробовала на ней свои силы в изменении людей. После двух лет, в течение которых я дарила ей то вышитый мной бюстье с неосознаваемым повелением носить его как можно чаще и дольше, то браслет, то бархотку на шею, нам с ней все же пришлось объясниться. Бюстье, кропотливо заклятое мной, смогло увеличить ее грудь, но как только его сила исчерпалась, за пару лун все вернулось на свои места. То же с бархоткой – кожа на лице стала мягкая, а черты более женственные, но эффект ушел опять же за луну-полторы. С браслетом я вообще жутко просчиталась, он приманивал мужской интерес, а Дениз к этому была совсем не готова. Все эти эффекты не прошли незамеченными ею, и однажды она меня, фигурально выражаясь, приперла к стенке. Пришлось открыться и наплести что-то в духе нью эйдж. Восприняла она это довольно спокойно – ее вера в Единого была скорее бессознательной привычкой, чем осознанным решением. Глубоко в душе она винила своего Бога в немотивированной жестокости, ведь сама Дениз не грешила, а страданий на ее долю выпало немало.

Но однажды она встретила мужчину, который стал ее другом, даже в мыслях не претендуя на большее, а она влюбилась в него до смерти. Когда Дениз поняла, что готова на все, лишь бы этот парень хоть ненадолго стал ее, она пришла ко мне, и мы вместе начали строить план действий. Строила я, а Дениз вдруг взяла и выложила причину своих проблем с внешностью, рассказав про какие-то там гормоны. Мне тогда стало очень стыдно за то, что я убила столько времени и сил, пытаясь бороться с последствиями, не устранив причину. Взялись за причину – всего лишь четыре луны и две неудачи (одна, правда, чуть не убила Дениз, но я вовремя заметила свою ошибку), и все наладилось, тело медленно, но верно начало приобретать подкожный жирок, а кожа становилась мягче и нежнее.

В конце концов, дружеское взаимопонимание и близость, в совокупности с моими стараниями, довели этих двоих до постели, а потом и до алтаря. Дениз, получив свое долгожданное и выстраданное счастье, не остановилась на роли жены, став матерью. Эта глупая женщина чуть не умерла при родах, вытянуть ее было куда тяжелее, чем внука Герба. Она спасала свое дитя, все, что я ей давала, она отдавала ему, своему сыну. А после родов у нее был шок, когда она, напичканная моей силой, вдруг стала дословно подчиняться мне. Для нас обеих это был шок. С тех пор Дениз догадывается, что я не та, за кого себя выдаю, не человек, никакая пурга нью эйджа не объясняет того, что было. Но она понимает или догадывается, что, во-первых, наши судьбы связаны и без меня ей, возможно, не жить, и, во-вторых, что я не собираюсь причинять ей зло или ограничивать волю. Меньше чем за год она без моей помощи стерла из памяти воспоминания об инциденте после родов, заставив себя думать, что все померещилось. Лишь относиться ко мне стала с истинным – подсознательным, как говорят люди, уважением.

Дениз и сейчас далеко не красавица, но за трансвестита ее уже точно никто не примет, о ней можно сказать «интересная», и она вполне может заинтересовать мужчину из тех, которым нравятся властные и волевые женщины. Однако она по-прежнему негативно воспринимает любой мужской интерес к своей персоне, и для нее существует лишь один мужчина – ее муж. В свете всего этого Крег, любящий абсолютно всех женщин и не скрывающий этой любви, пользуется у Дениз стойкой немотивированной ненавистью-презрением. Ну да ладно, она выражает свои чувства взглядами и гримасами и никогда не причинит ему зла действием, так что я ничего не делаю с этой проблемой.

Крег, как всегда неряшливый и подслеповато щурящийся, ждал меня за барной стойкой. О, он чуть поправился, и внушительный животик грозит явить себя, сорвав пуговицы на рубашке, это верный признак того, что дела с очередной женой пока идут хорошо. Когда начнутся регулярные загулы, он начнет переживать, чтобы любимая не узнала и не расстроилась, и от этого начнет худеть.

– Пати, плохая девчонка, раньше ты всегда дожидалась, когда я окажусь на лестничной площадке в одних трусах, а тут вдруг…

– Приспичило, – закончила я за него. Это одно слово выдало, насколько я устала и обессилена.

– Что с тобой малышка? Ты заболела? Или тебя кто-то обидел? Ой, нет, какой-то хлыщ разбил тебе сердце? Плюнь на него! Никто из мужчин не стоит ни одной женской слезинки.

Забавное заявление, учитывая, что его женщины далеко не сразу понимали, что Крег – это весенний ветер, и что если попытаться запереть его в доме, он превратится в сквозняк, и будет плохо: слезы, сопли, битье посуды.

Я потрепала его по медно-красным кудрям, почти все его жены норовили остричь эти вихры, но он, как Самсон, не желал расставаться со своей шевелюрой и выглядел презабавно – этакий пухлый ребенок-переросток. Такому впечатлению способствовал и беззащитный взгляд подслеповатых глаз.

– И ты не стоишь ни слезинки?

– Я? Только если эта слеза от смеха! Тогда я согласен стоить парочку.

За эти несколько фраз нашего разговора я успела взять с него достаточно, чтобы почувствовать себя ожившей. Я заглянула на кухню, набрала еды, и мы поднялись наверх.

Я отдалась его искреннему восторгу и желанию доставить мне удовольствие, и чуть не пропустила момент, когда надо было прикрутить его руки к спинке кровати, с Крегом это было необходимо. Я взяла по полной, столько, сколько смогла вместить, и упала на дальний край огромной постели.

– Пати, плохая девчонка, опять ты меня привязала.

– Крег, не вздумай, – еле произнесла я, продолжая периодически вздрагивать и тихо постанывать. Красной силы много, слишком много, и я ее максимально быстро конвертирую в белую, а это мучительно приятно, причем затрудняюсь сказать, чего больше – приятного или мучительного. Как-то в один из первых разов Крег не удержался и погладил меня, от его прикосновения я не удержала силу, и она выплеснулась в него. Внешне это выглядело так – он дотронулся, и я с криком, весьма похожим на оргазм, изогнулась в судороге, а Крег тут же восстановил свою боевую готовность. С тех пор приходится привязывать его, иначе он не удержится и повторит столь понравившийся ему эксперимент. Минут через десять я перестала вздрагивать и осмысленно посмотрела на своего мужчину.

– Я дурею от тебя, Пати, никто кроме тебя не испытывает такой странный и длинный оргазм.

«Ну, это вовсе не оргазм…»

Я польщено улыбаюсь и развязываю его, он тут же начинает меня ласкать, но я выворачиваюсь и грожу пальчиком, хотя я уже усмирила силу, и его ласки не заставят ее выплеснуться. Состроив обиженно-грустную рожицу, он принимается за еду. Чтобы не сидеть без дела, я тоже выхватываю пару кусочков.

– У нас будет дочка, – выдает он с набитым ртом, – я даже не сомневался, это будет уже пятая; наверное, я не могу иметь сыновей, ведь это мужчины ответственны за пол, правда?

Согласно киваю и в который раз задумываюсь, а все ли предки Крега были людьми, и не затесался ли среди них инкуб или суккуб. Ни один мужчина не смог бы за один раз дать мне столько, а дав, не свалиться в долгий восстанавливающий сон. Крег отделывался лишь жором.

– Все, Пати, я побежал, а то Бланш заподозрит что-то и расстроится, а ей нельзя расстраиваться, седьмой месяц, он того… опасный, сама знаешь.

– Угу, – я, дожевывая, киваю и подставляю щеку под братский поцелуй. Чмок в щеку и ободряющее сдавливающее объятие.

– Не скучай! – и, подмигнув на прощание, он скрылся за дверью.

***

Да… Беременная флерса… Похоже, появился повод прекратить откладывать то, что я не хочу делать уже лет пять, а надо. Надо расширять свои vis-артерии и вены, надо настраивать центры на работу с большими объемами. Я не стояла на месте последние годы, постепенно увеличивая объем силы, который могу вместить и с которым могу работать, но делала это слишком мягко и слишком медленно, и поэтому не слишком эффективно. Работа по расширению возможностей похожа на тренировку людей-спортсменов перед соревнованиями – нагрузка, нагрузка и еще раз нагрузка. А это, мягко говоря, неприятно, да и чревато травмами. Во второй такой вот скачок-расширение я не рассчитала свои возможности, не учла эмоциональный фактор, и в результате не смогла удержать силу под контролем, по сути, ударила сама себя, разорвав красную vis-артерию, связывающую либидо-центр с основными. Не приведи Свет пережить подобное еще раз. Самым страшным в той ситуации была паника, в мгновения выевшая запасы белого, которые и так были невелики. Я восстанавливалась почти луну, эта травма отбросила меня назад, на уровень моего приезда в Америку, нужно было срочно расти, подтягиваться, и самым тяжелым оказалось перебороть страх, что все может повториться.

Что ж, будем тренироваться. Значит, встречу с Алексом отменять не буду и поговорю с сегодняшней сменой охраны, почищу им мозги немножко. Среди моего персонала курсировал слух, что де хозяйка немного того… нимфоманка, но с головой все же дружит, на кого попало не бросается и крайне не любит, если кто-то начинает ее обсуждать, увольняя без раздумий каждого, кто позволит себе лишнего. А поскольку платила я людям хорошо, на соцпакет не скупилась, да и периодически устраивала «прочистку мозгов», то проблем с персоналом, знающим об апартаментах и их гостях, я не имела.

В десять вечера появился Алекс – красавец-модель, пример настоящего американца, пшеничные волосы, серые глаза и белозубая улыбка во весь рот. Насколько красивый, настолько и глупенький, но поскольку в нем отсутствовало чванство, то глупость эта была не отталкивающей, а скорее умилительной. Он знал, что он дурачок, и не переживал по этому поводу, считая, что его красота и легкий характер искупают все. Так оно и было – женщины его любили, мужчины же, обычно ненавидящие красавцев, относились снисходительно и с неким пренебрежением, осознавая, что превосходят его, закрывая глаза на то, что этот дурачок имеет все, что хочет, прилагая минимум усилий.

Встретив меня у входа в зал, он презентовал мне розочку, мы постояли, взявшись за руки, флиртуя и обмениваясь комплиментами, как в красивом кино. Все, кто мог нас видеть, не сводили глаз, такая шикарная пара – жгучая брюнетка и нордический блондин. Расположившись в баре и заказав нам коктейли, он похвастался, что его взяли на эпизодическую роль в какой-то сериал и что он очень расстроился, узнав, что персонаж, которого он будет играть, отрицательный. Когда же он принялся рассказывать о том, как уговаривал исполнительного продюсера сделать его героя положительным, я вытирала слезы от смеха – статист просит о глобальных изменениях в сценарии. Когда же доведенный до белого каления продюсер прокричал, что Алекс уволен, тот участливо ответил ему: «Что ж вы делаете? Вы же никого лучше меня не найдете», – продюсер выпал из жизни минуты на две, а придя в себя, назначил Алекса на роль какого-то персонажа, который появится через пару серий, чтобы счастливо жениться на второстепенной героине. Я поздравила и расцеловала своего дурашку. Наглость – второе счастье, а счастье первое – никогда в себе не сомневаться.

В апартаменты мы не поднялись, он отнес меня, у Алекса вообще тяга к театрально-киношным эффектам. Поначалу мне было даже немножко дискомфортно, казалось, что вот-вот кто-то скажет: «Стоп! Снято!», но потом привыкла и стала находить особое удовольствие, подыгрывая ему.

Когда Алекс, как всегда медленно раздевал меня, я с удивлением обнаружила, что моя сила улеглась, и я смогу взять от моего красавца по полной. Через час он стонал: «Пати… Пати…» – и в этом не было ни капли наигранности, я раскачала его так, как никогда раньше, с отстраненным азартом понимая, насколько рискую причинить вред и себе, и ему. Потом два крика слились воедино: облегченно-радостный – его, и немного испуганный – мой, а в следующую секунду два почти бесчувственных тела упали рядышком. Алекс тут же уснул, а я, закусив губу, усмиряла силу.

Утром я как обычно набрала еды, занесла и убежала к себе.

Сбросить! Сбросить хоть часть!

– Фиалочка! – прокричала я у порога моей двери-окна.

Она прибежала почти сразу же, я мельком успела отметить, что она выглядит намного лучше, здоровенькой и бодренькой, видно, Лилия отдал ей все, что было.

– Ты можешь питаться белой силой? – на всякий случай спросила я.

– Да, госпожа, – а у самой глаза такие огромные, ошарашенные.

– Ну так подойди.

Флерса приблизилась, и я, недолго думая, влила силу в поцелуе, так мне было легче контролировать дозу, ведь дать ей лишнего – значит покалечить. Крылья флерсы тут же расправились и заходили, но сама она стояла как прибитая.

– Фиалочка, ты в порядке? – озабоченно спросила я.

На ее лице расплылась глупая счастливая улыбка, и она молча кивнула.

– Ну, раз так, иди к себе.

Она радостно кивнула и поскакала по коридору, подпрыгивая на одной ножке, заливисто хохоча. Я неодобрительно покачала головой: «Дурдом», но в следующее мгновение поймала себя на том, что улыбаюсь точно такой же глупой счастливой улыбкой.

***

Так пролетела неделя, я выдергивала Крега в обеденный перерыв, а ночью встречалась с кем-то из моих постоянных мужчин. Вчера был Вик, он чуть не испортил все, вдруг потушившись, но я в последний момент успела собрать силу и не дала ей рассеяться.

– Пати…

Я молчала, сконцентрировавшись на обуздании силы, это было особенно тяжело, потому что я была раздражена и немного злилась на Вика за его выходку.

– Пати, что с тобой? У тебя не страсть была на лице, а боль… Что происходит?

При этих словах мое раздражение схлынуло, и я наконец «затолкала» силу в центр и направила в артерии.

– Все нормально, Вик, все нормально. Подобного не повторится.

– Правда, Пати? Я не хочу делать тебе больно.

Я обняла его.

– Ты не делаешь мне больно, поверь.

Он хмыкнул – мол, да, ты сама себе причиняешь боль.

– Точно не повторится? – строго спросил он.

Я закивала.

Я напоминала сама себе надутый шарик, и хоть я стравливала силу в флерсов, у меня все равно каждый день оставался изрядный излишек. Поначалу я хотела вообще не кормить Лилию в наказание за его «нелояльную молчаливость» – это ему ничем не грозило, переполненная Фиалочка всегда бы поделилась с ним, но мне некуда было девать силу, и где-то на третий день я, покормив флерсу, вызвала и Лилию.

Сейчас оба мои флерса сверкали, как драгоценные камни на солнце, а я лежала и понимала, что встречу с Крегом надо отменить, что я не выдержу больше. Самое ужасное, что все эти страдания были напрасны, ни центры, ни артерии упорно не хотели расширяться – гоняли силу под огромным напором, отчего я и казалась себе надутым шариком, но расширяться не хотели ни в какую.

Крег обрадовался тому, что наши встречи в обед прекратятся и не смог скрыть этой радости, хоть и старался. Алекс сам перезвонил, извинился, сказал, что не может сегодня, я взяла его за жабры и выдавила причину – он испугался того, что было, слишком сильные испытал ощущения. «Я думал, что сейчас умру», – сказал он. Я как могла мягко его заверила, что больше подобного ждать не стоит, что я просто была в ударе, а со мной такое крайне редко. Он успокоился, но встретиться все равно отказался. Я понимала, что он встречается с другой, и закатила изысканный скандал с обещанием располосовать ему спину при встрече. Он клялся и божился, что я единственная (хорошо, что при общении по телефону люди не «тренькают»); я выслушала, сделала вид, что поверила, и мы расстались, воркуя как голубки.

У меня сутки отдыха. Отлично. Я принялась безрадостно размышлять, сбросить мне излишек в воду или еще помучиться в надежде на изменения, но тут в дверь моей спальни поскреблись. Мыши? Флерсы!

– Что надо? – недружелюбно крикнула я.

Дверь приоткрылась, и в щели показался носик Фиалочки.

– Госпожа, позвольте нам за вами поухаживать…. Вы нас кормите, а мы…

Больше всего хотелось гаркнуть, чтоб закрыли дверь и убирались в свою комнату, но… как сказал один летчик: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

– Заходите. Что вы будете делать? – обреченно спросила я.

– Я расчешу вам волосы, а Лилия принес воды, чтоб вы умылись.

М-да… Вода в миске, как в старые добрые времена без водопровода… Надеюсь, Фиалочка не будет драть мне волосы, иначе, боюсь, я не сдержусь.

Хм… А вода-то оказалась не просто водой, флерсы скинули в нее свою силу, и ополаскиваясь я тут же почувствовала бодрость и свежесть. Вытершись льняным полотенцем, я откинулась, предоставив волосы Фиалочке. По человеческим меркам они были длинными – до середины спины, но для divinitas, любивших в этом плане излишества, типа кос до пят, моя прическа была более чем скромной.

Фиалочка расчесывала очень нежно, ни разу не дернув, я успокаивалась и расслаблялась от этих прикосновений, а Лилия опустил мои ноги в воду и массировал. Сколько так продолжалось, я не знаю, но в какой то момент зелено-белая сила, которой меня подпитывал Лилия, дошла до центров и артерий, мягко оплела их и… Я стала меняться. Нижний центр и его вены и артерии расширились, пищевой, стоящий на отшибе я проскочила и так, а вот сердечный…

– Еще, – простонала я, мне не хватало зелено-белой силы, она не дошла до сердечного центра и его сосудов.

Почти сразу в мои ладошки полилась столь необходимая мне сила, оплетая сердечный центр и по артериям добираясь до рацио. Несколько томительных мгновений, и сердечный раскрылся рывком, волной раскрылись артерии, рацио мучительно сопротивлялся, но кто-то в поцелуе влил силу и… будто цветок распустился у меня в голове, враз стало легко и невесомо, почти неслышной волной пораскрывались вены, и сила внутри меня потекла спокойно и легко.

Как же это приятно, как же замечательно.

Не раскрывая глаз, я чувствовала, что мои детки опустошились и щедро возвращала им то, что они отдали. Получив белую силу, они перерабатывали ее в бело-зеленую и обменивались ею между собой. Наконец мы все трое поутихли и просто лежали на постели, обнявшись так, что каждый касался всех. Я с удивлением поняла, что думаю о них, как о своих детях… Я всегда избегала ответственности за кого-либо, забота об источниках не в счет, я лишь недавно приняла подобие вассалитета от одного слабого красно-белого divinitas, и то лишь потому, что это не стоило мне никаких хлопот. Все! Мысль о том, что я не смогу защитить того, кто доверится мне, приводила в ужас; лицо Седрика и то, что осталось от Серхио, вставало перед глазами, и я гнала любую мысль о том, чтобы обзавестись «семьей» в нашем не-людском понимании. А вот все же семья меня нашла. Нежность переполняла меня, и я понимала, что буду оберегать этих флерсов и их ребенка, что бы ни случилось. И от этой мысли становилось немного страшно… Детки почувствовали мой страх и уняли его.

***

Следующая неделя промелькнула, как один день. Я подарила Фиалочке свою батистовую ночную рубаху и хлопковый отрез для Лилии, надо было сделать это раньше, мне не нравилось видеть ее почти голой, но все как-то не до того было. Получив подарок, Фиалочка прыгала от радости, с каждым прыжком умножая силу, а потом расцеловала меня, делясь энергией. Я была в шоке, как же мало ей надо, чтобы быть счастливой. Она вообще напоминала трехлетнего ребенка, такая же непосредственная и недалекая, но очень добрая и радостная. На следующий день она уже щеголяла в юбочке и топике на завязках, одни на шее, другие на талии, под крыльями, Лилия тоже был в новых штанах. Оба довольные донельзя, они осмелели и стали потихоньку прихорашивать квартиру, то занавеси постирали, то цветы в горшках расставили, то мебель почистили, каждый раз настороженно ожидая моей реакции, я была не против такого самоуправства. В результате их усилий, моя квартира, бывшая раньше вполне обычной и почти человеческой, стала по ощущениям напоминать сад с клумбой – в воздухе витали свежесть, прохлада и легкие запахи лилии и фиалки. Даже Митх, занося продукты, как-то спросил, чем я освежаю воздух, я наплела что-то про разлившиеся дорогие духи, стараясь не морщиться от собственного «треньканья».

Сегодняшняя ночь вновь принадлежала Вику, он принес мне незабудку в горшке. Я искренне пищала от радости, о незабудках мне рассказывал еще Костя, и я все мечтала когда-нибудь приобрести эти цветы, но их не было. Было что угодно, но русских незабудок не было. И вот я держала горшочек с маленькими кусочками летнего неба… Прелесть.

Вик был польщен и рад, что смог так угодить мне.

– А ты все-таки сменила духи, – обронил он, когда мы поднялись наверх.

– Да? А что ты слышишь? – удивилась я.

– Ну… спелое яблоко и что-то горькое, летнее, чуть аптечное…

– Календула, – вырвалось у меня.

– Да, точно.

Я рассеяно опустилась на кровать. Календула… В моем видении во время битвы с Абшойлихом «папа пахнет календулой, а мама яблоком». Но мой отец Винье, он мог пахнуть только виноградом и виноградной лозой, и для меня зеленая сила всегда ассоциировалась с виноградной лозой, не с цветами. Но… «Мой любимый обнимает нас, моя доченька смеется, переводя взгляд с меня на него, внутри меня растет НАШ сын…» Это, безусловно, воспоминания мамы, переданные мне. Я схватилась за голову.

– Пати! Пати, да что с тобой? Девочка моя, ты как будто призрака увидела, – Вик обнимал меня, шепча на ухо: – Что с тобой не так, девочка моя?

– Вик, обними меня крепко, – прошептала я, изгоняя мысли из головы.

Я не хочу об этом думать, я не хочу знать правду, я еще не готова к ней.

Меня унесло его нежностью и силой.

Утром я не спешила убегать, никакие дела меня не ждали, я набрала еды, мы вместе поели, а потом до вечера гуляли в Сентрал-Парке. Люди глазели на нас, как же – красавица и чудовище, но нам было все равно.

– Пати, я так хочу большего, чем эти встречи раз в неделю, – на прощание обронил он.

– Но понимаешь, что «большее» убьет НАС, – ответила я.

– Ничего не изменилось?

Я грустно покачала головой.

Он так же грустно обнял меня и поцеловал в висок.

– Ты ведь не бросишь меня? – с внезапным страхом спросила я.

– Никогда!

Я засмеялась, покрывая поцелуями его лицо.

– До вторника, МОЯ девочка.

– До вторника, my sun shine…

***

Незабудку я отнесла флерсам.

– Делайте что хотите, но чтоб цветок жил и размножался, – сказала я им. Они склонились над горшочком, как дети над котенком в корзинке.

Прошло еще пару дней, и когда я вернулась ранним утром, Лилия подошел и как-то несмело заговорил:

– Госпожа…

«Нашкодили, сто процентов в чем-то нашкодили», – мелькнуло у меня.

– Госпожа, Фиалочке пора рожать…

– А? Как пора?.. – ничего умнее произнести я не могла.

Он пожал плечами.

– Ребенок готов, надо только дать ему выйти, а это… Это не может случиться здесь – он обвел рукой квартиру. – Нужен свежий воздух, земля, трава, цветы…и вы, ваша сила… не так чтоб много, но надо…

– То есть нам нужно выехать куда-то за город…

– Не просто выехать, Фиалочка там должна жить хотя бы год.

– А раньше сказать было нельзя? Лилия, ты когда-нибудь домолчишься! Сколько времени осталось?

– Луну ребенок может спокойно быть в ней, если больше, то могут начаться неприятности.

– Брысь в свою комнату!

Я закрутилась как белка в колесе, подключив всех, до кого могла дотянуться. Стали искать маленькое хозяйство, разводящее цветы для продажи или селекции. Я несколько десятилетий не покидала Манхэттен, а тут пошли поездки за поездкой – смотрины. Все было не то: или слишком большие площади, или цветы разводились какие-то экзотические. В отчаянии я как-то пожаловалась Сэму, и тот вспомнил, что когда смотрел жилье для себя и жены, то одним из вариантов был дом при оранжерее, и пожилая пара, влюбленная в цветоводство, хоть и не могла уже содержать все, но продавать людям, не готовым разводить цветы, не хотела.

Рванули туда. Пожилая пара оказалась не такой уж пожилой, старички были вполне бодренькими, лет до шестидесяти, а не могли все содержать в материальном плане – их душили налоги. Хозяйство оказалось таким, каким я и хотела: небольшое поле для однолетних цветов, застекленная отапливаемая оранжерея для многолетних теплолюбивых, старенький трактор да два помощника в придачу. Договорились мы быстро, я не скупилась, выкупив дом и земли, и заключила договор об аренде со старичками за небольшую плату. Плюс дала им ссуду под маленький процент для приведения оранжереи в полный порядок. Пара была счастлива, уверяя, что Бог послал им меня в ответ на их молитвы. Сумма аренды была на две трети меньше, чем налоги, плюс я, как ресторатор, была готова подписать контракт на поставку цветов. Условие, что я или мои помощники будут наведываться, возможно, без предупреждения, их нисколько не смутило – имелся маленький гостевой домик на отшибе, он же домик сторожа, так что гости могли вообще не беспокоить хозяев.

Вся эта суматоха уложилась в две недели. И вот на рассвете мы выехали в просторном рендж-ровере. Фиалочка была немного напугана столь дальней дорогой, но Лилия держался молодцом. Надо отдать ему должное, он, будучи старшим, всячески опекал подружку и, что самое главное, помог ей научиться не тянуть силу, а принимать ее, а это очень важно для флерса. Фиалочка в легком плащике легла на сиденье, положив голову мне на колени, а Лилия в легкой длинной куртке полубоком устроился на откинутом переднем сидении. Флерсам очень не нравилось ехать в машине, я чувствовала их страх и беспокойство и как могла успокаивала их. Фиалочка не выпускала из рук горшочек с незабудкой, цветочек разросся, и флерсы его рассадили, один горшочек остался у меня, а второй они забрали с собой.

Мы приехали поздним утром, был выходной, и наемных работников можно было не опасаться. Флерсы, наконец выбравшиеся из машины, носились по полю как безумные, гоняясь друг за другом и подпрыгивая. Я разрывалась между желанием призвать их к порядку и пониманием, что им необходимо вот так вот поноситься на свежем воздухе.

– Милые дети, – тихо заметил Митх.

– Они не дети… просто… – и я махнула рукой, направившись в домик хозяев.

Те собрались куда-то уезжать, сказали, что вернутся вечером, и отдали ключи от домика на отшибе. Отлично, лучшего и желать было нельзя.

Я отправила Митха в домик, сказав, чтоб ждал меня там и никуда не высовывался, а сама пошла искать разбушевавшихся флерсов.

***

Они нашлись на небольшой плантации многолетних, катались по травам и цветам, причем растениям это не причиняло никакого вреда, будто их всего лишь ветер пригибал. Свою одежду они уже где-то оставили и вовсю сверкали крыльями.

– Лилия, Фиалочка… – негромко позвала я.

Они подбежали, обняв и ластясь, как маленькие дети. У меня опять защемило сердце от нежности и страха за них.

– Ну что? Когда начнем? – спросила я.

– Солнце сегодня не будет злым? – полуутвердил Лилия.

Я глянула в небо.

– Да, день не будет жарким, – подтвердила я.

– Тогда лучше сейчас и начнем, пока оно не в зените.

– А где?

– Здесь…

– Хорошо, я схожу за своими запасами, – сказала я и, поцеловав их, отправилась к домику. Не надеясь на собственные силы, я заготовила два амулета, две кружки воды, напитанной белой силой. Прихватила я и горшочек с незабудкой, помня, как Фиалочка берегла его во время поездки.

Когда я вернулась, флерсы были непривычно серьезны.

– Что надо делать? Вообще расскажи все по порядку, – обратилась я к Лилии.

– Сначала нам надо умножить силу; когда это произойдет, мы с Фиалочкой перекинемся… сначала перекинусь я, а потом она. И в момент переворота ребенок отделится. Мы втроем дадим ему имя. Я пол-луны поживу здесь, а потом вернусь к вам в город.

– Живи здесь столько, сколько вам надо, – обронила я в задумчивости. Я читала, что флерсы могут оборачиваться, то есть перекидываться в маленьких существ длиной с ладонь, но я не слышала, чтобы кто-нибудь видел, как флерсы перекидываются.

– А ребенок отделяется только так? – спросила я.

– Нет. Можно и вытянуть его, – насупившись ответил Лилия, – но он тогда будет очень слабым, и Фиалочка будет долго болеть.

– Да я просто спросила, – поспешила я успокоить своих дурашек. – А как мы дадим ему имя? – сменила я тему.

– Ну… будет видно… Хотя… – он поборолся сам с собой. – Нет, будет видно.

– Ладно, видно так видно, – я поставила кружки и горшочек на землю рядом с собой. – Ну, кто первый?

Конечно же, Лилия, старший и опытный. Умножение силы очень напоминало то, что я делаю со своими источниками, только в нашем случае обмен силой шел через поцелуй и простые прикосновения. Я отдавала Лилии глоток белой силы; он вспыхивал, умножая, и отдавал мне бело-зеленую, салатовую; я принимала ее, частично перерабатывала и опять отдавала ему порцию белой, уже чуть большую, чем предыдущая. Мы раскачивали друг друга, наращивая объем силы, проходящей через нас. И вот ее стало так много, что я с трудом управлялась с ней. Я влила в Лилию огромный поток, очень надеясь, что флерс знает, что делает. Тот принял ее, отстранился, его крылья натужно походили, перерабатывая такой объем и… Лилия вспыхнул, как сверхновая звезда, его сияние распространилось плотной сферой метра на два, а потом втянулось в центр, собралось в нестерпимо яркую точку, которая за считанные мгновения померкла, и на нее уже можно было смотреть без слез. Ясно угадывались очертания маленького тельца и салатовые крылья. Перекинулся…

Фиалочка несмело приблизилась.

– Все будет хорошо, маленькая, не волнуйся, – заверила я ее. А Лилия подлетел и уселся к ней на плечо, прильнув к шее, от его прикосновения Фиалочка сразу расслабилась и обрела свое привычно-радостное настроение.

Все повторилось опять. Раскачивание силы… Мне казалось, что в Фиалочку я вливаю больше, чем она отдает, хоть с Лилией было наоборот: он получал меньше, а отдавал больше. Я уже слегка запаниковала, что не хватит силы и придется прерваться, чтоб отхлебнуть из кружки, как Фиалочка собрала и буквально вытянула из меня все, и тоже, отойдя, взорвалась круглой сферой. Но собралась сфера уже не в одну точку, а в две – фиолетовую и ярко голубую.

Я в опустошении опустилась на землю, слабой рукой потянувшись за кружкой – пару глотков, и я снова могла соображать и действовать.

– Имя! Имя! – выкрикнуло два хрустальных голоса, узнать их можно было с трудом.

– Незабудка, – произнесла я. Ничего другого, глядя на эту небесную синь, в голову не приходило.

– Незабудка! Незабудка! – подхватили флерсы и закружились втроем.

«Незабудка», – это слово звенело в воздухе на солнечных лучах, его шептали травы, и казалось, сама земля улыбается и тихо повторяет: «Незабудка».

Я сидела, в счастливом отупении, любуясь флерсами и погожим летним днем, ловя ласковый ветерок на своей коже. Через какое-то время я очнулась.

– Лилия!

Он подлетел и сел на подставленную ладонь, совсем невесомый.

– Люди могут вас видеть? – спросила я.

– Нет, что вы… Только маленькие дети, совсем маленькие…

– Вы знаете, где фиалки и лилии? – на всякий случай переспросила я. Он весело кивнул.

– Может, отнести незабудку к фиалкам? – переспросила я.

– Да, мы бы и сами смогли перетащить, но лучше вы отнесите…

Я взяла горшочек, где на крохотных цветах умостился крохотный же флерсик, и понесла к оранжерее.

– А кто это? Мальчик или девочка? – спросила я родителей.

– Так еще ж неизвестно. Подрастет – решит, – ответил Лилия.

Я слегка опешила: не знала, что флерсы рождаются бесполыми. Лилия и Фиалочка кружили передо мной, как два нескончаемых фейерверка, то сплетаясь, то разлетаясь по разным траекториям, чтобы потом опять соединиться. Им было весело и хорошо, я это чувствовала через метки и какую-то связь, наподобие ментальной, которая установилась между нами после того, как они помогли мне расширить vis-центры.

– Лилия, вас точно можно оставить здесь без надзора? Вам точно ничто не может угрожать? – переспросила я. Флерс на секунду задумался и кивнул.

– Точно.

– Ну, смотрите, – тяжко вздохнула я, понимая, что примчусь проведать их, как только появится несколько свободных часов.

Придя в оранжерею и пристроив там цветок, я рассеянно оглянулась.

– Ну что, я пойду…

Флерсы подлетели и обняли меня за шею, это было очень щекотно и приятно одновременно.

– Навещайте нас, – попросила Фиалочка.

– Обязательно, маленькая, обязательно. А ты, Лилия, не торопись в город, сколько нужно столько и сиди здесь, понял?

– Да…

Мы ехали обратно в душный чадный город, весна заканчивалась, и лето вступало в свои права. Когда малыши только поселились у меня, я думала, что буду рада избавиться от них… Избавилась. Радости никакой. Теперь буду переживать, как они там без меня, и скучать по ним. По их свежей и радостной силе, по их выходкам и глупой, восторженной любви, к которой я так и не смогла привыкнуть.

***

Луна пролетела незаметно, я в середине каждой недели выбиралась к своим «деткам», старалась подкормить их, хотя, находясь в своей маленькой форме, они почти не нуждались в подпитке. Малыш быстро вырос, за пол-луны став таким же, как мама и папа, но очевидно оставался совсем несмышленым. Лилия все время был с ним рядом, они летали, взявшись за руки. Мне показалось, что Фиалочка резко повзрослела умом, она оставалась все такой же радостно-смешливой, но стала намного рассудительнее, с ней уже можно было общаться напрямую, а не только через Лилию. Такие странные и быстрые перемены, я не знала что и думать, понимая, что опять оказалась в ситуации, когда моих знаний недостаточно, чтобы понять происходящее.

В мой пятый приезд-посещение Лилия попросился вернуться со мной. Я с ним строго поговорила, негодуя, что он собрался бросить жену с ребенком. Флерс молчал, но выражал решимость. Тут подлетела Фиалочка, неразлучная с Незабудкой, и попросила:

– Заберите его, госпожа, я справлюсь, а ему надо.

– Да что ж ему надо? – не выдержала я, но флерсы молчали, навевая смутные ассоциации с военнопленными на допросе.

– Ну и что, ты таким маленьким поедешь или как? – брюзжащее поинтересовалась я.

– Я перекинусь.

– Да? А как? – съехидничала я.

Движения его крыльев стали какими-то виноватыми.

– Ну… вы поможете мне раскачаться… – промямлил он.

– А если не помогу?

– Значит, поеду маленьким, но в городе, без земли и воздуха, я быстро ослабею…

– Шантажист. Так и оставайся здесь!

– Госпожа, мне надо с вами в город, – вкрадчиво повторил он.

Я собрала всю волю в кулак, чтобы отогнать злость и раздражение.

– Пошли, – сказала я и вышла из оранжереи. Фиалочка с Незабудкой увязались за нами.

Я боялась, что мне будет тяжело вливать силу в столь маленькое существо, но Лилия ощущался как шарик силы, и хоть это было странно и непривычно, мы смогли повторить процедуру раскачки. И вновь он отдавал мне больше, чем получал. Под конец, вобрав в себя огромный поток, все так же отлетел и вспыхнул сферой, которая потом уменьшилась до его обычного тела. Он был наг, и я постеснялась пялиться на него, однако с удивлением успела отметить рельефные мышцы и крепкие плечи, которых раньше не было. Он уже не выглядел как подросток, а скорее как мужчина маленького роста, но на редкость пропорциональный.

– Ну и где твоя одежда? – недовольно поинтересовалась я.

– Сейчас, я сейчас, – и он убежал куда-то за оранжерею. Фиалочка и Незабудка умчались за ним.

Оставшись одна, я созналась себе, что рада возвращению Лилии, но все равно очень волнуюсь за Фиалочку, оставшуюся без опеки, и несмышленого Незабудку. Через несколько минут они вернулись, Лилия был в пыльных брюках и своей изрядно испачканной куртке, видно, одежда висела все эти недели где-то на улице.

Я оставила Фиалочке немного «белой» воды на всякий случай, и тепло попрощалась с ней и молчаливым Незабудкой. Я привыкла думать о ребенке «он», хоть оснований для этого не было, Незабудка, наверное, будет все же «она», хотя… кто знает?

Митх удивился, увидев пыльного Лилию, но ничего не сказал. Мой новый водитель нравился мне все больше и больше. Флерс устроился, положив голову мне на колени. Я давно заметила, что Лилии и Фиалочке очень важно прикасаться ко мне, что им это нравится и доставляет радость. Одно время меня это напрягало, но потом я привыкла и стала воспринимать их прикосновения и объятия как само собой разумеющееся. Вот и сейчас я легко перебирала белоснежные волосы флерса, и он разве что не урчал от удовольствия. Присмотревшись, я заметила шевеление крыльев под курткой, он продуцировал силу. Странно, ведь касаясь его, я не вливала, с чего же он тогда…

– Ты генерируешь? – тихо спросила я.

– Угум…

– Но ведь я ничего не давала…

– Мне просто очень хорошо рядом с вами… – и он потянулся к моей руке, чтоб поделиться в поцелуе.

А я опять не знала, куда деться, борясь со страхом и нежностью. Ну как, спрашивается, как можно быть такими… добрыми и беззащитными?

***

Домой мы добрались поздно вечером, и меня уже ждал мой источник – Берт, внук Герба, все же нашел меня и согласился на мои условия, хоть, как и все поначалу, хотел большего, чем встречи раз в неделю. Заведя Лилию в квартиру, я умчалась на свидание. Вернулась я на следующий день уже под вечер. Несмотря на юный возраст, Берт был умным и приятным собеседником, и с ним не хотелось расставаться.

Лилия встретил меня какой-то напряженный.

– Ну, что еще? – спросила я, зная, что флерс опять выдаст что-то безрадостное.

– Я бы хотел поговорить с вами. Вы спешите?

– Нет. Сегодняшняя ночь у меня свободна. – Мои мужчины недолго выдерживали график: раз в неделю. Они влюблялись в других, даже женились, но… никто не мог до конца отказаться от наших ночей, просто они становились реже.

Я прошла в гостиную и устроилась в кресле, давая понять, что слушаю. Лилия еще немного помялся и наконец заговорил.

– Это по поводу волков и вампов… Я узнал совершенно точно, что они держат минимум двух флерсов, а может быть, и четырех, – и он замолчал, глядя в пол.

М-да… Я благополучно изгнала из головы эпизод с волчицами, дабы не усложнять себе жизнь, а вот игнорировать то, что рассказал Лилия, я не смогу. Закрыть глаза на намеки – это да, но не на такое вот заявление.

– Откуда и как давно ты узнал об этом? – почти на автомате спросила я.

Флерс замялся с ответом, но я не обратила на это внимания, ответить ему все равно пришлось, метка есть метка.

– Я почуял своих брата и сестру. А от сэра Руфуса слышал еще о двоих. И знаю об этом год, – еле слышно ответил он.

– Год? – я не понимала. – А почему ты раньше об этом никому ничего не сказал? Ты ж знаешь о Конвенции.

– Некому было.

Трень!

– Лилия!!! Не ври мне!

– Никто б не стал связываться с вампами из-за двух-трех испорченных флерсов, – горько сказал он. – Только вы б смогли…

– Почему ж ты сразу не рассказал мне об этом? – я все еще ничего не понимала.

– Потому что вы нас не любите… не любили. Потому что вы были чуть слабее, чем сейчас, в вас было меньше белизны и больше красного.

Меня как ударило что-то: флерсы не называют цвета, говоря о силе, они ее чуют как запах.

– Ты видишь силу? – чужим голосом спросила я.

Паника явственно отразилась на его лице, но метка принуждала его ответить.

– Да.

Я молча схватилась за голову – флерс, видящий силу, обладающий vis-зрением. Нонсенс…

– Сколько тебе лет?

Опять он борется с меткой, но проигрывает.

– Почти шестьсот.

– Шестьсот? – я не верила своим ушам. Мне меньше двухсот.

– Да, я из перворожденных Белыми Матерями, нас было всего двенадцать. Все остальные – наши дети.

Во мне нарастал гнев, нет, ярость.

– Сними щиты!!! Сними щиты, гаденыш!!!

Я обострила vis-зрение. Так и есть… Мастерски затененные центры и артерии были чуть ли не вполовину больше, чем казались, а рацио-центр, кажущийся маленьким, если смотреть прямо в лицо, был весьма велик и тоже искусно маскировался.

Меня использовали. С самого начала. Меня использовал флерс. Старый, умный флерс.

Ярость, душившая меня, искала выход, и я выплеснула ее в ударе. Но даже в таком состоянии я не направила этот убийственный удар чернотой во флерса, он попал в стену, обои на которой тут же потускнели, будто выгорели.

– Беременность Фиалочки! Отказ кормить хозяев, да? Руфус снимает метку, и ты убегаешь, находишь меня! Втираешься в доверие! Я забираю Фиалочку и помогаю ей родить! Это лишь начало плана! Теперь я должна спасти твоих родственников! Знаешь что? Если б ты все выложил с самого начала, я бы помогла тебе, несмотря на то, что не люблю флерсов, но теперь…

– Госпожа! – полный отчаяния крик.

– Я тебе не госпожа! – в бешенстве прокричала я и каким-то чудом одной мыслью выдернула шнур метки принадлежности.

– Нет… – флерс упал на колени, – нет…

– Предатель! Хитрый гаденыш! Видеть тебя не желаю. Никогда! Завтра на рассвете Митх отвезет тебя к Фиалочке, если у тебя есть хоть капля чести, ты вернешься к ней. А теперь сгинь с глаз моих долой!!!

Флерс пытался что-то сказать, но я схватила его и волоком оттащила в комнату, захлопнув дверь.

Ненавижу!!! Ненавижу, когда мной манипулируют. Да это и мало кому удавалось. А тут флерс. Флерс!!! Я саданула кулаком по стене, не почувствовав боли.

Все! Все с самого начала было ложью. Тот, у кого есть vis-зрение, легко управляет силой, потому что действует не вслепую и может видеть результат. Даже помощь флерсов с vis-центрами – все было рассчитано. Играл мною, как пешкой, выводя в королевы. Ненавижу!

***

Я выскочила из дома и побежала в парк. Вечер только начался, и там было полно народу, меня это бесило, и я постаралась забиться на самые дальние аллейки. Побегав и посидев в относительной тишине, я все же смогла кое-как успокоиться и поздравила себя с тем, что сдержалась и не причинила мелкому засранцу серьезного вреда. Если б я его покалечила, это был бы грех, потому что хоть и с корыстной целью, но Лилия помог мне и, по сути, зла не причинил. Уедет завтра пораньше с глаз долой, гаденыш, а я, успокоившись, подумаю, что смогу сделать для тех несчастных флерсов.

Обуздав свой гнев и раздражение, опустошенная от столь негативных эмоций, я вернулась домой и завалилась спать. Прошло полночи, когда у меня начался зуд в указательном пальце, на котором была метка, ведущая к Фиалочке. Я, как могла, игнорировала это, но когда зуд превратился в ноющую боль, то проснулась окончательно. Потянулась к ней по нашей связи с четким желанием устроить ей взбучку.

– Лилия умирает! Ему очень плохо! – в отчаянии прокричала она, как только почувствовала, что я на связи.

Я сдержала ругательство, не стоит поминать Тьму среди ночи, разорвала связь и отправилась в комнату флерса с намерением устроить взбучку уже ему, чтобы не пугал подружку.

Открыв дверь, я замерла на пороге, в ужасе осматривая комнату. Флерс лежал на боку, крылья его были тусклы и прозрачны, самое страшное было то, что все цветы в комнате погибли. Он тянул из них силу, флерс никогда не убьет растение, если не пытается спасти свою жизнь. Я непонятно отчего подкралась на цыпочках, всматриваясь в него vis-зрением. Черная дыра, как от смертельного проклятия, зияла на сердце: сердечный центр, основной у флерсов, был уничтожен. Я в ужасе поискала нити, связывающие дыру и меня, думая, что вдруг все же незаметно для себя прокляла его, но нет, дыра вообще не имела связей.

– Лилия, что с тобой? – тихо спросила я. – Что происходит?

Он открыл тусклые глаза, полные боли.

– Я не могу…

– Что ты не можешь?

– Не могу жить…

– Лилия, не дури, есть Фиалочка, есть Незабудка – ты нужен им. Кто их научит всему, если не ты?

– Я многое успел передать Фиалочке, да и вы их не бросите, не оставите в беде, я знаю.

– Лилия! – я не находила слов. Что значит – «не могу жить»? – Лилия, почему вдруг? Ты сам это сделал? – я несмело указала на дыру.

– Да, оно само… Я пытался спастись… Цветы убил… Зря…

Тут до меня окончательно дошло, что еще несколько минут, и он умрет. Истает или превратится в землю. Меня накрыло волной ужаса.

– Не смей умирать! Слышишь, не смей! – истерично крикнула я, захлебываясь слезами, и встряхнула его.

Он лишь виновато улыбнулся.

– Почему? Почему? – я уже рыдала в голос.

– Я столько столетий после смерти Матерей не встречал никого, хоть чуть похожего на них, а тут вы… Вы правы, я виноват, я обманывал вас, использовал… Не верил. А надо было довериться. Вы б помогли… – последние слова он прошептал еле слышно.

Я понимала, что пуста до донышка: сначала вспышка ярости выела почти все, а теперь и остаток уничтожен горем и страхом.

– Лилия, живи! Живи, я все прощаю, – шептала я, прижимая его к себе, стараясь выдавить из себя хоть каплю белого и зеленого. Ничего не выходило.

– Пожалуйста, умоляю, живи! – слезно упрашивала я.

Он напрягся, из последних сил пытаясь как-то затянуть дыру, на доли мгновения появилась надежда, но нет… Глаза его закрылись, и я в ужасе и какой-то смутной, безотчетной надежде крикнула:

– Па-па!!! – а мысленно вышло: «Календула».

«– Вам надо уходить, я задержу его. Надежды, что он пощадит нас, нет. Ты помнишь место?

Мама кивает, я у нее на руках.

Папа, флерс Календула, берет меня к себе на руки.

– Малышка Пати, я не родной отец тебе, ты помнишь. Твой отец скачет сюда, он убьет меня и маму, если она не убежит. Я останусь. Я очень люблю тебя и хочу сделать тебе подарок, ты примешь его?

Я киваю, мне хочется плакать, потому что понимаю, что грядет что-то ужасное.

– Не плачь, малышка, ты выживешь, что бы ни случилось, ты дочь Винье, и он не причинит тебе зла.

Он одной рукой держит меня, другой гладит по лицу, и я успокаиваюсь от этих прикосновений. Папа-флерс целует меня в лоб, вливая силу, много силы, очень много. А потом так же целует там, где сердце, и отдает еще больше, я вдруг начинаю видеть светло-зеленый поток, идущий от него ко мне, вижу, как папа тускнеет, а я сама начинаю сиять. Он влил все, что у него было, а потом сосредоточился, и сила, бурлившая во мне, собралась в два цветка календулы – один в голове, другой в сердце.

– Ну вот, малышка, тот, что в голове, поможет тебе слышать нас и близких по крови и силе. А тот, что в сердце, просто резерв на крайний случай…»

Видение казалось долгим, но длилось лишь пару ударов сердца, я чувствовала, что Лилия еще жив. Резерв… Странно, никогда раньше не видела в себе цветка, я мысленно потянулась к нему и просто попросила раскрытья. Он послушался. Я взорвалась бело-зеленой силой, и она выхлестнулась из меня, окутав нас с Лилией.

Я направила силу в него, пытаясь представить его vis-центр таким, каким видела несколько часов назад. Лилия открыл глаза.

– Помогай, – шепнула я.

Я потеряла счет времени, помогая латать дыру и направляя силу к флерсу. Получилось! Лилия начал обретать плоть и вес, и я только сейчас поняла, насколько он был невесомым, как призрак. Сила не унималась, радостно носясь вокруг нас и через нас. Поняв, что все страшное позади, я облегченно рассмеялась, правда, немного истерично, крепко прижимая к себе Лилию, почти придушив его. «Гаденыш, любимый гаденыш, – билось в голове. – Жив!!!»

Сила наконец чуть остепенилась и оплела нас двоих коконом, а я ослабила свои объятия и заглянула флерсу в лицо. Вина и надежда. Я немного грустно погладила его по щеке.

«Прощаю. Все прощаю за то, что выжил», – слова между нами были не нужны, мы отчетливо слышали мысли друг друга.

В ответ – теплая радость и обещание быть хорошим сыном и никогда меня не расстраивать.

Мы оба были истощены донельзя, я посмотрела на наш общий кокон, примеряясь, как лучше его подчинить и поделить, ища, за что можно было бы ухватиться. Лилия, как и я, ласково потянулся к силе, и она, как послушный зверек, прильнув к нам, разделилась ровно поровну и легко вошла в центры, заструилась по артериям. Я почувствовала себя ожившей, но все равно очень слабой.

– Пошли спать…

Последнее, что я успела до того, как провалилась в сон, это послать успокаивающую весточку Фиалочке.

***

Утром, проснувшись, но еще с закрытыми глазами, я никак не могла понять, почему оказалась на лесной поляне. А потом все вспомнила. Лилия сполз вниз, зарывшись лицом мне в живот и обнимая за ноги. Я терпеть не могла, когда ко мне кто-то прижимался во сне, поэтому у меня всегда были огромные кровати, чтобы было место отползти, отделиться, но объятия Лилии были приятными и естественными.

Флерсы очень изменили меня.

Лилия в полусне потерся носом о живот, я хихикнула от щекотки, но не отстранилась, его крылья слегка задвигались, продуцируя силу, и он, уже проснувшись, принялся целовать меня вокруг пупка, вливая силу. Это было очень приятно – свежесть, бодрость, – но слишком близко к либидо-центру; сила ринулась туда, и со сладкой судорогой бело-зеленая превратилась в бело-красную. К моему величайшему удивлению, Лилия чуть зачерпнул этой розовой силы и продолжил поцелуи-подарки.

«А… откуда»? – мысленно спросила я, ошарашенно глядя на него vis-зрением и видя махонькую долю красной силы, которой в принципе не могло быть в бело-зеленом флерсе.

«Так вчера ж, – так же мысленно ответил он, – ты отдавала все, что было, а поскольку мы фактически создавали меня заново, вот оно и приросло… Я уже не совсем флерс. Мне нужно новое имя».

Ну да, уже не флерс, а divinitas.

– Дай мне имя, – попросил он вслух, глядя мне в лицо снизу вверх.

Он лежал, тесно прижавшись ко мне, оплетая руками и ногами, будто стараясь слиться. Лиана…

– Лиан… – я оборвала, не произнеся последнюю гласную, осознав, что нельзя давать ТАКОГО имени.

– Ли-ан, – повторила я, и имя зазвучало в воздухе. Оно вышло звонким и белым. «Ли» – от лилии, «ан» – для радостной звонкости.

– Ли-ан, – повторил он, пробуя имя на вкус, и улыбнулся. – Лиан! Хорошее имя для… divinitas.

– Да, divinitas… но, думаю, афишировать твои изменения не стоит.

– Конечно, – и мысленно добавил: «матушка».

Я вздрогнула, пытаясь смириться, а вернее, усмирить кричащий страх. Матушка, ну да, после того, как простила все и все отдала, чтобы выжил, иначе меня никак не назвать. Ну не сестра же, потому что намного сильнее, и не госпожа, какая уж из меня госпожа… Матушка и есть. Только страшно, очень страшно когда вот так называют.

«Буду называть, как скажешь, – мысленно обратился Лиан, – только не расстраивайся», – упрашивал он.

– Леди… – с сомнением предложила я.

В ответ смущение и смех: «моя леди»… Моя леди – обращение к жене в нашей среде.

– Паршивец… – я тоже смеялась и ругалась не всерьез.

– Да, леди, – и он подтянулся к моему лицу, вливая в поцелуе щедрый дар, я легко откликнулась, умножая силу, и мы принялись раскачивать ее, как тогда, перед рождением Незабудки. Только это уже не было так целомудренно, как раньше – красная озорная ленточка вплеталась в поток, заставляя Лиана или меня вспыхивать красным от прикосновений.

Процесс свободного обмена силой, когда ты полностью открыт и не опасаешься, что тебе навредят, сам по себе очень приятен, а когда еще получаешь и генерируешь сам… Ничто не сравнится с этим удовольствием.

Я очнулась, когда объем превысил тот, что был нужен Лиану для перекидывания, и чуть запаниковала…

– «Чшш, все хорошо…» – безмолвно успокоил он меня и, мастерски разделив поток, подхватил свою половину, а вторую направил мне. Тут я уже не сплоховала и запросто управилась с ней.

Через пару минут, когда сила улеглась и звенящая радость поутихла, я глянула на Лиана, он со счастливой, отстраненной улыбкой гладил мои бедра и живот. Если раньше его прикосновения были несмелыми и целомудренными, то теперь в них сквозило собственничество любовника. Я задумалась, а нравится ли мне это, не слишком ли много он себе позволяет.

Он уловил мои мысли по нашей связи и остановился.

– «Прости. Забылся», – произнес опять же без слов и поцеловал мне запястье, привычно вливая каплю силы.

– А ты отлично управляешься с большими объемами, – похвалила я, чтобы сменить тему.

– Да. В свое время я много детей и зачал, и родил, и своим детям помогал…

– Подожди… Ты родил?

Он пожал плечами.

– Ты ж видела… Мы не люди и не оборотни…

– А как же тогда разделение на… мальчиков и девочек?

– Кто сильнее духом и может отвечать за других, тот и мальчик, – с улыбкой ответил он, – а кто послабее, в ком нет самостоятельности, тот девочка. Поэтому-то последние лет сто так много девочек получается, – помрачнев, закончил он.

– Почему «поэтому»? – не унималась я.

– Ну… Вот у леди Ауэ – девочки, Крокус и Донник, – уточнил он, – инициировали ребенка, растила Крокус. Растила почти год…

– Год? Фиалочка же за луну-полторы…

– Ну да. Даже меньше, потому что в доме у Серизе наш ребенок почти не рос. Ты же нас кормила так, как мы и мечтать не могли. Только и успевали перерабатывать да в ребенка вливать. Я, кстати, редко встречал, чтобы так быстро могли конвертировать и зеленую и красную силу в белую, а чтоб сразу генерировать, так вообще никто, кроме Матерей, не мог.

«Да? Ладно, вернемся к этому позже».

– Так вот пришла пора ребенку отделяться, а у леди Ауэ как раз какие-то проблемы были, в общем, она самоустранилась, дав девочкам разрешение делать что угодно, но поместье не покидать. А там хоть и клумба большая, и оранжерея, но силы в земле нет, плюс осень начиналась. Девочки, их хотя и шестеро было, не смогли раскачать Крокус, чтобы та перекинулась. Двое совсем малышки-глупышки типа Фиалочки, с них проку никакого, а четверо старались, но не смогли. Пришлось вытягивать ребенка.

– Как вытягивать?

– Ну вот, примерно, как метки принадлежности вытягивают…

«Ой», – я вспомнила мучения Седрика и свои.

«Угу, не настолько плохо, но…»

– Вот и когда ребенка вытягивают, связи рвутся, их надо заново создавать, а это долго и кропотливо. Плюс ребенок не может нормально расти в большой форме, но девчонки смогли его перекинуть, – тут Лиан притушился и сокрушенно покачал головой. – Были случаи, когда не могли даже новорожденного перекинуть, вырастало что-то… но что… не флерс уж точно…

Я погладила его, вливая силу, отгоняя плохие воспоминания. Он пришел в себя и продолжил.

– Так вот, связи рвутся, и восстанавливать их тяжело. В любом случае нужен постоянный контакт с ребенком, нужно работать с ним. А «вытянутого» нельзя оставлять ни на минуту, он требует внимания и силы во много раз больше, чем нормально рожденный, он изначально слаб, и ему никогда не стать сильным и самостоятельным.

– «Самостоятельный флерс – странно звучит».

– «Да. Увы. Но так было не всегда, раньше мы могли сами о себе заботиться».

– Ну так вот, Крокус надо было восстанавливаться, ее центры были повреждены, пусть и не смертельно, но все же; сила требовалась постоянно, без перебоев. Леди Ауэ вошла в положение и почти год с девчонок ничего не брала, но и давала крайне мало, хотя, может, было бы лучше, чтоб она брала и отдавала, чтоб сила не застаивалась…

– Если б леди Ауэ целенаправленно кормила их, то все скорее бы кончилось?

– Ну да, по крайней мере, Крокус скорее бы пришла в себя, это уж точно. Вот поэтому, многие divinitas, когда их флерс беременеет, стараются избавиться от пары.

– То есть?

– В начале лета вывезти в «место силы» и оставить. На сильной земле и чистом воздухе почти всегда пара может раскачать друг друга, чтобы перекинуться и растить ребенка, уже будучи маленькими.

– А как же рожает, когда уже маленькая?

– А маленьким легко, тела как такового-то и нет – одна сила в форме. Поэтому, когда приходит время, то все происходит почти само собой. Вот растить в себе ребенка тяжело, будучи маленьким. Тяжело ему передавать знания. Фиалочка так родилась, такие дети очень медленно взрослеют.

– А сколько ей?

Лиан пожал плечами.

– Да полвека точно, а может быть, и больше…

– И что, это много? Divinitas до полувека вообще…

– Ну не все divinitas. Чем сильнее родители, тем быстрее они подтягивают ребенка до взрослого ума. А Фиалочка вообще ничего не умела, пока мы не встретились, да и потом учить ее было очень тяжело… особенно в таких условиях.

– Как же ты решился на ребенка?

Лиан потупился.

– Фиалочка очень меня любила, я был для нее всем.

– «А сейчас что, уже не любит?»

– «Сейчас всё – Незабудка». – Лиан вернулся к воспоминаниям: – Фиалка генерировала силу только со мной, только когда мы были наедине. Мне приходилось ее собирать и отдавать леди Агате и… сэру Руфусу. «Тварь». Хоть леди Агата все прекрасно понимала и старалась ограничить его контакты с нами, но она тоже не подарок – не злая и не добрая. Фиалочка, к счастью, жила обособленно – к ней Руфуса не подпускали вообще. Она стала потихоньку раскрываться и начинала генерировать все больше и больше – видела, что я прикрываю ее, и старалась отблагодарить, компенсировать. При этом она все время стремилась инициировать ребенка, не ведая, что творит, объяснения же не доходили. Я справлялся с этой проблемой, но однажды просто не совладал с силой. «Я был тогда издерган. Но мне все равно стыдно». Фиалочка не понимала, во что мы вляпались с такими хозяевами. Теперь она уже была не способна умножать и отдавать – все шло ребенку. Я с седмицу продержался, беря от нее минимум и умножая, чтоб хоть что-то отдать, но потом… Я боялся, что Руфус плюнет на Конвенцию и замучает ее до смерти, ему бы не пришлось долго стараться для этого. Поэтому всю ту луну, что мы не кормили хозяев, я всячески отвлекал его от Фиалочки. Леди Агата обозлилась на нас и просто перестала препятствовать сыну издеваться надо мной… над нами. Пока все ограничивалось словами и угрозами, я лишь подыгрывал, имитируя крайний страх, но потом…

Лиан совсем потух. Я принялась покрывать поцелуями его лицо, успокаивая, делясь силой. Мне не нужно было рассказывать, что было дальше, я ясно видела картины из его прошлого. Руфусу лучше не встречаться со мной вообще. Не сдержусь. Лиан прильнул ко мне, успокаиваясь, и я ясно почувствовала его счастье, оттого что у него есть я, что я с ним. До меня понемногу стало доходить, почему он вчера чуть не умер, после того как я от него отказалась.

– Как ты попал к ним? И как давно? – я не могла вспомнить, когда же тетушка завела флерсов.

– После той длинной страшной войны мир стал стремительно меняться, многие divinitas потеряли свои земли и перебрались за океан, ну и, конечно же, флерсов с собой вывезли. Тогда я и выехал с семьей Фресно. Нас, флерсов, у них было много, и нам жилось неплохо на их землях, но во время путешествия и после приезда все ослабли – и хозяева, и мы. Мы перестали обеспечивать себя и кормить хозяев, уже им приходилось кормить нас. Короче, они были вынуждены нас раздать. Я сам попросился остаться здесь, слишком много слабых и молодых флерсов было в Нью-Йорке, и хоть хозяева не хотели со мной расставаться, но все же отпустили. У Форесталя флерсов тогда было двенадцать или четырнадцать, он принимал всех – чем больше, тем лучше. В принципе, это правильно, чем нас больше, тем нам легче обеспечивать себя, только если не наступает какой-нибудь кризис.

– «Я поняла, о чем ты».

– Вот у Форесталя я и встретил Фиалочку, она была самой молоденькой и слабенькой. А тут как раз леди Агата обратилась с просьбой о покупке пары, и Форесталь, недолго думая, отдал самую слабенькую и середнячка, меня. Пару лет мы жили вполне сносно, но леди Агата, став servus[19] Саббиа, очень быстро перестала быть даже номинально белой, хоть до последнего не хотела признавать этого.

– Когда ты сказал, что попросился остаться из-за того, что здесь много слабеньких флерсов, что ты имел ввиду?

– Ну, я из перворожденных, нас осталось девятеро, это если все же считать Ландышей; если без них, то вообще семь. Мы, старшие, как можем и чем можем помогаем своим детям. В Новый Свет кроме меня приехали Клевер и Медуница. Медуница на западном побережье, а Клевер на юге.

– «С ума сойти…»

– «Почему?»

– А как же ты им помогаешь?

– Да все больше советом. Хотел бы чем-то большим, но складывалось все так…

Меня осенило.

– Подожди, ты со всеми флерсами можешь так же запросто общаться, как со мной и Фиалочкой?

– Так запросто не со всеми, а только с теми, с кем виделся лично и смог «присоединиться». Да и с Фиалочкой нормальную связь я смог установить только в момент ее перекидывания, до этого она была как… как в бочке – ничего не видела, не слышала и не понимала. Но всех, кто постарше и посильнее, я ясно слышу и могу с ними обмениваться. Есть еще двое слабеньких моей ветви, до них я тоже смог докричаться после того, как попал к тебе. Да… теперь все общины флерсов со мной на связи.

– «С ума сойти…»

– «Да почему же?»

– Да потому что вас считают не умнее кошек! А вы… общины, связь, старшие… информационная поддержка, – вдруг всплыла где-то услышанная фраза.

– «Информационная поддержка? Точное выражение». Не умнее кошек? Может, и не умнее… В половине случаев уж точно.

Я задумалась об услышанном. Уловив какие-то отголоски мыслей, Лиан принялся рассказывать.

– Я почуял вас в один из ваших редких визитов, «как спящий цветок чует лучи еще холодного мартовского солнца», – это поэтическое сравнение он произнес про себя. Вслух он продолжал говорить «вы», хоть мысленно перешел на «ты». – Я подкрался, чтобы посмотреть. Увидел щиты – слишком мощные и плотные. Я понимал, что вы белая, хоть и не такая, как Матери, – холодная белая. Мы так же ощущаем леди Ауэ и Форесталя – холодные белые, «холодные, скудные солнца». Мощные щиты говорили о вашей силе, слабому divinitas таких не поставить. И когда Фиалочка инициировала ребенка, я всю луну надеялся, что родственники обратятся к вам за помощью, чтобы вы посмотрели на нас, может быть, подкормили. Но потом до меня дошло, что я зря рассчитывал на это, что леди Агата ни за что не одолжится у вас. Тогда я начал провоцировать Руфуса на снятие метки, она ведь позволяет хозяину чувствовать раба, я смог настроить ее так, что Руфус ощущал пусть и не всё, но хоть отголоски того, что он делал со мной. За пару дней он догадался, в чем дело, попытался закрыться и сильно избил, уж не знаю, как мне хватило сил «и мужества», но я пробил его защиту и завязался на него, он чувствовал почти то же что и я. В ярости он вырывал метку по частям. «Это было ужасно». После того как метку вырвали, я ненадолго лишился чувств и пришел в себя как раз вовремя, Руфус говорил по телефону с волками, – тут Лиан замолчал и принялся рассказывать уже мысленно.

– «Я на четвереньках дополз до двери и оказался на улице. В первое мгновение мне стало лучше, но потом от смрада машин стало еще хуже. Я как предчувствовал, и на всякий случай передал Гортензии и Цикломене все, что знаю о тебе, и направление от дома Серизе к твоему. Это меня спасло, девочки вели меня. Стыдно – по дороге я грабил все цветы, которые мне попадались, кажется, некоторые я даже убил. Стыдно и больно… Хорошо, что в самом начале пути мне попалась та одежда, и я прикрыл крылья…»

Я чуть отгородилась от нашей связи, воспоминания Лиана о том побеге были нестерпимы – ужас, отчаяние, боль и удушающее бессилие, которое он превозмогал, бредя ко мне. Он чуть не сломался, увидев волчиц в конце своего пути в нескольких метрах от спасения.

– «Прости. Я не должен был вываливать все это на тебя. Не расстраивайся, не надо, пожалуйста. Не расстраивайся».

Я взяла себя в руки и приласкала его, делясь силой, в ответ получила вдвое больше. Лиан все же хотел договорить, высказаться.

– «Пойми, ты была холодным солнцем, и хоть иногда ты теплела, я боялся поверить в это. Ты была к нам очень добра, но внешне оставалась суровой, и я не мог понять, насколько глубока эта суровость. Я слишком поздно понял, что ты не такая, как другие, слишком многого я не рассказал к тому времени. Тогда, когда мы немного помогли тебе, ты стала такой, как Матери. Это было так хорошо, так… восхитительно. Я не думал, что после их смерти мне вновь может быть так хорошо.

– Вы не немного помогли мне, вы сделали для меня очень много. «Я думала, ты сделал это с расчетом».

– «Я видел, как ты мучаешься, и знал, как помочь. Неужели это расчет?».

Я вздохнула: «Ладно. Забудь».

– «Я понял, о чем ты. Да, я виноват…»

– «Все. Перестань, пожалуйста. Не будем об этом вспоминать и все».

– «Как скажешь».

– Давай встанем, поедим, а потом вернемся к тому, с чего начался вчерашний разговор.

– Да, леди.

***

Лиан первым выбрался с постели, и я невольно засмотрелась на его ладную плечистую фигуру, он улыбнулся, польщенный. Эх, надо учиться закрываться, не дело так транслировать свои мысли и чувства.

«Я закроюсь», – было мне ответом, и почти сразу я почувствовала некое отсоединение. Это было так странно, я не ощущала его присутствия, но когда он закрылся, ушел, я ощутила пустоту.

– Приготовь мне что-нибудь, – произнесла я вслух.

– Оладьи с джемом?

– Отлично.

Лиан отправился в кухню, а я в ванную, предвкушая душ, но как только открыла воду, то вспомнила о погибших цветах и о том, как глубоко Лиан переживал об этом. С сожалением закрыв воду, я быстренько побежала в его комнату, схватила пару горшков и такой же рысью отправилась к входной двери, выставив горшки на лестничную площадку. Пришлось сделать несколько таких ходок.

Я сама себе поражалась – бегаю в неглиже как… не знаю кто, чтобы не расстроить своего… Ой! А принадлежность-то надо будет восстановить, иначе Лиан будет считаться бесхозным, и любой, кто сможет поставить метку, станет его хозяином. Выставив последний засохший цветок, я из кабинета позвонила Митху и попросила забрать горшки и купить новых цветов, таких же. После всего этого я, наконец, на пару минут заскочила под воду.

Оладьи пахли замечательно, впервые за несколько десятилетий на моей кухне готовилась еда, а не создавался очередной амулет или эликсир.

– Мука старовата, – озабоченно сообщил Лиан.

– Пахнет вкусно, – успокоила я его.

– Мы, конечно, не домовые, но тоже кое-что можем, – довольно ответил флерс. Ну не могу пока думать о нем как о divinitas.

– Лиан, а как быть с меткой принадлежности?

– Как? – он растерянно и непонимающе посмотрел на меня, и «открылся», восстановив нашу мысленную связь.

«Я думал, ты поставишь на меня семейную метку, как на Фиалочку…. Ты все же хочешь рабскую? Или другую? Какую?» – свалился на меня град взволнованных вопросов.

– Подожди, подожди… Что значит – семейную, как на Фиалочку?

– Ну, у Фиалочки же метка принадлежности к семье, а не рабская, – ответил он в голос.

Я обхватила голову руками и тупо уставилась перед собой. Почти бессознательно захлопнув-закрыв нашу связь.

– Леди, леди, что с вами? – Лиану очень хотелось дотронуться до меня, чтобы поделиться и успокоить, но он не рисковал, видя, чтo со мной творится – я, мягко говоря, была в смятении и злилась.

– Чем отличается рабская метка от семейной? – нейтральным голосом спросила я.

– Рабская протыкает насквозь центры, а семейная крепится к поверхности, врастая, – тут же ответил он.

Ну да, у Фиалочки шнур именно прикрепился к поверхности, прочно так, напоминая собой vis-вену. А у Лиана четко шел сквозь середины vis-центров.

Какой стыд – не знать самого простого. Издержки сиротства.

Я немного успокоилась, и Лиан все же коснулся меня, вливая капельку бодрости и веры в себя.

– Что случилось? – шепотом спросил он. Не может мысленно фамильярничать, так фамильярничает шепотом. Флерс…

– Я не знаю различий между метками, – призналась я, – знаю только формулу подчинения при нанесении рабской и как, в общем, это делается.

– Я расскажу, – так же шепотом предложил он.

– Оладьи горят…

И Лиан тут же метнулся к сковородке.

– А что ты еще знаешь? – спросила я у его спины.

Пожал плечами, не оборачиваясь.

– Много разного знаю… Вы спрашивайте…

А потом вдруг бросил все и опустился передо мной на колени, взяв за руку.

– Вам не нужно меня стесняться. Я ж ваш… И все мое – ваше… – зашептал он.

Я открыла нашу связь.

– «Я ж люблю тебя, матушка, и все для тебя сделаю».

В панике я опять «захлопнулась».

– Хорошо, я не буду стесняться спрашивать тебя о том, чего не знаю, – произнесла я. – А ты, в свою очередь, если видишь, что я чего-то не знаю или что-то делаю не так – не молчи. – Подумав, я добавила: – Хотя, конечно, выбирай момент, чтоб не попасть под горячую руку…

– Хорошо. Я все понял. Вы позавтракаете, и я расскажу вам о метках.

Я согласно кивнула.

Меня, одну из сильнейших в Нью-Йорке filius numinis будет учить флерс. Это даже не смешно.

Лиан крутился по кухне, выставляя передо мной посуду и приборы, наливая чай и накладывая джем… Хозяин… Только маленького роста, на дюйм выше моего плеча… Хорошо, что он такой маленький, это не дает мне воспринимать его как мужчину, верней, как мужа. Не хватало еще влюбиться во флерса…

От его хлопот я окончательно успокоилась и с аппетитом поела. Лиан тоже позавтракал водой и медом, неспешно лакая мед из неглубокого блюдца, которое держал в руках. Странное это зрелище, увидев такое, тяжело поверить, что флерс умнее кошки.

После трапезы мы расположились в гостиной, я «раскрылась», восстановив связь, и Лиан с потрясшей меня методичностью поведал все, что он знает о метках. Это было похоже на научно-популярный фильм – рассказы плюс картинки. С появлением жидкокристаллических мониторов я обрела возможность «почти смотреть» телевизор. Лучевые трубки выжигали глаза, какие б экраны на них ни ставили. ЖК тоже жгут, но на порядок меньше. Можно посмотреть минуту-две самые интересные моменты или запоминая актеров, а потом дальше слушать. Так вот, по логике и методичности изложения Лиан напоминал какого-нибудь профессора. Уловив эти мысли, он чуть растерялся.

– «Что-то не так? Я просто привык так «передавать»…»

– «Передавать? То есть ты сейчас передаешь?»

– «Ну да…»

– «Нет, все хорошо. Все нормально», – поспешила я успокоить его.

Я была в легкой прострации из-за количества полученных знаний и скорости их получения – «смотреть фильм», задавая вопросы и получая ответы, – совсем другое дело, чем читать книгу и размышлять над ней. Я поняла, почему поставила на Фиалочку семейную метку – эмоциональная составляющая была не та, не было подавления, а были жалость и нежность. В качестве экзамена по усвоению урока я поставила метку на Лиана – принадлежность к семье слабого, опекаемого члена, племянника, например. Либидо-центр оставили без контроля, дабы не давать повода думать, что мы любовники.

Пролетело полдня, солнце миновало зенит, и мы опять отправились на кухню. Я уже сама нарезала в салат все, что нашла в холодильнике, а там у меня всегда лежат овощи и фрукты, и заправила маслом. Лиан же опять лакал мед, но не отказался от половины персика и груши. Только я поела, как в дверь позвонили – Митх доставил цветы. Оставив Лиана в кухне, я руководила заносом и расстановкой горшков, вроде бы вышло даже лучше, чем было.

После еды я предложила продолжить разговор и направилась в комнату Лиана, но тот встал в нескольких шагах от двери и скукожился.

– Не бойся… Ну, там уже все хорошо, – уговаривала я его, подталкивая, чтобы он вошел. Но он молча сопротивлялся, в нем нарастала паника.

У меня лопнуло терпение.

– Лиан! Ну хоть немного доверяй мне и мои словам, – обиженно сказала я.

Он тут же раскаялся и прильнул в безмолвном извинении и наконец несмело заглянул в дверь комнаты.

– А? Другие… Новые…. – тут же позабыв обо мне, он принялся обходить цветы, тихо разговаривая с ними.

Нет, все же, чтобы общаться с флерсами, надо иметь железное терпение. Я уселась в кресло, дожидаясь, когда он вспомнит о моем присутствии.

Не прошло и четверти часа, как знакомство со всеми цветами было завершено.

– Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо, – на меня обрушился дождь поцелуев, несущих теплую нежную силу.

– Ну хватит, хватит, закормишь, – мне было неловко, не так уж много я и сделала. Я опять раскрылась для связи.

– «Что мне сделать? Как отблагодарить?»

– «Лиан, надо вернуться к серьезному разговору. О твоих родственниках».

Он тут же стал серьезен.

– Расскажи еще раз все, что знаешь, как узнал и от кого.

Лиан собрался и принялся рассказывать. Дело обстояло так. Руфус тесно общался с волками и вампами последние несколько лет. Я смутно припомнила, что власть у вампов опять сменилась незадолго до тех кошмарных разрушений, погрузивших мегаполис в липкий страх и горе на долгие месяцы. Вот с новым князем вампов Руфус и спелся, став этаким консильери[20] при нем. И конечно же, пасся там же, где и вампы, в их барах и подпольных борделях. Больше года назад, чтоб помучить Лиана, он рассказал о странной паре смуглых беловолосых двойняшек, что, мол, они очень похожи на флерсов, но крыльев у них нет. Лиан сразу вспомнил о Ландышах – когда он уезжал за океан, они оставались в Европе, но мало ли что могло случиться. Он пытался нащупать их, но не смог даже почувствовать их присутствия и уже было решил, что Руфус специально исказил факты, чтобы его помучить, как тот поведал еще об одной паре – мальчике и девочке, флерсах с крыльями, и что эти флерсы опекают тех бескрылых. Лиан опять возобновил попытки нащупать их и все же смог выйти на девочку своей ветви. Нормально пообщаться с ней не вышло, связь была односторонней, похожей на подслушивание, и он смог лишь уловить, что она здесь, в мегаполисе, что ей очень плохо, но кому-то рядом еще хуже. Все. Потом его собственное положение резко ухудшилось, и ему уже стало не до налаживания связи.

Попав ко мне и «откормившись», он возобновил поиски и опять восстановил связь-подслушивание. Это позволило узнать, что девочка и еще трое флерсов находятся под землей, и их крайне редко выпускают на солнечный свет. Так длится долго, слишком долго, все четверо живы лишь потому, что их держат вместе, взаимная привязанность и любовь позволяет им хоть изредка генерировать какие-то крохи и обмениваться ими.

– Они в ужасном состоянии, – вдруг произнес Лиан вслух.

Я понимала, о чем он, без силы мы все деградируем, рацио-центр усыхает, как и остальные, и мы начинаем жить какими-то простейшими инстинктами и побуждениями, теряя способность мыслить логически, что-то рассчитывать и анализировать.

– В каком они районе? Хоть какие-то зацепки о месте, где их держат, есть?

– Нет. Только «сыро, холодно, запах плесени, запах страха и страданий, небо между стен».

– Да, не густо. Я не понимаю, зачем вампам флерсы? Что они могут с них взять?

Лиан тяжело вздохнул.

– Я думаю, просто так, развлечение в чистом виде. Искусство ради искусства.

Я погладила его, вливая силу, успокаивая и вселяя надежду.

– Что-нибудь придумаем. Обязательно.

Ну что ж, раз свалилась в горшок со сметаной, пообещав помощь, надо шевелить лапками, авось собью масло и выберусь.

***

Было шесть вечера, еще не поздно, и я набрала телефон Седрика, трубку взяла секретарь. Она отказалась с ним соединять, сославшись на то, что он просил не беспокоить, и мое имя никакого впечатления на нее не произвело. Закипая, я помчалась к себе в офис, там в блокноте был записан его прямой мобильный. Набрала…

– Слушаю, – недовольно-вальяжно.

– Седрик Мэдоу, будьте так добры, когда освободитесь, перезвоните в офис Пати Дженьювин! – зло проорала я.

– Пати?..

Я швырнула трубку. Скотина зажравшаяся, ведь можно своим шлюхам объяснить, что есть три, от силы пять персон, с которыми надо соединять всегда.

Перезвонили почти сразу же.

– Пати, розочка моя, что тебя так разозлило? Тебе же нельзя нервничать… – он включил весь свой шарм.

– Ответь, Седрик, ты нанял тупую шлюху, не исполняющую твоих распоряжений, или я не вхожу в число тех, кто может поговорить с тобой в любой момент?

– Пати, ради тебя я прервал деловые переговоры.

– Как мило, – я постаралась успокоиться. – Сможешь заехать ко мне сегодня?

– Э-э… Только часам к десяти.

– Отлично. Жду.

– До встречи.

Я довольно хихикнула, от былого раздражения не осталось и следа. Седрик до десяти вечера просто изведется от любопытства. Мы давно не виделись, и я не припомню случая, когда б я вот так приглашала его, обычно он напрашивался.

После того как я сняла рабскую метку, а Седрик поклялся не вредить мне, мы сделали вид, что абсолютно чужие друг другу, и между нами ничего не было. Я изредка ходила на собрания Совета, и в первый раз на нас с любопытством поглядывали, видя, что связи между нами уже нет, но с расспросами не лезли – не принято. Как-то с нескромным предложением подкатил Форесталь, ему, видите ли, надоели худенькие флерсы и хочется, «чтоб было за что подержаться». Я прямым текстом ответила ему, что не вступаю ни в какие связи с divinitas, и что если он будет настаивать, то это выльется в конфликт между нами, а точнее, в бой. Форесталь настаивать не стал, а за мной закрепилась слава чудачки – я, похоже, была единственной, кто избегал отношений с не-людьми.

Однако Седрик никак не хотел угомониться. Выждав несколько лет, он по любому поводу стремился встретиться со мной наедине, то есть без внимательных глаз других filii numinis. Во время встреч он был мил и не наглел, но я не расслаблялась и встречи эти не поощряла. Черный есть черный, каким бы милым он ни был на поверхности, как ни крути, но он не способен на радостное и беспроблемное существование. Собственно, эта черта и объясняет, почему черные занимают ключевые посты в нашем обществе, им жизненно необходимо к чему-то стремиться, как говорят люди – «заморачиваться» тем или иным способом. Белым же претят любые проблемы, и в этом наша слабость, мы не способны на бой, войну, отстаивание интересов, разве что прижать нас к стенке и поставить на край гибели.

Седрик вел мягкую, кропотливую осаду пару десятилетий, однако я оставалась холодной и отстраненной, не разрешая лишний раз дотронуться до себя. Но все же один инцидент заставил потеплеть наши отношения.

Это было тогда, когда женщины начали размалевываться как клоуны и превращать волосы в паклю, еще и фигуры делали треугольными, с огромными плечами. Совет собрался, чтобы выслушать делегацию из Азии, кажется, из Китая. Явились почти все, и сильные и слабые, всем было интересно посмотреть на чужаков, ну и я пришла из любопытства. Однако была разочарована – старшим был сухонький старичок, какой-то мутный и блеклый в плане силы, а его три спутника-охранника были оборотнями: Лис, Кот и что-то морское, непонятное. Оборотни своей необычностью приковали к себе внимание, а на старичка присутствующие поглядывали чуть ли не с брезгливостью – у нас самих таких слабаков больше половины.

Люди ухитрились украсть у азиатских divinitas какой-то ценный артефакт и вывезли в Америку. Азиаты чуяли, что артефакт здесь, в Нью-Йорке, но вот у кого и где – определить не могли и просили помощи у нас. Седрик выслушал просителей и дежурно заверил, что, мол, мы окажем посильную помощь и что, конечно же, если кто-то узнает о местонахождении интересующей гостей вещи, то им тут же сообщат. В общем, всем, и гостям в том числе, было ясно, что никто особо не пошевелится и поиски не развернет, азиаты вежливо раскланялись в пояс и вышли из зала. Совет быстро разобрался с еще каким-то маловажным делом, и мы начали расходиться. В холле меня перехватил один из оборотней-чужестранцев и, беспрерывно кланяясь, попросил пройти с ним, перемолвиться парой слов с их старшим. Поскольку это было здание Седрика и кругом находились наши охранники-волки, я согласилась.

Гости расположились в небольшой комнатке, приемной какого-то мелкого начальника, и только когда за мной закрылась дверь, я поняла, что сделала страшную глупость. Воздух звенел от силы этих четырех. Я привычно сомкнула щиты, заталкивая свой страх поглубже внутрь. Старичок встал и поклонился, он был все таким же мутным, но я уже не обманывалась и постаралась вежливо вернуть поклон.

– Белая хозяйка – мудрая женщина, она живет спокойно за спиной своего вассала, – произнес старичок. Его голос, как и прежде, был тих и вкрадчив, но мне он напомнил шелест камней, которые могут стать смертоносной лавиной. Мелькнула паническая мысль: «Вассал? Седрик мне не вассал…»

– Однако вассал не столь умен, – продолжил старик, – молодой наместник фактически отказал нам в помощи. Это нехорошо.

Я с трудом подавила согласный кивок, думая, как же мне выкрутиться. Седрик чхать хотел на мое мнение, если он не почувствовал силы чужаков, то мои рассказы его не убедят.

– Уважаемый, молодой глава… слишком молод, – с улыбкой произнесла я, – дайте ему второй шанс. Я приведу его, а вы еще раз объясните ему здесь, приватно, что вы хотите.

Старик улыбнулся в узкие усы и согласно кивнул. И тут Кот, видно, чтобы пресечь любые мои сомнения, частично перекинулся в песочно-пятнистую тварь, ноги и торс остались человеческими, а выше шли широкие лапы с изогнутыми когтями и кошачья морда с большим некрасивым розовым носом и огромными клыками.

Я оказалась в коридоре и опрометью бросилась к кабинету Седрика в надежде, что тот еще не ушел. Не ушел, о чем-то беседовал с Саббиа. Я заскочила, что называется, с разбегу и пожалела об этом, мужчины в недоумении уставились на меня.

– Пати? – Седрик был сама саркастичная снисходительность. «Да я сейчас собью с тебя весь твой пустой апломб, сосунок недоделанный», – подумалось мне.

Я нервно улыбнулась:

– Лорд Саббиа, прошу прощения, но мне очень нужно переговорить с Седриком, с лордом Мэдоу, наедине, – произнесла я, стараясь дышать помедленнее. Мужчины переглянулись с похабными ухмылками. Придурки!

– Ну, леди Росео, раз вы просите, я не смею вам отказать.

Я поскорее отодвинулась от двери и вообще подальше от Саббиа, чтобы избежать куртуазного поцелуя в руку или иного прикосновения божка.

Когда за ним закрылась дверь, я с размаху влепила пощечину Седрику, тот опешил на мгновение, но тут же вскипел.

– Слушай! – заткнула я так и не излившийся поток возмущений.

Учитывая, что я никогда себе подобного не позволяла, Седрик сдержался и действительно приготовился слушать.

– Ты впустил в наш город этих… чудовищ! Мало того, ты не разглядел, кто они!

– Ты дура! Тебе показали иллюзию, а ты в штаны наложила! Идиотка!

– Иллюзию? Пошли! Пошли со мной, придурок недоделанный!

– Я не собираюсь идти куда-то по приказу перепуганной розовой идиотки!

– Отлично! Подыхай сам и утяни во Тьму всех этих ничтожеств!

«Заехать домой, сгрести амулеты и заготовки, и куда-нибудь подальше, залечь в темном углу, пока эта четверка будет разносить Нью-Йорк по камню».

Я уже взялась за ручку двери, когда Седрик нажал какую-то кнопку, и они заперлись.

– Пати…

– Что? – я не оборачивалась, усмиряя бешенство, не хватало еще ввязаться в драку и исчерпать свой резерв.

Седрик молчал.

– Ты принимал их один или со свитой? – так же, не оборачиваясь, спросила я.

Опять молчание. Я жду. Я просто жду, чтоб дверь открылась, и я смогла уйти отсюда, сбежать из города.

– Ладно, пошли… – и он открыл дверь. – Пошли, и я покажу тебе, глупенькая, что все твои страхи – чепуха, – он опять вошел в роль моего ухажера. Я даже не обратила внимания на то, что он обнял меня за талию, и мы, обнявшись, прошли мимо еще не разошедшихся divinitas.

С каким-то мрачным удовольствием я смаковала мысль, что веду Седрика в западню – получи, придурок, по заслугам.

Чужак-оборотень с приклеенной улыбкой не дал мне сбежать, загородив собою путь к отступлению, и мне пришлось зайти вслед за Седриком. Отчаяние придало мне сил и наглости, зайдя в комнатку, я заговорила первой.

– Мое почтение, уважаемый, пожалуйста, убедите нашего главу в серьезности вашей проблемы.

В ответ на эти слова Седрик взглядом пообещал мне взбучку за такое хамство, а старик лукаво улыбнулся.

Секунду или чуть более ничего не происходило, а потом, повинуясь еле заметному знаку старика, оборотни стали перекидываться. Лис оказался огненным, но Кот просто огромным котом. «Виверровый», – некстати вспомнилась статья о тварях с таким носом и лапами. Перекинувшись, оборотни остались стоять на задних лапах, и их поведение было вполне разумным, не звериным. Морской оборотень оказался синей змеей с желтыми короткими лапками, каких в природе точно нет. Змея вертикально не удержалась и заструилась по полу, а потом и по стене.

Я распрощалась с жизнью. Абсолютно чуждые, неизвестные силы подчинялись неведомым законам, пугая одним фактом своего существования. Поведение оборотней внешне не несло угрозы, но их сила напоминала рычащих собак, ждущих команды наброситься.

Ничего страшнее в своей жизни я не видела и не ощущала.

Защиты от чужаков не было.

Седрик повел себя как-то странно. Он или не видел или не чуял… или не хотел верить очевидному… К моему удивлению и ужасу, он сделал пару шагов вперед и пощупал лапу кота. В то же мгновение, тот произвел захват, заломив его руки и прикусив шею, выжидающе глядя на старика.

– Не стоит, – услышала я собственный спокойный голос, – его смерть помешает организации поисков.

Это говорю я? Какой я молодец…

Старик чуть повел бровью, и кот выпустил Седрика, тот, не удержавшись, упал на колени.

Старик посмотрел на меня, потом на Седрика.

– Вы оба еще очень молоды и глупы, но те, кто старше, еще глупее.

И тут старик начал сбрасывать маскировку, она опадала, как куски брони, он оказался нестерпимо ярким – все цвета радуги бурлили в нем, причем черная и белая силы не мешали друг другу, вплетаясь в общий круговорот. От этой ужасающей, сводящей с ума яркости я переключилась с vis-зрения на обычное – и не сдержала крика. В комнате, грозя пробить потолок головой, стоял желто-красный восточный дракон – змея с лапами. Оборотень – синий дракон рядом с ним казался даже не детенышем, а комнатной собачкой. С негромким треском сломался стол – красному было мало места. Мы все, включая лиса и кота, жались к стенам, и только синий дракон-змея радостно скользил вокруг старшего. Дышать было невозможно – то жар, то холод, то смрад вулкана, то аромат цветов, все сменялось с головокружительной быстротой.

Дракон приблизил ко мне свою усатую голову и посмотрел в упор, изучая, как букашку, а потом так же уставился на Седрика.

– Я убедил вас помочь нам? – пророкотал он, не открывая рта.

– Да, – выдавил Седрик.

Задумчиво покачавшись, дракон вдруг стал уменьшаться, закручиваясь в кольца, потом пошла рябь, и мы вновь увидели старика. И только раздавленный стол свидетельствовал, что здесь минуту назад не было свободного места.

– Я оставлю Уна, чтоб он помогал вам. До завтра, – и старик вышел из комнаты. Оборотни, неизвестно когда успевшие принять людское обличье, последовали за ним. «Кот», похоже, тот самый Ун, поклонился и выжидающе глянул на нас.

– Подождите, пожалуйста, за дверью, – нашлась я. Тот молча послушался.

– Ну что? – спросила я.

– Мне жаль, я был не прав, – тихо ответил Седрик. Нужны мне его извинения, как рыбе зонтик.

– Ты можешь им помочь? Или они просят невозможного?

– Да, могу.

– Ну так отлепляйся от стены и вперед.

– Пати… Я пуст. Пуст до самого дна.

Я сама была пуста, такой страх даром не проходит.

– Седрик, я не буду сейчас тебя кормить. Мне почти нечем.

– Я понимаю. У меня в кабинете накопители – пеммикан и отвар в глиняной кружке.

– Хорошо. Принесу.

Кот у двери терпеливо ждал, и когда я вернулась с мясом и кружкой, он стоял все в той же позе.

После трапезы, обретя силы, Седрик принялся за дело, а я уехала домой. Если бы Седрик не мог помочь нашим гостям, я б уехала из города, а так я надеялась, что он найдет этот артефакт, будь он неладен, и они спокойно уберутся к себе на родину.

Прошли томительные сутки ожидания, и вечером следующего дня Седрик заехал ко мне в ресторан. Лис-оборотень следовал за ним по пятам, а в шаге позади, набычившись, шла постоянная охрана из двух волков.

Я закрыла дверь в свой кабинет перед носом у мохнатых. Они не стали ломиться, хоть пожелай Лис зайти, воспрепятствовать я б ему не смогла.

– Фух, наконец-то, – Седрик закрыв глаза, студнем растекся по креслу. Я с удивлением смотрела на него, вечно собранный и энергичный, он сейчас не был похож сам на себя.

– Что случилось? – спросила я, хоть прекрасно понимала, что с ним. Все время быть рядом с тем, кто может одним движением убить тебя или подчинить – испытание не из легких.

– Пати, я не могу… не могу больше терпеть их рядом с собой, – словно сам себе, произнес он.

Эта тихая жалоба растопила мое сердце, я села к нему на колени и, обняв, стала целовать лоб, виски, щеки, по капле вливая силу. Какое-то время он не шевелился, принимая подарки, но потом начал по чуть-чуть отвечать, поглаживая мое бедро и так же мимолетно целуя в ответ. Он принялся искать мои губы, в таком поцелуе мы бы могли обменяться не каплями, а потоком силы, но я не хотела рисковать и, глядя ему в глаза, отрицательно покачала головой. Седрик с сожалением подчинился, только поцелуи превратились в нежные покусывания одними губами. В этих ласках мы не только обменивались силой, но и генерировали красную, почти одинакового оттенка, моя была лишь ненамного светлее. Так пролетели полчаса, мы оба наполнились, и я, мягко отстранившись, встала с его колен. Седрик успел поймать мою руку и поцеловал, вливая силу – безмолвная благодарность.

– Пати, можно я и завтра приду? Мне… будет легче пережить этот день, зная, что… – он не договорил, но и так ясно – зная, что вечером мы накормим друг друга.

Отказать я не могла.

– Хорошо. Только веди себя прилично. Как сегодня…

Он улыбнулся непривычно мягкой улыбкой.

– Хорошо.

И вместо прощания чмокнул в щеку, как в те дни перед боем с Абшойлихом.

Девять вечеров я закрывала дверь перед невозмутимым лицом очередного оборотня-чужака, девять вечеров мы с Седриком медленно и осторожно раскачивали друг друга, наполняясь и обмениваясь.

– Розочка, сладкая, пушистая розочка, – забывшись, иногда шептал он, – с дли-инными шипами, коготками… Чтоб никто не достал, не понюхал, не коснулся… Моя розочка… – последнее он всегда произносил еле слышно, потому что знал – это «моя» может меня взбесить.

А на десятый день он пришел бодрый и без чужака – артефакт нашли, и монстры спокойно убрались восвояси.

– Пати, сегодня опять Совет, я слишком многих прижал к ногтю, потребовав помощи в поисках артефакта, и Фрешит опять мутит воду.

Я улыбнулась каламбуру – Фрешит-Паводок.

– Говорит, что я заставил многих потратиться неизвестно ради чего. Скотина пришлая.

Фрешит перебрался в Нью-Йорк из Детройта, после того как вампы захватили там власть, и, несмотря на то, что это было десятилетия назад, все еще считался пришлым.

– Скажи, а кто тебе рассказывает обо всем? Откуда ты знаешь, что он говорит? – задумалась я.

– Саббиа рассказывает, он жуткий сплетник и знает все обо всех.

– Саббиа… Седрик, ты доверяешь Саббиа?

– Я никому не доверяю, Пати, даже тебе.

– Не играй словами. Ты принимаешь на веру слова Саббиа, когда нужно принять какое-то решение?

Тут до Седрика начало потихоньку доходить, чтo я имею в виду, сомнение и растерянность явственно проступили на его лице.

– Но зачем ему?

– Бог зыбучих песков, Седрик, будет сеять нестабильность и раздор не потому, что у него какие-то далеко идущие планы, а потому что это его природа, он не может иначе. Ему надо видеть и чувствовать борьбу за жизнь, и если раньше он наблюдал за зверушками в своих ловушках, то теперь вместо них – мы, divinitas.

– Не преувеличивай.

– Готова поспорить на поцелуй, что именно он убедил тебя, что только полные ничтожества могли позволить людям что-то украсть у себя.

Я попала в точку. Седрик сел и закрылся, обдумывая мои слова. Я не мешала ему, вернувшись к прерванным делам. Через четверть часа, если не более, он произнес:

– Ты опять права, Пати.

– Угу, я счастлива, – саркастично ответила я.

– Я слишком многого не знаю и не вижу…полуволк… – сам себе сказал он.

– Мы, Седрик, МЫ слишком много не знаем и не видим, – Седрик никак не мог смириться со своим происхождением, его мать была divinitas, а отец оборотнем, и такая наследственность здорово осложняла ему жизнь.

– То есть? Ты и я?

– И ты, и я, и другие divinitas. Не надо делать из этого проблему и посыпать голову пеплом. Ты уже полвека глава города, ты прирожденный руководитель, в меру властный и осторожный.

– Ух ты, сколько комплиментов…

– Поговори с Фрешитом перед Советом, может, вы сможете найти общий язык, – буркнула я и сделала вид, что углубилась в бумаги.

– Пати, ты нужна мне на этом Совете. Только мы с тобой и мои волки разобрали, насколько опасны были азиаты.

– Ты думаешь, россказни «розовой идиотки» будут иметь хоть какой-то вес?

Седрик в досаде стукнул себя по колену, но я «провернула нож в ране».

– Или ты забыл, с каким сарказмом и снисходительностью разговаривал со мной десять дней назад?

– Пати… Сама виновата!

– Не спорю. Я поеду на Совет, Седрик, но лишь для того, чтобы полюбоваться твоим триумфом или же присмотреться к новому главе. Dixi.[21]

Почти с минуту Седрик стоял молча, закрывшись, но все равно было видно, что он бурлит, раздираемый противоречивыми чувствами. Потом его лицо вдруг осветила озорная улыбка:

– Бросаешь на глубину?

Я улыбнулась в ответ.

– Тебе давно пора было оставить всяческие бревна и плыть самому.

– Я тебе покажу, МОЯ розочка, как я умею плавать, – и он стремительно обняв, чмокнул меня в щеку. – До встречи на Совете.

Седрик меня не разочаровал, он был в ударе, парируя все обвинения Фрешита, но Саббиа нанес удар исподтишка, осудив сам факт помощи иноземцам, напомнив, что мы ничего за эту помощь не получили. После этого словесные нападки посыпались с новой силой, но Седрик спокойно выслушивал и молчал.

– А теперь скажите мне, уважаемые filii numinis, что, только я один смог разглядеть за мутными щитами силу старика? Только я заметил, что Лис-оборотень еще и властелин огня? Что Кот перекидывается наполовину, а Морская тварь – властелин воды? Только я? – он обвел взглядом молчащее собрание. – Значит, место главы мое по праву сильного!

– Это все были иллюзии, – прозвучал в тишине голос Саббиа. – Их обокрали ЛЮДИ!

– А кто нас всех выгнал со Старого Света? Кто убил наших родителей, братьев и сестер? Кто, лорд Саббиа? Боги?

Опять повисла тишина.

– Кхм… если позволите, – прозвучал несмелый тихий голос. – Я тоже видел, что Лис – властелин огня, он поджег одежду на человеке, когда тот не захотел… рассказывать… что знал… – последние слова говорящий еле выдавил из себя под тяжелым взглядом Саббиа.

– А мне Кот когтями угрожал… они у него как ножи… – раздался жалобный голос откуда-то из дальнего угла.

Присутствующие тихо загомонили и тут Седрик подойдя к Саббиа громко спросил:

– Лорд, вы почувствовали силу иноземцев?

Тот вскинул бровь, мол, что за наглость задавать такие вопросы.

– Ответьте, да или нет. Вы поняли, что они сильнее, чем хотят казаться?

Все divinitas уставились на Саббиа, но тот молчал. Седрик с минуту сверлил его взглядом, а потом резко развернулся к Фрешиту.

– Лорд Фрешит, я уважаю вас как сильного и мудрого filius numinis, но вы слишком доверились словам властелина ЗЫБУЧЕГО песка, – с достоинством произнес он.

Фрешит склонил голову, признавая его правоту.

Это был триумф.

Молодой полуволк сорвал поводок и доказал, что он уже заматерел.

Я изобразила аплодисменты, и Седрик в ответ еле заметно кивнул, многие заметили это и сделали свои выводы.

С тех самых пор мы встречаемся три-четыре раза в год у меня в ресторане, разделяем трапезу, болтаем, делясь сплетнями. И если Седрик специально опустошается перед встречей, то я забираюсь к нему на колени, и мы неспешно и аккуратно наполняем друг друга. Для него это сладкая пытка, он хочет большего, хочет всего и сразу, но понимает, что, проявив грубость, лишится и этого. Для меня же это своего рода тренировка умения делиться и генерировать, не открываясь.

– Ты похожа на колючий куст, – говаривал Седрик в сытом благодушии, – колючки скрывают сладкий цветок и так хочется вдохнуть его аромат полностью, но нельзя, шипы не дают… Чем нежнее обращаешься с шипами, тем сильнее аромат – сладкий, пьянящий, розовый, летний, солнечный.

Я смеялась в ответ.

– Ты ж волк, что тебе аромат розы?

– Я ведь не волком к тебе прихожу, а почти человеком…

Седрик все же понял, что когда он полон сил, мы не можем нормально общаться – наши начала конкурируют и враждуют. А поняв это, к моей радости, перестал звать меня в жены, удовлетворившись нашими редкими встречами и подобием дружбы. А может, и не подобием. Не было возможности проверить.

И вот сегодня мне потребовалась услуга.

***

Без четверти десять он зашел в зал. Лет пять назад он сменил внешность и сейчас был даже слишком ярким – высоким, широкоплечим, но не грузным брюнетом с точеным лицом, лет тридцати. Женщины млели и норовили упасть в объятия от любви с первого взгляда, но после второго многим становилось ясно, что лучше поискать кого-то не столь жесткого, если не сказать жестокого. Красивый хищник даже не пытался скрыть свою натуру, наоборот, выставляя ее напоказ.

– Пати… – он склонился, целуя мне руку.

– Никак не привыкну к твоей вызывающей красоте, – проронила я.

– А знаешь, такая внешность по-своему помогает, все ждут какого-то подвоха и не осмеливаются перечить. Ни в чем.

– Так что ж так раздраконило мою розочку? – перешел он к делу, взяв шутливо-галантный тон.

– Твоя дура-секретарша, мне пришлось бежать из дома в офис, чтоб набрать твой прямой номер…

– Она уже не работает.

Я приподняла бровь.

– Лихо.

Он лишь досадливо отмахнулся, мол, такой пустяк не тема для разговора.

– Ты голоден?

– Нет, только что с ужина.

– Тогда пойдем ко мне.

– С удовольствием…моя розочка.

– Не зли меня, волк. И ни на что не надейся, ты переполнен и так.

– Пати, ты хамка.

– Ты тоже, мой дорогой, – ответила я с улыбкой.

Зайдя в кабинет, Седрик привычно устроился в кресле.

– Ну, Пати, я тебя слушаю.

– Как у нас обстоят дела с Конвенцией о защите генерирующих сотворенных?

Он безмолвно поднял брови, как бы говоря: «Вот оно как».

– Хочешь прижать тетку с кузеном? Запросто.

– Нет, все не так просто. Они действительно не соблюдали Конвенцию, чуть не угробив пару флерсов, но… Но Руфус снял с мальчика печать, и это позволило ему удрать и прийти ко мне. Я не смогла его вышвырнуть и «взяла», а тетушка подарила мне девочку, узнав, что та беременна.

– Ух ты. А по порядку? На тебе теперь беременная флерса…

– Да вот это и есть по порядку, – поморщилась я. – Мальчик оказался из старых и далеко не слабак. Флерса… я их чуть откормила и теперь… в общем, с беременностью и прочим у меня проблем нет.

– Пати… Пати-и, – лукаво улыбаясь, произнес он, – не увиливай от матерого полуволка. Ты сейчас не розовая, ты салатовая, значит, этот флерс с тобой, что же тогда с флерсой, а?

– Родила и воспитывает ребенка за городом на цветочной ферме.

Седрик затаился.

– И как давно ты стала владелицей флерсов?

– Две с половиной луны назад.

Он присвистнул.

– Да… Пати…

– А теперь, когда ты удовлетворил свое любопытство, мой дорогой, давай вернемся к делу, – я злилась из-за того, что ему теперь известно, насколько я стала сильна.

– Ну, давай, моя розочка, я тебя все так же слушаю.

Я собралась с мыслями.

– Руфус, чтобы… помучить флерса, рассказал ему о четырех его собратьях, которые находятся в плену у вампов, в одном из их бардаков.

– Пати, это нонсенс, – рассудительно произнес Седрик, – Зачем вампам флерсы, они ничего не могут с них взять.

– Да, не могут. А зачем словесно издеваться, бить и мучить флерса, отключая его vis-функцию, а?

– Руфус просто недоделанный ублюдок.

– Да. Точно. А еще он почти вамп, не боящийся света.

Седрик задумался.

– Даже если так, даже если это правда, что дальше-то?

– Дальше? – невесело переспросила я. – Это вопрос внутреннего равновесия для меня.

Седрик удивленно поднял бровь.

– Чему ты удивляешься? Я ведь белая, для меня все эти вещи не пустой звук.

– Ну, для меня, знаешь ли, тоже. Клятва убить Руфуса жжет меня до сих пор.

Мы помолчали, обдумывая продолжение разговора.

– Ты сама понимаешь, что прижать какого-то середнячка на Совете, призвать его к ответу – это одно. А вампы – это совсем другое.

– Понимаю. Но, Седрик, вампы – сотворенные, они должны нам подчиняться. Они должны знать, кто хозяин положения.

– Пати, я не смогу открыто, в лоб выступить против них.

– Оп-па, приехали. Почему?

– Да, потому, Пати, потому! Если они скажут, соврут: «Нет у нас никаких флерсов», – что делать дальше? Ничего! Только плевок ложью в лицо, от которого придется молча утереться. Перемирие до сих пор не нарушено, и это устраивает всех. А если не волков, то кого я смогу повести против вампов? Людей? Да, людей смогу, но лишь в крайнем случае, чтобы уничтожить лежки, потому что, сама понимаешь, потом придется или перебить эту команду, или возиться, стирая память. И то и другое хлопотно, знаешь ли, и без крайней необходимости людей никто никогда не подключает.

– Седрик, ну подскажи, что делать, – жалобно попросила я.

Он с удивлением посмотрел мне в лицо.

– Пати, у меня на чужую слабость инстинкт хищника просыпается.

– Да? Извини, слишком много с людьми общаюсь, с ними бы сработало. Итак, Руфус, сняв печать с флерса, хотел отдать его вампам. Забрать должны были две волчицы, – я напрягла память, – Верити Райс и Тринкси Рвач. Забрать и доставить вампу Грегори, он хозяин «Бас-гитариста» и «Бэггера». Доставить должны были в «Бэггер»… да, точно, в «Бэггер».

И я выжидательно уставилась на Седрика.

– Ведь можешь думать, когда хочешь, – ухмыльнулся он. – Эти две волчицы не мои, даже имен не слышал. Значит, тебе придется договариваться с вожаком стаи, он вменяем и неглуп, договоришься, если совсем не напортачишь.

Я открыла было рот:

– А ты не мог бы…

– Что? Пати! Мы с ним на ножах, у меня своя стая! Ты ведь знаешь это!

– Забыла, – промямлила я.

В ответ – раздраженное фырканье.

– В общем, договоришься допросить этих сук. Свари эликсир правды, если умеешь. Умеешь?

– Нет.

– Плохо. Будь готова вытягивать с них информацию.

– Да запросто, – ляпнула я.

Седрик смерил меня взглядом.

– Сомневаюсь. Ну да ладно. Я со своей стороны попробую прижать одну грязнулю, может, она знает что-то, а не знает, так разузнает, поразнюхивает.

«Грязнулями» называли слабых черно-красных за мутный, как бы грязный цвет силы. Слабые же черно-зеленые удостоились прозвища «болотные» – с таким запахом их силу воспринимали сотворенные. Хоть я почти не ощущаю силу на запах, но тетушка Агата в моем восприятии будто использовала духи с запахом болотной гнили, а Руфус же просто вонял трупом, как и все вампы.

– Седрик, как мне разговаривать с вожаком?

– Не так, как со мной.

– Ну, ясно…

– Нет, Пати, тебе не ясно. Он должен увидеть умную, сильную, властную filius numinis. Я знаю, что ты такая, потому что долго общаюсь с тобой. Но ты все время прикидываешься… розовой идиоткой, причем, весьма успешно.

– Я поняла тебя. Merci за комплименты. Я смогу у него попросить волков для сопровождения? Рано или поздно мы узнаем, где они, если они не в «Бэггер», то я что-нибудь придумаю и допрошу Руфуса непосредственно, ну или твоя грязнуля узнает. Короче, я ж не сунусь в их лежку сама даже в полдень, там же могут быть «фуа-гра»…

– Кто? – Седрик аж вперед подался.

– Ну, я так называю тех, от которых вампы жрут постоянно-периодически, кого не убивают сразу.

– Ренфилды, Пати, их сейчас называют – ренфилды. Но почему «фуа-гра»?

– Да потому что вампы ценят их, как гусей, из которых можно неоднократно получать деликатес фуа-гра.

Седрик несколько секунд осмысливал услышанное, а потом расхохотался.

– Ты молодец, очень точное сравнение.

– Так вот, могу я попросить у вожака трех-четырех волков для охраны? Вампы будут спать, и перемирия они никак не нарушат.

– В принципе, да. Если произведешь благоприятное впечатление и сможешь что-то предложить взамен.

– Деньги? Больше нечего.

– Ну да… Да, тебе больше нечего предложить, хотя, готов поспорить – вожак, если ты хоть чуть дашь слабину, будет требовать секса.

Я опешила.

– Почему? Зачем?

Седрик вздохнул.

– Наш деловой разговор все время делает какие-то странные кульбиты, ты не находишь?

– Расскажи мне. Ты ж никуда не спешишь?

– Ну ладно, ты не сплетница, а кто хотел – и так разнюхал… Все знают, что мой отец – волк-оборотень, и я недомолвками даю понять, что, мол, мамаша моя была шибко горячая да гулящая. На самом деле родители лишились земель, на которых они себе чудесно жили. Отец, приемный, бело-зеленый, мать черно-зеленая – красота! Их дети: сын – осенний[22] и дочка – весенняя.[23] В общем, полная гармония. Но все закончилось, как у всех, – люди, Единый… Они перебрались со своих земель на север, а мы жили в Гренландии. А на севере они начали чахнуть настолько, что даже стали стареть. Неизвестно, чем бы все кончилось, но пришлая стая оборотней поселилась на наших новых землях, и мать попросила у них помощи. Они не отказали, ведь с женщинами у них было туго, времена настали такие, что уже не часто-то и украдешь не только девицу, а и просто бабу. Цивилизация наступала. Мать и сестра стали платой за жизни брата и отца. Сестра долго не выдержала, весенняя – белая, то ли утопилась, то ли истаяла. А мать родила меня, первого и самого сильного, не волка, а divinitas, а потом еще не знаю скольких, пятерых или больше, сильных оборотней. Меня она отдала отцу и брату, чтобы заботились и приводили в полный разум, а сама осталась с волками, рожая им вожаков. Она не жалела о своем выборе, ей в стае жилось неплохо. Отец сильно горевал по своей белой дочери, и как только передал мне все, что знал, истаял. Брат возился со мной еще пару десятилетий, а потом мы оба покинули Гренландию, только он подался в Канаду, в глушь, а я сюда…

– Удивительно, как ты смог, приехав из глуши, так сразу завоевать авторитет…

– Ну, вовсе не так сразу. Я оглядывался тут почти десять лет, особо не высовываясь. Да и там, на родине, последние годы мне приходилось вести денежные дела стаи, так что опыт какой-никакой был. Ну и ты, Пати, прекрасно понимаешь, что тогда в Нью-Йорке все были как сонные мухи в щелях, никто не шевелился. Вот Саббиа с Отамнелом и позволили занять мне место главы, понимая, что в случае чего, запросто выбьют из кресла.

– Так ты хочешь сказать, что и здесь, сейчас волки стремятся трахнуть divinitas, чтобы иметь сильное потомство?

– Ты знаешь, как я расплачиваюсь со своими?

– Ну, деньги, лечение, инициация, помогаешь сохранять разум в полнолуние…

– Да, конечно, а еще я третий в постели, когда они зачинают своих щенят. У меня сейчас самые сильные и уравновешенные волки,[24] потому что я помогал им с самого зачатия стать такими. Я вырастил себе войско, которое одним своим присутствием отбивает охоту выдергивать меня из кресла главы. Потому что знают: я могу не быть главой Совета, но останусь вожаком по-настоящему сильной стаи и одним из самых богатых divinitas. И уж лучше мне быть связанным какими-то обязательствами, будучи главой, чем быть хозяином самому себе.

– Говорят, твои волки чернее…

– Ну да. Зачатые в насилии – конечно, чернее.

– Как думаешь, если я выставлю красную силу основной, это спровоцирует вожака?

– Не думаю, что имеет значение цвет силы, тебе надо звенеть, звенеть так, чтобы они уши прижимали.

– Фрешит, вроде бы, собирает вокруг себя оборотней-инородцев, – вдруг вспомнила я.

– Да шушера они все… Фрешит брезгует делиться с ними силой.

Тут до меня кое-что дошло, и я поспешила прикрыться щитами.

– Ой-ой-ой, у нас тут кто-то сильно стеснительный? – ядовито поинтересовался Седрик.

Ненавижу общаться с ним, когда он полон силы, ни одного угла не сгладит, все обострит донельзя.

– Да, Пати! Да, я кормлю и лечу своих волков, а волчица у меня сейчас одна, не так целомудренно, как мы с тобой… в час по чайной ложке.

– Седрик, избавь меня от откровений. Мне этого совсем не надо знать.

– Зря я пришел к тебе полным… Надо было хоть в накопители сбросить.

«Да уж, надо было», – подумала я, но промолчала.

– Может, ты пришлешь мне какого-нибудь волка для консультации, для репетиции. Спокойного какого-нибудь…

– Пришлю. Ты, говорят, книги любишь читать. Хочешь почитать «Волчью летопись»?

– Хочу.

– А что мне за это будет? – он оставил серьезный тон и флиртовал.

– Сто поцелуев в щеку.

– Нижнюю?

– Фу… – я постаралась выразить все свое презрение к такой похабности.

– Лучше один в губы.

– Седрик, ты слишком силен для…

– Пати! – он ударил ладонью по столу. Я вздрогнула. Да что с ним сегодня такое? – Пати, я поклялся не делать тебе зла, ты видишь браслеты, ты видишь обруч? Что я могу тебе сделать в поцелуе? Скажи!

Я посмотрела в его красивое хищное лицо, зверь в нем подступил слишком близко.

– Ты, перед тем как пришел ко мне, кормил волков?

Он зажмурился, обуздывая себя, беря под контроль бурлящую силу.

– Ранили тяжело в перестрелке одного. Пришлось его раскачать и перекинуть. Извини, Пати, извини. Я привык расслабляться рядом с тобой, сейчас это сыграло дурную шутку.

Он помолчал и горько произнес:

– Я не понимаю тебя.

– То есть?

– Даже Форесталь связался с «болотным» мальчишкой.

– Как? Он же любитель женского тела.

– Ну, значит, переступил через предпочтения.

– Не мог. Мы, белые, не можем через такое переступать, ты ж понимаешь…

– Значит, отцовские какие-то чувства, Тень его знает… Ауэ давно б спуталась с кем-то, да боится Саббиа, после того как тот сделал рабом ее последнего любовника четверть века назад. Пати, светлые и темные притягиваются, они нужны друг другу. Не может что-то вечно цвести или вечно вянуть, нужна цикличность. Так и в силе…

– Ты чувствуешь оживление силы после нашего обмена?

– Да! Ты тоже?

Я покачала головой.

– Я не отслеживала. Но, во-первых, то, что ты говоришь, подходит для зеленых. Я не слышала хотя бы об одной красной паре с разными основами. А ты?

Он промолчал.

– Во-вторых, полярная сила, как яд – в маленьких дозах она бодрит, в больших – разрушает. Да, я знаю, что мы обмениваемся почти одинаковой красной, почти. В-третьих, я просто чувствую, что нам нельзя раскрываться. Ничего хорошего из этого не выйдет ни для тебя, ни для меня.

– Ладно, Пати, как скажешь, принуждать тебя я не могу. Итак, подведем итоги нашего сумбурного разговора. С меня – прислать к тебе спокойного волка, для репетиции, – тут он нехорошо улыбнулся, – озадачить свою грязнулю и дать почитать «Волчью летопись».

Я согласно угукнула.

– С тебя кормежки, две, и не здесь, а там, в апартаментах. Да не закипай ты, – поспешил сказать он, видя, что я готова взорваться. – Раз уж я не могу делать, что хочу, то хочу, чтоб ты меня обездвижила, – интимность его голоса на меня почти не подействовала.

– Я подумаю.

– Ты согласна на мои условия? Да или нет?

– Седрик, никогда, никогда больше не приезжай ко мне, нахлебавшись от волков!

– Да или нет?

– Да! Да, я тебя раздену и обездвижу!

– О… Это прозвучало как угроза.

– Так и есть, Седрик Мэдоу!

– Созвонимся, – и он потянулся чмокнуть на прощание, я отшатнулась, и он воспринял это с довольной улыбкой.

– Созвонимся, – буркнула я на прощание.

Да, похоже, этот раунд я проиграла, будет впредь мне наука: не выдергивать его на встречу без подготовки.

Но может, так и лучше, я увидела его истинное лицо, лицо полуволка. Он заигрался со своей звериной половиной, очень долго он отвергал ее, а теперь она берет вверх. Даже если считать, что со мной он себя совсем не контролировал, все равно сила руководит им, а не он силой. И, похоже, он этого не понимает. Плохо…

***

После разговора с Седриком я недолго пребывала в мрачных раздумьях. Берту удалось поднять мне настроение. Утром, как всегда, обеспечив его едой, я убежала домой, к Лиану.

Хм… Я что, уже успела отождествить понятие дома с Лианом? Похоже, да… М-да. Не зря я не хотела заводить флерсов, ох, не зря… От этой мысли меня будто ударило что-то, я чуть не слетела с пожарной лестницы и не помня себя присела на ступеньки.

Папа-флерс… Беременная мама, не родившийся братик… Откуда я знаю, что он не родился? Мое безотчетное, бешеное неприятие секса с не-людьми, неприятие простейших прикосновений, малейшего обмена силой…

Все выстроилось в стройную прямую линию. Мама полюбила флерса, полюбила так, что зачала ребенка, я уверена, без всякого эликсира. Мой отец, лорд Винье, счел себя смертельно оскорбленным и убил обоих, верней, троих. А я, бывшая тогда еще не в полном разуме, впитала это все, выразив в нелюбви к флерсам и в боязни связей с не-людьми, в боязни завести семью и детей.

А ведь вчера утром объема силы, колебавшейся между мной и Лианом, было вполне достаточно, чтобы зачать, и это притом, что секса как такового не было. Мы перекатывали силу через рацио и сердечный центры, а если бы подключили либидо?

Я сидела на лестнице, не в силах справиться с собой. Во что я вляпалась? Страшно хотелось все вернуть обратно, как было. Спокойная размеренная жизнь, поиск и забота об источниках, постепенное наращивание силы. И никаких флерсов! Никаких семейных меток! Никаких детей! Ни приемных, ни настоящих!

Я расплакалась навзрыд. Я не хочу, не хочу всего этого. Не хочу этой боли. Я знаю, отчего-то я знаю, что такое – потерять любимого. Лучше никогда никого не любить. Пережить потерю невозможно. Невозможно…

Я выплакала всю свою силу. Выплакала, отрицая то, что не могу не принять.

Я не могу бросить Лиана, Фиалочку и Незабудку.

Я не могу не помочь пленным флерсам.

Я не могу этого не сделать, потому что тогда каждое утро будет вместо светлой радости приносить напоминание о том, что я предала себя, предала свою силу и свое предназначение.

Я всегда помогала своим источникам, и не потому, что проблемы в их жизни уменьшали количество силы, отдаваемой мне, а потому что считала себя обязанной помогать и хоть как-то возвращать долг благодарности. Я бы могла не заводить связи на долгие годы и жить так, как жила в Париже, как живут другие розовые Нью-Йорка – в фейерверке веселья и шуточных страстей, в брызгах шампанского и круговерти лиц.

Нет. Давно, очень давно, не осознавая этого, я стала окружать себя семьей из людей и нести ответственность за них. Сама того не понимая, я старалась брать от источников не просто сексуальное желание, а любовь, настоящую белую любовь, и всегда благодарила за нее, как могла. Даже если благодарность выражалась в принесении смерти, как с Гербом.

Поздно плакать, поздно кричать «не хочу», моя сила подчинила меня, и убьет, если я предам ее.

Мне остается лишь не поддаться ей полностью, не пойти по пути Светлых Сестер, ставших слишком светлыми, настолько, что не смогли убить тех, кто убивал их. Нет. Я буду бороться. За себя. И за своих.

Пошатываясь, я встала, вцепившись в поручень, и побрела вверх, два пролета, и я дома.

Еле справившись с замком, я зашла и осела у двери.

– «Лиан», – мысленно позвала я, сил напрягать голос не было.

Он прибежал; увидев меня, перепугался и расстроился, но тут же взял себя в руки, поднял и взвалил на себя. Какое-то время я просто висела на нем, впитывая его силу, закрывшись от его испуганных вопросов.

– «На тебя напали? Ты дралась?» – все же докричался он.

– «Нет, я…» – и я передала ему картинку, себя сидящей на лестнице. – «Я… сама…так глупо… Прости…»

Я всерьез попросила прощения у флерса. Ниже падать некуда. Я усмехнулась и потрепала его белоснежные волосы.

– «Я люблю тебя…» – оказывается, можно шептать и мысленно.

– «И я тебя, Лиан, и я тебя люблю… только не хочу повторить судьбу твоих Матерей, поэтому… не размягчай меня слишком. Мне надо оставаться суровой…»

– «Я понимаю. Я постараюсь не забывать об этом».

Мы дошли до моей спальни и упали на кровать, Лиан попытался раскачать меня, влив большой глоток силы, но я не удержала его, и сила бесцельно рассеялась.

– «Отдохни, поспи, ты слишком сильно навредила себе. Ты пыталась отказаться от себя, это всегда калечит…»

– «Ты пытался сделать то же самое? Отказаться от себя?»

– «Да. Убедить себя, что ты мне не нужна, что я смогу жить дальше, как жил до тебя. Отдохни, вспомни что-нибудь приятное».

Я послушалась его совета и погрузилась в полудрему.

***

Все началось очень давно, все началось с Кости.

Тогда я часто меняла источников и коллекционировала мужей, собирая их деньги. Так я жила почти двадцать лет. И вот однажды прозрачным осенним утром я гуляла по Сентрал-Парку, просто по чуть-чуть подпитываясь от этого островка природы в чадном, как мне тогда казалось, городе. Мое внимание привлек немолодой мужчина аристократичной гордой выправки, бедно, но аккуратно одетый. Он, так же как и я, прогуливался, жмурясь на холодные лучи осеннего солнца в еще не опавшей золотой листве. Мы поравнялись и какое-то время шли рядом, потом он безмолвно предложил мне руку, и я приняла, опершись на него. Без слов мы шли по аллеям, мне было очень хорошо рядом с ним, я чувствовала его силу как тепло домашнего очага и грелась в этом тепле.

– Простите, я ужасно воспитан, – все же заговорил он.

Я засмеялась.

– Я тоже…

– Позвольте представиться – Константин Воронов.

– Пати Поммера.

Он церемонно поцеловал мне руку, и мы пошли дальше все в том же легком и непринужденном молчании. Расстались мы все так же – раскланявшись без лишних слов.

На следующий день я пришла в парк, в то же место в то же время в надежде увидеть его, он меня не разочаровал, показавшись на аллее одновременно со мной. Мы опять гуляли, только в этот раз я уже расспрашивала о нем, о его жизни.

Русский аристократ, офицер, он воевал, пытаясь отстоять ту жизнь, которой его родина жила раньше, до революции, но проиграл. Проиграл и покинул то, что так любил, чтобы сохранить свою жизнь, хотя многие его друзья остались умирать на родной земле. Он не боялся смерти, но умирать бессмысленно не хотел. Он думал, что после сможет вернуться с такими же, как он, чтобы начать новый бой. Но не вышло. Лучшие погибли, выжили слабаки, способные лишь молоть языком, сетуя на судьбу и вспоминая былое величие. Изгнанники кое-как устроились на чужбине и, забыв гордость и честь, принялись просто выживать. Он понял свою ошибку, понял, что лучше было б умереть там, на родине, в разгаре боя. Но что сделано, то сделано. Накладывать на себя руки бывший офицер счел еще большим позором, чем бесцельное существование изгнанника. Перебравшись в Америку, он поселился отдельно от своих бывших соотечественников, не желая общаться с ними. Ему не было еще и пятидесяти, а он считал, что его жизнь кончена. При всем этом в нем не было надлома, он просто принял свою судьбу и, ни на что не надеясь, ничего не ожидая, жил день за днем. До нашей встречи.

А потом я вошла в его жизнь… Мы встречались в парке почти каждый день, но скоро наступила зима, и мы перебрались в маленькое кафе на Бродвее. Однажды под конец зимы он не пришел, хоть мы и договаривались о встрече, я прождала, думала, перезвонит в кафе или иным образом даст о себе знать, но нет, просто пропал. Я сама не ожидала, что так расстроюсь, но все же решила расставить все точки и найти его. Я лишь приблизительно знала, где он живет – где-то между 96-й и 90-й Уэст-стрит. Помню, как бродила на пронизывающем ветру и расспрашивала ребятишек и стариков, не здесь ли живет старый русский военный мистер Воронов? Часа через два мне повезло, и милая девчушка привела меня к его квартире, я долго стучала и просила открыть, чувствуя, что он там. В конце концов я нашла консьержку и убедила отпереть мне дверь. Он лежал в горячке, в ту зиму свирепствовала инфлюэнца, подобная «испанке».

Я не отходила от него двое суток, отпаивая отварами с медом, удерживая своей силой, не давая жару «спечь кровь». На третий день опасность миновала, и я уснула, свернувшись на краешке кровати. Проснулась я от того, что мне кто-то дарил силу, белую и чистую, теплую, как утреннее летнее солнышко.

– Пати… Ты не дала мне умереть, – тихо произнес он.

– Ты мне нужен, – призналась я.

– Ну зачем я тебе? Бедный, никчемный старик? Что я могу тебе дать? Ты молода, красива, обеспечена.

– Мне очень хорошо с тобой рядом, Костя, – я назвала его коротким именем, которое он случайно назвал мне, пересказывая давний разговор. Это давняя уловка – произнести имя так, как произносит его владелец, если хочешь обрести хоть толику власти над ним.

– Пати, по совести мне бы надо прогнать тебя, чтобы ты не тратила на старика свое время, но я не могу.

– Вот и хорошо, Костя.

– Скажи еще раз. Ты произносишь без акцента…

– Костя, Костя, Костя… Костя, я…. – я хотела сказать что люблю его, но поняла, что нельзя, что это будет лишним. – Я хочу есть, а ты?

– И я хочу есть, – с удивлением произнес он.

Костя никогда не позволил себе ни одного нескромного прикосновения, ни одного «мужского» взгляда, хоть в первые годы в нем нередко пылало плотское желание. Мои несмелые попытки и первые шаги он отвергал жестко и безоговорочно. Он считал непорядочным переводить нашу дружбу в нечто более близкое, считал, что я должна найти себе молодого обеспеченного мужа, должна устроить свою жизнь. Считал, что может меня развлекать рассказами как друг, но не более. «Я должен тебя прогнать, но не могу», – это было девизом наших отношений. Он любил меня, по настоящему любил, настолько, что во имя моего блага был готов пожертвовать этой любовью. А я не могла ему сказать, что я не человек и что мое благо вовсе не в удачном замужестве и паре-тройке ребятишек.

Двадцать пять лет мы были вместе, четверть века. Виделись каждые выходные. С ним я научилась «присоединяться» – видеть то, что вспоминает и рассказывает человек, я научилась аккуратной работе с силой, научилась латать сосуды и сердце. Я очень многому научилась рядом с ним. Я помню его жизнь лучше, чем свою собственную. Странно… Я полюбила все, что любил он, разлюбила то, чего он не любил. До сих пор я считаю запах амбры вульгарным, а ландышей – восхитительным, и не доверяю бездомным собакам, потому что как-то стая чуть не загрызла его, раненного; а еще люблю кошек серых, невзрачных.

Он подзывал кошек по-русски «Кис, кис, кис…», и это всегда веселило меня. Кошки останавливались и задумчиво-оценивающе смотрели на него: «Ты и вправду меня поцелуешь?» Некоторые, не поверив в обещание, уходили по своим делам, а некоторые подходили, подняв в ожидании мордочку, он чесал их за ушком, гладил подбородок, они довольно жмурились: «Не поцелуй, но тоже неплохо…» В один из таких моментов я вдруг сочинила сказку.

– Однажды серая кошка гуляла по осенней листве и увидела старого короля, который потерял трон и королевство, но не перестал быть королем, и решила пройтись с ним. Они шли рядышком по осенней листве и любовались вальсом золотых листьев. Король посмотрел на кошку и представился:

– Король.

– Кошка, – ответила она.

И Король как истинный рыцарь поцеловал даме лапку. Как только он отнял лапку от губ, в его руке оказалась девичья ладонь.

– Вы меня расколдовали, merci. Вообще-то я принцесса, но вот… была серой кошкой. Вы теперь женитесь на мне? – с надеждой спросила она.

– Милая принцесса-кошка, я стар и у меня нет королевства, вам лучше поискать кого-то из молодых принцев, – с сожалением ответил Король, принцесса была очень мила и с первого взгляда понравилась ему.

Принцесса огорчилась отказу, но виду не подала.

– Хорошо, я поищу принца, а пока можно я побуду с вами? Я так устала бродить сама по себе.

– Конечно, принцесса, – согласился Король, радуясь, что не придется так быстро расставаться.

«И жили они долго и счастливо», – закончила я.

После этой сказки Костя первый и последний раз поцеловал меня.

Странно, что до сегодняшнего дня я не задумывалась о том, насколько сильно он повлиял на меня. Моя жизнь сложилась бы совсем иначе, не встреть я его тогда в парке или не пойди искать его дом, когда он не пришел.

Я не тосковала о нем, когда он умер, у меня тогда уже были Герб и Рон, а вскоре появился Диего.

Костя устал, он взял от жизни все что мог, и смерть не страшила его, он ждал ее, как старого друга. Он не хотел умирать в постели и всегда надеялся расстаться с жизнью весной или осенью – под прозрачным небом.

В парке на скамейке рядом с той аллеей, где мы впервые встретились, я оставила его, зная, что старое сердце отсчитывает последние удары. Он всегда верил в Единого, и тот забрал его к себе. Прозрачное небо, молодая листва, запах древесных почек… Весна помогла мне пережить самый страшный первый момент, она осушила мои слезы…

***

Лиан… Его сила сейчас пахла точно так же – весной.

Он уже привычно устроился внизу, уткнувшись лицом мне в живот. Я погладила его волосы, они мне очень нравились, абсолютно нечеловеческие – тяжелые белоснежные пряди, очень мягкие и на ощупь напоминающие лепестки лилии. Лиан ответил на ласку, поделившись силой в поцелуе, одном, потом еще одном и еще… Ласка, тепло, нежность, надежда, бодрость, уверенность в себе – все это я получала с поцелуями. Это невозможно ни с чем сравнить.

– «Позволь…» – в Лиане горел красный огонек, как в человеке, и взгляд был абсолютно мужским.

– «Нет… Мы можем… Я боюсь. Я не готова». – В тот момент я не могла даже думать связно, не то что говорить.

Лиан все понял, но понял по-своему.

– «Да. Рано. Ты еще многого не знаешь и не умеешь. Не сможешь быстро подтянуть ребенка до взрослого ума».

От такой трезвой рассудительности я окончательно растерялась и внутренне захлопнулась.

– Но тебе все равно надо наполниться, – произнес он вслух, зная, что мысли я уже не услышу.

– Конечно…

Все было, как в прошлый раз, и даже лучше, я отдала контроль над силой Лиану, и он уже не раскачивал ее до огромных размеров, а средними, какими-то уютными порциями отдавал мне, ждал, когда я ее хоть частично переработаю, и начинал все по-новой.

Солнце давно миновало зенит, его лучи стали косыми и желтыми, я была почти полна, и не так, как после одной большой кормежки, когда центры полупустые, а в артериях и венах сила бурлит, я была полна по-настоящему, на несколько дней вперед.

– «Ты не устал? Может, хватит?» – конечно, Лиан устал, его крылья уже еле шевелились.

– «Последний раз, и все».

Этот последний раз заполнил меня под завязку – белая, красная и зеленая силы текли во мне в оптимальной пропорции. Лиан полюбовался на результат своих трудов, и глаза его сонно закрылись.

– «Я просто хочу, чтоб ты знала, что я могу. Что ты всегда можешь на меня рассчитывать», – успел он подумать перед сном.

Глупенький… и такой родной, я и так на него рассчитываю, даже слишком, наверное. Хотела отблагодарить его как всегда порцией силы, но сдержалась – ему нужно восстановиться, и чужая сила, которую он и так перекачивал часами, сейчас совсем ни к чему.

Я по привычке укрыла его и встала с кровати. На автоответчике мигали сообщения: первое, пришедшее пару часов назад, от Седрика, что он высылает ко мне волка с книгой и что грязнуля ничего не знает, но приступила к работе. Второе и третье – от Дениз, двадцать минут назад она просто сообщила, что ко мне пришел мистер Румански, а пять минут назад с нотками паники попросила прийти как можно скорее.

Ох, не зря Седрик так гадко ухмылялся, вряд ли присланного волка можно назвать спокойным, скорее уравновешенным. Я быстро оделась и привычным маршрутом побежала на работу.

Юмор Седрика я оценила, как только увидела мистера Румански. Он был спокоен, смертельно спокоен. Родж, стоявший в шаге от развалившегося на стуле гостя, явно жалел, что у него нет огнестрельного оружия. А Дениз, которую волк сверлил мертвым взглядом, не сбежала со своего рабочего места только из врожденного упрямства и отважности, она пыталась бросать ответные уничижительные взгляды, но выходило как-то неубедительно. Всю эту картину и расстановку сил я успела отметить, открыв дверь и сделав два шага.

– Мисс Дженьювин… – скрыть облегчение в голосе Дениз не смогла, – Вот…

– Да, я предупреждена. Извините, что заставила ждать, – это волку, приличия надо соблюдать. Хотя бы на людях. – Пройдемте в мой кабинет.

И я вновь вышла в коридор, общей приемной у нас не было, только небольшие комнаты с общим коридором.

– Мэм, – Родж опередил вальяжно-заторможенного волка.

– Не волнуйтесь, Родж, – приказала я, глядя в глаза.

– Есть, мэм.

Волк, проходя мимо охранника, многообещающе ухмыльнулся; Родж не спасовал и, стиснув зубы, уставился оборотню в глаза. Крепкий мужик и не глупый, первый не провоцирует, я не ошиблась, поставив его старшим.

В кабинете я привычно юркнула за свое рабочее место, а волк молча бросил на стол пухлый сверток и развалился в кресле. Я развернула – «Волчья летопись» оказалась печатной книгой, я отчего-то ожидала, что она будет рукописной. Ну да ладно, пора приступать к делу.

– Что тебе сказал лорд Седрик?

– Что ты хочешь меня о чем-то попросить, – его голос был почти не человеческим, низким и рычащим.

Седрик… Сучий сын! Верней – кобелий.

Ладно. Справлюсь.

Я оценивающе уставилась на волка.

– Не попросить, а поспрашивать, – уточнила я.

– Ты хочешь знать ответы на вопросы, значит, ты их просишь.

Я расхохоталась.

– М-да, железная логика. Ну что, волк, будешь торговаться об оплате, не зная, какую услугу окажешь, или как?

Меня данная ситуация стала забавлять, мне не был страшен этот мертвый взгляд. Убить меня волк не убьет, а если нападет первым, у меня будет право его убить, и я уж это право осуществлю. Даже если не смогу дотянуться до пистолета и кнута, а они совсем близко, я всегда могу ударить силой. Я сейчас настолько сильна, что мне не придется даже касаться его. А что если… Ох, моя любовь к рисковым и неподготовленным экспериментам не доведет меня до добра.

Волка немного сбила с толку моя веселость, и это выразилось в агрессии.

– Розовая малышка, не зли меня. Или ты думаешь, что то «мясцо» прибежит на крик и защитит тебя? Напрасно, – и он осклабился.

Я б испугалась от такого, но уже провалилась, как говорят люди, «в неадекват», и меня тянуло хихикать от его слов и зверской рожи.

– Я розовая, но не малышка, твоего папаши еще в проекте не было, когда я была малышкой. А тебе, блохастый, стоило бы научиться вежливо разговаривать со старшими.

– Это ты-то старшая? – негромко так, спокойно спросил он, вставая и нависая над столом.

– Ага…

Напали мы одновременно. Он прыгнул вперед, стараясь достать меня через стол, а я ударила красной силой, выпустив ленту, и опрокинула в сторону свой стул. Волк пролетел над столом и, не встретив преграды в виде меня, немного неловко свалился на бок. Я выпустила еще одну красную ленту, такие удары силой плохи тем, что не действуют мгновенно. Ударив, я таким же неизящным прыжком, как и он, перевалилась через стол, который опять нас разделял. Волк с рыком поднялся на ноги и запрыгнул на столешницу, а я, быстро-быстро перебирая руками и ногами, отползла, сидя на попе, при этом осыпая его градом ударов-лент. Мое бегство, наверное, действительно было смешным, презрительная улыбка и гримаса боли боролись на его лице.

И тут его все-таки скрутило, наконец-то! После того, как я в него вбухала эквивалент килограмма виагры, его скрутило! Но этот блохастый оказался очень сильным, своих попыток достать меня он не прекратил. Спрыгнув со стола и скрючившись, одной рукой держась за свое достоинство, он еще с минуту гонял меня по комнате. Благо, в таком состоянии от его былой скорости и реакции не осталось и следа.

– Уймись, блохастый, уймись! А то хуже будет! – нервно смеясь, кричала я. Он лишь рычал в ответ, правда, все чаще срываясь на скулеж. Наконец он остановился аккурат посреди кабинета и, скрючившись на коленях, вцепился зубами в ковер, вырывая ворс свободной рукой.

– Не трожь ковер, тварь! – не помня себя, я подбежала и со всей силы пнула его в задницу.

Смутно я понимала, что веду себя как-то неправильно, но как правильно – я на тот момент не знала.

В комнате распространился специфический запах, и я схватилась за голову – если персонал унюхает, узнает, понапридумывают такого… Я замучаюсь им мозги вправлять, спасая свою репутацию.

Кондиционер! В пульте сели батарейки. Бардак! С неработающим пультом я вылетела в коридор и заскочила к Дениз.

– Не работает! – и швырнула пульт ей на стол.

– Возьмите мой… – а глаза у Дениз круглые-круглые. За спиной появился Родж.

– Мэм….

– Да нормально все! Нормально!

– Это рэкет? – подала голос Дениз. – Может, полицию вызвать?

«Так, спокойно».

– Дениз, ну какой тут у нас может быть рэкет? Ну что ты. Мистер… Румански актер! Да. И он вошел в роль. Только и всего. А вы тут… панику развели.

Мне показалась, что они тоже слышали «треньканье» моих слов. По крайней мере, на их лицах было ярко выраженное недоверие.

– И не вздумайте полицию вызывать, – я строго посмотрела на них. – Опозоримся, – ляпнула я то, что крутилось в голове.

В коридоре Родж догнал меня.

– Мэм…

– Что?!!!

– Я здесь, если что.

– Угу.

Я заскочила обратно в кабинет, постаравшись поскорее прикрыть дверь. Вылазка за пультом заняла меньше минуты, и волк все так же грыз ковер, чтоб заглушить крик. Выставив кондиционер на максимум, я вспомнила, что в уборной есть освежитель воздуха, которым я никогда не пользовалась, потому что, как и все не-люди, не выношу синтетических запахов. Ничего, потерплю. Я принялась разбрызгивать эту гадкую вонь, отдаленно напоминающую запах хвои. Стоны волка стали как-то по-особому жалостными.

– Терпи, собака, сам тут…

И тут до меня дошло, что вбухала я в него столько, что запросто могу и покалечить, а Седрику очень не понравится, если я лишу его сильного волка.

– Так, блохастый, а ну… завались на бок. Давай! – и я, не дожидаясь, пнула его. Так и есть, надо отбирать силу… если еще не поздно.

– Не дергайся. Убью, – серьезно предупредила я.

Ловить взбесившиеся потоки – дело не из легких и требует сосредоточения. Кое-как я все же пришла в себя, отогнав боевой транс и связанную с ним придурь. Через несколько минут кропотливого труда я извлекла все красные ленты силы и вытерла непонятно откуда взявшийся пот. Переключив зрение на нормальное, я посмотрела волку в лицо, ставшее враз каким-то детским и обиженным.

– Ну что? Кто здесь старший?

Он вдруг молча опустил голову, вжавшись щекой в пол, и посмотрел на меня снизу вверх. Более дикого зрелища себе невозможно представить: здоровенный мужик вжимается в пол и молча умоляюще глядит.

– Ну и правильно. Ну и молодец.

«Да что ж так жарко-то?»

Кондиционер выставлен на обогрев, а на улице лето.

Молодец я. Умница. Особенно в боевом трансе.

Поменяв настройки, я еще раз осмотрела место побоища – мебель цела, бумаги разбросаны, в ковре за шесть тысяч – дыра, оборотень со спущенными штанами все так же лежит посреди кабинета. Красота.

– Дай еще раз гляну, – я опять переключилась на vis-зрение, опасаясь увидеть черную тучку некроза над самым дорогим волку органом. Но нет, вроде бы без последствий. Все же, для гарантии, что щенята у этого придурка все-таки будут, я, не касаясь, влила чуть светло-зеленого.

Волк тихонько и тонко проскулил.

– Да лечу я тебя, не скули, – я убедилась, что сила не пошла кружить без толку, а растеклась там, где надо, переключилась на нормальное зрение.

М-да… Выглядело все просто ужасно.

– Не бойся, поболит и перестанет. Не покалечила. Успела утянуть лишнее.

Он все так же молча смотрел снизу вверх, меня это уже начало раздражать.

– Надевай штаны, садись в кресло.

Через пол минуты волк медленно и аккуратно раскорячился в кресле.

Поймав мой взбешенный взгляд, он тут же потупился.

– Извините… я…

– Да сиди, как сидишь…

Я злилась не на него, а на себя за то, что опять позволила себе наломать дров. Ну да, хотела опробовать дистанционные удары красной силой. Опробовала. Опять переключилась на vis-зрение – нет, нормально, нормально все. Хвала Свету.

– Итак, ответь мне, пожалуйста, как ты ощутил мою силу, когда увидел, не далее как… четверть часа назад.

«А быстро все случилось…»

– Гм… Ну, розовая…

– Ты что, силу видишь?

– Нет.

– Так откуда узнал, что розовая?

– Ну… такая тепленькая… пушистенькая… мягкая… – все эти эпитеты были ругательными в его устах, – розой несло… цветком…

– Не звенела?

– Звенела. Но… радостно, не страшно совсем.

– Сейчас ты способен чуять силу?

– Нет, я… – он махнул рукой, напоминая о синтетической вони освежителя. – Я сейчас ничего не чую.

– До завтра оклемаешься?

Готова поспорить, что он прижал уши, не знаю, как, но он прижал уши!

– До завтра?

– До завтра.

– Оклемаюсь…

Я набрала Седрика на прямой телефон.

– Да, – осторожно так, нейтрально произнес он.

«Сучонок заматеревший».

– Дорогой, merci за книгу и за волка, только я не успела сделать сегодня все, что хотела, ты отпустишь его еще завтра ко мне?

– Не знаю, не знаю, – озадачен и чует подвох.

– Ну не будь букой! – я надула губки. – Ты и так из меня много вытянул!

– Две кормежки – это не много, – ага, оклемался и принялся торговаться.

– Но условия этих кормежек… Если будешь вредничать, дорогой, то я тоже начну, и в итоге мы разругаемся, – с легким намеком на угрозу произнесла я.

– Ладно, моя розочка, ты из меня веревки вьешь. Мне прям стыдно за себя, но отказать тебе я не могу.

– Вот и чудно. Созвонимся.

– Созвонимся.

Седрик явно надеется допросить этого Румански и узнать все в мельчайших подробностях, но я постараюсь не дать ему такой возможности, поставив на волка печать молчания-неразглашения.

Помоги мне Свет не превратить его в молчащего идиота, а то, как показывает практика, страшнее дурноватой бело-красной filius numinis, любящей ставить опыты, ничего и нет.

Я сосредоточилась, обдумала словесную формулу ограничения и поставила печать. Волк не сопротивлялся и даже не скулил, хоть, наверное, было немного больно.

– Меньше болит? – на прощание спросила я.

Он на мгновение задумался и согласно кивнул головой.

– Ну вот видишь. Жду завтра. Сразу после полудня.

– Да… леди-divinitas.

– А, еще… Прости, но…. – и я обрызгала его освежителем. Волк состроил страдальческую рожу, но промолчал. Да, я знаю, что вонь ужасная, но когда он будет идти по коридору, я хочу, чтоб люди слышали хвою, а не…

Когда Румански ушел, я горестно осмотрела ковер – только выбросить… Мне делали его на заказ, с еле заметным рисунком. Настоящий персидский, шелковый… Седрик, скотина, купит мне новый! Точно такой же! Или я за себя не отвечаю!

– Родж!

– Да, мэм, – взгляд на меня, на бардак в комнате, на ковер.

– Да, Родж, мой любимый ковер безвозвратно испорчен. Я хочу, чтобы его скатали и отвезли по этому адресу, – я писала адрес Седрика, – хотя нет. Пока просто скатали и положили в подсобке.

Седрика нахрапом не возьмешь, чуть подожду удачного момента.

– Да, мэм. А… что это за вонь?

– А что за вонь?

– Э… может, кондиционер завонялся, с ними такое бывает.

– Может.

– Вызвать мастера?

– Давайте подождем, может, само пройдет. Мастер ведь не бесплатно придет.

***

Взяв «Летопись», я ушла домой. Лиан еще сладко спал, и я устроилась у себя в кабинете, предвкушая интересное чтение. Но через час-полтора меня прервал назойливый звонок телефона.

– Слушаю, – сварливо отозвалась я.

– Что слушаю? Что ты с ним сделала? – ух ты, как Седрик нервничает. Любимого сынишку обидели или грелку?

– Седрик, ну что я могла с ним сделать? Он же пришел к тебе на своих двоих.

– Раскорячившись он пришел! На своих двоих… Ты его трахнула, Пати? Я тебя спрашиваю, ты его…

– Нет! И впредь не смей задавать мне такие вопросы! Ты забываешься, – мое ледяное шипение несколько остудило его.

– Нет? Так что же ты с ним сделала?

– Седрик, подобная информация даром не дается – это раз. Ты первый начал, прислав мне этого убийцу, запугавшего весь мой персонал – это два. Ты не предупредил его насчет меня – это три. И ТЫ смеешь орать на меня?!

Полуволк вспомнил, что он все-таки filius numinis и что вести себя надо соответственно.

– Ладно, Пати, давай успокоимся.

– Ну, успокаивайся, успокаивайся, – подлила яду я. – Что он говорит? – забросила я удочку.

– Пати! Ты прекрасно знаешь, что он ничего не говорит.

– Вообще молчит? – в испуге спросила я.

Раздалось рычание с переходом в утробный вой.

– У тебя что, кто-то перекидывается под боком?

– Я перезвоню!

А рычал-то Седрик, да… Ему надо заново учиться контролировать себя и свою силу, иначе это все плохо кончится, в первую очередь для него, а может быть, и для всех нас.

Через четверть часа он перезвонил.

– Пати, ты серьезно повредила моего волка.

– Не ври.

– Не ври? Да у него член как баклажан!

Повисла пауза.

– Я должен был посмотреть, что с ним. Не выдумывай ничего.

– Не выдумываю, – соврала я. – Ничего страшного в этом нет. Я проверяла по силе, он оклемается без последствий. И не дави на меня! – я заткнула его на полуслове. – Твой волк первым набросился! Сотворенный напал на filius numinis, Седрик, ты ж не хочешь выносить этот инцидент в Совет?

– Не хочу.

– Значит, закрыли тему?

– Пати, что…

– Скажи лучше, он хоть что-то рассказывает? – перебила я уже набивший оскомину вопрос.

Седрик сдался.

– Он говорит, что ты бешеная и психованная сука, хуже Марлы.

– Ты б поучил их манерам все же, – обронила я. – А кто эта Марла? – спросила все же, хоть и догадывалась.

– Моя «кровавая сука», психопатка полная.

Я успела достаточно прочесть из летописи, чтобы понимать, что такое «кровавая сука».

– Угм… Ты поэтому так разнервничался?

– Пати, чтоб тебя… – замолчал, проклятия не выговорил, клятва не делать зла не позволяет даже бессильных проклятий.

– Но я действительно не могу понять, чего ты так взвился. Думаешь, мне все это вот так просто далось? Просто я не стала унижаться и радовать тебя криками о том, какой ты подлец, предатель и вообще скотина, – грустно сказала я.

– Да? – Седрик насторожился и приготовился слушать. – И что с тобой?

– Ах, merci, что спросил! – я само оскорбленное достоинство,

– Ну брось, Пати, мы ж с тобой, можно сказать, соратники, дрались когда-то плечом к плечу.

– Угу, и морда к морде, – усмехнулась я, вспоминая наш первый бой.

– И морда к морде… Я знаю, на что ты способна, поэтому и испугался и за него… и за тебя.

– На что я способна… А чего мне стоило это «способна», ты помнишь?

– Ну что с тобой? Давай уж рассказывай, не ломайся. – Седрик чуть размяк в надежде выведать обо мне побольше полезной информации. А я, наоборот, собралась, мне нужно быть предельно точной в формулировках.

– Я очень пострадала, не телесно, нет, морально. Но, кстати, ты можешь мне помочь, если захочешь.

– С чего бы вдруг мне этого хотеть, – настороженно произнес он.

– Я так и думала, – сокрушенно отозвалась я.

– Пати… Ну чем же я могу тебе помочь? Мы ж разные, у нас противоположные основы. Ты прикоснуться к себе лишний раз не даешь. Чем помочь-то?

– Я ж говорю, что пострадала морально, а для нас, белых, это…

– Да знаю! Будете сидеть и канючить, не в силах управлять своей силой. Но что ж ты можешь захотеть такого… в чем я могу тебе помочь? – Седрик уже спрашивал сам себя.

Мы все очень любопытны.

– Если пообещаешь мне помочь, то расскажу и зла за выходку с волком держать не буду.

Он аж фыркнул от возмущения.

– Во-первых, это мне еще надо торговаться, чтобы не держать на ТЕБЯ зла за то, что ты так его…

– Избавь меня от словесных игр! Мы оба знаем, что я была в своем праве! Если хочешь утверждать обратное…

– Чшш, тихо, розочка, тихо… Тебе нельзя нервничать, забыла?

– Седрик, – в моем голосе слезы, – ты… ты понятия не имеешь, насколько дорогого для себя я лишилась из-за твоего придурочного волка.

– Ты его все-таки трахнула? – уже не зная, что и думать, переспросил он.

– Нет!!!

– Все, все, не надо орать. Пати, я могу тебе пообещать, что помогу, но ты ж понимаешь, если ты попросишь того, что будет мне слишком дорого стоить, то сделка не состоится.

– Поверь, я хорошо знаю твои возможности, и эта помощь не будет тебе дорого стоить.

– Ну ладно, розочка, – с легкой угрозой произнес он. – Я обещаю, что помогу тебе восстановить душевное равновесие и поднять настроение. Нормально?

– Вполне! – я вскочила с кресла.

– Чему ты радуешься?

– Твоему обещанию!

– Ну и на что я себя обрек? – настороженно переспросил он.

– Ты помнишь мой любимый ковер в кабинете?

– А?

– Твой волк порвал его и жевал и… запачкал! Я пришлю тебе его, ковер то есть, а ты закажешь мне точную копию! Ну и оплатишь, конечно же. Тысяч шесть-семь, для тебя отнюдь не проблема.

Он молчал.

– Седрик… Седрик…

Бросил трубку.

Я расхохоталась и, довольная собой донельзя, запрыгала по комнате. Лиан показался в дверях, с удивлением наблюдая за мной. Я не закрывалась, и на него обрушились обрывки разговора и причина моей радости.

– «Волка щелкать по носу… – он неодобрительно покачал головой. – Пойду заварю тебе чай…успокоительный…»

В мыслях Лиан иногда был старик стариком.

***

Попрыгав, я упала в кресло, но как только взялась за книгу, опять раздался телефонный звонок.

«О нет, он оклемался и уже придумал какую-то гадость», – подумала я и не ошиблась.

– Пати, я пуст. Я пуст, как бутылка из-под виски в раковине у запойного пьяницы. Пуст твоими стараниями. И я еду к тебе. Отфутболивай своих… источников или это сделаю я. Все. До встречи через час.

И бросил трубку. Скотина. Хищная.

Я грустно побрела на кухню.

– «Что, волк уже тяпнул?»

– «Типа того. Еще нет. Но едет сюда и попытается не то что тяпнуть, а… обглодать».

– «Будешь драться?» – встревоженно переспросил Лиан.

– «Нет, не думаю. Он поклялся жизнью не делать мне зла, это успокаивает».

– «Чего же он хочет?»

– «Силы. Информации».

Лиан подошел и обнял меня, я безотчетно прижалась к нему в ответ. Он поцеловал меня над грудью – там, где сердце, вливая силу.

– «Ты много потратила сегодня…»

– «Да, дралась с волком…»

В ответ мысленный сокрушенный вздох – мол, стоило уснуть ненадолго, а она уже подралась.

– «Тебе надо наполниться перед встречей с Седриком…»

– «Нет. Ты сегодня и так перетрудился, я ведь вижу, какой ты вялый и тусклый сейчас, и ты еще не оклемался после вчерашнего…»

– «Пати! Я лучше отдам тебе все, что у меня есть, и во всеоружии отправлю на встречу, чем буду знать, что тебе может не хватить силы, и гаснуть от этого».

– «Ты отдашь все сегодня, а вдруг завтра опасность будет куда более серьезной, но ты уже ничем не сможешь мне помочь?»

Лиан опустил голову и отстранился.

– «Дурашка!» – я его привлекла к себе и прижала, окутывая силой, прогоняя дурные мысли из его головы.

– Сегодня мне ничего не грозит, – произнесла вслух я. – Максимум, что может сделать Седрик, – это выведать то, что я хотела бы скрыть. Не более. Поэтому отдыхай, восстанавливайся и помни, что твое самочувствие так же важно, как и мое, именно потому, что я на тебя рассчитываю и полагаюсь.

– Я понял. «Я все же такой глупый… флерс».

Я поцеловала его и погладила волосы.

– «Ты мудрый. Ты немало знаешь… Тебе еще предстоит многому меня научить».

Лиан расцвел и польщенно потупился, а потом засуетился, наливая мне травяной чай.

Напившись успокаивающего отвара, я отправилась выбирать наряд на сегодняшний вечер, вернее ночь. Поначалу я хотела надеть для Седрика что-нибудь эдакое, но потом подумала, что кого-кого, а его я точно ничем не удивлю. Поэтому ограничилась белым шелковым комплектом без кружев, чулками без пояса и внешне строгим терракотовым платьем, изюминкой которого была застежка снизу доверху, как у халата. Лиан заплел мои волосы во французскую косу, и я стала похожа на преуспевающего адвоката, а не на женщину, собравшуюся привязать своего гостя к кровати.

Родж и Дэйви, увидев меня в таком официозе, подтянулись, а Дениз без обиняков поинтересовалась с ноткой беспокойства:

– У вас деловые переговоры?

– Можно сказать и так. Но это никак не касается ресторана.

Все расслабились, наши дела шли хорошо – мне удалось организовать работу так, что все были довольны и не хотели, даже боялись каких-либо перемен.

За полчаса до закрытия Седрик появился в зале, он действительно казался пустым, и это окончательно успокоило меня.

– Пати, что ты сделала с волосами? – вместо приветствия спросил он.

– Заплела.

– Ужас, ты похожа на налогового агента, – неодобрительно отметил он. – Пойдем поскорей к тебе, надоела вся эта людская суета.

Когда мы поднимались по лестнице, он обнял меня.

– О… Оно расстегивается… Полностью? Развратный налоговый агент… Круто. Всегда о таком мечтал.

– Извращенец, – буркнула я, смеясь. – Не забывай, что я пообещала тебя раздеть, а не дать раздеть себя.

– Точно. Ты уже тогда выбрала роль налогового агента?

Смеясь, мы вошли в комнату, там нас ждал накрытый стол.

– О, Пати… Ты следуешь заветам предков, если мужчина пришел в дом, его следует сначала накормить, а уж потом все остальное – похвально, похвально.

Я специально подобрала холодные мясные закуски для него и шоколадные конфеты для себя, каждый взял свое и принялся есть, глядя на другого. Через минуту мы расхохотались.

– Пати… Розочка моя, смешная, – это вышло так мило и по-доброму, что тронуло меня.

– Зачем ты заставила меня купить ковер? Знаешь, как это меня взбесило?

Я потупилась на откушенную конфету.

– Но это действительно был вопрос внутреннего равновесия. Да и… просто шутка.

– Иди ко мне, шутница…

Очень хотелось поддаться этому ласковому бархатному голосу, но… Я успела к нему присмотреться и видела, что он тщательно прикрыл центры, и они могут быть полны под завязку.

– Давай решим все наши дела до… того как я тебя раздену.

Он помолчал.

– Давай. Я хочу знать, что ты сделала с Руманом. Что его так напугало и сломало, и почему он считает тебя хуже Марлы.

– Что ты готов отдать за это знание?

Седрик помолчал, как бы обдумывая, но на самом деле он давно все решил.

– Если ты ответишь на эти три вопроса, я дам тебе четырех волков для охраны и сопровождения, когда ты пойдешь в лежку вампов. Я обяжу их беспрекословно подчиняться тебе, и они будут отвечать за тебя своей жизнью.

– Хороший пряник оказался у тебя в рукаве, – с улыбкой произнесла я.

– Ну, мое щедрое предложение было ожидаемым, не так ли.

Я молча кивнула. В прошлый наш разговор я забросила удочку, но не стала просить напрямую, понимая, что он многого захочет за такую услугу, а теперь получу почти даром.

– Я принимаю твои условия. Что я сделала с мистером Румански – атаковала его красной силой, атаковала дистанционно.

Я помолчала, давая Седрику время на осмысление.

– Атаковала… Красными лентами? – переспросил Седрик.

Оп-па, он что, тоже так может?

– Откуда ты знаешь про ленты?

Он отрицательно покачал головой и погрозил мне пальцем. Я демонстративно надулась.

– Что ты куксишься? Сама торгуешься за каждое слово и тут же хочешь вытянуть из меня что-то за просто так.

– Не хочешь, не говори, – ага, раз он не потребовал продолжать, значит, готов все же рассказать о лентах, только на каких условиях?

– Научишь меня защищаться от них – расскажу.

Я растерялась.

– Защищаться? Я не знаю какой-то специфической защиты от них, – или поймать и выдернуть, или переварить.

– Так и знал, что от тебя никакого толку.

Я отвернулась и села почти спиной к нему. Зря. Этот хам расстегнул заколку на косе и успел потеребить ее, чтобы расплести, но получил по рукам. Рассерженная, я встала и заходила по комнате. Седрик, наоборот, напоминал сытого кота.

– Ты ответила только на один вопрос, и могу признаться, что второй меня интересует куда более.

– А что второе?

Он закатил глаза, мол, ну и дура.

– Чем ты его так напугала?

– Да откуда ж я знаю!

– Это не ответ, – в его голосе послышался металл. Я остановилась и глянула на него vis-зрением. Так и есть, центры полны, он сам напряжен и, кажется, готов драться. Что происходит?!

– Седрик, я… Только не делай глупостей, ладно? Я не хочу, чтоб ты сдох на шесть часов позже, чем я. Хорошо?

– Ответь, Пати, что его так напугало? Ты же белая, вы ж не можете причинять боль другим существам, вы от этого гаснете. Я помню, как ты слабела, борясь со мной, я проиграл по времени, еще чуть-чуть, и ты бы лишилась чувств от опустошенности, да ты почти вырубилась, пока я привыкал к метке. Как ты смогла причинить Руману боль, да еще так, что он прижимает уши при одном воспоминании о тебе?

Я присела в кресло, обдумывая ответ. Седрик привык думать, что я не опасна, что я не боец, а вот, оказывается, очень даже боец. И это очень напугало его.

– Я… Иногда я просто закрываюсь и при этом впитываю силу противника, по чуть-чуть, чтоб стать таким же агрессивным, как он, – Седрик кивнул, ему был знаком этот прием. – Это когда драка идет оружием, а не силой. А когда нужно бить силой, генерировать ее, я впадаю в боевой транс.

– Вот как. Мило. И в чем же он выражается?

– Ну… Мне все становится смешно и ничто не пугает. Ржу как дура, – тихо закончила я.

– Смеешься… И с Руманом смеялась?

– Ну да.

– Тогда понятно.

– Что понятно?

– Марла тоже ржет, психопатка, когда убивает, просто заливается смехом.

«Брр…»

– Все? Ты успокоился?

– Розочка моя, а твои шипы вовсе не призрачны…

– Им далеко до твоих клыков.

– Хорошо, что ты понимаешь это.

– Понимаю, Седрик, я все понимаю. За эти годы я и полслова не сказала тебе во вред. Я не клялась и не поклянусь, но ты знаешь, что я тебе зла не причиню.

– Иди ко мне, пушистенькая. Хоть раз позволь мне сделать то, что я хочу. Я знаю, где надо будет остановиться.

– Никакого секса, Седрик…

– Тебя так напугал наш первый раз? – саркастично спросил он.

– Не смешно!

– Пати! Я обещаю, что не сделаю ничего вопреки твоей воле, твоим желаниям.

Да, больших гарантий своей безопасности я не получу. Я приблизилась к нему, и он встал навстречу.

– Я буду мягким и пушистым, почти как ты, – бархатным голосом пообещал он.

Мы медленно кружились в подобии танца, хоть музыки и не было. И конечно же, Седрик расстегивал все эти маленькие пуговицы на моем платье, сначала снизу, потом сверху, потом опять снизу… Происходящее мне скорее нравилось, чем нет, но удовольствия я не получала. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что у нас было с Лианом, с ним я раскрылась и расслабилась, а с Седриком надо было играть в открытость и не терять контроля над собой и силой ни в малейшей степени – это не удовольствие.

Последние пуговицы Седрик все же оторвал одним рывком и мягко уронил меня на кровать. Пока мы танцевали, я тоже не бездельничала и, стянув галстук, расстегнула его рубашку, он сбросил ее и встал на колени надо мной. Чувство опасности резануло как нож – нельзя быть похожей на жертву, нельзя покорно лежать под ним. Я села, но неснятое, спущенное платье связало мне руки, и Седрик толчком опять опрокинул меня на спину, я дернулась и «закрылась»…

– Чшш, тихо, тихо… Я контролирую себя.

Сила в нем бурлила, и он все больше наливался красной, не родной, плохо контролируемой.

– Ну что ты погасла… Розочка моя, я хочу слышать твой аромат, ну же, раскройся, – в упрашивании слышалось рычание, а ласки, пока еще нежные, грозили в любую секунду превратиться в боль.

Мне это совершенно точно не нравилось. Но, сделав надо собой усилие, я расслабилась и раскрылась, отдавая ему силу.

– Да, моя сладкая, да, моя летняя, моя пушистая…

Напряженность спала. Получив порцию светло-красного он ненадолго стал по-настоящему нежен. Но красной силы теперь в нем было слишком много, она требовала выхода или же конвертации. А конвертировал Седрик в черную, в данном случае – в агрессию. Этого допустить нельзя.

Мне этого очень не хотелось, но я в поцелуе отобрала большой глоток, уже успевшей стать багровой, силы, это было противно, как будто пьешь кровь. Седрик не ожидал такого, но обрадовался и влил больше, чем я хотела взять.

– О да! Возьми еще.

– Нет!

– Тогда отдай. Ты теперь пахнешь иначе, одного глотка хватило.

Я боролась с собой, чтобы не выплюнуть его силу, это было бы серьезным оскорблением, я старалась ее переработать, но получалось плохо. Седрик принялся по чуть-чуть вытягивать из меня в поцелуях, а вытягивание силы само по себе неприятно; я терпела, сколько могла.

– Хватит!

– Как скажешь, розочка, как скажешь, – но его покорность никого не обманывала.

– Седрик, мы заиграемся. Ты заиграешься. И нарушишь обещание.

– Я контролирую себя. А ты?

Вопрос был задан не просто так – его сила начала влиять на меня, и мне уже хотелось почувствовать силу рук, блуждавших по моему телу, хотелось… Чужая сила, чужие желания…

– Седрик, хватит, остановись.

– Кому ты не доверяешь, мне или себе?

– Твоей силе!

Он рассмеялся польщенным смехом победителя.

– Ты… если б ты знала, насколько желанна, когда в тебе моя сила, когда ты не приторно сладкая, а такая… самочка, молоденькая, перепуганная самочка, которая боится, что ей сделают больно, но все же хочет, очень хочет!

– Седрик, НЕТ! Я ничего не хочу. Я хочу, чтобы мы прекратили все это и разошлись. Ты полон, более чем полон. Я тебя покормила.

Его лицо исказила ярость, но он закрыл глаза, пытаясь управлять собой и сконцентрироваться, я тоже зажмурилась в страстном желании того, чтобы он взял себя в руки. Вдруг вес его тела пропал…

– Убирайся!

Я поняла только то, что меня отпустили и надо бежать. Схватила платье и выскочила из комнаты: закрывшись им, я прижалась к захлопнувшейся двери, не представляя, что делать дальше. В кабинет! Я заскочила к себе и чуть не поскользнулась на непривычно голом полу. Этот глупый пустяк меня доконал, и я, дойдя до кресла, разрыдалась.

Слезы, рыдания – это то, что забирает силу, выводит ее вместе с влагой и звуком, откровенным воем или заглушенными всхлипами. Я выплакивала черноту, которой нахлебалась от Седрика, которой позволила появиться от собственного страха и унижения, заставив себя делать то, что не хотела.

Наверно, я плакала бы еще долго, погрязнув в жалости к себе и самобичевании, но меня отрезвила одна мысль. «Лиан очень расстроится, увидев меня такой, и будет себя корить». Как ни странно, но слезы высохли сами собой, я осознала, что сижу в чулках и трусиках и плачу как последняя дура, позволяя уже своей собственной силе покидать меня. Я осмотрела надорванное и мокрое от слез платье, и все же надела его, долго возившись с двумя десятками гадостных пуговиц. На животе нескольких не хватало, ну, хвала Свету, что на животе, а не ниже – можно все же как-то пройти мимо охраны, прикрывшись. Я пошла в уборную, умылась, расплела остатки косы и причесалась, посидела в рабочем кресле, окончательно успокаиваясь и собираясь с мыслями. Прикрыла полупустые vis-центры и позвонила в охрану.

– Мой гость уже ушел?

– Да, мэм.

– Хорошо.

Путь свободен, я нашла какую-то папку, прижав ее к животу прошла мимо Алекса, старшего ночной смены, и оказалась в своем переулке. Привычный подъем по лестнице, и я дома.

Услышав, что я вернулась, вышел заспанный Лиан.

– Спать, живо! – я закрыла нашу связь наглухо. – Эту ночь с цветами. Восстанавливайся.

Я мимолетно поцеловала его, не боясь, что он что-то почует, силу я успела привести в порядок, и он, успокоенный, ушел в свою комнату.

А я пошла на кухню за чаем и медом, в надежде, что они помогут забыть гадкий вкус силы Седрика. После чаепития мне окончательно полегчало, и я, включив автоответчик, отправилась спать.

***

Проснулась я от того, что Лиан тихо зашел в мою спальню, принеся с собой свежесть лугового утра, и привычно устроился внизу. Вдвоем мы подремали еще с часик, а проснувшись окончательно, я принялась играть с его волосами, для него это послужило сигналом к действию.

Опять поцелуи-подарки в живот, он уже сам знал, когда остановиться, и я полностью отдала ему контроль над происходящим. Вновь уютные порции силы, как дуновения свежего ветерка между нами. Они делятся пополам, словно пирожное, съедаются с удовольствием, и мы тут же принимаемся за следующее. Все было идеально, все было так, как я хотела. Лиан остановился, как только почувствовал усталость, и я была благодарна ему за это. Я была благодарна за все… Сердце сладко сжалось, и белая сила, взявшись ниоткуда, выплеснулась цветком-облачком, окутав Лиана.

Он удивленно уставился на меня своими огромными сверкающими глазами, по чуть-чуть принимая подарок.

– «Пати?» – с надеждой спросил он.

Я не понимала, о чем он спрашивает, и Лиан увидел это непонимание.

– «Пати, забери половину», – чуть грустно попросил он.

Я послушалась. Мы поделили этот огромный сказочный торт из света, тепла и радости и, объевшись, улеглись рядышком.

Когда каждая клеточка тела перестала петь как весенняя пташка и звенеть как ручеек, когда мысли вернулись в голову, потеснив блаженную пустоту, я вспомнила о вопросе Лиана и захотела объяснений, но он еще не пришел в себя. Уютно устроив щеку в моей ладони, он бездумно водил пальцами по руке, а сверкающие крылья мерно двигались, разбрасывая искры силы, из-за этого воздух в комнате стал, как на лугу после дождя.

– Лиан, – мягко позвала я.

– М-мм? – глаза пьяные-пьяные.

– «О чем ты спрашивал»?

– «Спрашивал? А… Я решил, что ты передумала и захотела сделать ребенка. Мне».

Мой мозг завис, как зависают компьютеры, не в силах осмыслить услышанное. Но все же постепенно смысл сказанного дошел.

– «Я не хочу ребенка. Сейчас», – осторожно сказала я.

– «Угу, я понял. Догадался, что ты это случайно», – Лиан оставался все таким же пьяным и чуть сонным, – «Но это было так похоже. Не думал, что вспомню».

– «Вспомнишь что?»

– «Мы ж первые. От нас все флерсы, от нас, и Матерей… Думал, что забыл».

– «Спи, мой хороший».

– Угу… – и он отключился совсем.

У меня возникло четкое ощущение, что я мчусь на взбесившейся лошади, моя жизнь несет меня, не разбирая дороги, события за событиями – одно неверное движение – и я на земле, со сломанной ногой или шеей, как повезет. Почему-то это не пугало. Совсем. Может, я устала бояться и осторожничать? «А может, это переизбыток белой силы, отключающий самосохранение», – выскочила вдруг мысль, похожая на вечно брюзжащего домового из детства. Может, и так. Но вернуть ничего нельзя, лошадь не слушается ни узды ни кнута, остается только вцепиться покрепче и постараться не делать глупостей. Кстати, о них… Волк должен скоро прийти.

Ох, Лиану спать лучше с цветами, а не здесь. Что же делать?

– Лиан… Лиан…

Спит, и только крылья чуть шевелятся – работают, превращая белую силу в салатовую. Чувствуя себя донельзя странно и дико, я осторожно посадила его, взяв за плечи, а потом подняла и поставила на ноги, он не проснулся, лишь попытался упасть, я удержала и в конце концов взвалила его на плечо. Он был легкий, но отнюдь не невесомый. С такой ношей я без проблем миновала двери и коридор, вошла в комнату и осторожно опустила его на топчан. Хоть бы нахмурился, что ли, но нет, мордашка безмятежная, как у маленького ребенка.

Лиан… Я не могу понять, как к нему относиться. Кто он для меня? Ребенок, дитя? Но иногда он напоминает старика и бывает мудрее меня. Мужчина, любовник? Почти любовник… Не могу я относиться как к мужчине к тому, кого ношу на руках…

Ладно, как я отношусь к Лиану, вопрос из ряда риторических. А меня ждет грубая реальность в виде присмиревшего, я надеюсь, волка.

Придя на работу, я первым делом отправилась на кухню, за привычным завтраком – фруктами и пирожным. Поль, наш шеф-повар, как всегда, ругался с помощником. Вообще-то он Пол, но требует, чтоб его звали на французский манер.

Я поцеловала его в щеку, и он замолк на полуслове.

– Пати, вот твой завтрак, – Поль единственный, кому дозволено фамильярничать.

– Угу. Merci.

Поймала благодарный взгляд от младшего повара…

Поль божественно готовит и умеет управляться со сложным хозяйством кухни, но излишне эмоционален и культивирует в себе это, считая свои истерики проявлением творческой личности. Даже Дениз не всегда может справиться с очередным скандалом, когда ей под нос суют завядшую зелень или подванивающую креветку, в таких случаях всегда ищут хозяйку, меня. «Мисс Дженьювин, Поль опять расстроен», – это пароль, значит, надо идти на звук и утихомиривать гения от кулинарии.

Я съела свой завтрак и крутилась по кухне в поисках вкусненького… О, штрудель с лимоном…

– Нет! – раздался окрик, достойный сержанта, это Поль заметил мой пристальный взгляд.

– Мне надоели шоколадные пирожные, – робко заявила я.

– Неужели? А что ты жуешь сейчас?

Жевала я именно шоколадное пирожное, поэтому обиженно надулась. Это сработало, как всегда.

– Хорошо, что ты хочешь? Штрудель?

Я задумалась.

– Яблочный пудинг с корицей.

– Хорошо. Тебе принесут его в кабинет, а сейчас оставь кухню!

Я запихнула последний кусок в рот и, оставив грязную тарелку, покинула вотчину капризного мэтра.

Настроение, преотличное, было испорчено, как только я заглянула к Дениз. Она сидела, обставленная огромными корзинками с розами – белыми, бело-розовыми и розовыми.

– Мисс Дженьювин, это все от мистера Седрика, – хмурясь, сообщила она.

– А что тебя раздражает? – спросила я.

Дениз поборолась с собой, но ответила – она всегда отвечает на вопрос и всегда говорит правду, – отличное воспитание.

– Они безвкусны, эти корзинки, будто он хочет вас купить или демонстрирует, насколько богат. Богат – да, а вкуса нет, – и она уставилась на меня, ожидая согласия или возражений.

– Ты права, Дениз, как всегда права… А ковер отправили?

– Да, еще вчера поздно вечером.

– Отлично. Я заберу корзинки к себе, чтоб они не злили тебя. Отберешь себе цветы для букета на стол?

– С удовольствием. Сами цветы очень хороши, – смягчилась она.

Я глянула на карточки, приложенные к цветам, на белых стояло: «Прости», на бело-розовых: «Не сердись на меня, это бесполезно», на розовых: «Нам никуда друг от друга не деться». Дениз изучала меня, пока я изучала карточки, конечно же, она прочла их.

– Хам! Но от него действительно не деться, – прокомментировала я.

– Всегда можно обратиться в полицию, – отозвалась Дениз.

– Ну, надеюсь, до такого не дойдет, – улыбнулась я.

Я затаскивала последнюю корзинку к себе, когда Родж привел мистера Румански.

– Рада вас видеть, – я лучезарно улыбнулась, глядя в лицо гостю. Волк в ответ потупил взгляд и буркнул что-то приветственное.

Родж знаками давал понять: «Если что, я здесь», – и я кивком отпустила его.

Скромно устроившись в гостевом кресле, волк избегал смотреть мне в лицо.

– Итак, мне нужны ответы на вопросы.

Оборотень согласно кивнул, всем видом выражая готовность отвечать.

Я провозилась с ним минут сорок, но оно того стоило. Оказалось, что волки практически не чуют силу под щитами, зато даже бело-зеленое сочетание способно их напугать или насторожить, тут Седрик был прав: главное – не окрас силы, а ее количество. Когда я под конец беседы, ради чистоты эксперимента, переконвертировала часть белой силы в красную, волк вообще сжался в кресле, вдавливаясь в спинку. Я с трудом смогла из него вытянуть: «Как лорд Седрик во время инициаций… только солнце, а не луна». Нострадамус удавился бы от зависти, ему такое шифрование и аллегории были не под силу.

Отпустив мистера Румански, я набрала Седрика, хоть и не хотелось с ним общаться, а деваться мне от него некуда, по крайней мере, пока не вытащу флерсов. Специально набрала офисный номер, трубку взяла секретарь, причем не та, с которой я общалась в последний раз.

– Здравствуйте, это Пати Дженьювин, могу я услышать мистера Мэдоу?

– Конечно, мисс Дженьювин, – мне обрадовались как любимой родственнице. – Секундочку, я сейчас соединю.

Навел Седрик шороху среди своего секретариата.

– Пати?

– Угу, – что-то мне враз отказало мое красноречие, уж очень он обрадовался моему звонку.

– Ты прослушала мои сообщения?

– Сообщения? Нет.

Секундное молчание, я так и видела, как он закатывает глаза.

– Ладно. Я хотел сказать… Короче, ковер получил, уже связался с поставщиками, через две недели будет тебе точно такой же… Я приду сегодня к тебе, поужинаю в твоем ресторане, хотел бы, чтоб ты разделила со мной трапезу.

Это все было сказано небрежно, но напряженность ощущалась явственно, он знал, что чуть не сорвался, что взял ситуацию в свои руки и довел ее до критической точки, и если я откажусь с ним отужинать, это будет означать, что я ему больше не доверяю, это будет разрыв наших отношений.

Хотелось бы, да рано.

– Галантно ты на ужин зазываешь, – саркастично заметила я. – Хорошо, отужинаем сегодня вместе.

– Отлично, розочка, я буду в девять.

– Не опаздывай, – буркнула я напоследок.

Да… а звонила поблагодарить за цветы и присланного волка, ну да ладно, вечером наверстаю.

***

Покрутившись в офисе и поняв, что никому не нужна, я ушла домой. Лиан проснулся, когда я к нему зашла; он был переполнен силой, весь сиял и искрился, как роса на солнце. Он попытался было отдать львиную долю мне, но я и так была полна.

– Лиан, а ты умеешь сбрасывать силу в накопители, в воду, например?

– В воду не умею. Умею в еду… когда готовлю. В хлеб, в печенье… в компот! – и он заглянул мне в глаза, ожидая похвалы. Ребенок!

– Компот – это хорошо, – согласно покивала я, видя, как он радостно вспыхивает, – Приготовь сухое печенье и компот, постарайся их напитать, насколько сможешь.

Он с готовностью кивнул, и мы пошли в кухню. Я хотела почитать «Волчью летопись», но понимала, что Лиан жаждет общения со мной или хотя бы моего присутствия. Найдя компромисс, я устроилась в уголке в плетеном кресле, Лиан что-то напевал, возясь с продуктами, но мне это не мешало.

«Волчья Летопись» какое эпическое и претенциозное название, впрочем многие сотворенные в своих хрониках возвеличивают себя, пытаются доказать что никакие они не сотворенные, что были всегда, даже когда еще богов еще не было. Единственные, кто могли утверждать подобное и не казаться завравшимися лгунами, были оборотни, но не северные волки, а просто оборотни. Оборотни были везде: в далекой России – волки и медведи и, кажется, рыси; в крае вечной зимы – белые медведи и котики, в Африке – крупные кошки, в Южной Америке – ягуары, в Северной тоже были свои, но они умерли вместе с индейцами. Но вот в чем загвоздка: оборачиваться могли единицы, как правило, шаманы и жрецы. Поставить же оборотничество, выражаясь современным языком, на поток смогли северные боги. Сами же волки-оборотни, как и полагается, отрицали свою зависимость от богов, мол, вот было такое сильное и грозное племя, и до того составлявшие его существа были сильными и грозными, что стали они оборачиваться волками… Угу… Смеяться после слова «стали». Ну да ладно, жили волки в соседстве с племенами викингов, особо с ними не враждовали, выкупали у них женщин для себя или же захватывали пленниц в походах. От хорошей жизни оборотни расплодились – я думаю, им покровительствовал какой-то черный универсал типа Седрика, только на порядок мощнее, – а расплодившись, стали потихоньку расселяться по территории Европы.

И тут-то отлаженная система дала сбой.

Оборотням нужны человеческие женщины – волчицы бездетны, они не могут выносить, оборачиваясь в каждое полнолуние, а пробыв несколько месяцев в теле животного, теряют разум и не могут вернуть человеческий облик. Но когда женщина рождает ребенка, он будет всего лишь человеком, сильным, агрессивным и неуравновешенным, и чтобы он стал оборотнем, нужна инициация. А для инициации нужен сбор стаи и определенные обряды, или же вмешательство темного, знающего, как пробудить спящую силу, как заставить ее работать, трансформируя тело каждое полнолуние. Если не инициировать спящего оборотня, то рано или поздно сила разрушит его, сведет с ума, она будет искать выхода в бешеной ярости, и может, найдет, изменив тело, а может, нет, и тогда человек бешеным зверем будет убивать всех, кого увидит, кто попадется ему на пути.

У себя на севере оборотни никогда не оставляли детей неинициированными, а переселившись в Европу, стали позволять себе лишнее. Времена были темные, человеческая жизнь ничего не стоила, и волки забыли законы равновесия: не убивай без нужды, не убивай детей и женщин.

Они грабили и жгли селения, насиловали женщин, пьянея от своей силы, росшей от страха и ненависти жертв. Часть женщин убивали, часть отправляли в свои поселения. Некоторым удавалось сбежать, некоторые выживали, когда их небрежно добивали, либо сочли уже мертвыми. Во время насилия жертва неминуемо получала частицу силы, которая останавливала кровь и заживляла раны, и иногда после нескольких дней беспамятства женщина приходила в себя на пепелище в окружении трупов. Сбежавшие и выжившие жертвы насилия рожали спящих оборотней, а люди тогда чтили законы жизни и смерти, поэтому матери крайне редко убивали своих детей, хоть и ненавидели их отцов всем сердцем. Они или подбрасывали младенцев, или растили их сами, прививая ненависть к племени оборотней.

Довольно быстро, буквально за пару десятилетий оборотни восстановили против себя все близлежащие земли. Люди и раньше пытались им дать отпор, но волки были сильнее, а теперь собрались вместе несколько племен, и среди тех, кто шел войной на безумных разбойников, были и спящие оборотни, в бою стоившие десятка. Люди уничтожили поселения волков, лишь немногим удалось скрыться. И в ту войну люди убивали всех без разбору, вырезая под корень тех, кто принес им столько зла. Это было самое масштабное противостояние людей и не-людей.

Выжившие оборотни собрались вместе и поселились в глухих лесах. Затаились на долгие годы, отлавливая беспечных сборщиц ягод и грибов по мере необходимости. Так длилось несколько десятилетий, если не столетий.

Тем временем северные собратья все так же ходили в морские походы и тоже расселялись, только небольшими стаями, и всегда вступали в союзы с людскими племенами, против одних воевали, с другими дружили, хорошо усвоив урок, чтo бывает, если восстановить против себя всех. Кстати, морской волк – это не пустое словосочетание, были стаи особо сильных, уравновешенных, почти неподвластных луне волков, способных несколько месяцев не сходить на сушу. Однако эпитет «уравновешенный» в отношении оборотня означает, что он может сохранять разум во время полнолуния, а не то, что люди понимают под этим словом, как раз наоборот. Уравновешенный оборотень крайне агрессивен как человек и плохо себя контролирует, сначала действует, а потом думает, такова плата за то, что сила не находит естественного выхода, не имеет возможности изменить тело и разум полностью.

Отдельно надо сказать о волчицах. То, что они не могут иметь детей, здорово корежит их мозги, и у них есть всего лишь два пути. Первый, и по нему шли большинство, это самый низ иерархии стаи, ведь, как ни крути, а женщина физически слабее мужчины. Волчицам доверяли стеречь пленниц, покуда они вынашивали и выкармливали детей – этакая социальная ниша охранников-вертухаев. Второй путь, для избранных – стать кровавой сукой, бойцом, способным во время иерархического поединка забыть все: страх, боль, привязанность, и убивать. Убивать своих, чтоб боялись. Оборотни вообще, мягко выражаясь, малоприятные личности, а уж кровавые суки – полные психопатки. Довольно часто они кончали жизнь от удара в спину, потому что собратья предпочитали избавиться от столь непредсказуемого и склонного к убийству создания. Но бывало и такое, что суки становились во главе стаи и руководили ею годами.

Так волки жили несколько столетий, пока вера в Единого не распространилась по всей Европе, пока люди не начали вырубать леса, строить дороги, расширять города, возделывать каждый кусочек земли. Пока цивилизация не набрала ход.

Для волков, как и для divinitas, наступили трудные времена, они ушли в дальние малонаселенные земли, очень многие перебрались в Новый Свет, часть затаилась в горных лесах Трансильвании, кто-то осел в Гренландии и других негостеприимных северных землях.

В Новом Свете волки зажили неплохо, с каждым годом их становилось все больше, и случилось неизбежное – они схлестнулись со столь же быстро развивающейся общиной вампов. Волками тогда руководил сильный и дальновидный вожак, он до последнего пытался избежать открытого противостояния, но молодняк вампов – тупые и агрессивные особи начали охоту на молодых волков, и многих убили буквально за одну ночь. Оборотни такого не стерпели, вскрыли лежку и перебили всех, кого нашли. Но тут, в свою очередь, в игру вступили старые и сильные мастера, которым стало обидно, что детишек, в которых было вложено столько времени и сил, изничтожили – стая понесла огромные потери. Волков могли перебить всех: старый сильный вамп – крайне неприятный противник, он очень быстр, не чувствителен к обычному оружию, сам может мгновенно отрастить и когти, и клыки. Фактически, то немногое, к чему вампы уязвимы, – это белая сила, сила Единого и серебряное оружие, раны от которого вамп не может затянуть за секунды. Варианты расчленения и сжигания хороши только для спящих, с бодрствующим ходячим трупом такого не провернуть, а белая сила и сила Единого волкам не подвластны, так что вампы-мастера грозили убить всех оборотней до единого. Но вожак нашел способ спасти своих: волки каким-то чудом все же нашли лежку мастеров и выкрали одного, связали освященными веревками и передали посреднику человеку. Тот привел священника-экзорциста, и когда ближе к вечеру вамп стал просыпаться, священник начал ритуал, считая, что освобождает человека от демона. Удивительно, что вамп не умер, хоть и был очень близок к этому. Второй вамп-мастер примчался к нему на помощь, но не смог ничего сделать – священник истово веровал, и его вера защищала как его, так и посредника, который, подученный волками, потребовал от обоих мастеров клятвы-завета о вечном перемирии. Вампы согласились. Не знаю уж каким образом угомонили экзорциста, но пленного освободили, и на северо-востоке Америки, включая Канаду, волки и вампы открыто не враждуют уже больше двух сотен лет.

А еще в летописях была история о европейских волках-ренегатах, принявших Единого и ставших служить ему, уничтожая вампов и даже divinitas. Я читала про это, открыв рот и выкатив глаза. Оказывается, приняв крещение и постоянно посещая церковь, участвуя в ритуалах, спящие и действующие оборотни «растворяли» свою силу, уменьшали ее и тем самым брали под контроль. Но на отступников-убийц ополчились все: и волки, и вампы, и divinitas. За несколько лет отряд ренегатов все же уничтожили. Но волки увидели путь, который позволял им влиться в современный мир, выйти из лесов и жить, как раньше с людьми, жить, как все.

«Волчья летопись» имела собственное летосчисление, никак не связанное с людским, христианским, и поэтому о времени описанных событий можно было лишь догадываться. Эту летопись писал, или дописывал, явно волк из Нового Света – всюду сквозило пренебрежение к европейцам, да и подробное описание войны с вампами мог дать только тот, кто услышал это все из первых уст.

Закрыв последнюю страницу, я задумалась.

– А мохнатые – гадкие твари, – резюмировала я вслух.

– Угу. Или ренегаты, или психопаты, – отозвался Лиан. Эта фраза была столь странной в его устах, что я без слов уставилась на него.

– Ну, так ваша тетушка любила повторять, – смутился Лиан.

– Психопаты – это волки Седрика.

– Нет, не только. В свободной стае примерно половина не ренегаты, но вожак – ренегат.

Все всё знают! Кроме меня!

– Откуда ты знаешь?

– Ну, так сэр Руфус вел дела с волками, и о них часто шла речь в доме. Обсуждали, как бы вместо нас, флерсов, прикормить волков, да каких, да чем с ними расплачиваться. Ренегаты не подходят для такого, они считают себя людьми и не любят divinitas, а вампов перебили бы всех, если б не перемирие.

Лиан замер, смотря на меня, что он увидел – непонятно, но он оборвал рассказ, приблизился и прижался, вливая силу.

– Чего ты, дурашка? – удивилась я, он засмущался, и я открыла связь.

– «Не надо иметь дел с волками. Не надо. Они злые».

– «Лиан, ну что ты как маленький ребенок…»

– «Прости. Я не хочу, чтобы ты рисковала, не хочу, чтобы с тобой что-то случилось».

– «А спасти своих сородичей ты хочешь?» – вырвалась у меня жестокая мысль. Лиан выплеснул на меня бессловесное чувство горечи, разрываясь между мной и родственниками. Я прикусила язык, хоть он и не виноват, а потом подумала: «Сказала А, скажи и Б».

– «Лиан, на тебе большая ответственность, тебе надо учиться расставлять приоритеты и принимать риск. Да, вести дела с волками, с Седриком – большой риск, но спасти пленных флерсов – это наша цель, твоя и моя. Этой цели нельзя достичь, ничем не рискуя, ничем не жертвуя. Понимаешь?»

– «Я не могу… Не могу выбирать… Мне плохо от мысли, что ты можешь пострадать; мне плохо, когда я вспоминаю что с ними…»

– «Учись думать, Лиан. Ты знаешь, что я сильна, а значит, риск пострадать невелик…»

Он согласно кивнул и постарался взять себя в руки. Сила, хаотично носившаяся в нем, успокоилась и вернулась в вены.

– «Вот и молодец, вот и умница», – я поцеловала его в макушку и закрыла связь, дабы мысль о том, что моя сила еще не гарантирует успеха, не дошла до него. Мало быть сильной, надо быть еще и умной.

Компот и печенье вышли отличными, они так и светились и имели привкус силы Лиана – бодрость утреннего луга.

– Я тут подумал… Я попробую воду… В воду сбрасывать.

– Попробуй, – с улыбкой отозвалась я.

– Значит, вожак свободной стаи – ренегат… – сама себе сказала я.

– Угу, он отказал Руфусу и запретил своим с ним связываться. А лорд Седрик, если бы и дал волка, то только для того, чтобы мохнатый загрыз Руфуса, – Лиан пересказывал то, что слышал, словно ребенок.

Я улыбнулась.

– Насчет лорда Седрика – это в точку.

Ой, ужин с Седриком!

***

Я собралась в рекордно короткие сроки, надев первое, что попалось в шкафу, схватила босоножки в руки и помчалась по пожарной лестнице.

Он уже ждал, мое появление было встречено оценивающим взглядом самца, я нервно оглядела себя – черное платье для коктейля на бретельках, не скромное, но и не вызывающее, босоножки… Чего он смотрит на ноги? Чулок нет. Вот дура…

– Здравствуй, розочка.

– Привет, Седрик.

Мысли в голове у меня разбежались, я была под впечатлением от «Летописи» и разговора с Лианом, хотелось брякнуть: «Почему ты не сказал, что вожак – ренегат?» Но я все же понимала, что не стоит показывать свою неинформированность. О!

– Спасибо за цветы и за волка.

– Ты их не выбросила?

– Нет, стоят.

Тут подошел официант, и мы сделали заказ, как всегда: Седрик – мясо, а я – фрукты и сладкое.

– Ты хороша сегодня, – обронил Седрик, – тебе идет естественность.

Я молча кивнула, принимая комплимент.

Мы помолчали, и это молчание было натужным и тяжелым.

– От грязнули ничего не слышно? – нашлась я.

– А… да, она звонила. Это не «Бэггер», совершенно точно, там нет возможности кого-то прятать. Скорей всего, это бардак в Южном Бронксе, как раз сегодня она отправится туда.

Я кивнула – мол, хорошо.

– Ты спрашивала о красных лентах…

Ага! Вот оно, настоящее извинение, а не плебейские корзинки.

– Да.

– Прошлой осенью Эдалтери и Пасьон заигрались… Верней, Эдалтери заигралась и убила мужика, да не простого, а какую-то шишку политическую. Полиция начала рыть, пришла к ним, а они не придумали ничего лучше, как грубо промыть мозги копу. Я узнал об этом случайно, пришлось вмешаться: нескольких людей допросить и подчистить им память, уничтожить данные с компа… В общем, это было самое хлопотное дело по прикрытию, которое я провернул. Я заявился к Эдалтери, требуя оплаты за беспокойство, раз, и возмещения того, что я потратил на нее, два. Она отказалась, я разозлился… В итоге она атаковала лентой в рацио.

– В рацио? – вырвалось у меня.

– Да. Я… не мог мыслить, я хотел ее… не могу описать, как. Я ни о чем не думал, просто ни о чем. Хорошо, что волки были недалеко, они услышали ее смех, победный, как они сказали, ворвались, врезали ей как следует, приложили головой о стену… – он замолчал.

– А ты? Как ты пришел в себя?

– Дорвался… Ее вырубили, и контроль пропал… Пасьон появилась уже под конец и тоже попала под раздачу. Ты не была тогда на Совете, но неужели слухи не дошли?

Я пожала плечами, мол, не дошли.

– Я тогда их обеих сильно потрепал. – («Что он вкладывает в это слово?» – мелькнуло у меня.) – А потом притащил к себе и экстренно собрал Совет, обязав явиться всех грязнуль. Они были в шоке, увидев своих патронесс в столь плачевном виде, а я объявил, что если кто-то еще заиграется и прибьет не того чувака, то так легко, как парочка старших, не отделается. Скоро год, и пока никаких проблем с ними нет. А деньги Пасьон отдала в обмен на подружку.

Я обдумывала услышанное.

– Да, ты умеешь свои поражения превращать в победы.

– Не льсти мне. Меня спасли волки.

– Да. Но они ТВОИ волки, и у них хватило ума действовать правильно. Кстати, лента была одна?

– Наверное. Мне и одной хватило за глаза.

– В рацио… Лентой… А словесная формула: «Желать и подчиняться», да?

Седрик молча кивнул. Я все же решилась спросить:

– А что ты имеешь в виду под «потрепал».

Он удивленно посмотрел на меня.

– Пати, ты действительно хочешь уточнений?

– Эээ… Ну… Я хочу знать, ты им vis-центры, там… vis-вены… не повредил?

– Нет, они полностью восстановились. Потом.

Он помолчал и вдруг обаятельно улыбнулся.

– Розочка моя, – тут он взял меня за руку, – ну надо же, мне неловко признаваться тебе в своих подвигах.

– Не признавайся, – тут же отозвалась я.

Он хохотнул.

– Не буду. А то ты вообще начнешь меня избегать.

Нам принесли еду, и хоть запах полусырого мяса напрочь отбивал у меня аппетит, я все же съела несколько клубник, макая их в подслащенные взбитые сливки.

– Пати, не стесняйся, это у тебя получается очень мило, – вдруг сказал он.

– А? Что получатся?

– Есть клубнику.

Я покраснела от злости на себя. Ну когда я начну соображать? Вопрос из ряда риторических. Увы.

– Я съела, сколько хотела, – буркнула я. – Расскажи лучше, что за князь у вампов, и почему мы вынуждены действовать так скрытно и осторожно.

– Пати, а что ты вообще знаешь об обстановке в нашем городе? Ты хоть знаешь, что вожак стаи – ренегат?

– Представь себе, знаю.

– Это радует. Так вот, почти десять лет назад к нам из Детройта перебрался вамп Алехандро с выводком, детройтский князь его выпер за то, что тот не давал ему спокойно жить, все время пытаясь занять его место. И вот этот «подарочек» пришел к нам, Франс продержался почти два года, но Алехандро его все-таки свалил.

– Франс жив?

– Жив, насколько к вампу применимо это слово. Алехандро не может его убить, хоть и очень хочет – только Франс и может составить ему конкуренцию.

– А почему не может убить?

– Да потому что все отпущенные птенцы Франса, а это половина вампов в городе, в этом случае объединятся и отомстят за папашу.

– А что ж птенцы того… второго, не отомстили тогда Абшойлиху?

Седрик пожал плечами.

– Наверное, не успели.

– М-да… А еще один вопрос… В Детройте есть волки и divinitas?

– Пати, ну что за глупые вопросы. Глава города вамп! Там нет никого, кроме вампов. Divinitas все у нас или в Торонто, а волки в Чикаго, кстати, в Чикаго и его пригородах три стаи, более-менее уживающиеся друг с другом, а divinitas почти нет, и глава города там волк. Ты все узнала, что хотела?

– Да, – я состроила фальшивую улыбку, – Так что за вамп этот Алехандро?

– Сильный. Слишком сильный и наглый, – мрачно ответил Седрик. – Не Абшойлих, конечно, но ненамного слабее. Абшойлих даже среди вампов считался психом, как я потом узнал, а Алехандро же более чем вменяем. Честно тебе сказать, Пати, этот гребаный мертвяк – единственный, кого я всерьез опасаюсь. Все-таки слава победителя Абшойлиха сыграла свою роль, Алехандро поначалу даже и не думал со мной связываться, но, присмотревшись за эти годы, обнаглел… Слышала, в Майами полгода назад вамп свалил главу Совета, розового, но оставил в живых, и все divinitas, как цыгане, снялись со своих мест и переехали? А ты говоришь: «должны знать, кто хозяин положения». После таких новостей попробуй докажи, что ты хозяин.

– Алехандро знает, что мы вдвоем валили Абшойлиха? – на всякий случай спросила я, хоть была уверена, что знает.

– Не уверен.

– То есть?

– Что «то есть», Пати? Ты сама отказалась от лавров победителя, я вскользь упоминал тебя, если спрашивали, а так – балансировал на грани лжи.

Я молча засмеялась, опустив голову. Черный есть черный.

– Так знает или не знает? – спросила я, отсмеявшись.

– Скорей всего нет.

– Ладно, а после того как мы найдем и вытащим флерсов, что ты можешь предъявить вампам? Как ты можешь их прижать?

– Я не смогу потребовать ничего существеннее денежной компенсации, это же не нарушение секретности, только за это я могу требовать смерти, полного рабства или высылки. За нарушение конвенции только деньги, раз силы с них не взять.

– Ясно. Может быть – я еще точно не знаю – может, я захочу услугу от Алехандро как пострадавшая сторона.

– Не будем делить шкуру неубитого медведя, но моих интересов в этом деле нет, так что – как скажешь, так и будет в данном вопросе. Только какую услугу тебе может оказать вамп?

– Скажи, они, когда пьют кровь, видят яркие эпизоды из жизни жертвы?

– Кто знает… Вроде бы да, но не все, только сильные вампы.

– Мне вспомнилось, что во время того боя, когда Абшойлих мне второй раз руку кусал, у меня было видение из раннего детства. Первый раз откусил кусок и не скривился, а второй… он как будто отравился кровью, в один момент.

– А что тебя удивляет, что ты не можешь понять? Ты тогда так вспыхнула, что все почувствовали – и я и мои противники, а поскольку Абшойлих кусал-пил в тот момент, он наверняка видел твое видение, и это было ударом уже само по себе, и плюс твоя кровь превратилась в белый огонь… Да, я думал, нам конец, но ты смогла собраться, – он нежно взял меня за руку. – Розочка моя, похоже, ты мой единственный друг.

– Да перестань, Седрик, друг – это тот, для кого ты можешь пожертвовать чем-то, а ты, черный универсал, полуволк, и ты не способен жертвовать своими интересами никогда и ни для кого.

Может, и не стоило этого говорить, но мне претила такая его внезапная сентиментальность. Друг… Поклялся не делать зла, иначе не известно, как долго он терпел бы подле себя конкурента, пусть и тихого, не амбициозного.

– Иногда ты бываешь удручающе рассудительной, Пати, – мрачно сказал он.

Я разозлилась.

– Седрик, у меня плохая память, скажи мне, что ты сделал для меня за все эти годы? А?

На его лице промелькнула злость. Да, он мой должник, причем долг очень велик: репутация, жизнь, слава победителя…

– Ты ведь помогала не мне, ты помогала себе тогда!

– Да, совершенно верно. Поэтому давай не будем разбрасываться словами. Мы два сильных filius numinis, которые не мешают друг другу и изредка сотрудничают с обоюдной выгодой, и точка. У тебя нет друзей и не будет никогда, только союзники.

Он изучающе посмотрел мне в лицо.

– Прошлая ночь тебе сильно не понравилась, да? – тихо спросил он.

– Да.

Он опустил глаза в стол и глухо сказал:

– Я не откажусь от второй кормежки, соглашение есть соглашение.

Я привстала и нависла над столом, приблизившись к его лицу, он поднял взгляд.

– Даже не сомневалась, – четко выговорила я и села обратно.

– Да? А вот я сомневался.

– Значит, я тебя знаю лучше, чем ты себя.

– Ошибаешься, Пати, ты меня совсем не знаешь.

Я вздохнула, сейчас разругаемся вдрызг, а нам еще работать вместе.

– Да? Удиви меня, – устало сказала я.

Он сидел, глядя в стол, а потом поднял глаза.

– Нет, ты права. Права во всем. Я не удивлю тебя потому, что хочу еще раз пережить то, что было вчера.

– «Ну уж нет», – мелькнуло у меня.

– … Я не уберег Серхио, я доверял Саббиа, но он использовал меня – их обоих я считал своими друзьями и обоих лишился. Я спутал честность с дружбой, не так уж я умен, да? Ты просто всегда честно выполняла свою часть сделки, только и всего. Ты мой союзник – не больше, но и не меньше. У нас одни интересы, правда, Пати? Тебе ведь выгодно, чтобы главой Совета был тот, кто поклялся не делать тебе зла?

– Да.

– Ну вот и чудно, союзник.

– Вот и чудно, – эхом отозвалась я.

Да… Моя самоизоляция имеет свои минусы. Седрик очень изменился, вампы опять подняли голову, белых в городе почти не осталось, все бело-зеленые перебрались на окраины, розовых немного, и те очень слабы, я единственный белый универсал. М-да… А еще не слишком тонкие намеки Седрика на то, что надо бы разобраться с Алехандро… Оно-то, конечно, надо бы… но вновь откусывать от себя куски я не дам.

– Расскажи мне, что за личность вожак и каково положение в стае, – прервала я затянувшееся молчание.

Седрик принялся подробно отвечать. Вожак-ренегат стар, и он подготовил себе преемника, такого же ренегата, но у преемника имеется конкурент, очень сильный и агрессивный волк, этот конкурент давно бы свалил и самого вожака, да знает, что стая старика уважает и не согласится с насильственным смещением. А вот преемника считают слабоватым, поэтому конкурент ждет своего часа – ухода вожака, а тот в свою очередь тянет время, дабы подтянуть преемника.

Седрик дал мне телефоны и адреса вожака и его помощников, на этом наша встреча завершилась. Когда мы прощались, Седрик, стоя сбоку, обнял меня одной рукой и сказал на ухо:

– Будь осторожна, моя розочка, я не хочу терять такого союзника и… – он оборвал фразу.

– И кого? – спросила я, не нравятся мне такие недомолвки.

Он в ответ лишь вредно улыбнулся.

«Ну и катись ты со своими играми», – подумала я и, не сказав привычного «созвонимся», ушла.

***

Следующим утром, после щедрой ночи, я вернулась домой, Лиан встретил меня в дверях, глядя расфокусированным vis-взглядом. Меня это возмутило и позабавило одновременно.

– Ну и что ты видишь?

– Что у тебя все хорошо, – с улыбкой ответил он.

Я потрепала его по волосам и привычно поцеловала в лоб. Позавтракав вчерашним печеньем и компотом, я принялась за дело. Сверившись, что полнолуние еще не скоро, я вызвонила вожака Ника Стивенсона. Трубку взял он сам, так что разговор начался без предисловий.

– Здравствуйте, это Пати Дженьювин-Росео, я бы хотела с вами встретиться, уважаемый, – последнее слово я выделила, на случай если он не знает меня, такое обращение даст понять, что я не человек.

– Росео… Та самая?

– Может быть, и та, – усмехнувшись, ответила я, – уточните, что имеете в виду.

– Подстилка Седрика.

У меня упала челюсть, секунды через три я смогла ответить нормальным голосом.

– Вы считаете правильным оскорблять малоизвестную вам filius numinis, уважаемый Ник Стивенсон?

Теперь на том конце повисло двухсекундное молчание.

– Кхм… Я хотел сказать: любовница.

– Этот вариант не лучше.

– Вот как? Интересно, интересно… Так что же вам от меня нужно, уважаемая?

– Поговорить, назначьте встречу.

– Я старый, дряхлый волк, – врет все, его голос был сильным и бодрым, – я никуда не хожу, ко мне все ходят, в паб, знаете?

– Знаю. «Бочка хмельного темного».

– Так что милости прошу, я все время здесь, с утра и до позднего вечера.

– Хорошо, я буду часа через три, – вот зараза мохнатая, придется тащиться в Бруклин больше двух часов. Ладно, переживу.

Лиан, слышавший этот разговор, разнервничался, и я досадовала, что распустила его, и он теперь шляется за мной по всей квартире без спроса.

– Лиан, ты забыл, что вход в мои комнаты только по моему разрешению? – строго спросила я.

– Забыл, – он опустил голову и весь поник.

На него было жалко смотреть, грубые слова застряли у меня в горле. Раньше я б прогнала его с глаз долой, теперь же подошла и обняла, он тут же прижался в ответ. Неужели так будет постоянно? Я не выдержу.

– Лиан, все будет хорошо. Ты сейчас успокоишься и немного подкормишь меня, – он закивал. – И больше ты никогда, слышишь, никогда не будешь входить в кабинет или лабораторию без разрешения. Без разрешения можно только в спальню, ясно? – опять закивал.

Меня поражало, с какой легкостью он впадал в панику и брал себя в руки; вот он услышал что-то плохое, и сила, выплеснувшись, хаотично мечется, а через полминуты уже опять собрана в центрах и венах.

Так и в этот раз – он быстро пришел в себя, и мы, раскачивая силу между нами, в несколько приемов наполнили меня под завязку.

Добившись оптимального баланса сил, я отправилась на встречу.

«Бочка» оказалась обычным баром на добропорядочной ухоженной улочке.

Я вошла.

В баре были посетители, двое людей за столиком у окна и волки, четверо. Я огляделась в поисках вожака… это не бармен, тот волк, но слабый. Кто же? Я переключилась на обычное зрение и глянула на волков-посетителей. Так и есть: старик и его охрана. Хотя старик – это очень условно: вожак был абсолютно сед и несколько грузен, напоминая боксера-тяжеловеса, но больше пятидесяти по человеческим меркам я б ему не дала.

Я все еще была в щитах, мне не хотелось их сбрасывать при стольких свидетелях – лишние сплетни совсем ни к чему.

– День добрый, господа – поздоровалась я, подходя.

– И вам, уважаемая, – отозвался вожак и, не стесняясь, принюхался.

– Я хотела бы поговорить без лишних ушей.

Молодой парень-волк, сидящий рядом с вожаком, изучающе смотрел на меня, а двое других, явно охрана, слишком нагло раздевали взглядами. Наверное, придется снять щиты сейчас. Ситуация была двусмысленной и неприятной – я стояла возле столика, за которым не было свободных мест, и навязывалась, как шлюха, благо, что при моем скромном, но дорогом наряде меня за нее не примут.

Вожак задержался с ответом, глядя на меня. Ну что ж, ему же будет хуже.

Я опустила щиты и вывела часть силы за пределы тела, как это делал Седрик. Волки застыли, даже бармен бросил свои дела.

– Я требую повиновения по праву сильного, – произнесла я, глядя в глаза вожаку.

Один из охранников зарычал, я вопросительно подняла бровь, безмолвно спрашивая вожака: «Что дальше?»

– Оставьте нас, – скомандовал старик охране, те после секундной паузы встали и пересели за другой столик. – Это мой преемник, Тод Вернер, он всегда присутствует на моих переговорах.

– Ладно, я не против, – я уселась на неприятно нагретый стул. – Итак, суть дела такова: примерно два месяца назад Верити Райс и Тринкси Рвач получили от Руфуса Серизе приказ перехватить бесхозного флерса и доставить его вампу Грегори в «Бэггер». Флерс успел проскочить ко мне и попросил взять его к себе, попросил защиты. Я не отказала. Райс и Рвач попытались отнять его у меня и были накормлены серебром, Райс немного, Рвач до отключки. Теперь, собственно, из-за чего я пришла: я хочу, чтоб вы нашли Райс и Рвач и обязали их ответить на мои вопросы.

Вожак обдумывал услышанное.

– Говорите, Руфус Недо-вамп приказал?

– Может, приказал и вамп Грегори, они у него частенько подрабатывают, но задание формулировал Руфус.

– Угу, угу… – задумчиво покивал своим мыслям старик, – эти суки пропали как раз два месяца назад.

– Что значит пропали? Разве члены стаи не чуют друг друга?

– Либо уехали из города, либо умерли.

Теперь пришла моя очередь угукать.

– С кем они контактировали? Кто еще мог работать на вампа?

Старик пожал плечами.

– Надо узнавать…

Раздалось тихонькое «трень» – ложь умолчанием.

– Я просто поражаюсь вам, Стивенсон, как вы умудрились так долго держать стаю, а? Оскорбление за оскорблением, мне это уже начинает надоедать, я ведь не всепрощающая христианка.

Вожак зло сузил глаза.

– Что ты выделываешься, розовая? Да, навоняла тут своей силой, а толку? Что ты можешь против нас? Баба!

– У-у… А говорили, что ты вменяем. Что я могу? Хочешь, покалечу твоего мальчика, и тогда все, что ты планировал все эти годы, пойдет прахом?

Молодой преемник тихо зарычал.

– Мы разорвем тебя раньше.

Я расхохоталась, вхождение в боевой транс завершилось: захотелось побегать, погонять их по бару, попереворачивать столы, побросаться стульями…

– Ну, начинай, я не буду нападать первой, мне еще на Совете оправдываться предстоит, – сказала я, улыбаясь.

Охранники, сидящие за два столика дальше, не сводили с нас глаз, я почти мечтала о том, чтобы они двинулись в нашу сторону: сила рвалась и искала цель.

Вожак всматривался в меня и не шевелился, молодой тихо рычал на одной ноте, скорей испуганно, чем агрессивно.

– Ну! Чего молчишь? Чего ждешь? – спросила я вожака, еле сдерживаясь, чтоб не пнуть его под столом.

– Мы найдем тех, кто работал на вампа, – медленно произнес вожак.

– Когда?

– Завтра.

– Нет, сегодня вечером. Подвезете их к моему ресторану, и сам приедешь.

Вожак зарычал.

Мне сорвало крышу совсем.

– Ыыыыы, – передразнила я. – Думать надо! А не зверя из себя корчить! Полнолуние нескоро.

И тут один из охранников, шибко умный, подал голос:

– Да она ж белая! Они не дерутся никогда, слабаки и слюнтяи, – сказав это, он встал и сделал шаг к нам.

А вот и повод.

Я, не глядя, выбросила ленту из руки с приказом впиться в рацио и погрузить в иллюзию. Сила нашла жертву, а я не отрывала взгляда от глаз вожака. Секунда, две… тихий вскрик и возня у столика охранников. Вожак метнул взгляд… и уже не смог поднять на меня глаз, испугался, по-настоящему испугался.

Выбросив часть силы, я немного пришла в себя и обрела возможность думать.

– А ведь я шла договариваться, не запугивать. Но вы, хоть ренегаты, хоть психопаты, только силу и понимаете. Вечером. К служебному входу ресторана. И… – я вспомнила фразу, заготовленную в дороге. – Не пытайся с моей помощью решить свои проблемы, это слишком дорого будет тебе стоить.

Вожак сидел, глядя в стол, и что он думает, было абсолютно не ясно.

– И не болтайте лишнего, – приказала я вместо прощания.

Когда я выходила, посетители-люди проводили меня заинтересованными взглядами и вернулись к своим кружкам.

Упав на заднее сиденье рендж-ровера и скомандовав: «Домой», я повалилась набок, закрыв лицо руками.

Ужас… Я прокручивала разные сценарии, но что будет ТАКОЕ, я и представить себе не могла.

Хуже всего то, что я не могла понять, проиграла я или выиграла? Стоит ли информация, которую я смогу получить, риска восстановить против себя всю стаю? Мохнатые – гадкие твари, единственное, что я вынесла из общения с Седриком, это то, что они не ценят доброго отношения, а понимают только силу. Может, я чересчур доверилась этому постулату? Но с другой стороны, вожак так и сыпал оскорблениями, начиная с телефонного звонка. Царек нашелся, мохнатый. Проглотить эти оскорбления означало бы расписаться в собственной слабости и подставиться под новые унижения. Но в этом дурацком разговоре-наезде я заявила о себе как о бойце и как о политической фигуре, это плохо, это очень плохо, я не ввязывалась и не хочу ввязываться в эти идиотские драки за власть и место в иерархии. Хоть я и велела им не болтать, но ведь все равно молчать не будут, скажут под большим секретом одному, второму, третьему.

Свет и Тень, что ни день, то… Как же хочется сойти с этой взбесившейся лошади, оказаться в тишине и покое. Почему-то я абсолютно уверена, что после того, как вытащу флерсов, покой мне все равно не светит.

***

Всю дорогу я гадала: угробила ли я себя или поступила правильно, и эти мысли вымотали меня больше, чем сам разговор с волками. Поднимаясь домой по лестнице, я мечтала лишь об одном – отключиться, уснуть, перестать бегать мыслями по кругу.

Когда я вошла в квартиру, Лиан белым вихрем кинулся ко мне и прижался всем телом, вливая силу. Это было именно то, что нужно – мрачные мысли отступили, вернулись бодрость и надежда на лучшее. Я так привыкла рассчитывать только на себя, что, мечтая об отключке, даже не подумала, о том, что Лиан сможет мне помочь. Безвольно постояв в его объятиях, я, сама того не ожидая, вдруг вспыхнула, генерируя белую силу, Лиан не растерялся и поймал ее, поделив пополам.

– Ничего себе… – только и могла сказать я. Такое уже было, но тогда я была полна, и меня переполняла благодарность к Лиану. Хотя сейчас я тоже была благодарна за неожиданную помощь.

Остаток дня я провела с Лианом, мы валялись в кровати и разговаривали. Он рассказал мне новости о Фиалочке и Незабудке, с гордостью сообщив, что Незабудка – мальчик, это ясно уже сейчас, и что он уже сам может выходить на связь с Лианом, пока очень невнятно и сумбурно, но все равно, в столь малом возрасте это большое достижение.

Поделившись новостями, Лиан замялся, а потом попросил покормить его красной силой. За эти пару дней, что прошли, случайно обретенные красные vis-вены и артерии ужались до почти невидимого состояния. Он опасался, что если специально не подпитываться, то эти сосуды совсем пропадут.

Я не видела причин отказывать ему в этой просьбе, поэтому собрала силу в кончиках пальцев и с легкими касаниями стала отдавать ему. Он вздрагивал от моих прикосновений, глядя на меня огромными, широко раскрытыми глазами.

Я побоялась давать ему много, дабы не навредить, все же красная сила для него чужая, как ни крути, а vis-центры и крылья не приспособлены к работе с ней.

– Как приятно, – выдохнул он, когда я остановилась.

– Правда? – удивилась я: не ожидала, что принципиально чужая сила может быть приятной.

– Да, это так. Необычно, неизведанно и остро. Мне даже не с чем сравнить, ничего подобного не было… никогда.

Неизведанно и остро… А ну-ка… А может быть, это стандартная реакция изначально зеленых на красную силу? Может, именно это так привлекает Седрика? Я ведь тоже тянусь к светло-зеленой силе Лиана. Как бы узнать? Кого можно привлечь в качестве подопытного кролика? «Так, спокойно», – одернула я себя, – сейчас не до экспериментов, потом как-нибудь».

Перед вечерней встречей с волками я опять набралась силы от Лиана, чтобы быть полной до краев.

В десять вечера, когда я, закончив дела в офисе, уже стала опасаться, что волки решили проигнорировать мой приказ и, так сказать, выйти на тропу войны, моя охрана доложила, что возле заднего входа стоит фургон, и Ник Стивенсон просит встречи. Сунув пистолет в карман брюк и чувствуя себя киношным суперагентом, я спустилась вниз.

Вожак и его молодой преемник стояли в паре шагов от входа и о чем-то переговаривались. Увидев меня, оба поклонились почти в пояс. Я чуть не споткнулась от неожиданности – что за внезапные проявления вассалитета? С чего вдруг? Подойдя, я по привычке произнесла:

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, леди, – вежливо ответили двое.

Все чудесатее и чудесатее, как говорила Алиса, упав в нору.

Они действительно утихомирились или зубы заговаривают?

– Я вас слушаю, – хороший ход, когда нечего сказать.

Вожак секунду помолчал, а потом, медленно взвешивая каждое слово, сказал:

– Мы были неправы в том, что отнеслись к вам без должного уважения. И готовы исправить свою оплошность.

– И что повлияло на ваше решение?

– Дик впал в маразм и никого не узнавал, только час назад стал немного приходить в себя, – выпалил молодой.

Я пожала плечами, глядя на старика, это не все, есть еще что-то…

– Лорд Седрик сказал, что не хочет вас одергивать. Не хочет и не может, – ответил вожак.

Вот оно что. Их напугало, что на меня нет управы. Отлично.

– Кого вы привезли? – приступила я к делу.

– Еще одна сука, подружка Райс, работала на вампа.

– Выведите ее, – сказала я. В фургончик я не полезу, пусть у меня мало мозгов, но они есть.

Молодой сходил к фургону и привел перепуганную волчицу, молоденькую, но некрасивую, ее легко можно было спутать с молодым парнем.

– Как зовут? – начала я.

– Дора Эймс.

– Как давно работаешь на Грегори?

Волчица со страхом покосилась на вожака.

– Да я пару раз всего…

Я дала понять, что меня не устраивает подобный ответ, и молодой волк, ощутимо встряхнув ее, скомандовал:

– Отвечай!

– Полгода…

Трень! Я скривилась.

– Не ври мне. Меня это бесит, – зло произнесла я. – Тебе лучше рассказать все, что знаешь, без утайки, старшие тебе серьезного вреда не принесут, а вот я – могу.

Волчица испуганно стрельнула глазами и попыталась скрутиться калачиком, закрыв голову руками, но молодой цепко держал ее за шиворот и удержал в прямом положении.

– Я не виновата, это все Рвач, она втравила нас с Вер… – запричитала она.

– Соберись и расскажи по порядку, – я проявила невиданное терпение.

Молоденькая принялась сбивчиво рассказывать – мол, жили они очень бедно, нормальной работы не было, а тут Рвач с деньгами, один раз выручила, второй, а на третий сказала, что помощь отрабатывать надо. Первое задание было простым – выкинуть труп, вернее спрятать так, чтобы не нашли. Волчицы отвезли тело в специальное место в канализации, где прикормленные крысы объели его за считанные дни. Такое повторялось часто, примерно раз в неделю они «кормили крыс». Потом им стали поручать найти того или иного человека и доставить его к Грегори или его птенцам Инферно и Луису, почти всегда это были или наркоманы, или бездомные, изредка – мелкие преступники вроде драгдилеров. Она назвала две основные лежки Грегори – в Бронксе и в Квинсе и дала адреса двух бардаков.

– Я с тебя шкуру спущу, – пообещал вожак, резюмируя услышанное.

Сучка обмякла и заскулила на высокой ноте.

– Заткнись! – не выдержала я. – Вам, – я обернулась к вожаку, – надо обеспечить ее сохранность до заседания Совета. Сами видите, сколько нарушений.

Вамп не имел права так часто убивать, даже люмпенов, и уж тем более не имел права при помощи волчиц собирать жертвы на улицах.

– Я пыталась соскочить, порвать с этим, – заголосила сучка, – но Рвач избила меня до полусмерти, я ходить не могла… И Вер встала на ее сторону. Я не хотела-а… – опять скатилась в скулеж. Тут уже молодой отвесил ей затрещину, и она замолчала, закрыв себе рот рукой, икая от страха.

– Ты знаешь, что стало с Вер и Рвач?

Я думала она потеряет сознание от ужаса. М-да… Все ясно.

– Узнайте, где они «кормили крыс», я думаю, скелеты волчиц там.

Вожак согласно кивнул:

– Она пряталась в церкви методистов. Значи, вамп нарушил перемирие…

– Может, да, а может быть, формально нет, – заметила я, – он мог попросить Руфуса убить их.

– Формально… А фактически этот вамп зарвался.

– Он из наших или пришлый?

– Мы узнаем.

Волчицу отвели обратно в фургончик, и мы остались вдвоем с вожаком.

– Я бы хотел с вами поговорить, обсудить кое-что, – сказал вожак, глядя в сторону.

– Хорошо, пойдемте ко мне, – согласилась я, мы и так слишком долго торчим в этом переулке. Волк молча согласился.

Когда мы расположились в моем кабинете, старик заговорил:

– Я бы не хотел, чтобы вы думали обо мне как о тупом психопате.

Я удивленно вскинула брови, интересное начало.

– Просто при общении с filii numinis приходится брать такой тон, иначе каждая никчемная сошка начнет помыкать нами, на основании того, что живет дольше нас. Мы действительно не знали, что вы вторая в городе после Седрика, вы же все время в тени.

Да, звучало вполне логично.

– Ну что ж, – осторожно сказала я, – топор войны можно и зарыть.

Вожак согласно кивнул.

– Дик, охранник, восстановится? – спросил он.

Я пожала плечами.

– Раз он уже начал узнавать, то должен восстановиться.

– Но вы не уверены?

– Я до сегодняшнего дня не метала силу в рацио-центр волка, поэтому четкой уверенности в чем-либо у меня нет.

– Ну ладно, в любом случае будем считать это платой за науку.

Как мило. Мы помирились. Что дальше?

– Уходя, вы сказали, чтоб я не пытался с вашей помощью решить свои проблемы, что вы имели в виду?

– Ну… чтоб вы не пытались подсунуть кого-то из своих конкурентов вместо этой… Доры.

– Угу, я так и думал. Но дело вот в чем. Вы видите, что мой преемник еще очень молод, но он не глуп и не слаб, он просто молод; и наверняка вы слышали о Френке Сугава, который очень жаждет занять место вожака.

Я согласно кивнула.

– Сугава руководил Тринкси Рвач, такие слабачки, как Эймс и Райс его не интересовали, да они и сами избегали его – кроме трепки, им ничего от него ждать не приходилось. А вот Рвач пыталась заявить о себе как о кровавой суке, но во втором поединке нарвалась на Сугаву, и тот ее почти убил, но она выжила и стала его… рабыней. Хоть мы и свободный народ и не приемлем рабства, но эта сука пресмыкалась перед ним добровольно. Психопатка она была, вот что я скажу. И конечно же, не могла она работать на вампа без ведома Сугавы. Более того, я уверен, что тот знает куда больше, чем эта тряпка Эймс.

– Мне достаточно того, что она рассказала, – ответила я.

Старик откинулся в кресле, прикрыв глаза, а через пару секунд, впившись взглядом мне в лицо, произнес:

– Хорошо, скажу прямо: какую плату вы возьмете за то, чтобы избавить стаю от Сугавы? Отдельно отмечу, что его смерть может быть в ваших интересах, раз вы затеяли что-то против вампов.

– Моя затея против вампов так же выгодна и вам; не будет Грегори, не будет и нарушения правил стаи молодняком и слабыми.

– Будет, будет, пока есть Сугава.

Я задумалась, как бы сформулировать отказ, а тем временем волк продолжил:

– У меня есть деньги, пусть немного в вашем понимании, но деньги лишними не бывают. Я смогу отдать вам эту Эймс, она с радостью пойдет к вам в рабыни, лишь бы избежать наказания в стае.

Я уставилась на него круглыми глазами: а как же «мы не приемлем рабства»?

– Есть я, если вам нужен старый волк, – тут я с трудом удержала челюсть от падения. – Поймите, я готов на все, потому что Сугава не даст Тоду шанса проявить себя, он его свалит и скорей всего убьет, потому что рано или поздно Тод неминуемо станет сильнейшим в стае. – Подумав, он добавил: – В конце концов, и я, и Тод будем вашими должниками, вы всегда сможете рассчитывать на любую посильную помощь стаи, хоть явную, хоть тайную.

Последний аргумент, признаться, меня заинтересовал, хотя каких-то конкретных планов по использованию свободной стаи я себе пока не представляла.

– Ладно, – решилась я. – Поступим так: я сейчас разберусь с насущной проблемой, а уже потом, когда буду разбираться с Грегори, если всплывет его связь с Сугавой, то прижму и его. В общем, там видно будет. Я не отказываюсь и не соглашаюсь.

– Ну и то ладно. Можно узнать, что за насущная проблема?

Я оценивающе посмотрела на него и все же ответила:

– Вампы держат в плену четырех флерсов. Я хочу их вытащить.

– Флерсов? Это те букашки с крыльями? – удивился волк.

– Они не букашки! – сама не ожидала, что так эмоционально среагирую.

– Ну, вам виднее, – отозвался волк.

– Да, они глупые, потому что добрые… до идиотизма добрые, но это не повод относиться к ним как к насекомым, – пробурчала я.

– Спору нет. Да и конвенция их охраняет, – примирительно согласился волк.

– Охраняет.

– Ладно, – резюмировала я, – вы охраняйте эту сучку… Я откладывать свои дела в долгий ящик не собираюсь, думаю, несколько дней и мы определимся.

– Хорошо. Договорились.

***

Волк ушел, а я набрала Седрика.

– Ну, рассказывай, розочка, – довольно проурчал он вместо приветствия.

– Что тебе рассказывать? – удивилась я.

– Как ты запугала свободных волков. А то звонят: спасите, помогите, утихомирьте. Неужто вожак запачкал спереди свои штаны или ты по его наперснику ударила?

– Нет, я ударила охранника в рацио, погрузив его в иллюзию-воспоминание раннего детства.

– Раннего детства? – оживился Седрик, – он что, агукал и пузыри пускал?

– Ну, что-то подобное…

Раздался довольный смех, а он оказывается, сильно не любит свободных…

– И что тебе удалось с них взять? Что узнала?

– Есть адреса двух лёжек и двух бардаков, плюс свидетельские показания против Грегори: он убивал каждую неделю, и волчицы таскали ему жертв с улиц.

– Вот как?

– Да, а еще те две волчицы, что приходили ко мне, скорей всего, мертвы, а их трупы обглодали крысы.

– Оп-па, только войны между вампами и волками мне не хватало.

– Не думаю, что дойдет до объявления войны. Посмотрим, как оно пойдет.

– Да уж, заварила ты кашу, розочка.

– Ты это брось. Все заварилось задолго до меня, вернее, нагноилось; я же вскрываю нарыв, а это весьма грязная и неприятная работа.

– Медсестричка ты моя сердобольная.

– Что-то ты чересчур игривый сегодня, – пробурчала я.

– Люблю загребать жар чужими руками, – честно признался он.

– Ты ничего не забыл? Урчишь тут, как кот, – это я вспомнила, что мне нужно от него: доклад грязнули.

Он опять расхохотался.

– Не забыл. Тебе повезло – с первого раза мы попали в цель. Они в Южном Бронксе, грязнуля видела крылатого мальчика. Не хочу тебя расстраивать, но он э… овощ.

– Как овощ? – не поняла я.

– Ну, не реагирует ни на что, не разговаривает, разума нет, разум выышел погулять.

Я набрала в грудь воздуха и выдохнула, отгоняя мысли и эмоции.

– Не вижу смысла тянуть время. Хочу пойти завтра.

– Как скажешь, розочка, как скажешь. К какому часу волков прислать?

– К десяти утра.

– Хорошо. И… пушистенькая, не расслабляйся там, пулю выпустить любой дурак может, а от нее не увернешься.

– Угу, – согласилась я. Какой заботливый нашелся.

На этой жизнеутверждающей ноте мы и попрощались.

Кстати о пуле. Я вынула пистолет из кармана, не пригодился, хвала Свету. Но завтра работа для него, скорей всего, найдется.

Ночь я провела в апартаментах и утром, как всегда, ограбив кухню ресторана, убежала домой.

Несмотря на ранний час, Лиан уже был на ногах и с чем-то возился по хозяйству. Услышав, что я пришла, он прибежал, глянул и убежал обратно, зовя за собой. Я поймала себя на том, что такое ребяческое поведение меня уже ни капельки не раздражает. А на кухне меня ждал сюрприз – Лиан смог сбросить силу в воду, это было просто замечательно, я б не смогла наполнить ее больше. О чем я тут же сообщила ему, он радостно вспыхнул от моих похвал и, прижавшись, обнял меня.

– Я так соскучился…

– Мы ж вчера полдня провели вместе, – со смехом ответила я.

– Но были еще вечер и ночь. Я соскучился. Не закрывай связь так наглухо, мне хоть чуть-чуть надо слышать тебя, – прошептал он.

– С завтрашнего дня – закрываться не буду, – ответила я, – но сегодня мне предстоит куча разных дел, поэтому…

Он умоляюще посмотрел, но я была непреклонна. Сегодня я иду в логово вампов, и Лиану совсем не надо об этом знать.

– Завтра, – напомнила я, – завтра все будет хорошо.

Этого хватило – к Лиану вернулось его хорошее настроение, и он начал накрывать на стол. Завтракала я тем, что Лиан наполнил своей силой: печеньем и компотом, мне не хотелось ничего другого.

Я с ужасом поняла, насколько успела привыкнуть к его дармовой силе, насколько стала зависимой от Лиана. Теперь он – моя самая большая драгоценность, и тот же Седрик понял это раньше меня. Мне сделалось по-настоящему страшно и за себя, и за Лиана. А бывший флерс, не задумываясь ни о чем, лакал мед из блюдечка. У него есть я, это все, что ему надо знать, и все, что он ХОЧЕТ и МОЖЕТ знать. Все страхи и мысли об опасности – они не для него, они мои. Это моя плата за силу, плата того, кто взялся защищать. Чтобы отогнать страх, я прошлась по квартире, проверяя защиту материальную и силовую – вампы не пройдут, волкам тоже достанется.

Все хорошо. Все будет хорошо.

***

Как и было условлено, ровно в десять утра пришли четверо волков. Руман был за старшего, он и повел разговор.

– Мы взяли машину и грузовой фургон, – доложил он.

Молодцы, подумали о том, что флерсам в легковой не разместиться.

– Хорошо. Куда ехать знаете?

Руман кивнул.

– Леди, – он замялся, – мы отвечаем за вас своими жизнями, поэтому, пожалуйста, слушайтесь нас, когда мы окажемся на месте.

Бедный Руман! Наверное, это самая вежливая фраза в его жизни.

– Хорошо, – кивнула я, – Я понимаю, и бегать впереди вас не буду.

Напряженно молчавшие волки ощутимо расслабились. Седрик не поскупился и прислал явно лучших – один был огромный, лысый весь в пирсинге и наколках, второй с цепким взглядом, жилистый и быстрый, третий обманчиво расслабленный, а четвертым был Руман.

Взяв пистолет и флягу с «белой» водой, я отправилась на дело. Может, и хорошо, что все происходит так быстро и немного спонтанно, я б все равно не смогла все предусмотреть.

Пока мы ехали, меня мучил один вопрос, и в конце концов я решилась задать его.

– Руман, а если там будут волки из свободной стаи?

Он пожал плечами – мол, и что?

– Вы будете по ним стрелять или…

– Если они будут угрожать вам, нам или объектам – будем, – четко ответил волк.

Ну что ж, по крайней мере, они готовы стрелять по сородичам… В крайнем случае.

– Знаете, как выглядят объекты?

– Флерсы? – волк вложил в это слово фунт презрения.

– Да. Два бескрылых флерса и крылатые девочка и мальчик.

– Бескрылых? Разве они не дохнут без крыльев?

– Выходит, что не дохнут, – задумчиво отозвалась я.

Мы приехали к старому многоквартирному дому, на первый взгляд такому же, как и его ветхие соседи, но его отличали размалеванные грязные внешние жалюзи на окнах первого этажа. Это не бросалось в глаза, потому что все было грязным и в каракулях граффити.

– Держитесь за спиной впередиидущего, не обгонять и не отставать, – скомандовал Руман. Я согласно кивнула.

Мы вышли из машины. Жилистый – водитель фургона – остался в резерве.

Первым шел Огромный, за ним Обманчивый, а потом уж я и Руман в хвосте. Жилой дом – четыре этажа, десяток квартир, в которых никто не живет и в которых кормятся мертвяки… Воздух давил на меня трупным смрадом, все провоняло вампами и их силой.

– Значит, так: Хасси видела букашку на втором этаже, но уверяет, что держат его или на первом или на последнем, – проинформировал Руман.

– Начнем с последнего, – решила я. Волки переглянулись и, пожав плечами, с неожиданной легкостью рванули вверх по лестнице.

Меня настораживало, что нам никто не встретился, но с другой стороны, уже почти полдень, вампы спят, а их корм разбрелся. Но все же должна быть охрана, должна…

Руман вдруг рванул меня вниз, и сам брякнулся рядом. Над головой просвистела пуля. Только оказавшись распластанной на грязных ступеньках, я поняла, что в нас стреляли. Страха не было. Приподняв голову, я увидела стену, перегораживающую лестничную площадку третьего этажа, и дверь в ней. «Контрольно-пропускной пункт» – вдруг всплыли где-то услышанные слова. В двери было окошко, и из него нас обстреливали, как из бойницы. Первые пули пролетели мимо, и мы отступили назад, выходя из зоны поражения, но неведомый защитник не боялся растратить патроны и продолжал постреливать, как бы предупреждая: «Только высуньтесь!»

– Хасси не жить, – пробурчал кто-то из волков. Значит, грязнуля не предупредила о засаде.

Волки были с пистолетами, но не спешили пускать их вход, и правильно, успеется еще.

Я села на пол и сконцентрировалась, обратившись внутрь себя, к своей силе. Мои щиты видятся мне, будто я оплетена виноградом, так я овеществляю свою зеленую силу; вот одну лозу я и стала растить вверх, со второго этажа на третий. Одновременно пришлось обратиться к красной силе, чтобы она нашла эмоции живого существа, тонкая красная ленточка, почти нить взлетела вверх.

Двое молодых волков и сильный человек…

Красная ленточка указала путь лозе, и та последовала за ней, хоть и не хотела втыкаться в эти красные чужие сгустки, но ленточка звала, и ей пришлось раз за разом проходить через красное, слабея и слабея…

Я не удержала контроль над тающими силами и выпала в реальность. Возле меня остался только Руман; Огромный и Обманчивый добивали тех, кто был наверху.

– Леди, – тихо спросил волк, – как вы?

Голова шумела от слабости, но я хорошо запаслась белой силой, и она быстро превращалась в недостающую зеленую, а красной я потратила немного.

– Минуту…

– Жду.

Через какое-то время в голове прояснилось, и я встала. Руман без лишних церемоний забросил мою руку на плечо и, подхватив за талию, фактически пронес по лестнице до уже распахнутой двери.

Трупы… Я не хочу на них смотреть, но не могу отвести взгляда. Вот отверстия от пуль, а вот этому пуля была уже не нужна, дорожки крови из носа, остекленевший взгляд и никаких видимых повреждений… Руман протащил меня мимо мертвецов дальше в коридор и прислонил к стене, загораживая собой страшную картину.

И вдруг он влепил мне звонкую пощечину. Я в полном ступоре уставилась на него.

– Не время расклеиваться, – строго произнес он.

Да я… да как ты… Я быстро и несильно ударила его кулаком в лицо.

– Я в порядке!

– Теперь вижу, – он осторожно потрогал языком рассеченную губу. – Пройдемся по этажу, позаглядываем, раз уж мы здесь…

– Четвертый так же перекрыт, как и этот, но никто не стреляет, и я никого не чую, – доложил Огромный.

– Хорошо. Прикрывай нам спины. Вы остаетесь здесь, в коридоре, – обратился Руман ко мне. – Мы обходим комнаты.

– Хорошо, – согласилась я.

Руман и Обманчивый, обходя дверь с двух сторон, открывали незапертые или выбивали закрытые двери, потом один за другим входили и через пару минут опять появлялись в коридоре. В трех квартирах-номерах никого не оказалось. В четвертой раздался слабый вскрик, и я сунула свой нос. Девчонка-человечка лет тринадцати валялась без сознания на грязной постели, как сломанная кукла. На бледном лице краснел след от удара, это волки постарались; худое некрасивое тело требовало, чтоб его прикрыли, да нечем. Личико могло бы быть смазливым, если бы не синюшная бледность и отеки. Взгляд остановился на странных синяках на ногах, вроде бы вампы там не кусают.

– Наркуша, – сообщил Обманчивый, – причем конченная.

– Вот как… – сказала я сама себе, отгоняя подальше жалость и желание помочь. Мне есть кому помогать, и мало ли что еще предстоит, а наркуша сама выбрала свой путь. Наверное…

Еще в одной комнате нашли труп, Руман не пустил меня посмотреть, я и не сильно рвалась, мне хватило его уверения, что это точно не флерс.

С третьим этажом разобрались, оставался четвертый.

Огромный бесшумным хищником влетел наверх и выстрелил пару раз в замок, выбивая дверь.

– Чисто.

Мы поднялись, все повторилось опять – Огромный у лестницы, я в коридоре, а Руман с Обманчивым проверяют комнаты.

Повезло почти сразу – зайдя во вторую квартиру, Руман через полминуты выглянул в коридор и молча качнул головой, зовя за собой. Я рванула за ним.

Девочка и мальчик, крылатые… Она прижималась к нему, то ли защищая его, то ли прячась, а ему было все равно, он слепыми глазами смотрел перед собой.

Мое сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать.

– Что с ним, маленькая? – тихо спросила я. Она вздрогнула и моргнула, будто не поверив себе.

– Малышка, что с ним? – так же мягко и тихо повторила я.

– А… он… всегда такой…

– Он слепой?

– Нет…

– Глухой? – мальчик не реагировал на наш разговор.

– Нет… Он… такой всегда…

– Ищите близнецов, – скомандовала я волкам.

– Близнецы бескрылые здесь на этаже?

Девочка скривилась, собравшись заплакать:

– Нет.

– А где они?

– Их забрали, – она зарыдала, – забрали вниз. Насовсем. Спасите их! – она вдруг кинулась ко мне. – Спасите. Еще можно. Я еще знаю, слышу их. Спасите! Спасите… Спасите…

Она заглядывала мне в глаза, и я была не в силах вынести этот взгляд.

Отвернувшись, я увидела волков, на их лицах застыли брезгливость и презрение. Ну да, какие ж еще чувства у них может вызвать ничтожное, слабое существо, умоляющее о спасении жизни. Чужой, не своей.

– Быстро осмотрите этаж и пойдем.

– Не бросайте их! – в отчаянии вскрикнула флерса.

– Чшшш…

Она тут же замолчала, испугавшись до ступора. Вот гадство, наверное, это «чшшш» она слышала от вампов и не раз.

– Не бойся меня, маленькая, я тебе зла не причиню. Ты веришь мне?

Она неуверенно кивнула.

– Он может ходить? – я кивнула на мальчика. – Вам надо выйти отсюда.

– Да… Да…. Сейчас… Пижма, встань, – и она потянула его вверх, флерс поддался и встал, – Пижма, пошли, – и повела его, как слепого.

Мы вышли в коридор и подождали волков.

Они подошли слегка возбужденные, флерса инстинктивно прижалась ко мне, не забыв подтащить и мальчика. Я вдруг четко поняла, что волки только что убили, и не один раз. Убивали голыми руками, от них несло смертью, не кровью, а именно смертью.

– Кого? – спросила я.

– Ренфилдов, – пожал плечами Руман, – не оставлять же их за спиной.

Я согласно кивнула.

Все мои мысли и чувства вязли в плетениях виноградной лозы. И так будет, пока я не окажусь дома, вот тогда я продумаю и прочувствую то, что происходит сейчас.

Мы спустились вниз.

– Отведем их в фургон, а потом найдем близнецов.

– Как скажете, – недовольно отозвался Руман.

Я отвела флерсов в фургон, напоследок приказав девочке сидеть смирно. Она лишь закивала в ответ.

Вернувшись, мы прошлись по первому этажу – всюду стояли массивные двери, скорей всего железные.

– Нам не выбить такие, и их много, – обронил Обманчивый.

Я прошлась по коридору, присматриваясь к полу, стараясь понять, какую дверь чаще всего использовали. А потом, не сдержавшись, треснула себя по лбу.

– А ну, к каждой подойдите и принюхайтесь, от какой вампами несет сильнее?

Волки послушались, и почти минуту я могла наслаждаться сюрреалистичным действом: трое бандитов с пистолетами в руках обнюхивали щели у дверей.

– Вот эта, – показал Руман, и остальные с ним согласились.

– Выбивайте.

Дверь оказалась бронированной; пули, выпущенные в замок срикошетили, чудом не ранив нас самих. Постояв и задумчиво посмотрев на нее, волки переглянулись.

– Ну, я так и знал, – вздохнув, сказал Огромный и достал… маленькую гранату, один в один, как флакон «L'adieu aux Armes». Признаться, я удивилась и не сразу поняла, что это граната… Видно, сказывается напряжение – тупею.

– Идем, – и Руман потащил меня к выходу.

Мы только встали за углом, как нас прыжком настиг Огромный и раздался взрыв. В ушах слегка звенело, но я сделала шаг вперед и была оттащена назад Руманом.

– За мной, леди, – сквозь зубы процедил он.

И опять – впереди Огромный, за ним Обманчивый, и мы с Руманом в хвосте.

Вампы заложили окна кирпичом и поломали стены между комнатами и квартирами, сделав таким образом большой зал. В центре стоял длинный черный стол, возле него массивные, опять же черные стулья, а у стен диваны.

– Провоняли всё, – процедил Руман. В комнате действительно была разлита сила вампов, я видела ее как почти прозрачный черно-багровый туман, ну и слышала на запах – тошнотворная вонь мертвечины.

– Готичненько, – саркастично заметил Обманчивый.

– Да уж, как в трешевом фильме, – ответил Огромный.

Я совершенно не к месту и не ко времени поразилась тому, что этот амбал употребляет такие выражения.

– Скажите лучше, что скрывать за такой дверью? – задал вопрос по существу Руман. – Я не вижу ни гробов, ни подобной хрени.

– Да не спят они в гробах, – тихо ответил Обманчивый.

Все это время мы не стояли, а медленно шли по залу с оружием наизготовку.

– А вот что скрывать, – произнес Огромный он шел первым и дошел до конца зала.

В полу была аккуратная дыра, и вниз шли ступеньки.

Мы застыли в нерешительности, я видела черный туман, волки чуяли вонь, никому не хотелось туда лезть.

О! Вода! Я совсем про нее забыла, пусть я брала ее, чтобы пополнить свои силы в крайнем случае, но, похоже, сейчас этот самый случай наступил.

Я открыла флягу и сделала глоток, а потом выплюнула его брызгами, как делали раньше женщины, гладя белье. Белые брызги столкнулись с черным туманом и разогнали его. Волки удивленно терли носы и поглядывали на меня.

– Идемте.

Руман без лишних слов схватил меня за руку, пропустив вперед Огромного. Обманчивого оставили прикрывать тыл.

Внизу оказалась просторная сухая комната. Половина ее представляла собой спальню, или правильней сказать, будуар, а половина – пыточную. Это ввергало в шок, сознание отказывалось воспринимать одновременно ужас пыточных станков и уют спальни а-ля восемнадцатый век.

Я смотрела, но не видела пыточной половины, я не увидела флерса. Его увидел Руман и со словами: «Одного нашли», – подвел меня к дыбе.

– Кажется, опоздали… – сам себе сказал волк.

Не было ни малейшего признака жизни в безвольно висящем теле.

Я уже ничего не соображала. Следуя каким-то правилам или повторяя когда-то увиденные действия, я открыла флягу и влила глоток «белой» воды. Шли секунды, но ничего не происходило, я тупо ждала.

– Еще? – спросил Руман.

Я подняла голову флерсу, чтоб влить еще один глоток, и тут он раскрыл глаза.

Безумие боли и отчаяния. Мы смотрели в глаза друг другу, и во мне рос страх, страх перед болью этого существа, страх узнать и понять, что он пережил.

– С-сними его, – заикаясь, произнесла я, не заметив, как отстранилась подальше. Флерс закрыл глаза.

– Где второй? – я осмотрелась невидящим взглядом.

– На станках его нет, – задумчиво ответил Огромный и опасливо приблизился к просторной кровати, на которой кто-то лежал.

Я тоже боялась подходить туда, но по другой причине: я убью вампа, который там лежит, если я хоть чуть ослаблю контроль над собой, я убью его голыми руками, своей силой разорву его на куски.

– Сейчас полдень, даже самый сильный вамп не сможет пошевелиться, – услышала я свой чрезмерно спокойный голос.

Огромный, ободрившись, подошел к кровати и…

– Вот второй, – недовольно пробурчал он, – девка, что ли… Сдох…

Руман цыкнул на него, и Огромный оборвал себя на полуслове. Правильно, не надо меня доводить, иначе все это плохо кончится, причем для всех.

Руман, сняв флерса, взял у меня флягу и влил воду девочке раз, потом, подождав, еще раз. Дождавшись признаков жизни, он знаками приказал Огромному взять флерсов, а сам приблизился ко мне и осторожно подхватил под локоть:

– Пойдемте, леди.

Я посмотрела ему в глаза, он понимал, все понимал и не хотел этого допустить.

– Пойдемте, нам надо выйти отсюда, оказаться наверху, на солнце, – тихо уговаривал он.

Из последних сил, собрав всю волю в кулак, я сделала шаг к лестнице, оставив существовать того или тех, кто лежал в кровати. Сделав один шаг, я побежала наверх по ступенькам, к солнцу, к свету, прочь отсюда, прочь из этого провонявшего мертвечиной огромного склепа.

Я вылетела в комнату со столом и…

Обманчивый бросился ко мне, раздался выстрел, волк, дернувшись, повалился на меня, его пистолет оказался в моей руке, и я выстрелила в какую-то девку и двух мужиков рядом с ней.

Я стреляла и стреляла, волк висел на моем плече, как щит, и в него попали еще раз. Руман, выскочивший за мной, тоже выстрелил, укладывая того, в кого я никак не могла попасть. Дальше он, взвалив товарища на плечо, потащил меня вперед, Огромный теперь бежал за нами. Считанные секунды, и мы на улице. Осмотрелись. Только люди испуганно попрятались по щелям, увидев кровь и оружие. Огромный забросил флерсов в фургон, крылатая подхватила, их не дав впечататься в пол. Руман аккуратно положил раненого и, запрыгнув сам, втянул меня, и мы поехали.

– Сделай что-нибудь! Слышишь! Сделай что-нибудь! – кричал Руман, тряся меня так, что голова моталась. – Он умирает! Ты же можешь, ты белая! Ты должна! Должна спасти его! Иначе я их всех убью!

– Не угрожай мне, волк, – тихо отозвалась я.

От моего мертвого голоса Руман сник и, закрыв лицо руками, тихо взвыл.

Обманчивый был еще в сознании, но он истекал кровью. Он лежал на животе, вывернув голову набок, и мы смотрели друг на друга, мольба в его глазах сменилась прощанием и прощением.

Нет, только не это. Хватит смертей на сегодня, хватит горя.

В груди, там, где сердце, что-то надорвалось, и с болью вспыхнула белая сила; подмешав к ней немного зеленой и красной, я все отправила в волка, четко вспоминая, каким увидела его сегодня утром: обманчиво расслабленный боец, умный, осторожный, но безжалостный.

Все.

Тишина.

***

Пустота. Холод.

Сковывающий холод.

Вода. Живая вода. Я жадно пью ее. Собаки? У меня есть собаки? Они прижимаются ко мне, согревая, вылизывают мне лицо, шею. Холод отступает. Это не собаки… Нет, это не могут быть собаки. Мужчины? Почему они пахнут псиной? Мужчины-псы?

Холод окончательно отступил, вместе с ним ушла тишина, и стал слышен тихий гул мотора.

Меня подбросило, и я, хорошенько приложившись затылком обо что-то твердое, открыла один глаз. Мужчины. Двое.

– Отстаньте, – я думала, что скажу это вслух, но вышло еле слышно.

Но один расслышал или прочел по губам.

– Ты уверена?

Ко мне медленно возвращались сознание и память. В течение нескольких минут я смотрела на грязный пол фургончика и вспоминала пережитое, как какой-то фильм. Лучше б я все забыла.

Я выбралась из объятий волков, они отпустили меня, но настороженно ждали, не отключусь ли я снова.

– Спасибо, мне уже лучше.

Обманчивый опять придвинулся ко мне. Как же его зовут-то? Я не заметила, как произнесла вопрос вслух.

– Тони, меня зовут Тони Грей, – ответил он, прижимая меня к себе.

В голове и животе все кружилось, если закрыть глаза и прислониться к Тони Грею, становилось лучше. Он теплый… и хороший…

Я опять ненадолго провалилась в забытье.

Очнулась я с куда более ясной головой.

Осмотрелась. Я сидела в фургончике на коленях у волка, напротив меня сидел Руман, а в дверях стоял Огромный, ошарашенно качая головой из стороны в сторону.

– С ума сойти, – наконец произнес он.

– Да, – согласился с ним Руман.

– Мы возле твоего ресторана, у заднего входа, – сообщил Тони Грей. – Куда дальше?

– Флерсы… – я стала выворачиваться из объятий, чтобы посмотреть на них.

– Здесь, – ответил Руман, – куда им деться.

Я потерла виски, не в силах сообразить, как нам среди бела дня такой пестрой компанией дойти до моей квартиры.

– Надо чем-то прикрыть флерсов. Потом проведете нас до лестницы, а дальше мы как-нибудь сами.

– Ты на ногах не стоишь, – нежно проурчал Тони и прикусил меня за ушко.

– Не надо этих игр, – тут же отреагировала я.

Он подчинился, но на лице отразилась обида. А… Он же сейчас сделает все, что я скажу, в нем моя сила.

– Прикрыть… – сам себе сказал Руман и достал откуда-то рулон больших черных пакетов, в такие хорошо заворачивать трупы. Оторвав один он разрезал его с одной стороны сверху донизу, получилась накидка, он отдал ее флерсе и тут же сделал вторую для мальчика.

– Всё. Выходим, – и я выбралась из уютных объятий.

Руман тем временем оценивающе посмотрел на близнецов, лежащих без сознания, и отделил еще два пакета. Затем ловко вложил безвольное голое тельце в пакет и приподнял его – содержимое сложилось на дне, Руман крутнул пакет заворачивая и отдал Тони. Я смотрела на это, умом понимая, что он прав и вреда флерсам не будет, они не успеют задохнуться, но… Мусор, они лишь мусор… Руман поймал мой взгляд и вздрогнул.

– А как иначе? – немного испуганно спросил он.

– Делай… – услышала я свой голос.

Руман чуть более аккуратно проделал все со вторым бескрылым.

Девочка и мальчик, закутанные в черный полиэтилен, стояли рядышком со мной. Огромный набросил на окровавленного Тони свой кожаный жилет, и, взяв второй пакет с флерсом, мы пошли в МОЙ переулок. Всего лишь несколько десятков метров, я показываю дорогу, шатаясь от слабости, в полушаге от меня идет флерса и ведет мальчика, затем Тони с мешком и Руман со вторым. Вот и лестница, я тяжело поднимаюсь, хватаясь за перила, флерсы не отстают. Миновали второй этаж, первая линия защиты.

– Вам нельзя дальше, – говорю я, задыхаясь, не представляя, как донесу близнецов.

– Я пройду, – отзывается Тони, – я полон твоей силой под завязку, и этот кусок я пройду.

Он забрал второго флерса у Румана, и мы пошли дальше.

– Чего ж они тяжелые такие, – бурчит Тони, – прям, как люди…

Все, мы перед окном-дверью, я отпираю ее, пропускаю флерсов и по одному забираю пакеты у волка, они действительно очень тяжелые. Занеся второго и аккуратно опустив пакет на пол, я выглядываю к Тони…

– Это была та самая Хасси? – спрашиваю я.

– Да, а с ней люди, ее рабы.

– На кого она работала?

Он пожал плечами:

– Узнаем. Лорд Седрик во всем разберется, он не простит нападения на нас.

Я согласно киваю и разворачиваюсь, чтоб уйти, но Тони ловит мою руку и облизывает, я замираю и смотрю на него. Он долгим движением облизывает мою кисть, при этом глядя мне в глаза, а затем, отпустив руку, уходит. Кто б мне сказал, что это значит… Все потом – сейчас флерсы.

Я вхожу и вижу Лиана над пакетами, девочка и мальчик жмутся к стене и смотрят на него, как будто у него две головы. Вернее, девочка так смотрит, взгляд мальчика по-прежнему пустой.

Лиан… Мне не нужна связь, не нужно vis-зрение, чтобы понять, что с ним творится – все написано на лице.

– Лиан, – зову я, – Лиан, они живы, это главное. Они живы, – я вдалбливаю эту мысль ему в голову. Горе выело его запасы, а сила сейчас нужна как воздух.

– Лиан, – мне тяжело говорить, у меня нет сил, хочется закрыть глаза и спать долго-долго. – Лиан, тебе надо быть сильным, соберись… Сейчас все на тебе… все зависит от тебя…

Я закрываю глаза и впадаю в полудрему, я все слышу и понимаю, но не шевелюсь. Лиан поднимается и молча куда-то уходит. Возвратившись, он подносит мне кружку… СИЛА… Я жадно выпиваю все. Через минуту в голове проясняется, и я начинаю хоть немного соображать.

Мне нужен мужчина-источник, на Лиана сейчас рассчитывать не приходится, я не могу с него брать, все, что он сможет выработать придется отдавать больным.

Крег… Амур-переросток… Мне нужен Крег…

Я, держась за стены, дошла до своего кабинета, нашла записную книжку и набрала его прямой. К моему облегчению, он не ломался, как в прошлый раз, а согласился легко и с радостью. Через час он будет у меня. Замечательно.

Я вернулась к флерсам, они были все там же у двери. Крылатые жевали печенье, напитанное силой Лиана, а он сам, стянув с близнецов пакеты, пытался отпаивать их своим компотом и, судя по всему, в одного уже влил, тот лежал, чуть подрагивая ресницами. Я сняла с девочки и мальчика пакеты-накидки и отвела их в комнату Лиана, флерсную, как я ее про себя называла.

– Еще печенья? – спросила я.

Флерса вздрогнула и посмотрела на меня круглыми непонимающими глазами.

– Еще еды? – переспросила я. Меня уже ничего не раздражало, сил на эмоции не было. Она несмело кивнула, я принесла им по две печенюшки и вернулась к Лиану.

Он гладил то одного, то другого, отдавая остатки силы, близнецы смотрели на него и не шевелились. Увидев меня, он поднял залитое слезами лицо и, оставив их, приблизился ко мне. Я обняла его, безотчетно отдав какие-то капли силы. Лиан беззвучно разрыдался, уткнувшись мне в плечо, гася всхлипы. Я гладила его по голове и шептала:

– Мы спасли их, можно сказать, в последний момент, но спасли. Теперь все будет хорошо, мы восстановим их, ты и я, мы сможем. Только не отчаивайся, не трать силу зря, прошу тебя, будь сильным, ты моя опора, мой источник, я рассчитываю на тебя. Без тебя я не справлюсь, ты мне нужен, нужен им, нам всем.

От моих слов Лиан перестал вздрагивать в беззвучном плаче и прошептал:

– Они не флерсы…

Я поняла, что он имел в виду.

– Но они по-прежнему твои брат и сестра.

– Да…

– Мы сможем им помочь, – твердо сказала я, глядя ему в глаза.

– Да…

Близнецы спали, мы отнесли их в флерсную, теперь это был нормальный сон, а не глубокий обморок, в котором их везли в фургоне; возможно, проснувшись, они придут в себя настолько, что поедят сами.

– Я иду кормиться, вернусь через пару часов, – сказала я Лиану. – Успокойся, отдохни и будь готов к работе, к лечению.

– Да. Прости, я растерял силу зря, подобное не повторится.

Я поцеловала его и прошептала:

– Я все понимаю.

Я переоделась, отложив испачканную в крови оборотня одежду. Она может пригодиться: кровь этого волка позволит мне частично подчинить его, если он начнет наглеть – мало ли что означало это облизывание.

***

Когда я, шатаясь, добралась до ресторана, Родж обеспокоенно поинтересовался:

– Вы заболели, мэм?

– Угу, сильная мигрень… Должен прийти Крег…

– Да, я знаю его.

– Проведите сразу в апартаменты, я подожду его там.

Родж проводил меня до дверей и сокрушенно покачал головой, думая, что я не вижу. Да, моя легенда обрастет новыми подробностями, мол, хозяйке-бедняжке становится дурно, если она не потрахается вовремя. Ну да ничего, меньше уважать от этого не будут, даже лучше, если жалеть начнут. Что уж тут поделаешь, охрана и Дениз в курсе моей личной жизни – такова плата за встречи на рабочей территории, за то, что я не тащу всех к себе домой, мой дом – МОЯ крепость. Правда, теперь еще и крепость флерсов, больных.

Крег появился радостный и сияющий энтузиазмом. Оказывается, его жене скоро рожать, и ей не до секса, вот он, бедняжка, и мучался, а тут я, так сказать, проверенный кадр. Ну и отлично, я только рада, буду теперь выдергивать его в обед каждый день.

Поборов желание взять побольше, я взяла столько силы, чтобы управиться с ней без проблем. Крег, договорившись насчет завтра и по-братски чмокнув на прощание, убежал, а я еще полежала в тишине, конвертируя силу.

Все четче я видела, что если раньше зеленая и красная силы были для меня подобны пару, их требоваолось много, чтобы сконденсировать в белую, то теперь они скорее напоминали катализатор, помогавший конденсироваться белой силе как бы из ниоткуда. Флерсы принесли не только проблемы, не только галопирование по жизни на взбесившейся лошади, но и какой-то качественный скачок в моем развитии, в котором я до сих пор до конца не разобралась.

Перед тем как идти домой, я все же позвонила Седрику.

– О, голос живой, – похоже, он предпочитает не здороваться вообще, – подправилась немножко, розочка? Рассказывай.

– Да что ж тебе рассказывать? Это ты расскажи, как проморгал эту Хасси, кто за ней стоял и чего ждать.

– Соображаешь… Вернее, дурой не прикидываешься. Стоял за ней Алехандро. Хасси, хоть и молодая пигалица была, лишь пятнадцать лет назад в полный разум вошедшая, да наглая и не глупая: приспособилась кормиться от вампов.

– Кормиться? Мертвечиной? – вырвалось у меня.

– Я ж тебе говорю – приспособилась, они ей амулеты заряжали или кровь сцеживали, в общем, какой-то ритуал она то ли узнала, то ли изобрела, но получала с них чистую черную силу. Я думал, она кормится именно, как ты говоришь, «мертвечиной», есть среди грязнуль настолько убогие, но Хасси была не такая. Дома у нее обнаружилась неплохая лаборатория.

– А почему ты так уверен, что она была связана именно с Алехандро?

– Кровь в лаборатории была сильного вампа, мастера, а мастеров у нас три – Франс, Алехандро и Отшельник. Отшельник есть отшельник, Франс под Алехандро, даже если это его кровь, то отдал ее Хасси Алехандро, а не Франс. Ясно?

– Ясно. Почему они были так уверены, что я заявлюсь именно с твоими волками, что не возьму, например, людей или не кликну розовых на помощь?

– Угу, розовых на помощь… Самой не смешно от сказанного? Уж лучше зайчиков Плейбоя – у них ума и отваги больше.

Да, у розовых divinitas слава клинических идиотов и полных разгильдяев, а что делать? Они просто обязаны радоваться жизни и не заморачиваться на проблемы, иначе не удержат свою силу. Вот и не задумываются лишний раз, потому что знают: «От многой мудрости много печали».

– Ты мне, Седрик, зубы не заговаривай, мне надо четко знать, на кого шла охота – на меня или на тебя?

– На обоих.

– Что значит «на обоих»? Я каким боком вообще к тебе? Сижу себе тихо и никуда не лезу… Не лезла до сегодняшнего дня.

– Пати, ну опять ты мозги выключила.

– Не зли меня, – я начинала понимать положение вещей, и это меня пугало и бесило.

– Пати, мы для всех пара, – устало сказал он.

– Как ты посмел? – прошипела в трубку я.

– Да я особо и не старался, все само покатилось, еще с Абшойлиха. А ты, прежде чем шипеть, подумай, от скольких неприятностей уберегло тебя это всеобщее заблуждение.

– Вот только не надо толстых намеков, что ты для меня старался!

– А вот представь себе!

– Что представить? Ты просто не хотел никого подпускать ко мне! Уверена: если бы я начала общаться с кем-то из filii numinis, ты бы быстренько вставил нам палки в колеса!

– Даже не сомневайся! Мне в городе лишние универсалы не нужны, а ты подтянула бы любого до своего уровня.

Я опешила от такого заявления. С одной стороны, он обо мне очень высокого мнения, с другой…

– Ты что, претендуешь на контроль над моей жизнью? – очень спокойно спросила я.

– Нет, я знаю, что за это ты и убить можешь. Если ты спутаешься с кем-то белым – пожалуйста. Но если черный – я его загрызу.

Он сказал это спокойно и без угрозы, но от этого было не менее страшно. Он выполнит свое обещание, в этом можно не сомневаться.

Пора менять отношения с Седриком. Только вот как?

Я молчала, приходя в себя от этого «предупреждения».

– Дорасскажи расклад, – наконец произнесла я.

Он вздохнул, как человек, понявший, что буря пока прошла стороной. Пока… стороной.

– Когда речь зашла о флерсах, Хасси сразу догадалась, для кого она станет их искать. И они с Алехандро решили, что это будет беспроигрышная партия: либо ты явишься сама, либо с моими волками.

– Маловато их было, нападающих этих, трое всего, кажется.

– Четверо.

– Ну, четверо, все равно мало.

– Во-первых, стратегическая позиция. Во-вторых, Хасси удерживала Ти-Грея магией, а ты своим появлением разрушила ее. Кто ж знал, что ты такая – только на горизонте показалась, и все – надевайте очки, солнце взошло.

Я вспомнила о том, что, поднимаясь тогда вверх по лестнице, страстно мечтала о солнце и свете, и что эти мысли и желания выдвинули вперед мою белую силу – я действительно могла перерезать черные путы одним своим появлением. Повезло…

– А еще свободные шавки не решились идти против моих волков, поэтому нападающих было так мало.

– Что ты думаешь делать? Ночь надвигается…

– Думаю, нападут на тебя или на меня, а может, на обоих.

– Нападут… Повода нет, вампа оставили существовать. Значит, это будет война?

– У-у-у… ну да, откуда б ты узнала… Вампа Грегори убили. Мои люди только что вернулись оттуда, хотели его потрясти, как только очнется, а там куча дерьма на кровати вместо красивого живого покойничка. Подставили. Доказать Совету, что не убивала его, ты, конечно, докажешь, ложь мы все слышим, но Алехандро не будет обращаться в Совет, объявит месть и все.

Я застонала в голос.

– Седрик, ты вменяем вообще? Ты должен был с этого начать.

– Спокойно, розочка, спокойно. Идешь к себе домой…

– А если они кого-то из моих людей схватят? Ты об этом подумал?

– Ну, схватят…

– Седрик, я тебя ненавижу, – тихо сказала я и бросила трубку.

Так…

Что делать?

Что делать?

А вот что.

Родж и Дениз выслушали меня с выражением полного идиотизма на лице, оно появляется, когда человеку внушают что-то против его воли, а я действовала грубо, мне некогда было разводить церемонии. Выслушали и разошлись. Дениз вытащит своего священника-кальвиниста сюда на молитву, он будет над залом, а Родж – своего католического, тот будет молиться на первом этаже. Надеюсь, оба падре не окажутся слабаками или, наоборот, чересчур сильными, а то в этом случае пострадает защита на моем жилье. Ведь силе Единого все равно, что «съедать» – тьму вампа или мой свет, плюс она всегда непредсказуема, иногда ребенок может короткой молитвой упокоить мертвяка, а иногда священнику не под силу его отогнать.

Дождавшись появления падре, я рванула к себе, солнце уже касалось крыш. Я бежала по переулку и потом по лестнице, готовая ударить белой молнией в любую тень, но обошлось. Алехандро, конечно же, уже проснулся, но, видно, ждет своих птенцов, такой же трус, как и Абшойлих.

Забежав домой, я проверила все запоры на дверях и окнах, на каждом стекле заново проставила свой vis-вензель, нарисовав его слюной. Откопала в шкафу легкую серебряную саблю, которой обзавелась после тех давних событий, и покрутила ее в руке… Надеюсь, она мне не пригодится, ведь я не умею с ней как следует обращаться, клинки – это не мое.

Лиан, выскользнув из флерсной, наблюдал за мной молчаливо и испуганно.

– Это из-за нас? – наконец спросил он.

– Нет. Просто время пришло. Окна закрыты?

– Да.

Я пошла к флерсам и проставила вензель у них. На этом подготовка к бою кончилась, теперь осталось сидеть и ждать, когда враг полезет на стены моей крепости.

Я отложила саблю и осмотрелась. Близнецы сидели рядышком, касаясь друг друга плечами, и смотрели на меня со страхом и болью. Жгучий стыд бросил сердце к горлу, стыд за чужую вину, за тех, кто создал столь светлых и беспомощных существ, как флерсы, за тех, кто позволил вампам захватить их и держать у себя.

– Убейте нас… – тихо сказал кто-то.

Я вздрогнула и оглянулась, не понимая, что происходит.

– Убейте нас, – тихо повторил бескрылый мальчик.

– Ты что, совсем с ума сошел? – только и могла спросить я.

Он покачал головой.

– Мы видели смерть Матерей… Мы не хотим еще раз пережить это.

Ах, вот оно что.

Я подошла и вздернула вверх худющего, но непривычно тяжелого флерса и хорошенько его встряхнула.

– Я не умру! И вы тоже! – каждую фразу я сопровождала встряхиванием. – Ясно? Я вам не Светлая Сестра! Я универсал. Ясно? Я сегодня троих живых убила, чтоб вас спасти. А вы тут с идиотскими предложениями.

Я сама подивилась тому, что так легко упомянула о сегодняшних убийствах, троих я убила силой, а те, в кого я стреляла, даже не считаются, то самооборона. Странно, я думала, что буду истерить и кататься по полу, вопрошая себя, как же я могла вот так, походя, убить троих, ведь можно было обездвижить или еще как, но белая сила и не думала бунтовать от этих мыслей, а зеленая с красной и подавно. Видно, тройное убийство каким-то образом было желанно Равновесию. Ну что ж, отлично.

Я выпустила молчащего флерса и поискала глазами крылатых. Девочка – до сих пор не знаю, как ее зовут – вжималась в угол между топчаном и стеной, мальчик безучастно сидел рядом.

– Лиан, – позвала я, – успокой ее.

Флерса от этих слов закрыла голову руками, а я отвернулась.

Общение с этими болящими – одно расстройство.

– Мальвочка, глупенькая, ну перестань бояться, – услышала я ласковый шепот, – госпожа никогда не сделает тебе больно, она хорошая, белая, разве ты не чуешь?

Конечно, не чует, что она может чуять, после того как месяцы провела у вампов.

Я еще раз глянула на близнецов, они наблюдали за Лианом, ну хоть не лезут с дурацкими предложениями, и то хорошо. «Убей нас»… Придурки…

И тут в окне возникла оскаленная морда, премерзкая, надо сказать, рядом еще одна. Флерсы вскрикнули и попытались закрыться, кто руками, кто спрятаться за что-нибудь… даже Лиан. Глупышки…

Я улыбнулась и вспомнила о слепящем летнем солнце, посылая вензелям свою силу. Вампы с диким воем попадали вниз, а окна медленно затухали.

Я подумала о том, как приятно лежать в траве с закрытыми глазами, когда листья над тобой, слегка колыхаясь от ветра, то затеняют солнышко, то дают ему литься в лицо. Вензеля на окнах вспыхивали и затухали, повинуясь невидимым листьям на ветру. Я смогу поддерживать этот режим хоть всю ночь, силы хватит, а не спать – это не проблема.

Флерсы ошарашенно смотрели на окна, и только Пижма безучастно таращился перед собой. Как же это все больно – его безучастность, страх Мальвы, отчаяние близнецов.

– Лиан… «Помоги мне», – добавила я мысленно. Он оставил Мальву и обнял меня, отдавая все, что есть. На этот раз его сила была похожа на пасмурное утро, сырое и прохладное, но обещавшее теплый день. Теплый день – это я. Мне надо быть сильной, разогнать туман и холод… С щемящей болью я вспыхнула белым и отдала все Лиану, он поймал, заходив крыльями, переработал и вернул часть мне, я опять полыхнула, было уже не так больно, но все равно… Неужели я теперь все время буду генерировать белую силу с болью в сердце, или это пройдет? Мы раскачивали друг друга, Лиан аккуратно управлял силой, а мне пришлось сконцентрироваться на том, чтобы не замечать боль и не сбиваться с ритма. Наконец Лиан остановился, наполнив себя целиком и отдав мне лишь излишек, это было не по правилам, но я не возражала.

Флерсы… Наверное, это было очень жестоко с нашей стороны – вот так раскачиваться у них на глазах, это все равно что есть рядом с умирающим от голода или целоваться перед тем, кто потерял любимую.

Лиан пошел к близнецам, а я к крылатым. Нарочито медленно я поднесла ладошку к лицу Мальвы, она принюхалась, глядя мне в глаза, а потом несмело коснулась губами моей руки. А коснувшись, уже не могла оторваться, уткнувшись мне в ладонь, она тянула и тянула, не замечая, что я и так отдаю, она пыталась высосать мою силу, когда ее надо было просто глотать.

– Мальва… – я отобрала руку, она потянулась за ней, упав на меня, я обняла ее и посадила на колени, она была каменной от страха и расстройства.

– Простите, госпожа, простите, – залепетала она.

– Мальва, – как можно мягче сказала я, поглаживая ее, – не надо так высасывать силу, я сама ее отдаю, понимаешь?

Она неуверенно кивнула.

– Не понимаешь? – переспросила я.

Она замерла, как испуганный зверек. Ну что с ней делать?

– Не бойся. Давай попробуем еще раз, только постарайся не тянуть, представь, что это блюдечко с медом, хорошо?

Она кивнула вполне уверенно.

Я случайно бросила взгляд на Лиана и замерла, похолодев – вроде бы близнецы не делали ничего плохого, но они с такой жадностью впились в него, что казалось, сейчас начнут кусать и есть. Лиан же обмяк, позволяя им все, и только крыльями шевелил, кормя их.

Я ссадила Мальву, подошла, грубо выдернула его из цепких рук и, поставив себе за спину, молча посмотрела в глаза сначала одному потом второй. Не выдержав моего взгляда, они опустили глаза.

– Вы можете себя контролировать? – не ожидала, что это прозвучит так строго.

Бескрылый поднял на меня глаза.

– Нет.

Это слово камнем упало между нами. Эти двое действительно уже не флерсы, они могут навредить своему сородичу, могут взять лишнего, калеча его, а может, и убивая, а ни один флерс никогда не навредит другому.

Лиан сзади меня всхлипнул. Ну нет…

– Держаться! Не раскисать, слышишь? Держаться! – я встряхивала его, ухватив за шею, это подействовало.

– Значит, так, – обратилась я к близнецам, – будете кормиться с амулетов, с воды, компотов, печенья, ясно? А потом, когда все успокоится, я вами займусь.

– Это бесполезно.

– Это еще почему? – зло спросила я.

Бескрылый встал, выпрямившись, приглашая всмотреться в него vis-зрением, что я и сделала.

С ним творилось что-то непонятное, на всех центрах были какие-то черные наросты-мешки, зеленые вены и артерии почти не просматривались, вообще сосуды были ужасающе узкими, но вопреки всем правилам в сердечном и рацио горел белый огонек. Я поискала белые вены, соединяющие центры, и не нашла, сила была заперта в них, зато, присмотревшись, я увидела сосуды между черными наростами. Какой ужас! Получая все время черную силу и не имея возможности ее переработать или вывести, они закапсулировали белый резерв и создали резервуары для черной. Но не только мы подчиняем силу, сила подчиняет нас, и черного в бескрылых было слишком много, настолько много, что они уже не были хозяевами себе, они чуть не покалечили Лиана, хоть и не хотели этого.

– Убейте нас, – тихо попросил бескрылый. – Вы же видите, мы опасны, мы недовампы.

– Ну, знаете ли, вы недовампов не видели, вам до них еще очень далеко, – я поборола вспышку раздражения от их очередной суицидальной просьбы и уже говорила спокойно. – Выслушайте меня и запомните – вы разумные, значит, вы можете управлять собой. Вы можете не поддаваться черноте, не позволять ей контролировать ваши действия. Вы можете себя контролировать. Можете и должны. Я смогу вам помочь так или иначе, но вы сами должны этого хотеть, должны всегда сопротивляться черной силе.

Они слушали, глядя как бы внутрь себя.

– Вы действительно сможете нам помочь? – спросила девочка.

– Да, я могу день за днем кормить вас белой силой, и рано или поздно мы вытравим черноту.

Близнецы синхронно кивнули и уселись рядышком.

– Лиан, без меня не корми их, мне надо увидеть и разобраться, что происходит, надо знать, как распределяется сила.

– Хорошо.

Я вернулась к Мальве, а Лиан сел в сторонке, пустым взглядом уставившись на светящиеся окна. Близнецы тоже смотрели на них. Окна завораживали мерцанием; казалось, что сейчас поздний вечер и лучи садящегося солнца перекрывают невидимые ветки.

– Мальва, как блюдечко с медом, – напомнила я и подставила ладошку. Девочка принялась вылизывать мою ладонь, как будто там действительно был мед, мне было щекотно и хорошо оттого, что она не тянула силу, а принимала. Центры и вены флерсы были очень малы, и ей понадобилось совсем немного, чтобы наполниться и начать «пьянеть», сила принялась бесконтрольно разгуливать по телу.

– Хватит, малышка, хватит. Завтра я опять покормлю тебя.

– Правда?

– Правда, маленькая, спи.

– А Пижму покормите? – озабоченно спросила она.

– Конечно, маленькая, спи.

Тут она, уже счастливо улыбнувшись, закрыла глазки и уснула.

А я подивилась тому, как преобразила ее даже такая небольшая порция силы. Волосы из неопределенно-темных стали богатого темно-красного цвета с сиреневым отливом. Крылья из серых превратились в розовые с салатовым по краям, а на побелевшем теле четко проступили уродливые шрамы от железа, их было много, слишком много для такого маленького хрупкого создания.

Я перевела взгляд на Пижму: серый… волосы серые, глаза серые, сам серый… Ничего, малыш, рано или поздно мы увидим ярко-желтый цвет твоего цветка. Я посадила его к себе на колени и, поглаживая, по капле вливала силу. Я где-то читала, что и у людей бывает подобное, когда они ни на что не реагируют; такое случается, если они пережили что-то очень плохое и остались живы, но они боятся жить, не зная, что это плохое уже кончилось. В этом случае с ними ласково разговаривают и успокаивающе поглаживают, как младенцев, чтобы до них дошло, что опасность миновала, что можно раскрыть глаза и начать видеть, слышать, понимать. У Пижмы рацио-центр был закрыт, он уменьшился, сжался, но вены и артерии по-прежнему подходили к нему, значит, он мог восстановиться. Пижма, как и близнецы, запер белую силу в центре, но, видно, что-то сделал не так и, заперев, не смог сохранить разум. А может, с ним случилось что-то плохое, кто знает.

Лиан подошел к нам и, сев рядышком на топчан, обнял меня. Девочка Ландыш бросила на нас взгляд и замерла, ее лицо на мгновение исказилось болью и отчаянием, но она тут же отвернулась. Я как будто увидела нас ее глазами: переполненная Мальва спит у меня за спиной, Пижма в моих объятиях потихоньку наполняется силой, а Лиан по чуть-чуть обменивается со мной… и они, черные близнецы, в стороне, чтобы не портили идиллию, не воняли мертвечиной в нашем цветнике.

– Ландыши, – позвала я, – идите к нам.

Они молча покачали головами.

– Почему?

– Нельзя нам… – нехотя ответил мальчик.

Странно… Флерсы оказались более трезвомыслящими, чем я…

– «Можно я к ним сяду?» – мысленно спросил Лиан.

– «Не стоит. Они действительно не готовы. Скажи лучше, как быстро ты сможешь «подтянуть» Мальву? Она пострадала меньше всех, и ее можно было бы привлечь к лечению, чтоб не висело все на тебе».

– «Она слишком слаба. Но я смогу подсоединиться к ней. Да, смогу. А уж потом ее можно будет раскачать для перекидывания».

– «А зачем ее перекидывать?»

– «Расширить центры и вены, да и шрамы убрать…»

– «Перекинувшись, она избавится от них?»

– «Да, если помнит себя без них, если представляет себя без них, но подключившись, я решу это».

– «Хорошо, значит, сначала Мальва, потом Ландыши, а Пижму я буду стараться держать при себе, и всерьез займусь им последним».

– «Хорошо».

Мы сидели так больше часа. Я наполнила Пижму, и сила преобразила его: волосы стали ярко-желтыми, глаза серо-зелеными, и, как у Мальвы, ярко проступили шрамы – ожоговая короста на руках, ногах, спине, груди, даже на лице… Бедный мальчик…

Грегори сдох, и его птенцы вместе с ним, но я узнаю, кто еще из вампов приложил к этому руку, кто придумал завести флерсов. И меня ничто не остановит, я подожду удобного момента, и тогда несколькими ходячими мертвяками станет меньше.

***

Лиан дремал, всем флерсам пора спать. Я положила уснувшего Пижму поближе к Мальве, та, потянув носиком во сне, унюхала своего друга и прижалась к нему, безотчетно делясь силой. Видя, что я ухожу, Лиан примостился на самом краю топчана, свесив крылья.

Близнецы сидели, закрыв глаза, похоже, тоже дремали. Что же с ними делать? Белая сила им сейчас абсолютно бесполезна, но им же надо за счет чего-то жить… Я насобирала зеленой и затемнила ее, насколько могла, и, разбудив их прикосновением, влила ее в поцелуе сначала девочке, потом мальчику. Они повели себя идеально, приняв только то, что я дала, не попытавшись вытянуть еще. Я всмотрелась в них vis-зрением, зеленая сила расположилась в сосудах, раздувая их и пытаясь пробиться в усохшие центры.

– Эта сила тяжела для вас? – спросила я.

– Для нас сейчас любая тяжела, – тихо ответил мальчик. – Но лучше такая, чем та, что у Лиана.

– Почему?

– Та будит ЖАЖДУ.

Я вздрогнула, догадавшись, и решила проверить свое ужасное предположение, послав им ленточку светло-зеленой силы. Так и есть. Чернота в наростах запульсировала и рванула наружу, пожирая светлую силу, почти не уменьшаясь сама, а сожрав, еще несколько мгновений носилась по телу, разгоняя черный ток в сосудах. Я глянула нормальным зрением – на лицах голод, сдерживаемый голод, я видела подобное выражение у вампов.

Все намного хуже, чем я думала вначале. Это не они сами случайно сделали эти черные мешки-наросты, не они соединили их сосудами. Кто-то сделал их такими, кто-то сделал из флерсов недовампов, способных пожирать светлую силу в почти неограниченных количествах.

Они действительно опасны.

На них до сих пор стоит рабская метка, и неведомый хозяин может натравить их на меня или Лиана.

Они опасны.

– Уб…

Я закрыла пальцами ему рот.

– Нет. Я не буду этого делать. Кто? Вы можете сказать, кто?

Они отрицательно покачали головами. Я так и думала, неведомая тварь обезопасила себя, заставив дать смертную клятву молчания.

– Это вамп? – спросила я, вглядываясь в них. Неужели такое под силу вампу?

Легкое отрицание.

– Filius numinis?

Ступор. Значит, среди нас, никчемных потомков всемогущих богов, есть кто-то слишком умный, есть экспериментатор.

– Здесь, в Новом Свете?

Опять еле заметное отрицание.

– В Англии?

Нет. Франции? Нет. Испания, Италия – все нет. Германия – ступор.

Опять Германия, я ненавижу эту страну, похоже, там одни черные уроды.

– Метка… Хозяин далеко?

– Переподчинил… – обронила девочка кивнув.

– Кому?

Нет, не могут ответить – опять гадать.

– Вамп?

Еле заметное согласие. Это не Грегори, печать бы рассыпалась…

– Алехандро?

Отрицание…

Кто же? Кто же?

– Детройтский князь?

Ступор. Да это он. Мразь.

– Как же вы оказались здесь? – скорее саму себя, спросила я.

– Вамп украл нас, чтоб напакостить князю. Украл, не зная, как использовать, а может, не имея возможности, и отдал Грегори…

– А вас использовали?

Ступор. Понятно. Ну да, очень удобно для вампов иметь ходячие амулеты-поглотители, которыми можно прикрываться, как щитами во время драки.

Что-то не так, что-то в нашем разговоре не так… Я глянула на них.

– А ну, расскажите поподробнее про то, как вас украли, откуда вы знаете, что именно украли, а не подарили?

Мальчик пожал плечами.

– Украли… Схватили, запихнули в мешки и унесли. Пока несли, прятались…

Что не так? А вот что – почему они вообще могут говорить об этом? Не должны… Алехандро… Алехандро… Может он ими управлять или нет? То, что их переподчинили детройтскому князю, – это успокаивающая информация, ведь тот далеко и не сможет отдать приказ… или сможет? А Алехандро может? Или нет? Как узнать? Кровь…

– Алехандро пил вашу кровь?

Вместо ответа мальчик показал шею и рваные раны на ней.

– А своей поил?

Ступор.

Алехандро может отдать приказ.

Красота! Я притащила в собственный дом радиоуправляемую бомбу.

Ну-ну.

***

Я подошла к окну и всмотрелась вниз, даже сейчас движение машин было довольно оживленным, а по тротуарам шли люди. Быстро шли, озираясь во внезапном приступе страха, потому что над ними, прилипнув к стене, висели вампы. Висят, к окнам не лезут, пытаются «переварить» защиту, долго им придется ее так переваривать.

Вдруг в тишине квартиры зазвонил телефон, я вышла в кухню и взяла трубку.

– Пати, как ты? – раздался встревоженный голос Седрика.

– Заперта. Обсели, висят на стенах.

– Тебя… шантажируют?

– Нет, мне никто не звонил.

– Не звонил… Ясно. Если позвонят, прошу, не дури, не позволяй своей белой силе управлять тобой.

– Думаю, не позвонят. В ресторане сейчас молятся два священника, и самые ценные слуги там.

«Митх! – ударила мысль. – Его не предупредила и не защитила!» Ударила и улетела, отфутболенная, ничего уже сделать нельзя.

– Молятся два священника? Ну что ж, возможно, это выход.

– Ты-то как?

– Мы отбили одну атаку, отстрелялись. Пока не лезут, но ночь только началась, еще нет и полуночи.

Я вздохнула, да, все еще впереди.

– Седрик, как вампы отдают приказ тем, кого подчинили через кровь? Мысленно или голосом?

– Мысленно. Oh fuck! Fuck!!! Пати… Ты… Ты хоть свяжи их и изолируй. Кладовка! Кладовка у тебя есть? Запри их там… Пати… Пати!!!! Не молчи!

– Я здесь, не клади трубку.

Я так и знала. Мое присутствие глушило зов вампа, но стоило мне отойти, и он прорвался, дав приказ.

Близнецы стояли на пороге кухни.

– Ландыши, вы помните, что я говорила? Вы можете сопротивляться силе.

– Нет, – тихо, но твердо.

– Можете.

– Нет… – уже не так уверенно.

– Можете!

– Не-е-ет, – стон, переходящий в плач. – Нет.

– Пати! Пати! – надрывался Седрик в трубке.

– Тогда подойдите и убейте меня. Убейте Лиана, Мальву, Пижму, убейте нас всех. Меня! Лилию! Мальву! Пижму! Меня! Лилию! Мальву! Пижму!

Произнося имена, я проецировала яркий образ, вбивая его в близнецов.

– Нет! Не-е-ет.

Ландышей буквально рвало на части, искорка белизны, которая была их сознанием, сопротивлялась изо всех сил, а чернота пыталась взять под контроль тело, чтобы выполнить приказ хозяина-вампа. Вдруг черные вихри прекратили метаться по телу и набросились на белые искры в сердце и рацио.

А вот этого я не предусмотрела – чернота может сожрать их, поглотить сознание, и я окажусь наедине с двумя безумными убийцами.

Солнце! Лето! Жизнь!

Я вспыхнула белым, согнувшись от боли, и, наделав из света острых лучиков, послала их в близнецов. Резать, кромсать черные мешки, вспарывать сосуды… резать, шинковать шнур рабской метки.

Мгновения или часы… Я направляла каждый из множества стилетов из света только в черные артерии и вены; аккуратно отрезать мешок от vis-центра, и не один раз, а восемь; и резать, резать его, протыкать… Постепенно стилеты таяли, один за другим они истончались и теряли управление. Но главного я достигла – чернота перешла в оборону; перестав атаковать белые искры флерсов, она принялась за мои стилеты. Шнур рабской метки не поддавался, мне удалось его надрезать в нескольких местах, но ни разу я не перерезала его.

Черная сила вытекала из поврежденных мешков и вен, бесхозно растекаясь вокруг флерсов… Вамп не мог напрямую взять силу под контроль, а флерсы лежали без сознания.

Я сама была близка к обмороку.

Но живую бомбу я обезвредила, хоть и не так, как рассчитывала.

– Седрик… – еле слышно произнесла я в трубку.

– Пати! – полный беспокойства крик.

– Они уже не опасны, но я… я на грани.

– Пати… Хорошо, я еду к тебе! – и он бросил трубку.

Я на подгибающихся ногах пошла в флерсную. Лиан не вышел мне помочь, я не слышу его… Что с ним?

Он лежал пустой – тусклый и серый, по чуть-чуть подпитываясь от Мальвы и Пижмы. Близнецы выели его силу до дна, хорошо, что не ударили чернотой и не тронули своих товарищей по несчастью. Видно, вамп, отдававший приказ, вообще не брал в расчет бывших пленников, не считая их достойными внимания.

Я без сил упала на колени перед низким топчаном, не рискуя касаться Лиана, дабы не взять ненароком от него силы. Я была пуста до отупения, до отключки.

Но окна! Их надо защищать, надо подпитывать vis-вензели, и я не позволяла себе свалиться в желанное забытье, думая о летнем дне и солнечных лучах, играющих в листве.

– Ты… убила их? – еле слышно спросил Лиан.

– Нет. Оклемаются, – прошептала я.

Лиан улыбнулся тихой светлой улыбкой и вдруг вспыхнул белым, я безотчетно поймала и забрала себе все.

Через несколько мгновений, когда сила заполнила мои вены и центры, до меня дошло, что я сделала – как хищное животное захапала все себе, оставив умирать от голода того, кто накормил меня.

Лиан, солнышко мое утреннее…

Он был в глубоком обмороке, я притянула его к себе, целуя серые безвольные губы, вливая силу; сердце щемило так, будто сейчас разорвется.

– «Очнись, пожалуйста, очнись».

Моя сила наполнила его, и он открыл глаза.

– «Лиан, радость моя, солнышко мое», – я гладила его волосы, чувствуя, что по моим щекам катятся слезы. – «Спи, радость моя, спи…»

Лиан, так и не успев ничего сказать или сделать, уснул. Он был полон моей силой, и она выполнила приказ, отправив его в глубокий здоровый сон.

Хватит, для него этот бой окончен. Я не имею права истощать его, заставлять генерировать силу из пустоты, как он сделал только что, это может плохо для него кончиться. На сегодня все. Для него все…

Свет и Тень, только полночь…

Что делать?

Сердце болело и не думало прекращать болеть, похоже, я повредила vis-центр, перенапрягла его. Скорей всего, с белой силой на сегодня тоже все. Если я еще раз «вспыхну белым», то рискую стать калекой, если не навсегда, то, по крайней мере, на несколько дней, а то и недель.

Что делать?

Мне надо продержаться до приезда Седрика. Теперь, после вспышки Лиана, я продержусь, но вот потом… Эх… Получается, я выманила Седрика из укрепленной крепости, и ему придется драться под окнами моего дома. Силой он драться не сможет, сам сказал, что от вампов они отстреливались. Эх, наворотила… Как всегда…

Что делать?

Шон Чери?[25] Пришлый розовый, попросивший защиты пару лет назад… Его еще выдернуть? Нагнать побольше свидетелей, чтобы с нами всеми не расправились по-тихому? Так, что ли? Или привести еще несколько жертв под нож?

Помоги Свет принять правильное решение.

***

Я встала и в раздумьях побрела в кухню. Близнецы так и лежали, бесхозная чернота висела над ними смрадным облаком. С ними еще надо повозиться, довести до ума.

Сначала Шон, потом близнецы.

Я сконцентрировалась, вызывая Шона по ментальной связи, его вассальная клятва связала нас, иначе я бы не смогла до него дозваться.

Шон! В ответ узнавание и удивление. «Позвони. Мне. Домой». Понимание, согласие. Через минуту или чуть более раздался звонок.

– Леди Пати, звали? – вежлив и слегка встревожен.

– Да, Шон, ты знаешь, что сегодня произошло?

– Эээ… Может, вы мне расскажете.

– Вампы держали у себя четырех флерсов; узнав об этом, я решила вытащить их и сегодня сделала это. Когда мы ушли из лежки, кто-то убил спящего вампа и подставил нас. Сейчас вампы Алехандро висят на стенах. Я… Я уже не могу работать с белой силой… Лорд Седрик едет из загородного дома ко мне, и я боюсь, что нас с ним просто убьют без свидетелей, и Алехандро станет главой города.

– Совсем не можете работать с белой? – по-деловому уточнил Шон.

– Генерировать не могу, я сегодня «насияла» больше, чем за прошлые пять лет, а управлять и конвертировать – вполне.

– Понятно. Но, леди, вы не сказали, чего хотите от меня, – он был по-прежнему деловит и не выказывал никаких эмоций.

– Шон, я ничего не приказываю тебе, не могу приказывать… Мне нужна помощь… любая помощь, которую ты сможешь дать.

– Когда подъедет лорд Седрик?

– Думаю, через час или уже меньше…

– Понятно. Я перезвоню через двадцать минут и скажу, что смогу сделать.

– Хорошо. И спасибо тебе.

– Так не за что пока.

– За то, что не отказал сразу.

Он хмыкнул:

– Вы слишком много и долго общаетесь с черными, леди. Не прощаюсь, – и положил трубку.

Я ободрилась, одна голова хорошо, а две лучше, может, он что-то придумает. Даже если через двадцать минут он скажет: «Извините, я не приеду» – ну что ж, значит, так угодно Равновесию, я сделала все, что могла.

Близнецы Ландыши… Бедные, изуродованные флерсы…. Я подняла девочку и потащила ее к себе в лабораторию, затем отволокла и мальчика. Надо бы их подкормить зеленым, поддержать пострадавшие от разрушения черной vis-системы тела… Если Шон даст надежду, то так и сделаю, если нет… посмотрим.

Черная сила вытекала из них, подобно крови, не имея возможности зацепиться в теле – вены-то и «мешки» были порезаны. Надобно ее нейтрализовать – раз, и вытянуть из них побольше – два. Черноту я нейтрализовала старой надежной магией трав – в кухне, где осталось натекшее облако, я подожгла чабрец и полынь, оставив их тлеть. А в лаборатории, положив флерсов на пол, щедро обсыпала их семенем мака, оно вытянет на себя черное, подобно губке, и тоже подожгла полынь и чабрец, добавив мяты для мягкости.

За этими хлопотами время пролетело незаметно, и я как раз успела вернуться в кухню и найти печенье, напитанное силой Лиана, как зазвонил телефон.

– Да, слушаю, – это вышло нечленораздельно, я обсасывала печенюшку, вытягивая силу, и не могла расстаться с нею ни на миг.

– Леди, мы будем через полчаса у вас. Я так понимаю, нам лучше заехать в переулок между домом и рестораном?

– Да, а кто мы?

– Мы? Ох не знаю, может, кто-то опоздает, добираться-то будем со всех районов… Но через полчаса точно буду я, дочка и ее подружка, остальные подтянутся позже, так что будем тянуть время, еcли что.

– Шон, ты ж понимаешь опасность…

– Понимаю. Повторение Майами или, того хуже, Детройта нам не нужно. Ждите, тяните время, мы приедем.

Он положил трубку, а я стояла, глупо улыбаясь – так странно, когда кто-то готов прийти тебе на помощь, кто-то, на кого ты абсолютно не рассчитывала, тот, кто тебе ничего не должен. Не считать же долгом то, что я поговорила по телефону с Эдалтери и проинформировала ее, что Шон – мой вассал и что если тронет его, то будет иметь дело со мной – это пустяковая услуга. Вот если бы черно-красная полезла на рожон, и мы схлестнулись, вот тогда бы Шон был мне должен, а так…

Хорошо, значит, будут свидетели, а может быть, и бойцы.

Надеюсь, Свет и Тень не дадут Тьме и Холоду победить в эту ночь.

***

Я отдала несколько капель зеленой силы близнецам, чтобы быть уверенной, что они переживут эту ночь, и устроилась возле окна, ожидая, кто ж приедет первым.

Не прошло и получаса после моего разговора с Шоном, как подъехало желтое такси, из него выскочил парень и галантно помог выйти своим спутницам. Такси уехало, а они осмотрелись и пошли к пожарной лестнице.

И как пошли! Я не знала, плакать мне или смеяться.

Троица на мотив марша горланила «Don’t worry be happy», при этом девушки, блондинка и брюнетка, еще и ритмично хлопали в ладоши, имитируя группу поддержки. Какой-то вамп все же осмелился преградить им дорогу, в результате на словах: «don’t make it double» – получил сумочкой по роже и, сопровождаемый громким хохотом, отлетел в сторону.

Шон и его спутницы пребывали в боевом трансе, наподобие моего. Видно у нас, светлых, он всегда принимает такие причудливые формы, нам надо смеяться над опасностями, чтобы побеждать их.

Наконец они втроем оказались перед дверью-окном.

– Стук, стук, гости пришли ничего не принесли, – проорал Шон, девчонки сзади него висли друг на друге, хохоча, как обкуренные.

Я открыла дверь, и Шон уже входил, как за спинами девчонок возник вамп. Отшвырнув их в стороны, он ринулся в открытую дверь, выдергивая Шона на себя, чтобы войти, но тот с разворота врезал ему локтем в лицо, потом добавил кулаком раз и еще раз. Шон избивал вампа, как в старых ковбойских фильмах, и я испугалась, что после града ударов мертвяк, как киношный герой, отряхнется и кинется в контратаку. Так почти и случилось, вамп остановился, опасный, как сжатая пружина, и тут Шон выкинул фортель.

– Тьфу на тебя! Тьфу, – он пару раз плюнул в лицо вампу, тут же подскочила блондинка и тоже молча плюнула. Вамп схватился за лицо и замотал головой, как будто в него попали кислотой, почти так и было – слюна, материальный носитель силы, жгла его. Тем временем брюнетка, стоявшая у двери, заскочила в дом, за ней блондинка, и последним зашел Шон.

– Ишь, тварь… А? Каково? – возмущался он.

Я быстро заперла все засовы, пока вамп не очухался.

Пронесло. Мы пока в безопасности. Я не сдержалась и бросилась на шею Шону, расцеловывая его в обе щеки.

– Как я вам рада!

– Мы вам тоже, как ни странно, – отшутился он. – Знакомьтесь, леди, моя дочь Венди Чери и ее подружка Ники Спринг.

Венди – эталонный зайчик плейбоя, этим все сказано; Ники – брюнетка с более скромными формами и проблеском интеллекта на лице. При представлении девчата изобразили книксен, а я рассеянно всмотрелась vis-взглядом. Дочка Шона была розовой, а Ники – бело-зеленой, весенней; девчонки были еще не сильны, но у Венди имелись тонкие зеленые вены, а у Ники розовые, они обе в будущем станут универсалами, как я. Молодцы.

– Хорошая у тебя дочка, Шон, да и Ники молодец…

– Ну, им еще расти и расти, но они действительно молодцы, что нашли друг друга и спелись, – тут Шон игриво подмигнул им. Сам он выглядел, как Бред Пит в начальной сцене «Знакомьтесь, Джо Блэк» – блондинчик-очаровашка, однако сейчас был особо заметен диссонанс между юной внешностью и повадками зрелого мужчины.

– Шон, а кто еще может приехать? – спросила я.

– Вот об этом я и хочу поговорить. Венди и Ники из Майами. Вы знаете, что там произошло?

– Вамп захватил власть, оставив в живых белого главу города, розового, кажется.

– М-да, розовую, мою женушку бывшую, мать Венди. Вамп оставил ее в живых, это да, но она очень пострадала и предпочла уединиться на ферме со своим теперешним «весенним» мужем. А розовые, уйдя из Майами, попытались прижиться в Саванне, но тамошний глава назначил высокую плату силой, для многих непосильную… каламбур, м-да… Я пригласил дочку к себе сюда в Нью-Йорк, а она и друзей притянула, всех. Уж простите, что вышло это без вашего ведома, но раньше не требовалось предварительного согласования, чтоб приехать и жить.

– И сколько розовых?

– Да немного, всего-то дюжина, это вместе с Венди и Ники.

Девчонки выжидающе смотрели на меня.

– Я не вижу причин быть против, город большой. Да, на Манхэттене места уже нет, а Бруклин, Куинс, тот же Саттен… – я пожала плечами, – пускай селятся.

– Вообще-то мы при университетах живем, – обронила Венди, – со студентами.

Вот оно что, теперь ясно, почему они так юно выглядели; ну что ж, весьма удачно вышли из положения – когда еще радоваться жизни и сексу, как не в студенческие годы.

– Так, может, вам лучше в университетские городки? – спросила я.

Венди пожала плечами.

– Ну, если здесь не приживемся, то ничего другого не останется. Просто страшновато самим селиться, без общины – мы сами еще слабы, а защиты просить будет не у кого, если вдруг что.

– Понятно.

– Леди, время идет, – вмешался Шон, – давайте я вас подпитаю. А потом девочки подключатся, если вам не хватит.

– Шон, я… я никогда не имела дела с divinitas, никогда не кормилась…

– Да, я слышал, что у вас пунктик насчет этого. Я принесу клятву не вредить и все сделаю сам, не переживайте, у меня опыта в этом хоть отбавляй.

И он увлек меня в гостиную, а девчонки остались возле окна-двери высматривать подмогу.

Когда мы остались с Шоном наедине, я вдруг засмущалась, не зная, что делать, и чувствуя себя крайне неловко, такого никогда не было с мужчинами-людьми. Он почувствовал мою скованность и ласково улыбнулся.

– Клянусь Светом и Тенью что не замышляю зла, а желаю вернуть долг благодарности, – он прошептал клятву мне в ушко, как изысканный комплимент.

Я улыбнулась и расслабилась. Шон сел на диван, а я оседлала его, подставляя щеку и шейку под поцелуи-подарки, его руки ласково и нежно исследовали мое тело, незаметно освобождая от одежды. Вскоре мне самой захотелось узнать его силу на вкус, я нашла его губы и взглядом спросила разрешения, он открылся, предлагая всего себя.

– Ты… часто так открываешься? – не удержалась я от вопроса, в предвкушении принюхиваясь к его силе.

– Я хочу, чтобы ты мне доверяла, и я знаю, что ты не навредишь мне.

– Не боишься, что я вдруг захочу иметь такого вкусного раба? – его сила пахла корицей и ванилью, наверняка она будет вкусной.

Его не напугал мой вопрос.

– Нет, не боюсь. Ну же, возьми, – и он подался ко мне. Я впилась поцелуем, выпивая предложенный подарок. Его сила оказалась горячей и пьянящей, как вино, мягкой, сладкой, даже чуть приторной. Она дарила калейдоскоп образов, в них трудно было разобраться, но я видела Шона другим – смуглым жгучим брюнетом средних лет в просторных восточных одеждах, а он, оказывается, не молод, ему под тысячу, если не больше. Я выпила все, что он дал, и отстранилась, распределяя и конвертируя. Я опьянела, опьянела, как человек, вроде бы я все понимала, но соображала с трудом.

– У-у… глазки разбежались… Ничего, это быстро пройдет.

Его губы нашли мою грудь, и я сладко мерцала красным от нежных ласк; когда же он разобрался с тесными джинсами и дал волю рукам, я стала вспыхивать и, кажется, стонать в голос. Он действительно знал, что делал, и опыта у него было предостаточно – в считанные минуты я переполнилась, но он и не думал останавливаться. Тогда я вжала его плечи в спинку дивана, отстраняя от себя, и влила в поцелуе излишек, стараясь при этом еще как-то остановить его умелые руки, но не тут-то было, он лишь сменил тактику на более мягкую и нежную, и я повинуясь его ласкам, продолжала уже не так ярко вспыхивать, отдавая ему лишнее, наполняя его. Так длилось недолго, он тоже быстро наполнился и наконец угомонился. Мы расслабились, глядя друг на друга. Генерируя, я протрезвела, он же, наоборот, опьянел, на его лице блуждала улыбка, а глаза не желали фокусироваться.

– Я твой… Я весь твой, – прошептал он, закрывая глаза, продолжая поглаживать мои ноги.

Я не обратила на эти слова внимания, спеша переработать силу.

– Что-то не так? – озабоченно спросил он.

– В смысле? – удивилась я.

– Тебе что-то не понравилось? Я слишком спешил? Просто я не знал, что ты сможешь так мощно генерировать.

– Шон, Шон, успокойся, все отлично.

– Тогда почему?

– Что почему?

– Почему ты не хочешь меня?

Я, что называется, «зависла» в попытке осмыслить.

– Почему ты не хочешь меня взять?

Я потеряла дар речи, «взять» имеет для нас только одно значение – лишить свободы, сделать своим.

– Ты хочешь, чтобы я поставила на тебя печать принадлежности? – уточнила я.

– Ну да.

– Шон, зачем? Ты настолько не ценишь свою свободу? – я не могла понять.

– Какую свободу, Пати? Свободу собирать силу по крохам и жить впроголодь? Я не припомню, когда в последний раз пьянел от силы, а сейчас… не прошло и десяти минут, а мы оба полны под завязку. Ну неужели я тебе не нужен? Пати… От тебя бы я принял и рабскую печать, но ты ведь не настолько жестока, чтобы поставить ее.

Я в шоке обдумывала услышанное.

– Я бы приехал к тебе, – продолжил он, – даже если б не нужно было просить за Венди и ее друзей. Я мечтал о возможности пригодиться тебе, возможности доказать что я полезен.

– Волки приехали! – с этим криком Ники вбежала в комнату. – Вы только начали или уже?

– Уже, – я встала и застегнула джинсы – Позже, Шон, сейчас я никакого решения принять не могу.

Голова шла кругом, то ли от остатков чужой силы, то ли от всех этих приключений и предложений.

– Хорошо, я буду ждать.

– И наши! Наши приехали, – крикнула Венди.

– Ну, что? Придется выходить из укрытия, – сама себе сказала я.

– Да, – поддержал меня Шон, – им все равно не дадут так легко зайти сюда, а лорда Седрика и его волков еще и защита не пустит.

Точно, я напрочь забыла об этом. Бегом забрав из флерсной саблю и жалея, что оставила пистолет на работе, я подошла к выходу. Девчонки и Шон уже были глуповато-смешливы.

– О, сабля! – среагировал Шон. – Отдайте, леди, еще порежетесь.

– А ты умеешь с ней обращаться?

– Конечно.

Я без колебаний вручила ему клинок.

– Серебро? Отлично.

– Так, я первая, девчонки в середине, Шон, ты охраняешь тыл. Все ясно?

– Да! А то! Чего ж не ясно-то! – на три голоса отозвалась моя команда. Мама дорогая, веселье и энтузиазм, как в трешевом фильме для детей, только вот монстры за дверью настоящие, а не статисты в резиновых масках.

Я приготовилась, собирая белую силу в лучики-стилеты, и открыла дверь – никого. Нам дали спокойно выйти, Шон захлопнул дверь, и мы побежали вниз по лестнице.

Девчонки были на каблуках…

Зачем вампам атаковать нас? Еще пару секунд, и мы кубарем скатимся к их ногам. То одна то другая застревала в ступеньках или подворачивала ногу, все это сопровождалось визгами и хихиканьем, в какой-то момент мне тоже стало смешно. Розовые – самые жестокие бойцы, они расправляются с врагами, мучительно удушая их смехом.

Оставалось два пролета, и я чуть не пропустила атаку вампа, эти твари все же очень быстры. Он спрыгнул откуда-то сверху, оказавшись на несколько ступеней ниже, и бросился на меня. Я запустила лучики-стилеты ему в рацио и с визгом присела, сжавшись в комок, это было равносильно бросанию под ноги. Вамп, не найдя жертвы в нужном месте, споткнулся об меня; девчонки, предупрежденные моим визгом, разметались в стороны, и Шону ничего не оставалось, как рубануть саблей дезориентированного моей силой вампа.

Шон и рубанул… по шее. Серебро резало плоть вампов, как вязкий студень, даже физически слабое существо, имея серебряное оружие, могло убить вампа, если успевало, конечно. Мы успели – голова упала на землю и с противным чваканьем раскололась, разрушающееся тело стало крениться вниз, и Ники столкнула его.

– Идем, девочки, идем, – успел сказать Шон, и мы продолжили спускаться, когда раздался леденящий душу вой, полный тоски и ненависти. Убили любимого птенчика. Сейчас папашка в атаку пойдет…

Мы наконец сошли с лестницы, и тут перед нами, загораживая дорогу к Седрику и розовым, устрашающе медленно спланировал вамп. В черном кожаном плаще до пят, каскад смоляных волос до пояса, иссиня белое лицо с непропорциональными чертами героя аниме. Короче, видок такой, что всем срочно надо упасть в обморок, от восторга или страха – решите потом.

– Вы! Вы убили его! Вы все умрете! – прорычал вамп, стараясь напугать. Мы сейчас были слишком светлы и радостны, к нам нельзя было подступиться.

– Ты кто такой, трупак? – поинтересовалась я без должного пиетета, держась на грани боевого транса – не время тупеть.

– Я Алехандро!

– Ты Алехандро? Ага, буду знать, буду знать… – сама себе сказала я. – А скажи мне, Алехандро, какого рожна вы все тут делаете?

– Ты убила вампов, ты развязала войну!

– Я не убивала вампа Грегори и не приказывала его убивать. Ты слышишь ложь, трупак? Или тебе это недоступно?

– Ты убила моего Рони, – прошипел он. – И ты умрешь!

– Это была самооборона. И если кто-то еще кинется на нас, то сдохнет также.

Вамп, видя, что слова на нас особо не действуют и мы все так же светимся, решил устроить представление. Черные волосы превратились в шипящих змей, глаза вспыхнули багровым, а рот оскалился клыками – зрелищно, ему бы еще полы плаща ветром поднять вверх, и будет точно, как в мультике. О чем я ему и сообщила. В ответ он распахнул клыкастый рот и мерзко завизжал, генерируя черноту и посылая ее в нас вместе со звуком. Такого я еще не встречала. Мы вчетвером инстинктивно сбились в кучку и закрыли уши, но звук проникал все равно, он бил в тело, пытаясь повредить что-то внутри.

Долго Алехандро так визжать не смог, он выдохся и замолчал. Вэнди и Ники стояли, закрыв глаза и уши; Шон тоже зажмурился и что-то шептал одними губами. Вдруг Вэнди, не раскрывая глаз, начала напевать какую-то тарабарщину. Ники услышав ее по ментальной связи, подхватила мотив, и они запели уже вдвоем – девчонки засветились, как два солнышка. Я с удивлением узнала финскую польку и засмеялась, слегка истерически. Алехандро, глядя на нас, бесился, шипя и капая слюной, и его волосы-змеи вторили ему, но подойти к нам он не мог ни на шаг – мы сияли. Шон мягко подтолкнул девчонок к вампу, нам надо дойти до своих, до Седрика и розовых. Я направляла девчонок, они медленно шли с закрытыми глазами и ушами, при этом громко напевая и ухитряясь крутить попками в такт. С каждым нашим шагом вамп отступал, он попытался опять завизжать, но я была наготове – как только он набрал воздуху в грудь, я метнула несколько лучиков-стилетов в горло и рацио. Получив такой подарочек, он закашлялся, и змеи опять стали волосами, а когда мы приблизились, то вообще убрался с дороги. Я поскорее потащила девчонок вперед.

Мгновения, мгновения… Я вижу «хаммер» Седрика, вижу его, Румана и Тони, они демонстративно держат пистолеты, показывая, что готовы открыть стрельбу в любой момент. Вот машина розовых, их четверо или пятеро, и они перепуганы, это видно по лицам и позам. Плохо, нельзя бояться, отсутствие страха – их единственная защита, а силы в качестве оружия у розовых нет и не может быть, они слишком слабы.

Вампы потому и захватывают один город за другим, что их практически невозможно атаковать силой: и красную, и зеленую они переварят, а насобирать белую для атаки могут лишь единицы, да и немногие способны, даже просто отпугивать их, как Венди и Ники. Filii numinis, дети богов, стали слабее, чем игрушки их всесильных предков.

Все! Дошли.

Седрик и волки вышли из машины.

– Алехандро-вампир, вызываю тебя на разговор, – крикнул Седрик.

Шон тем временем отвел по-прежнему горланящих девчонок к их друзьям в машине и запихнул на заднее сиденье к кому-то на колени, затем вернулся и встал за моей спиной.

– Шон, ты можешь уйти, – тихо сказала я.

– Даже если прикажете, я ослушаюсь, – так же тихо ответил он и прижал меня к себе, как щит или как заложницу, выставляя вперед руку с саблей. Меня это не напугало и не обеспокоило, наша вассальная связь не давала конкретной информации, но я точно знала, что он будет защищать меня и знает, что делает.

– Бьете белым, он замедляется, я бью оружием, – тихо инструктировал он меня в самое ухо. – Если меня ранят, выпейте моей крови, если вцепятся в вас, постарайтесь не испугаться и подумать о чем-то хорошем, о «белом».

– Я знаю, мне не впервой.

Он молча кивнул.

– Алехандро! – зло выкрикнул Седрик.

– Я здесь! – гадский вамп как будто материализовался из воздуха.

– Я требую объяснений, почему ты напал на мой дом и Пати Росео?

– Вы развязали войну, убив моих птенцов, – прошипел вамп.

– Которых? – встряла я.

– Грегори и Рони!

– Повторю для мертвецки тупых. Я не убивала вампа Грегори и не отдавала приказа его убить. Пару минут назад на нас напал вамп, и нам пришлось убить его – это была самооборона. А теперь скажи, почему ты напал на нас!

Алехандро молча переводил взгляд с меня на Седрика, не давая ответа.

Он тянет время… Для чего? Что он ждет? Или кого?

Оказывается, мертвяк отдал беззвучный приказ, и вампы окружали нас, их было много, слишком много, пришли все, кто был в городе. Их бесшумное появление пугало до дрожи – то там, то сям проступала белолицая фигура. Их так много, что они смогут расправиться со всеми: и с нами, и со свидетелями – розовыми…

Шон сильнее прижал меня к себе, и страх, который я допустила в сердце, ушел. Как бы много их ни было, у нас есть шанс.

– Будешь свергать главу? Да, вамп? – рычаще спросил Седрик.

Вместо ответа Алехандро зашипел, оскалив клыки.

В этот момент раздался рев мотора, и на тихую ночную улицу выкатил черный спортивный автомобиль. Увидав его, Седрик скривился, как от боли.

– Вот оно что… – сам себе сказал он.

Из авто вышли Эдалтери и Пасьон.

М-да… Теперь все ясно. Эдалтери договорилась с Алехандро, и он или она станет главой города. Если это будет Алехандро, то Эдалтери гарантирует, что он может спать днем спокойно; если она, то Алехандро со своим войском ночью устранит любого, кто будет ей противостоять.

Просто прекрасно. Для них двоих.

– Что, волк, думал, ты самый крутой здесь? – грязная сучка спешила насладиться победой. – А ты, пахучая розочка, после того, как ты сдохнешь, я отдам твоих слуг и источников Руфусу, твоему любимому кузену, а этим замаскированным инкубом займусь лично!

От этих слов Шон вздрогнул, и я почувствовала его отчаяние, теперь настал мой черед его успокаивать – я погладила его по руке, даря каплю силы, этого хватило.

– Кончай их, Алехандро!

И тут опять раздался шум мотора, мы все уставились на приближающееся такси, оно остановилось возле нас, и из машины вышел Фрешит с какой-то старухой-индуской. Таксист оглядел наше сборище круглыми глазами и поспешил убраться.

Мы с Седриком затаили дыхание. Если Фрешит на стороне Эдалтери и вампов – это конец, если же нет – то наши шансы резко возрастают.

– У нас тут что, внеплановое заседание Совета? – как всегда неторопливо произнес он. Фрешит, сильный зеленый условно черный, конкурент Седрика, не дающий нашему главе расслабиться и обнаглеть. Фрешит всегда был некрасив, потому что не любил людей и не пытался им понравиться, он очень напоминал английского бульдога, такое же крепкое, приземистое телосложение, плоское лицо и круглые широко расставленные глаза.

– Шел бы ты отсюда, – негромко ответила ему Эдалтери.

– Решу свои дела и уйду, – как ни в чем не бывало ответил Фрешит. – Глава города лорд Седрик, – официально обратился он, – примите жалобу на вампиров, подчиненных князю Алехандро. Они напали на кровных родственников моего вассала Чатхи Сатары.

Индуска еле заметно кивнула.

– Фрешит, ты что, совсем малахольный? – завелась Эдалтери. – Какая жалоба?

Фрешит уставился на нее своими круглыми глазами.

– Порядок надо соблюдать, леди, – обращение он выплюнул, а не сказал, – очень жаль, что вы этого не понимаете.

– Думаешь, что сможешь мне противостоять, болотник?

Тот лишь фыркнул.

И опять звук мотора. Мы с Седриком переглянулись в робкой надежде. Две машины одна за другой подъехали и остановились чуть в стороне, из первой вышли Отамнел и Саббиа. Из второй – Арденте[26] – сильный красный условно белый, вообще он вел себя очень тихо, как и я, никуда не вмешиваясь, но поговаривали, что в последнее время у него какие-то стычки с Эдалтери. Учитывая, что Ауэ и Форесталь сейчас вообще отошли от дел, то можно сказать, что сильнейшие города в сборе, и Совет можно считать открытым.

Все трое, подойдя, кивками вежливо поздоровались со мной, Седриком и Фрешитом, а потом изучающе уставились на Эдалтери и Алехандро.

– Ну что, лорды и леди, внеплановое заседание Совета объявляется открытым, – нашелся Седрик. – Пункт первый: предъявление обвинения Пати Росео в смерти вампа Грегори.

– Я не убивала вампа Грегори и не отдавала приказа его убивать, – тут же отчеканила я.

– Засвидетельствовано, – откликнулся Фрешит, его поддержали остальные черно-зеленые и Арденте.

– Пункт второй: нападение вампов на мой дом, Пати Росео и вассалов Фрешита.

Все уставились на вампира, каким бы сильным он ни был, но общей атаки ему не пережить. Только вот будет ли эта самая общая атака?

– Я предъявляю права на место верховного главы города по праву сильного, – в полной тишине произнес вамп.

– У нас нет верховного главы, – веско произнес Фрешит. – У нас есть глава Совета.

– Предъявляю права на место главы Совета, – скрипя зубами, поправился вамп.

– Пусть главой станет сильнейший.

Кто произнес это? Саббиа! Тварь! Скучно ему, зрелищ захотелось. Подонок.

– Пусть главой станет сильнейший! – громко произнесла Эдалтери, а за ней повторила Пасьон.

Я впилась взглядом в Фрешита.

– Поединок до сдачи одного из поединщиков, – сказал он. – В случае смерти соперника его родственники и вассалы имеют право мстить.

– Поединок на указанных условиях, – отчеканил Отамнел.

– Присоединяюсь, – вбил последний гвоздь Арденте.

Меня, что характерно, никто ни о чем не спрашивал. Каждый из присутствующих решил ловить СВОЮ рыбу в мутной воде. Эдалтери рассчитывает на законных основаниях стать второй в городе, Саббиа развлекается, Фрешит, Отамнел и Арденте испытывают Седрика на прочность, сохранив ему жизнь. Все знают, что мы с Седриком связаны, но никто точно не знает, как. Они уверены, что, в случае чего, я убью Алехандро. Может, кто-то на это и надеется – избавиться от обоих: и от полу-волка и от вампира. В любом случае – всех устраивает ослабление Седрика и князя вампов, а если они оба выживут, то восстанавливаться после такой драки будут долго.

– Алехандро, – обратилась я, вамп уставился багровыми глазищами. – Я не буду откладывать свое право…

Он лишь презрительно оскалился, а Седрик бросил благодарный взгляд.

– Я свое тоже, – вдруг громко произнесла Эдалтери.

– Вассальная клятва? – ехидно спросил Седрик.

– Нет, – не повелась на оскорбление та. – Супружеская. А вот что между тобой и Росео… кто кому и в чем клялся – не ясно…

– Не видишь, так хоть не признавайся в слепоте, – огрызнулась я.

Седрик подошел ко мне, взглядом отогнав Шона, тот отступил на пару шагов.

– Пати… Я… Не дай ему добить меня… месть мне будет уже не нужна.

Просить вмешаться в поединок… М-да…

– Седрик, ты знаешь, если смогу, то помогу.

– Знаю. Забери меня к себе после драки, пожалуйста. Они могут напасть на машину, я могу просто не доехать к себе.

– Хорошо.

– Спасибо, моя розочка.

Он обнял меня и поцеловал в щеку, а потом неуловимо быстрым движением бросил меня Шону, забирая у него саблю. Подхваченная, я еще пыталась встать на ноги, а Седрик уже набросился на вампа, пытаясь наносить удары. Они оба были очень быстры, но вамп быстрее, он уворачивался и отскакивал от такого опасного для себя лезвия. Я совместила vis-зрение с обычным, и стало ясно, что Седрик на пределе, а для Алехандро это все просто разминка. Вамп наливался чернотой, в то время как Седрик расходовал силу на поддержание такого темпа атак. Они отступали в переулок, подбираясь к входу в ресторан, я последовала за ними. Шон не отставал от меня, а за нами уже подтянулся Фрешит и индуска. Все остальные предпочли не рисковать, даже Эдалтери уселась на капот своей машины, о чем-то воркуя с Пасьон, как будто ее все это не касалось.

Седрик терял силы, прошла минута или более, но никто не был даже ранен, вамп отступал, не пытаясь контратаковать, понимая, что ему надо всего лишь выиграть время и не расслабляться, чтобы не схлопотать рану серебром. Седрик все это тоже прекрасно понимал и изо всех сил пытался достать противника. Вамп вдруг, увернувшись от очередного рубящего удара, подпрыгнул вверх, повис на выступе в стене и завизжал, обрушивая звук и силу на Седрика. Тот почти не среагировал на это… почти. Хватило заминки на доли секунды, чтобы вамп контратаковал, свалившись на него, выбивая саблю из рук. Они покатились по земле, грызя друг друга и разрывая когтями. Пожелай я спасти Седрика, метнув силу, то рисковала бы попасть в него самого – с такой скоростью то один, то другой оказывались сверху.

Они дрались, шипя и рыча, мы молча стояли в нескольких шагах.

Вдруг открылась дверь ресторана, выпуская радужную силу Единого, и дерущихся окропили… святой водой. Все заволокло серо-жемчужным паром, и vis-зрение стало бесполезным.

В дверях стоял католический падре и удивленно моргал подслеповатыми глазами.

– Решил освятить вход… – пробормотал он.

Рядом с ним возник Родж, он сразу увидел меня, потом перевел взгляд на дерущихся… А дерущихся-то и не было. Вернее, был только один – Седрик, он лежал в глубоком обмороке.

– Мэм? – произнес Родж.

– А… – что сказать-то? Ничего не соображаю. Радужные язычки силы Единого строго обследуют меня, я изо всех сил прикидываюсь человеком, загнав свою силу глубоко внутрь, остановив ее движение. – А… На моего друга напали, ты ж помнишь его, приходил… Но падре отогнал бандита… напугал… Мы отвезем его в больницу, вы занимайтесь своими делами, вы же не закончили?

– Закончили. Давайте я вам помогу, – Родж сейчас сам ярко сиял светлыми радужными разводами – Седрик не переживет его помощи.

– Нет, спасибо, – я тянула Шона, чтобы он помог мне забрать Седрика и унести, но тот словно врос в землю, а по вассальной связи ощущалась полная паника. Я оглянулась на Фрешита, тот тоже усиленно прикидывается человеком, и даже не думает рисковать, приближаясь к сияющим падре и Роджу. Где ж он такого сильного священника-то взял? Индуска, поймав мой отчаянный взгляд, пошла навстречу.

– Я вам помогу, – очнулся падре.

– Не надо! – панически вырвалось у меня. – Спасибо, падре, но мы сами, миссис Фрешит врач, – я указала на индуску, – она сейчас его бегло осмотрит, и мы отвезем его в больницу. Спасибо вам, что так вовремя выглянули и отогнали бандита.

Обожженный вамп тем временем успешно прикидывался кучей дерьма за дверью, воняя так, что падре и Родж принюхивались и кривились.

– Кажется, где-то много дохлых крыс… – обронил падре.

– Угу… Мэм, надо вызвать полицию, ваш друг весь в крови.

– Родж, полиция не поможет ему сейчас, тот подонок сбежал, у него был нож-москит, потому и столько крови, а нам надо доставить его в больницу.

Говоря это, мы с индуской взвалили Седрика себе на плечи.

– Нет, я должен вам помочь, господа, ну что ж вы стоите истуканами? – обратился падре к Шону и Фрешиту, а сам попытался перехватить у меня руку Седрика.

– Падре, – мы оказались с ним прижатыми друг другу, – падре, все не так просто, пожалуйста, поверьте нам, мы не сделали ничего противозаконного, но мы не можем сейчас принять вашу помощь и помощь полиции, – со слезами на глазах произнесла я.

Я плакала от бессилия, не будь священник так полон силы, я б давно повлияла на него или, в крайнем случае, на Роджа, заставив того увести падре, а так мне оставалось лишь умолять его.

Падре посмотрел мне в глаза.

– Я верю вам. Вы точно отвезете своего друга в больницу?

– Я клянусь, что ему будет оказана вся необходимая помощь, – ответила я.

– Хм… Это не одно и то же. Ну что ж, мисс, я привык слушаться своего сердца, а оно говорит мне выполнить вашу просьбу. Надеюсь, я не буду жалеть о том, что не послушал голову.

– Нет, падре, нет, – я плакала, теряя силу, веселые радужные язычки слизывали ее.

Падре вернулся к Роджу, тот хмуро посмотрел на меня, покачал головой, но промолчал.

Наконец закрылась дверь, и Шон подбежал ко мне, подхватывая Седрика.

– Прости, прости, я не мог, – шептал он. Я повисла на его плече, Фрешит сменил собой индуску, и та поддержала меня с другой стороны.

Такой калечной компанией мы дошли до своих.

***

Тони и Руман бросились к своему хозяину, а ко мне подскочили Венди и Ники, обнимая с двух сторон, вливая силу. Преодолевая желание повиснуть на них и напитаться как следует, я отстранилась.

– Я в порядке, надо помочь главе.

Девчонки кивнули. Оборотни успели уже посрывать с Седрика остатки рубашки и, поскуливая, обнюхивали раны.

– Так, тихо, – непонятно откуда у меня прорезались командирские повадки, – отойдите и не мешайте, – сказала я волкам, те послушались и чуть отстранились от обморочного хозяина.

– Ники, ты видишь черные вихри на ранах?

Она отрицательно покачала головой. Так я и думала, даже я их с трудом видела, вамп отравил свои клыки и когти, наложил силу на материальный носитель, на слюну и еще на что-то для когтей, и теперь Седрик не мог затянуть свои раны, ему мешала чужая разрушающая сила.

– Ладно, Ники, будешь работать вслепую, я стану тебя направлять. Собери на руке светло-зеленую силу…

Она зажмурилась, и ее руки засветились белым.

– Нет, Ники, зеленее…

Она непонимающе моргнула, осмыслила, и опять зажмурилась, сила нехотя окрасилась в зеленое.

– Так, хорошо, – я направила ее руки к ранам, – представь, что ты стираешь с раны грязь, грязную кровь вампа.

Ники, все так же зажмурившись, кивнула, и процесс пошел: бело-зеленый свет стал растворять черно-багровую мертвость. Я легонько направляла ее. Не знаю, сколько так прошло времени, мне казалось, что много, но на самом деле не более пяти минут. Наконец, вихрей не осталось – Седрик сумеет восстановиться, а если ему сейчас влить силу, то даже сможет прийти в себя.

Обессиленная Ники мешком осела на землю, Венди тут же принялась подпитывать подружку.

– Ники, ты молодец, ты умничка, – поддержала я ее. Моя сила медленно, но верно оживала после столкновения с силой Единого, но еще нормально не подчинялась.

Руман и Тони опять приблизились и обнюхали раны, они уловили произошедшие перемены и еле заметно благодарно кивнули.

К нам подошел Отамнел, как всегда щеголеватый и холеный, с неким сочувствием осмотрел нашу измученную компанию и произнес:

– Клянусь, что не замышляю зла.

Волки подпустили его к Седрику, и он влил силу, положа тому руку на живот. Влил немного, где-то четверть своего запаса, но Седрику хватило, чтобы прийти в себя и открыть глаза. Он непонимающе посмотрел на Отамнела, на меня и девчонок, и, закрыв глаза, спросил:

– Я проиграл?

– Нет, – ответил Отамнел. Полуволк удивленно распахнул глаза.

– Бой не окончен, – объяснил щеголь и посмотрел куда-то нам за спины.

Я обернулась и увидела Алехандро. Жуткое зрелище. Казалось, поврежденная белая кожа лопнет, разлезется окончательно, и смрадное гниющее нутро окажется перед нами. Половина лица осталась неповрежденной, но мертвый зрачок делал ее страшнее второй половины, обожженной, истекающей гноем и сукровицей. Вода попала между вампом и Седриком, выедая остатки силы полуволка и калеча полностью зависимое от своей черной силы тело вампа: шея, грудь – все было обожжено и выглядело премерзко.

Вамп шел шатаясь, от былой скорости и грации не осталось и следа, но все равно, даже в таком состоянии он был опасен. Его окружали птенцы, они оживили его своей кровью. Вдруг из тесной толпы вампы выпихнули кого-то прямо в руки своему князю. Франс… Бывший князь… Алехандро набросился на него, заломил ему голову набок, впился в шею, вырывая кусок, и принялся жадно пить из обмякшего тела. Кажется, звуки глотков были слышны на всю улицу. Венди закрыла уши и отвернулась. Ники, не выдержав такого зрелища, тихо плакала, не в силах отвести взгляд.

Что делать? Я оглянулась на filii numinis – Эдалтери смотрела с восторгом, хищно раздувая ноздри, Отамнел и Арденте – брезгливо, Саббиа – с отстраненным любопытством, а Фрешит о чем-то думал, что-то просчитывал, его не занимал весь этот страшный спектакль.

– Вы заигрались, господа, – мой громкий голос заставил всех вздрогнуть. – Лорд Седрик сейчас признает себя побежденным, и я унесу его к себе, даже если ради этого придется перестрелять половину вампиров и Алехандро в придачу. Волки готовы прекратить перемирие, не так ли?

Руман снял пистолет с предохранителя и нацелился на Алехандро, Тони тоже, но не так демонстративно.

– И вы, господа, останетесь с главой Совета, занявшего пост по праву сильного, – я указала на Алехандро, – или с его женой, наследницей и консортом, – я указала на Эдалтери. – Они будут помогать вам решать проблемы с человеческими властями и разрешать разногласия между собой, – ехидства в моем голосе было хоть отбавляй.

Все уставились на Седрика, но он ловко сымитировал полуобморок. Взгляды перешли на Фрешита, но тот, как говорят люди, прикинулся шлангом, мол, меня сюда не приплетайте. Отамнел, Арденте и Саббиа переглянулись между собой. Арденте оживился.

– Во время поединка за власть нельзя подпитываться от других, – сказал он.

– Ага! – тут же среагировала Эдалтери, – а еще никто не должен вмешиваться! А Росео натравила слугу узурпатора!

Трень!

– Не позорься, Эдалтери, – флегматично ответил Отамнел. Она сама настолько не верила в свои обвинения, что они прозвучали ложью – тренькнули.

– Я требую, чтобы вопрос о главенстве был решен! Я жена и консорт главы города! Кто не согласен с этим утверждением, пусть вызовет меня на бой! Ну? – пркричала Эдалтери.

Все уставились на меня, и я теперь изображала «главный шланг» в нашей компании. Саббиа никогда не вступит в открытый бой, Отамнел тоже, Арденте мог бы, но он предпочтет затаиться, переждать, а потом ударить из-за угла, если сможет. Впрочем, как все мы.

– Все согласны? Отлично. Дорогой, – она обратилась к вампу, – как глава города подтверди мое право на этого инкуба! – и она тыкнула пальцем в Шона.

– Какой он тебе инкуб, дура слепая? – саркастично осведомилась я.

У Шона были белые vis-вены и артерии, а у инкубов их нет.

– Сама дура слепая! – проорала в ответ Эдалтери. – Вены и артерии – обманки, сила в них заперта и не движется, какой-то белый над ним хорошенько поработал. Он инкуб, и он мой!

На Шона было больно смотреть. Не помню, когда он ухитрился подобрать саблю, она сейчас выпала из его ослабевших рук, а сам он тяжело повалился на колени, безмолвно и отчаянно умоляя заступиться за него…

Он мне нужен.

Не отдам.

– Он. Мой, – четко произнесла я, глядя в пустоту. Я послюнявила палец и приложила на подставленный лоб.

Я поставила рабскую метку.

Никакую другую в этот момент я поставить не могла, мое отношение к Шону сейчас было как… к оружию, к клинку – он мой. И точка. Не отдам.

Все filii numini смотрели на меня с удивлением и почти страхом, никто не ожидал, что я способна на такое, все привыкли думать, что я изнеженный белый цветочек… И только Седрик смотрел с пониманием и неким предвкушением, он догадывался, что сейчас будет. Гадский полуволк успел достаточно меня изучить.

– Встань, – приказала я Шону, – и подними саблю.

Он с готовностью подчинился. Я заглянула ему в глаза – нет, он не обиделся на рабское подчинение, он понимал, что иного выхода не было.

– Защищай от Алехандро, – тихо сказала я.

Он кивнул.

– Тони, дай мне… – и я указала на его боевую цепь, выглядывавшую из кармана.

– Она железная, – испуганно предупредил волк.

– Отлично. Дай.

Эдалтери стояла довольно далеко и не слышала наших тихих переговоров.

– Этот инкуб мой по праву сильного. Ты сделала хуже только ему и себе своей выходкой, – выкрикнула она, направляясь к нам.

Я взяла цепь за конец, обмотанный изолентой. Два шага ей навстречу… Она видит цепь в моей руке, на лице появляется страх, и она выпускает ленту, не доделав ее, страх сбил приказ силе. Я замахиваюсь и бью, стараясь попасть в шею, она чуть отклоняется, но удар все же достигает цели. Крик. Кровь.

В меня входит чужая сила и начинает метаться сбивая все, не давая двигаться… не давая думать…

Хочу… Хочу… Ее хочу…

Да! Хочу ее крови! Чтоб лежала подо мной, умоляя прекратить.

Замахиваюсь… Удар… Кровь. Крик.

Вамп приближается, сейчас вцепится в меня… Но его лицо искажается удивлением и болью, он падает навзничь. Шон перекатывается по земле, он успел броситься вниз и подрубил ему ноги.

Я отвлеклась, и грязная сучка бьет меня кулаком в лицо. Я, уловив движение, отклоняюсь назад, и удар выходит несильным. Огрызаться?

Замах – удар, замах – удар. Пасьон встряла… Получи и ты. Замах – удар. Хватило. Эдалтери – грязная сука, воняющая застарелой кровью, вечно гавкающая шавка… Замах – удар. Ай… цепь жжется. Отбросила ее. Удар кулаком, еще. Выпустить лозы и душить, душить ими… Чтобы уже никогда не слышать этот мерзкий голос. Никогда…

– Пати! Пати! Пожалуйста, Пати! Прекрати, пожалуйста! Пати! Розочка… Хорошая… Белая… Прекрати…

Чей это голос? Такой приятный… бархатный… Чей?

И тут схлынуло. Разум вернулся.

Я как бы увидела себя со стороны, добивающую и так полудохлую Эдалтери. В двух шагах скулила Пасьон, Шон не давал приблизиться ей и Алехандро, угрожая саблей. Вамп, несмотря на такие раны все еще был бодр и опасен. Руман и Тони на своих плечах подтащили Седрика, и это он меня уговаривал остановиться. Да, убивать действительно не стоит. Я заострила силу-лозу, направляя ее в горло Эдалтери. «Она должна молчать. Ее голоса больше нет», – приказала я. Сила послушно, что-то изменила в горле моей жертвы, теперь та сможет разговаривать только шепотом.

Я тяжело посмотрела на Седрика:

– Я в порядке, – мрачно произнесла я.

Подошла к Шону и взяла у него из рук саблю.

Алехандро как-то неверяще затаился, замер. Странно, у него вместо лица ужасная половинчатая маска, а эмоции проявляются ясно. Вот сейчас он боится и надеется. Напрасно.

Я быстро замахиваюсь и отсекаю ему руку. Серебро рубит его плоть с непривычной легкостью. Вамп кричит и пытается напасть, прыгая на обрубках и протягивая руку. Отскакиваю.

– За Пижму, – информирую я.

Вамп опять подпрыгивает, нападая, но я уворачиваюсь и отсекаю вторую руку по локоть.

– За Мальву.

Вамп застыл. Отдает приказ?

Я срубаю ему голову.

– За Ландышей, – это уже я говорю сама себе.

Раздается вой. Какие-то тени несутся ко мне. Хлопки выстрелов. Два вампа мешками падают на землю. Один начинает разлагаться, другой тихо шипит от боли и не предпринимает активных действий.

Затишье.

– Птенцы Франса есть? – выкрикивает в затаившуюся тьму Седрик.

Сам Франс безжизненным мешком валяется на границе света и тени. Но он жив, vis-зрение показывает, что он, в общем-то, цел, просто пуст до самого дна. Две тени подкрадываются к Франсу, волки наставляют на них пистолеты.

– Птенцы? – строго спрашивает Седрик. Ему тяжело самому стоять на ногах, и говорить тяжело. Он еще слишком слаб, но он глава… Глава Совета.

Вампы испугано кивают, и один, верней одна, клыками вспарывает себе запястье и поит своего отца. Франс присасывается, и вампирше приходится бороться, отдирая свою руку, ей это все же удается, и второй вамп тут же подставляет свое запястье. Пока он кормит своего Мастера, я оглядываюсь.

Пасьон скулит над Эдалтери. Она оглядывается на меня, и мы встречаемся взглядами. Секунда, две, три… и она отводит глаза. Кишка тонка мне угрожать, даже так, безмолвно. Осматриваю других filii numinis. Арденте, с брезгливостью смотревший на Эдалтери, почувствовал мой взгляд, поднял на меня глаза и потупился в еле заметном поклоне. Отамнел разглядывал Седрика и вампов. Саббиа изучал меня, уверенный, что ему нечего опасаться. Фрешит же, как всегда вещь в себе, ответил мне легким поклоном и перевел взгляд на Седрика.

Ну, по крайней мере, никто не оспаривает и не осуждает моих действий. Это уже хорошо.

Тем временем Франса уже кормил какой-то третий вамп, и четвертый был на очереди. Наш «привычный» князь вампов уже пришел в себя и пил кровь не как голодный зверь, а с чувством достоинства принимал дар от детишек. После четвертого Седрик прервал кормежку.

– Франс-вампир, подойди.

Тот, не будь дураком, послушался беспрекословно, подойдя и став в десятке шагов от Седрика.

– Есть ли иной вампир, кроме тебя, могущий претендовать на звание князя города?

– Нет, Глава Совета, – ответил вамп.

Золотоволосый и зеленоглазый Франс с обманчиво миловидной физиономией был полной противоположностью Алехандро. Внешне. Внутри – все тот же воняющий, разложившийся труп.

– Претензии к волкам и divinitas по поводу смерти вампиров есть?

Руман и Тони демонстративно держали пистолеты на виду.

– Нет, Глава Совета, претензий ни к кому нет. Перемирие продолжается, – ухмыляясь ответил Франс.

– В таком случае, с этой минуты ты лично отвечаешь за все действия вампиров в этом городе. Как ты будешь поддерживать порядок дело твое, но если порядка не будет, не будет и вас. Ясно? Или есть вопросы?

– Вопросов нет, Глава Совета.

Седрик кивком отпустил его, и вамп ушел вертлявой походочкой, уводя за собой мертвяков. Интересно, а как же птенцы Алехандро? Вряд ли их только двое. Раненому вампу кто-то помог, уведя его с собой. Нет, расслабляться рано. Похоже, Седрик думал точно так же, с кислой миной глядя вслед Франсу.

Я еще раз оглядела нашу теплую компанию сильнейших filii numinis города. Вот так вампы и захватывали власть в городах. При трусливом или подлом молчании и невмешательстве членов Совета – кто взял на себя привилегии и бремя власти, тот пусть его и тащит, пока не надорвется, а мы посмотрим и в крайнем случае соберем команду слуг-людей да уничтожим лежки.

Противно.

Хотя почему… Сама ведь такая же. Пока не наступили на хвост, не пошевелилась.

Шон стоял чуть в стороне, он уже не мог фамильярно обнять меня, как полчаса назад. Мне стало его жалко. Ужасно, когда рабская метка является залогом безопасности – инкубы, как и флерсы, считались непригодными для самостоятельной жизни. Во-первых, слишком глупы; во-вторых, инкуб не флерс, он может быть опасен. Но Шон ведь не был глупым, наоборот, умным и отважным – убил вампа и на князя бросился…

Седрик, опершись на Румана, доковылял к нам. Видно, ему пришли в голову те же мысли по поводу членов Совета, что и мне, он сумрачно рассматривал темно-зеленую троицу и Арденте.

– Есть одно «но», – вдруг произнес Фрешит. – Бой был за место главы Совета, и по праву сильного его получила Пати Росео, убив основного претендента и расправившись с его женой-консортом.

Седрик криво усмехнулся мне, мол, готов уступить, розочка.

«Иди ты!» – мысленно ответила я ему.

– Фрешит, я отрекаюсь от места главы Совета в пользу нынешнего главы, лорда Седрика. И хватит об этом. У нас есть еще один вопрос на повестке дня.

– Да, – светским тоном отозвался Седрик, – слушаем вас.

– Беженцы из Майями, розовые, просят о разрешении поселиться на территории Нью-Йорка, рядом с университетами.

– Сколько их?

– Двенадцать.

– Не мало… Я так понимаю, эти милые леди из них, – Седрик кивнул на забытых всеми Ники и Венди.

– Да, эти, и те в машине, и еще несколько не приехали.

– Как я понимаю, вы, Пати, не против?

– Нет, я не против.

– Арденте?

– Не против, – коротко ответил тот.

– Хорошо, пусть селятся. Леди, правила знаете?

– Да, – отозвалась Венди.

Седрик молча кивнул.

– Есть еще один вопрос на повестке дня. У меня. Кто убил вампа Грегори? – веско произнес Седрик, осматривая каждого по очереди.

– Пасьон! – окрикнул он ушедшую в себя красную.

Та вздрогнула и сжалась.

– Нет! Я не убивала и не приказывала. И Эди тоже! Она не убивала и не приказывала.

– Откуда ты можешь знать? – давил на нее Седрик.

– Она, когда узнала, очень ругалась на Росео. Нет! Это не мы! Не мы!

– Фрешит? – Седрик принялся за своего конкурента.

– Я не убивал вампа Грегори и не отдавал приказа его убивать, – спокойно ответил тот.

– Отамнел?

Тот повторил слово в слово.

– Арденте?

И тут одна из машин заурчала, сорвалась с места и, мгновенно набрав скорость, унеслась.

Я какое-то время тупо таращилась ей вслед.

– На моей машине, – флегматично произнес Отамнел. – Хоть бы не разбил, придурок.

Саббиа среди нас не было.

Арденте все же произнес, что не убивал и не приказывал, хоть все и так уже было ясно.

Властелин песка, скучающий божок… Устроил нам всем развлечение.

***

Filii numinis стали разбредаться. Пасьон уволокла Эдалтери в свою спортивную машину, никто даже не пошевелился, чтобы ей помочь. Арденте предложил отвезти Отамнела, и тот согласился. Фрешит раздумывал, где ему взять такси посреди ночи, а ко мне подошла индуска.

От нее веяло какой-то странной незнакомой силой. Помня об азиатских оборотнях, я не спешила проявлять чванливое превосходство filius numinis.

– Леди, – обратилась она, – вы не защитили своего слугу, не предупредили его.

«Я так и знала», – горько подумала я, а вслух произнесла:

– Да, я виновата перед ним, – и стала ждать, что же дальше. Если бы Митха убили, она б не тянула, и сразу об этом сказала.

– Вы готовы искупить вину? – спросила она.

– Все зависит от цены.

Старуха улыбнулась, готовая торговаться.

– Митхун человек, а моя внучка хочет от него детей…

«Ничего не понятно…»

– А кто вы? И кто ваша внучка?

– Мы… змеи.

«Змеи. Как мило. Бедный Митх. Или не бедный?»

– Так чего же вы хотите от меня?

– Нам нужна сила. Зеленая. Заключенная в камни.

«А-а… амулеты надо зарядить».

– Много?

Старуха пожала плечами, мол, откуда я знаю, сколько для вас много.

– Предупредите заранее. Какое-то количество силы я точно дам, но если вам нужно много, то это будет отдельный разговор. И Митх по-прежнему мой слуга, – добавила я.

Старуха кивнула:

– Договорились.

М-да… Я могла бы и вовсе отказаться вести с ней переговоры, сказав, что не ее дело вмешиваться в мои отношения со слугами. Да мало ли, на что способны эти «змеи»? Вампов-то они как-то отогнали. Хоть бы Митха мне не испортили.

На пустынную улицу выехало такси и остановилось возле нас. Фрешит и индуска сели в него и уехали. Таксист был индус, по мобильному никто не звонил. Я поздравила себя с тем, что не стала хамить старухе.

Розовые, так и не высунув носа из машины, тоже уехали, не взяв с собой Ники и Венди. Мы остались тесной, можно сказать семейной компанией: Седрик и его личные волки, я, мой раб Шон, его дочь и ее подружка.

Я подошла к Шону, тот склонил голову, не смея смотреть мне в лицо – блюдет этикет. Я обняла его и погладила по щеке.

– Прости, я не нарочно. Не могла себя нормально контролировать в тот момент. Это я с перепугу так…

Шон глянул на меня и открыл было рот что-то сказать, как раздался странный «хрюк» и «у-у-у» на одной ноте. Мы в ужасе уставились на Седрика, это он издавал такие звуки, кажется… он так смеялся.

– Пати… у-у-у… Тебя нельзя пугать… Хрюк… Ты с перепугу рабские метки расставляешь… Хрюк… Кто-то в штаны накладывает, пардон, а ты метки лепишь… у-у-у. Хрюк.

Седрик стоял, согнувшись пополам, и говорил, с трудом набирая воздух между приступами смеха.

– Стукните его, – сказала я ошарашенным волкам. Но те отрицательно замотали головами, дескать, мы еще жить хотим.

Я осуждающе скривилась и отвела Шона подальше от неадекватного полуволка.

– Я могу снять эту печать и поставить другую, – предложила я Шону.

Тот отрицательно покачал головой:

– Какую? Лучше не рисковать, ведь все теперь будут знать, что я инкуб, а воровать раба-инкуба – это преступление, в отличие от подчинения слуги. Поставить же семейную печать вам будет зазорно.

– Не зазорно. Я на флерсов поставила именно семейную.

– Так то на флерсов, они белые и безопасные. А инкубов надо жестко контролировать. Нет. Я говорил, что приму от вас и рабскую печать, так оно и есть.

Я замолчала и просто прижалась к нему, давая понять, что не отношусь к нему, как к вещи, что уважаю его самого и его мнение.

– Венди растрезвонила, что я ее отец, глупышка, – горько вырвалось у него.

– Она универсал, кто посмеет ее оскорбить?

– Универсал, но еще очень слабенький.

– Ничего, подтянется…

– Подтянется…

Тем временем Седрик уже унялся, и волки делились с ним силой, зализывая его раны. Они втроем расположились, опираясь на капот «хаммера». Венди и Ники, обнявшись, утешали и подпитывали друг друга. И только мы болтаем, вместо того чтобы подкормиться после таких потрясений.

Словно прочитав мои мысли, Шон скользнул кончиками пальцев по спине и, получив молчаливое одобрение, осмелел, задирая майку, поглаживая животик, подбираясь к груди. Я развернулась к нему спиной, вжимаясь попкой, и, подняв руки, ласкала его шею и затылок, подставив свою шейку под поцелуи. Я вспыхивала от его ласк, наполняясь медленно, без спешки, наслаждаясь процессом, потеряв счет времени.

Вдруг меня что-то отвлекло. Какой-то мужик, слегка пьяный, шел по улице и, увидев нас, замер в ступоре с отвисшей челюстью, переводя остекленевший взгляд с одних на других.

Я как бы увидела все его глазами. Двое бандитов, один в черной коже, другой попроще, то ли целуют, то ли облизывают грудь голого по пояс обалденно красивого брюнета, лежащего на капоте «хаммера»; в нескольких шагах две девушки, сошедшие со страниц «Плейбоя», обнимаются и обмениваются короткими поцелуями; а чуть в стороне молодой Бред Пит вовсю тискает Монику Белуччи…

И-и-и-и… Я не могу…

Меня скрутило пополам от смеха, и я прикладывала все усилия, чтобы не хрюкать, как недавно Седрик. И-и-и-и-и…

Венди отвлеклась, посмотрела на мужика, на меня, потом на Седрика и волков, прекративших свое занятие, и все поняла.

– Мужик, ты пьян, у тебя глюки, видится всякая фигня, – с этими словами она коснулась его лба. – Иди куда шел.

Мужик пошел, потирая лоб и что-то бормоча про коктейли и какого-то бармена. Я продолжала ржать, как никогда за свою долгую жизнь, хотелось упасть наземь и кататься, стуча ладошкой.

Шон поначалу несмело пытался меня успокоить, но когда засмеялась Венди, его тоже пробило, четвертой была Ники, и ее смех был подобен звону колокольчиков. Руман зло поглядывал на нас, подыскивая едкие слова, но Тони беззвучно трясся, гася смех, а потом и Седрик, молча посматривавший на нас, тепло улыбнулся и по-отечески потрепал своих волков по макушке. Это успокоило Румана, а Тони совершенно по-собачьи прильнул, выпрашивая ласки.

Нет, в том, что творилось в этом переулке, не было ни грамма секса – теплая смесь взаимовыручки, нежности и добровольного подчинения, но никак не желания обладать кем-то целиком и полностью, продолжая род.

Отсмеявшись, мы сошлись вместе.

– Ну что, пустишь переночевать? – спросил Седрик. – Я все же не рискну ехать сейчас через весь город.

Я отрицательно покачала головой.

– Не вижу смысла сносить всю свою защиту, пуская тебя в дом.

Седрик понимающе и как-то уважительно ухмыльнулся. Иногда этих черных просто невозможно понять.

– Хочешь, заезжай в переулок, и досыпайте ночь в машине, – предложила я, – Вряд ли вас здесь кто-то тронет.

– Да, так и сделаем, – он мрачно покачал головой своим мыслям.

– Что? – спросила я.

– Франс слишком слаб для князя. Он так долго им был лишь потому, что чужие мертвяки не рисковали соваться к нам, а теперь… Опять кто-то прискачет, свалит его, и будет новый Алехандро. Да еще эти Алехандроские птенцы… Не факт, что Франс с ними быстро разберется.

– А почему слаб? Ведь они тогда с Генрихом все время сменяли друг друга?

– Сменяли… Генрих был в их связке сильнейшим, он просто так развлекался, отдавая власть своему наперснику и забирая ее. Когда пришел Абшойлих, Генрих смог как-то переподчинить всех своих выкормышей и отпущенных птенцов Франсу, а его самого эвакуировать куда подальше, и принял бой. Франс не лидер и не вожак, он наперсник, усаженный на трон.

Я не сдержалась и ласково погладила по голове встревоженного всеми этими мыслями Седрика.

– Подумаешь об этом завтра, – сказала я ему.

Седрик посмотрел мне в глаза, устало улыбнулся и поцеловал в щеку, дружески погладив по спине.

– Розочка… – тихо сказал он.

Да, похоже, это максимальное проявление благодарности и признательности, на которое он способен: на пару минут прекратить добиваться своих интересов, не защищаться и не нападать.

Седрик побрел к машине, и Руман вместе с ним, а Тони, задержавшись, взял меня за руку и поднес ее к своему лицу, мне как-то ничего другого не оставалось, как почесать его за ухом, оборотень блаженно сощурился, подставляясь под почухивание.

– Ти-Грей, – окликнул Седрик.

Тони, виновато вздрогнув, быстро облизнул мои пальцы и побежал к хозяину, тот отвесил ему профилактический подзатыльник, и они все втроем сели в машину.

– Что происходит? А? – растерянно спросила я.

– Думаете, вам надо сманивать этого волка? – осторожно спросил Шон.

– А я его сманиваю?! Сам лезет.

Срочно… Срочно расспросить вожака свободной стаи о поведении Тони…

Мы вчетвером пошли к лестнице, а «хаммер» въехал в переулок и сонным медведем расположился в нем.

Дом, милый дом… Войдя, я прислушалась, все ли спокойно, заглянула в флерсную – все трое мирно спят, проведала Ландышей, отдав им остатки зеленой силы, и вышла к своим измученным гостям. Девчонки были настолько уставшие, что даже не подумали о душе. Шон раздвинул диван, и когда я вынесла подушки и простыни, они просто скинули с себя лишнее и тут же уснули, обнявшись.

Что же делать с Шоном? В свою кровать я его укладывать не хочу – привыкла спать одна, а кроме дивана ничего и нет…

– Не беспокойтесь обо мне, я посплю в кресле, – сказал он.

– Да? Хорошо, – и я благодарно погладила его по щеке, отдавая каплю силы.

Душ и спать. Засыпая, я подумала о том, что утром в моем доме будет форменный дурдом: пять флерсов, две divinitas и инкуб… и я в придачу… Это будет даже не комедия, это будет фарс.

Я так и уснула с улыбкой…

Примечания

1

Divinitas (лат.) – божественный. Здесь так называются боги и их потомки.

2

Vis – сила, сущность (лат.).

3

Filius – сын, князь (лат.), numinis – божество (лат.). В данном случае – потомки греко-римских богов и/или вежливое обращение к сильному divinitas.

4

Bagger – экскаватор. Но bugger – гомосексуал.

5

Госпожа – owner (англ.) – владелица, хозяйка.

6

Условно белый/черный divinitas – тот, кто использует только зеленую или красную силу и не умеет, не может свободно оперировать, управлять «тяжелой» базовой силой: белой либо черной.

7

Filii (лат.) – дети. Filii numinis – дети богов.

8

Pommeraie (фр.) – яблоневый сад. Мать Пати, Жулиет Поммера была одной из слабых бело-зеленых divinitas.

9

Vigne (фр.) – виноград, виноградник. Отец Пати, Винье – один из многочисленных внуков Диониса.

10

Meadow (англ.) – луговая низина.

11

Sabbia (итал.) – песок.

12

Autumnal (англ.) – осенний.

13

Forestal (исп.) – лесной.

14

Aue (нем.) – река, пойменный луг.

15

Passion – страсть.

16

Adultery (англ.) – измена, прелюбодеяние.

17

Roseo (итал.) – розовый (цвет). Пати считается розовой, потому что скрывает то, что владеет и зеленой силой тоже.

18

Wei? – белый. Абшойлих, назвал Пати Белой.

19

Servus (лат.) – раб.

20

Консильери (consigliere, итал. – советник) – один из мафиозных «чинов», советник капо (главы семьи).

21

Dixi (лат.) – Я высказался. Я сказал все.

22

Осенний, осенняя – официальное прозвище зеленых, условно черных divinitas. Их пренебрежительное прозвище – болотники.

23

Весенний, весенняя – прозвище зеленых, условно белых divinitas.

24

Уравновешенный волк (оборотень) – тот, кто, перекинувшись в зверя, сохраняет человеческий разум. Но уравновешенные человеческое и звериное начала делают оборотня-человека агрессивным и опасным. Оборотень, выражаясь метафорически, не выпускает своего зверя на свободу, и ему приходится постоянно сдерживать его попытки вырваться. В то время как у неуравновешенных после полнолуния – «зверь» спит, и они в психологическом плане мало чем отличаются от людей.

25

Cheery (англ.) – веселый, живой.

26

Ardente (итал.) – огненный, пылкий, жгучий, страстный.

Content

Любовь Пушкарева
Потерянное одиночество

Нью-Йорк, Манхэттен. Наши дни

Примечания