Роман Светлов

Сон Брахмы

О временах и сроках нет нужды писать вам, братья, вы и так достоверно знаете, что день Господень придет как тать ночной.

Апостол Павел

Куда уходит потухающий огонь? На север? На запад? На восток? На юг?

Будда

Глава 1

«Начальная трудность… Четверка коней тянет в разные стороны»[1].

На какой-то момент ему стало жутко холодно. Все его члены сотрясала дрожь из-за космической стужи, распространившейся откуда-то изнутри и охватившей тело. «Зачем я здесь?» – спросил он у самого себя и удивился этой мысли. Встряхнул головой, чувствуя, как с шапки на щеки упало несколько пушинок инея. Но там, у храма, что-то начало происходить, поэтому он выкинул из головы все лишнее и прильнул к окулярам бинокля. Подъехала машина, из нее вышел человек. Он узнал сына настоятеля. В руках – бумажная папка: все так, как и должно быть. На некоторое время можно расслабиться…

Вечер в Петербурге тянулся невыносимо долго. Он не любил этот город, хотя люди, которые дали ему новый смысл для существования, жили именно здесь. Ветер гнал с Маркизовой Лужи ледяной влажный ветер. По Невскому бежали замерзшие люди, новогодняя мишура блестела в витринах магазинов, но на нее, похоже, никто не обращал внимания. Никакой радости от наступления Миллениума на лицах петербуржцев не наблюдалось.

Ему нужно было ждать целый день, а дел имелось всего на полчаса. Выйдя с утреннего поезда, он затерялся в вокзальной сутолоке. Затем боковыми улицами дошел до места сегодняшней вечерней встречи и неспешно прогулялся вокруг собора Преподобных Симеона и Анны. Заглянул в ближайшие подъезды. Попасть удалось не во все: по московскому обычаю питерцы начали закрывать подъезды на кодовые замки. Прошелся по Моховой улице и улице Белинского. Залез в проходные дворы, в очередной раз удивляясь прихотливости их планировки. В последнюю очередь зашел в храм.

Там шла служба. Присутствовали немногочисленные бабульки, несколько ребят и девчонок студенческого вида – явно готовившихся к сессии. Размашисто перекрестившись на алтарь, он отвесил поясной поклон, затем купил свечи и отправился расставлять их у икон. Бормоча молитвы, он обошел практически всю церковь. Ничего и никого подозрительного.

В храме было тепло, поэтому он достоял до конца службы. Потом прихожане разбрелись, а служки начали готовить требы. Под иконой Христа распятого стали устанавливать стол: кого-то собирались отпевать. Он передернул плечами и поспешно вышел. Оставалось восемь часов. Восемь часов в северном, выстуженном городе.

В одном из кинотеатров на Невском он посмотрел длинный фильм о злоключениях древнеримского генерала, ставшего гладиатором. Морщился от чересчур сильного звука, наваливавшегося на зрителей со всех сторон. Новомодная акустическая система называлась «долби дигитал», о чем настойчиво сообщали ролики перед сеансом. Звучало, словно ругательство.

Больше всего его внимание привлекли сцены, когда главный герой находился на грани жизни и смерти. «Тот свет» греки представляли таким мирным, белым и сиреневым…

Когда он вышел из кинотеатра, короткий декабрьский день клонился к закату. На всякий случай он уехал из центра, проведя еще несколько часов в новостройках – деля время между аляповатыми универмагами и дешевыми кафетериями, где покупал исключительно вегетарианскую пищу.

В семь вечера он вернулся в центр. Пришло время исполнить отведенную ему роль. Его задачей было дальнее прикрытие. Нужно было найти указанный ему дом и занять место, с которого было бы видно все происходящее. Если заметит что-то подозрительное – дать сигнал.

Нужное здание находилось на берегу Фонтанки, почти напротив Фонтанного дома, на противоположной стороне реки. В отличие от других зданий, здесь шел вялотекущий ремонт. Неподалеку находился какой-то гуманитарный институт, в нижнем этаже горели огни книжного магазина. Быстро определившись, как попасть внутрь ремонтируемого здания, он зашел в магазин. Хотелось запастись теплом перед последними часами ожидания. Выбрав большой шкаф с книгами по истории религий, он листал одну за другой. Он видел беспомощность авторов, которые пытались поведать миру о том, чего совершенно не знали. Как всегда, пришло горделивое ощущение, что он – посвященный. Доставая книги с полок, он листал их и ставил обратно – с чувством мрачного удовлетворения.

– Может быть, я вам чем-то могу помочь? – подошла со спины продавщица.

– Спасибо, милая. Я уж разберусь сам. Кроме меня тут никто не разберется.

Продавщица отправилась обслуживать запоздавшего студента, а он неторопливо перебирал книги, пока не вернул на полку последнюю.

– Спасибо, – бросил он продавщицам и покинул магазин с полным осознанием ответственности за то, что должен сделать сегодня.

Отодвинув одну из досок, которыми был забит вход в ремонтируемый дом, он включил фонарик и при его неверном свете стал подниматься на шестой этаж. Здание явно строилось в 30-е годы; внутренняя планировка была грубоватой и гротескно запутанной. Тем не менее он нашел необходимую комнату и подошел к окну. Отсюда действительно было видно все пространство перед входом в собор Симеона и Анны, а также мост через Фонтанку и значительный кусок Моховой. Идеальное место для снайпера. И для наблюдателя.

В ремонтируемом здании отсутствовало отопление, именно поэтому здесь не имелось ни одной колонии бомжей. Можно не опасаться свидетелей его миссии. Силясь увидеть хоть что-то подозрительное, он осматривал в бинокль каждую проезжающую машину. Но, похоже, сегодня все должно было произойти правильно, спокойно. Фотографии будут в их руках, а если сын настоятеля поймет, что происходит с миром, и примет это, он с удовольствием прижмет его к сердцу. Это был способный молодой человек, единственным недостатком которого являлось то, что он оставался непросвещен. Впрочем, его уже должны были просветить. Поэтому имело смысл терпеть холод, терпеть минутную неуверенность и странную мысль «Что я здесь делаю?».

Со стороны Моховой улицы подъехал «опель». Из машины вышли трое. Двое мужчин и женщина. Все правильно. Все так и должно происходить. Среди них тот, о ком он только слышал, но не видел никогда. Какое-то время они разговаривали; наконец, пакет с фотографиями перекочевал в руки одного из мужчин, а женщина подошла к сыну настоятеля и обняла его. Ничего не нарушало запланированный порядок этой встречи. Но это только казалось.

За какое-то мгновение все изменилось. Со всех сторон раздался рев моторов – и с моста, и с улицы Белинского, и с набережной, и с Моховой. Перед храмом Симеона и Анны появились квадратные и длинные черные машины. На крыше дома, нависавшего над углом Моховой и Белинского, метнулись какие-то тени. Затем там мелькнули вспышки, похожие на вспышки фотоаппаратов. Через пару секунд донеслись хлопки. Он вытащил из-за пазухи пистолет, хотя понимал, что на таком расстоянии тот бесполезен. На той крыше находился снайпер, и именно снайперу он должен был позвонить по мобильному телефону, если бы заметил что-то подозрительное.

Зажав в правой руке пистолет, он левой вновь поднес бинокль к глазам. Малоприметные люди в камуфляжных куртках что-то делали с машиной его соратников, оказавшихся в беде. Кого-то заковывали в наручники, другие окружили участников встречи со всех сторон.

Он старался следить за пакетом с фотографиями. Через пару минут участников встречи начали разводить по машинам. Пакет опять оказался в руках у сына настоятеля. Его проводили к одной из длинных черных машин. Остальных рассовывали по квадратным.

Неожиданно ему стало ясно, что он должен сейчас сделать. Он отбросил бинокль, снял пистолет с предохранителя и ринулся вниз по лестнице.

Шанс был небольшим, но он должен был им воспользоваться. Все зависело от того, куда собиралась направиться длинная машина, в которую сел сын настоятеля, державший в руках пакет с фотографиями.

Другой на его месте сломал бы ноги, прыгая по лестнице в почти полной темноте. Но уроки, много лет назад усвоенные в училище ГРУ, въелись в его мозг и плоть настолько, что уже через минуту он был на улице. Выбив доски, закрывающие вход, он, не раздумывая, направился к Фонтанке. Рядом находился спуск к реке: летом здесь останавливались прогулочные «калоши» и катерки. Фонтанка была покрыта вздыбившимся льдом. Он огибал миниатюрные торосы, созданные течением вкупе с перемежающимися периодами оттепелей и мороза. В одном месте едва не угодил в темную, слабо дымящуюся полынью.

Он выбрался на противоположную сторону реки прямо напротив Фонтанного дома. Интуиция не подвела его: машина с сыном настоятеля и бесценным пакетом следовала именно по этому пути. Едва он выскочил на проезжую часть, как перед ним появился приземистый, крокодилий силуэт служебного «мерседеса». Салон машины был освещен, и он увидел внутри тех, кого хотел остановить, и то, что желал уничтожить. Ругаясь на померзшие руки, которые едва слушались его, он с усилием поднял пистолет.

Но и водитель заметил его. Он не стал тормозить или сворачивать в сторону. Наоборот, резко прибавил газу, и машина-крокодил за одно мгновение проглотила расстояние между собой и фигурой в длинном пальто с пистолетом в плохо слушающихся руках.

Последним, что он помнил, был глухой удар о капот. Реальность пошла кругами – словно вода от падения камня. Пистолет, крутясь, летел в сторону, а он не мог его поймать.

* * *

Церковь горела как хорошая восковая свеча: чисто, ровно, почти без дыма. Веселое желтое пламя поднималось в темное ночное небо, а пожарные, прихожане и церковные служки, бестолково суетящиеся вокруг сложенных еще при Иване Грозном стен, отбрасывали четкие тени на молодом осеннем снегу. Жар шел вверх, к небу, а не вниз, на землю. Это было величественное зрелище, и отец Иоанн безотчетно залюбовался им.

Горели дела его рук: почти четыре года он поднимал этот храм – без особой помощи от митрополии, на внутренней вере, силе и связях, которые остались от прошлой его жизни. Горели иконы и фрески, которые пощадила даже советская власть. Все шло прахом – а он любовался. Большинство церквей когда-либо гибнут. Ветшают, разваливаются, превращаются в строительный мусор. Смерть его церкви была быстрой, яркой, красивой.

– Отче! – перед Иоанном выросла грузная фигура Андрея Нахимова, церковного эконома и казначея, решавшего при необходимости, помимо экономических, вопросы деликатного свойства. – Все живы, слава Богу! А ведь тот, кто поджег, мог бы подпереть полешком входную дверь. По старинному деревенскому обычаю. И сторож, и служки при памяти – но рассказать толком ничего не могут. Голосят: «Занялось вдруг!» – и все тут. Спали, бисовы дети, прости Господи! – Андрей широко перекрестился, и отец Иоанн подумал, что одеяния священника очень пошли бы его церковному секретарю.

Рядом с Андреем Иоанн казался себе щуплым и маленьким человечком. Недавно настоятель заметил, что священников для своей церкви он подобрал похожих на себя – невысоких, не слишком выделяющихся: такой снимет облачение и в мирской одежде легко затеряется в толпе. Его позабавило это наблюдение: прошлая жизнь, прошлая служба исподволь сказывалась на нем. Вот Андрей – настоящий настоятель. Большой, сильный, добродушный, хитрый – классический православный батюшка.

Впрочем, как бы ни выглядели люди, помогавшие Иоанну поднимать храм и служить в нем, всех объединяла одна черта: они были пришельцами из прошлого, из времен до ГКЧП и Беловежской пущи, из другого мира и другой жизни. А потому они были верны – если не Господу, то Иоанну. Поэтому никто из них не поджег бы храм. Настоятель был уверен, что сделали это люди внешние. И не сумасшедшие: чтобы храм загорелся сразу, быстро, нужно быть умельцем, а не безумцем.

– Участковый бредет, – Андрей кивнул на молодого лейтенанта, который неторопливо подходил к ним. У того было круглое, скуластое лицо, отчего участкового прозвали Татарином, хотя сам он утверждал, что предки его были славянами до седьмого колена. «А уж с кем гуляли наши московские бабушки во времена Ивана Калиты, теперь не знает никто», – отшучивался Георгий Ивашкин, он же Татарин, когда Андрей подначивал его по поводу внешности.

Не доходя нескольких шагов до настоятеля и его эконома, участковый остановился, достал из-за уха сигарету и, закурив, глубоко затянулся. Выдохнул дым, исподлобья посмотрел на Иоанна, бросил на землю «бесовскую палочку» и решительно раздавил ее каблуком.

– Отец Иоанн, здесь у тебя нет врагов.

– Нет, – согласился настоятель.

В этот момент раздался грохот, и все повернулись к церкви. Обрушился главный купол, в медленно розовеющее небо поднялся сноп искр.

– Последнюю пару лет нет, – продолжил Иоанн. – Когда-то были, ты сам помнишь.

Татарин кивнул: когда церковь Александра Невского вернули Донскому монастырю и направили сюда игумена (теперь архимандрита) Иоанна, в Алексеевской слободе восприняли его приезд с недоверием. В начале девяностых старинный храм – подворье Донского монастыря – уже передавался Церкви, но приехавший сюда батюшка так и не смог поднять приход. И до 96 года храм стоял как во времена советской власти: стены почти полутысячелетней давности с остатками старинных фресок, без куполов, перекрытые плоской крышей. Внутри – хлам от столярной мастерской, в которую храм превратили еще в 30-х годах. Столярка спасла фрески – внутри было не холодно и не сыро, не то что в церквях, где устроили молокозаводы или склады картошки. Удивительно, но за все эти годы столярка не горела ни разу – даже во время Отечественной войны, хотя в 41 году немцы бомбили станцию Алексеевскую, расположенную всего в полусотне километров к востоку от Москвы.

Приехав в Алексеевскую, Иоанн выяснил, что на церковь уже зарятся и местные кооператоры, и московские бизнесмены, которые хотели устроить в здании перевалочный склад. Пришлось поработать. Найти Андрея Нахимова, уговорить приехать сюда и вместе с ним «утоптать» все вокруг храма – так, чтобы ни у кого даже мысли не возникало «прихватизировать» старинное здание.

Сегодня даже смешно было предполагать, что Иоанну мстит кто-то из тогдашних претендентов на здание: с одними настоятель сумел подружиться, другие смирились с его существованием. Церковь отремонтировал, купола поднял, кресты водрузил. Половина Алексеевской приходит к причастию. На праздники приезжают люди из Москвы – не из последних, между прочим. Нет, пожар организовали чужаки. Только зачем?

– Зачем? – спросил он у участкового.

– Сатанисты? – ответил вопросом на вопрос Татарин. – Чечены? Протестанты?

– Характерный у тебя список получился, – усмехнулся Иоанн.

– Разбираться не мне. Скоро уже прикатят из прокуратуры, будут опрашивать. Повезет – найдут. Да и ваши дознаватели наверняка будут.

– Будут-будут. Не сомневайся, – подал голос Нахимов. – Отец Иоанн, может быть, Матвею Ивановичу позвоним?

– И чем он нам сейчас поможет? Угли разбирать? – настоятель поплотнее закутался в пальто, наброшенное прямо на исподнее: весть о пожаре в храме подняла его с постели. – Пусть спит, сил набирается. Дело молодое.

* * *

Матвей Шереметьев уже не спал. Он принял душ и, как сам говорил, «напомаживался». Ранним утром намечалась встреча, о важности которой его предупредили еще пару дней назад. Серия его статей о Новой Хронологии привлекла к себе внимание власть предержащих. Газета «Вечерняя новость», с которой он начал сотрудничать, еще учась на журналистском факультете МГУ, разрывалась между желанием стать главным предметом обожания любителей (и любительниц) вечернего чтения за чашечкой чая занимательных историй из столичной жизни и черной завистью к «Московскому комсомольцу». Короче, хотелось заработать денег и не слишком ухудшить карму.

Шесть месяцев назад Матвей со свойственным журналистской молодости максимализмом предложил найти дутый авторитет и ниспровергнуть его. Придя в книжный магазин, он отобрал полку, заставленную книгами по Новой Хронологии, и купил почти все. Потом было несколько суток исторического кошмара: родители приучили его любить прошлое, особенно прошлое России, и относиться к нему бережно. Выяснив, что, согласно «Новой хронологии», историю человеческой цивилизации нужно урезать в несколько раз и обрядить в русские одежды, Матвей был готов к бою.

Сильная черта «новохронологов» – отлавливание противоречий в исторических источниках. Грубо говоря, с точки зрения современных ученых противоречия эти подобны разноголосице в футбольных репортажах. Прочитайте, например, репортаж о матче нашей сборной в «Спорт-экспрессе» и сравните его со статьей в «Советском спорте». Обе газеты московские, обе пристрастные и обе изображают одно и то же событие по-своему. Но то, что естественно для современной печатной продукции, при сопоставлении древних манускриптов кажется загадочным и подозрительным.

Матвей решил идти по пути своего же оппонента. Он стал отлавливать противоречия – логические и фактические – в работах адептов Новой Хронологии и весьма преуспел в этом. Когда человек ниспровергает устоявшиеся мнения, он не всегда внимателен к тому, что предлагает взамен.

Получались ершистые статьи – но без лишней научной терминологии и претензий на истину в последней инстанции. Основной пафос Матвея был в следующем: не там ищете, товарищи! Вместо того чтобы сопоставлять летописи с Ветхим Заветом и искать портреты русских князей на стенах египетских пирамид, задайтесь вопросом, почему от Древней Руси дошло так мало духовных книг. Неграмотность? Едва ли – вот, например, академик Янин вывозит из Новгорода килограммы исписанной бересты. А мы представляем Древнюю Русь темной и беспамятной землей, по которой лишь кое-где разбросаны монастыри, как назвал их один старый историк – «светлячки духовности». Что за чушь! Если искать «заговор молчания», то именно здесь. Ведь роль народа в истории определяется, в конце концов, не количеством нефтяных скважин, которыми он когда-то владел… Где наследие наших предков? Сгорело во время пожаров монголо-татарского нашествия? Было уничтожено поляками, литовцами и Лжедмитриями в Смутное время? Вывезено эмигрантами после революции? Ведь нашли же «Слово о полку Игореве»! Ведь читал Татищев еще в XVIII столетии летописи, которые потом куда-то исчезли!

Со стороны почитателей Новой Хронологии реакция была вялой. Одни говорили: «Еще одна собака загавкала», другие: «Нас опровергает, а сам – о том же!» Со стороны читателей «Вечерней новости» реакция поначалу была бодрая: все ждали хор-рошего скандала. Однако Матвей не оправдал читательских ожиданий и поток откликов иссяк. Рубрику решили закрыть – но именно тогда в редакцию позвонили из компетентных органов.

– Мне сказали: «Ваш корреспондент вышел на актуальную и важную для будущего России тему. Мы бы хотели попросить его о консультации». Вот как! – Иннокентий Абрамович Алексеев, главный редактор «Вечерней новости», сдвинул очки на самый кончик крючковатого носа и поверх них посмотрел на Матвея. – Мальчик мой, я ничего не понимаю. Я, Матвей Иванович, тебя, конечно, люблю и уважаю, но, по-моему, ничего выдающегося в твоих статьях не было. Книжки Фоменко – полная чушь, но сделаны они куда талантливее твоих статей. Смирись, друг мой, это факт.

Иннокентий Абрамович носил жакет из сиреневой шерсти, связанный, по сведениям старейших работников редакции, еще до начала Перестройки. Во времена оны Алексеев – по причине известной пятой статьи – не мог подняться выше должности старшего корректора. Зато в 1991 году Сиреневый Жакет (так называли Иннокентия Абрамовича в газете) стал главным редактором «Вечерней новости». Газета переживала разные времена, но главный редактор всегда оказывался на высоте. Безостановочно ворча по поводу безграмотности людей, пришедших в газетное дело в 90-х годах, и о пошлости вкусов современных читателей, он тянул лямку главного редактора настолько успешно, что ни у кого даже не возникало мысли о том, что старого еврея-диссидента можно подсидеть или снять с должности.

Глядя в усталые хитрые глаза Сиреневого Жакета, Матвей решил не высказывать своего отношения к сравнению его статей с творениями авторов Новой Хронологии. Иннокентию Абрамовичу придется смириться с фактом, что именно этот цикл статей привлек внимание власть предержащих. А еще – с тем, что на встрече с Компетентными людьми Сиреневого Жакета не будет. Разбираться будет Матвей – и отвечать за все, написанное в его статьях.

Закончив самую длительную часть ритуала «напомаживания» – бритье, Матвей пришел к выводу, что не должен подыгрывать своим сегодняшним собеседникам. Поэтому – никаких костюмов и галстуков. «Вечерняя новость» – независимое издание, следовательно, его лучшие корреспонденты должны сохранять стиль своей газеты. Пусть олигархи, дипломаты и компетентные органы ходят в костюмах, а он наденет свитер. Вот этот, например, норвежский, темно-зеленый. Под цвет глаз.

Матвей не отличался крупным телосложением, и даже неоднократно предпринимавшиеся попытки увеличить размеры торса и бицепсов путем соответственных упражнений и питания не смогли превратить его в Сильвестра Сталлоне. Насколько помнил себя Матвей, он всегда был таким – и в школе, и в армии. Особенности обмена веществ – с этим ничего не поделаешь. В конце концов, сила зависит не от того, какие у тебя мышцы, а от того, как они работают.

Однако ему нравилось, когда одежда создавала иллюзию более широкой грудной клетки и плеч. Зеленый свитер был именно таким: Матвей казался себе в нем более атлетичным и потому носил его с удовольствием.

Смущало только раннее время встречи. В девять утра ему деловых свиданий еще не назначали.

* * *

Оба Компетентных человека были одеты в строгие, но не броские костюмы, пошитые явно не в Москве. Один из них сразу понравился Матвею: он был похож на русского барина – ухоженного, умного, вальяжного. Ему было около пятидесяти, его породистое лицо окаймляла светлая бородка, которую он иногда поглаживал – словно сметая с нее невидимую пыль. Кисти его рук были небольшими – предки этого «чекиста» происходили не из рабоче-крестьянского сословия. Он явно играл роль доброго следователя, причем играл без натуги, с удовольствием.

Второй был моложе лет на пять и выше первого почти на голову. На его шее, прямо под адамовым яблоком, Матвей заметил шрам, который оставляет трубка искусственного дыхания, когда ее вводят прямо в трахею. У него было одутловатое лицо с серыми мешками под глазами. «Ко всему прочему – сердечник и почечник», – решил Матвей. Словно подтверждая его слова, второй больше молчал, иногда потирая поясницу.

Вид у него был раздраженным и недоверчивым – словно этого человека вырвали из постели ради встречи, смысла в которой он не видел. А быть может, он просто исполнял роль злого следователя? «Ничего, – бодро говорил себе Матвей. – Корреспонденты продвинутых московских газет и не такое видывали».

Владимир Николаевич (так звали чекиста, похожего на барина) шуршал страницами «Вечерок» со статьями о Новой Хронологии, отмечая места, которые, по его мнению, были удачными. Матвей был согласен с большинством из комплиментов чекиста, но отмечал про себя, что тот явно желает ему польстить.

Наконец Владимир Николаевич закрыл последнюю газету.

– Могу засвидетельствовать с нашей стороны, что вы оставили впечатление квалифицированного и, скажем так, благонамеренного автора, который не гонится за дешевыми сенсациями. А это редкость среди вашей журналистской братии.

– Думаю, вы просто незнакомы с остальными моими статьями.

– Ну что вы, – улыбнулся Владимир Николаевич. – Знакомы. Со всеми – начиная с армейской малотиражки. Даже с теми, которые вы писали под псевдонимами. В вас есть какой-то внутренний предохранитель. Во все тяжкие вы не пускались никогда. Для журналистского дела это – недостаток. Но для гражданина России!.. – он многозначительно умолк.

– Давайте перейдем к делу, – буркнул Сергей Сергеевич (второй Компетентный собеседник).

– И то верно. – Владимир Николаевич откинулся назад и огладил свою бородку. – Дело вот в чем. В правительстве… – он сделал многозначительную паузу, словно намекая: правительство здесь ни при чем, смотри выше! – В правительстве сложилось мнение, что наш народ должен понять: прошлое России является предметом национальной гордости, а не исторических комплексов. Не предлагается переписывать его в духе Новой Хронологии или перевирать, как бывало в советские времена. Нам нужна правда и только правда. Убедительная и безупречная. Пушкин, Бородино, Сталинград и Гагарин – слишком избитые темы. Они уже навязли на зубах. Нужно новое, то, что раньше замалчивалось. Подвиги на поле боя. Духовные открытия. Книги, которые могли бы перевернуть мир. Благотворительность: в конце концов, бизнесменов надо приучать к мысли, что деньги можно отдавать, а не только брать. Не всегда выгода, согласитесь, имеет материальный характер.

– Семьдесят лет поливали грязью все, что было при Романовых, теперь охаиваем Советскую власть. Привыкли к мысли, что живем в черноте, в аду, – включился в разговор Сергей Сергеевич.

– Думаю, Матвей Иванович и сам это понимает, – слегка повернув к коллеге голову, произнес Владимир Николаевич. – Но известно ли вам, Матвей Иванович, о том, что три года назад по настоянию президента России была предпринята попытка создать государственную идею России?

– Получилось что-нибудь евразийское? – предположил Матвей.

– Да нет. Господина Дугина от этого процесса изолировали. Занимались государственной идеей политологи, философы, историки. Собирали конференции. Освоили выделенный на это дело бюджет. И пришли к выводу: государственная, как и национальная, идея не может возникнуть «сверху». Ее создаст сама жизнь. Снизу.

– За выделенный грант хотя бы поблагодарили? – усмехнулся Матвей.

– Не в курсе. По-моему, нет. Так или иначе, воз все еще там. Сейчас у нас новый премьер, имейте в виду, он человек энергичный и сильный. Его не устраивают сказки про рост национальной идеи снизу.

– Он хочет перед Миллениумом обрадовать граждан России новой государственной идеей?

– Ну, не так все просто. За месяц ее не создать. Пока задача ставится более простая – найти предметы национальной гордости. Документированные и подтвержденные. Умело сообщить о них в средствах массовой информации. Вписать в школьные учебники.

– Может быть, я скажу банальную вещь, но для того, чтобы народ гордился Россией, он просто должен жить лучше. Зарабатывать, ездить по миру.

– А вот повышать благосостояние сограждан мы вас не просим, – улыбнулся Владимир Николаевич. – Пусть этим занимаются другие. И вообще, что за механистический материализм такой! Даже Ленин понимал, что пролетариям нужна идея и руководящая сила. Иначе все обернется бунтом – бессмысленным и беспощадным. Вот и сейчас России требуется идея.

– Где я должен искать примеры для национальной гордости? – помолчав, спросил Матвей.

– Возможно, вы уже нашли кое-что. Иначе вас сюда бы не пригласили, – вновь вступил в разговор Сергей Сергеевич. – В статьях вы писали о скрытой духовной истории России. Мало кто говорит об этом предметно, а не вообще, ради красного словца. Не думайте, что вы – единственный, кого мы подключили к этому проекту. Историю российской благотворительности или неизвестных военных побед нам воссоздадут. Хотелось бы, чтобы конкретно вы сосредоточились именно на том, о чем писали в статьях.

Сергей Сергеевич внимательно посмотрел на Матвея. Журналист поежился: с таким откровенным недоверием его не разглядывали давно.

– Вы уверены, что хотите поручить это мне? – не выдержал он.

– А у вас в этом есть сомнения? Зачем бы мы вас сюда позвали?

Матвей растерялся.

– У меня возникло впечатление…

– Ложное, – мягко остановил его Владимир Николаевич. – Сергей Сергеевич прав. Просто так мы ваше драгоценное время занимать не стали бы. Поверьте, прежде чем договариваться о встрече, мы постарались узнать вас поближе. Мы знаем, кто ваш отец. Сочувствуем несчастью, случившемуся семь лет назад с матерью. Знаем, где вы служили, от какой награды отказались. В курсе, что сейчас вы один, без спутницы жизни. Мы всегда готовимся к подобным разговорам.

Матвей впервые неприязненно посмотрел на чекиста с барской внешностью.

– Бросьте, не сердитесь! – ладони Владимира Николаевича скользнули по бородке. – Не хотим вас обижать и обескураживать. Наоборот, стараемся показать вам, что играем с открытыми картами. Что наше предложение следует принять. От таких предложений не отказываются. Подумайте – какая интересная и благородная задача стоит перед вами! Да вы прямо сейчас, в этом кабинете, входите в историю!

* * *

От входа в выставочный зал на Крымском валу тянулась змейка очереди. Медленно падал снежок, картина была почти патриархальная: в конце семидесятых такие же очереди на Крымском валу стояли во время выставок каких-нибудь скандальных, но разрешенных деятелей культуры – вроде Ильи Глазунова. Матвей в те годы, что называется, пешком под стол ходил и не мог проникнуться настоящей ностальгией, но эта картина напомнила ему фотографии из семейного альбома. Одна была снята как раз напротив Крымского вала: улыбающиеся родители на фоне падающего снега и темнеющего выставочного зала. Красивые и веселые. Карьерный офицер госбезопасности и молодая кандидатка наук, филолог, которой сулили прекрасное научное будущее. Оба приехали в Москву в юности, оба завоевали себе положение в этом российском Вавилоне. Как бы сложно им ни приходилось, не вымещали друг на друге свою озлобленность на внешний мир. Даже в начале девяностых, когда страна повалилась в тартарары, Матвей не видел их угрюмыми или раздраженными. В его родителях был природный заряд сил и оптимизма – что не всегда шло им на пользу. И уж точно не было на пользу Матвею. Когда его мать погибла в октябре 93-го, были разбиты не только розовые очки, сквозь которые родители приучали его смотреть на мир; казалось, рухнул и сам мир. Выбираться из развалин того года было очень сложно. Настолько сложно, что Матвей предпочитал не вспоминать об этом.

Вот и сейчас он стряхнул с себя оцепенение осени 93-го, решительно прогнав тяжелые воспоминания, и направился к служебному входу.

Его целью была осенняя книжная ярмарка, а точнее – презентация скандальной книги о российской истории, которая должна была начаться через несколько минут. Приходилось спешить, так как разговор в кабинете Владимира Николаевича (или это был кабинет Сергея Сергеевича?) растянулся на несколько часов. Матвей согласился с предложением Компетентных людей довольно быстро, поэтому речь в основном шла о деталях его задания. Выяснились любопытные подробности: в органах было немало людей, увлекавшихся идеями Фоменко и подобных ему фантазеров на темы русской истории. Причем на довольно высоком уровне.

– После распада СССР и наступления полного, извините, болота, в которое превратилось СНГ, после неудачи в Чечне грандиозное прошлое России стало для них любимой игрушкой, – досадливо морщась, говорил Сергей Сергеевич. – Некоторые просто тешат себя мечтой, а ведь многие верят искренне. Готовы, например, найти деньги на новый школьный учебник по истории России. Представляете, что там наваяют?

Были в органах люди и совершенно противоположных, так сказать, критических взглядов. Эти полагали, что никакого великого прошлого не было – ни в фантастическом, ни в официальном вариантах.

– Они предлагают забыть об огромной, рыхлой, вечно запаздывающей за ходом истории азиатской державе и как можно быстрее слиться с Западом. Если уж называть вещи своими именами, по их мнению, спасти Россию – значит побыстрее перестать быть Россией, – Владимир Николаевич поглаживал бородку, пока говорил это. – Так что даже в наших рядах есть раскольники. В том числе влиятельные. Будем надеяться, что наши внутренние разборки вас не коснутся. Но неожиданности могут произойти. На то они и неожиданности, не правда ли?

Матвей дотронулся рукой до кармана, где лежали визитные карточки с телефонами его собеседников. Мобильных номеров они не оставили, но просили звонить на служебные без всякого смущения.

На книжную ярмарку Матвей приехал одновременно взбудораженный и недоумевающий. Задача была интересной и как будто благородной. Апология настоящей русской истории – чем не средство прославиться! Заодно улучшив карму.

Однако в процессе разговора Матвей ощутил некоторые недомолвки, о которых в свободную минутку стоило подумать.

В импровизированном зале для презентаций народа оказалось не слишком много. Несколько знакомых журналистов, рецензент из «Книжного обозрения», пара литературных критиков – вот и все «звери», которых удалось заманить издателям. Остальная публика состояла из случайных посетителей выставки, привлеченных видом бутербродов с сырокопченой колбасой и батареи пластиковых стаканчиков, явно томящихся в ожидании дешевого шампанского, а также из приятелей автора, готовившихся исполнить роль клакеров.

Автор, грузный мужчина с одутловатым лицом и неопрятной рыжей бородой, попивал минералку, оценивающе оглядывая собравшийся люд. Рядом с ним сидел не то директор, не то главный редактор издательства, рискнувшего выпустить его опус, – человек совершенно невзрачный, к тому же смущавшийся того, что оказался в центре внимания. «И дает же Господь таким людям деньги», – вздохнул Матвей.

Книга вышла, что называется, «под выставку», поэтому в большинстве своем присутствующие знакомы с ней не были. Автор вначале без энтузиазма, а потом все более возбуждаясь от собственных слов, стал пересказывать ее содержание.

Опус назывался «Отсутствующая Россия». С самого начала бородач огорошил слушателей, сообщив, что России никогда не было.

– Что такое Россия? Геополитическое пространство, объединителями которого были все кто угодно, кроме представителей его населения и выразителей его интересов. Рюриковичи – норманны, опиравшиеся на норманнские дружины. После нашествия хана Батыя они отатарились, а освободившись от ига, вырядились в византийские одежды. Москву объявили «Третьим Римом»! Для них государством была не Русь, а Московия; жителями этой страны были не русские, татары или черемисы, а «московиты». Я думаю, все в курсе, что кое-где нас до сих пор называют москалями. Мало того, эти отатаренные норманны оставили нам в наследство мечту об истинной столице нашего государства. Догадались, о каком городе я говорю?.. Так точно – о Константинополе! Им нужна была корона ромейских императоров – ни много, ни мало. А при чем здесь Россия? Иван Грозный удвоил свои земли за счет татарских территорий, захотел стать супругом английской королевы, татарского княжича посадил на собственный престол – а вы говорите: «Россия»! Предки Романовых, получивших власть после Смутного времени, были пришлыми людьми в Великороссии, и вели они себя на манер давно вымерших византийских кесарей. Потом Петр I сообразил, к чему это приведет, и решил модернизировать государство. На чей манер? Правильно – на голландский и немецкий. Кое-как одолев Карла Шведского, он залез обеими ногами в Германию, отчаянно пытаясь породниться с местными князьями. Получилось в Голштинии – и вплоть до революции 17 года нами правили мелкопоместные немцы, которые мечтали стать германскими королями, к русскому же народу относились как к неизбежному злу. Кто любил заигрывать с русскими? Екатерина Великая – стопроцентная немка, которая по достижении возраста климакса стала рядиться в кокошники и изучать особенности русского мата? Александр I, говоривший по-русски с французским акцентом? Алкоголик Александр III, чей отец был наполовину пруссаком, а мать чистокровной немкой из Гессена?

Но в 1917 году нам не повезло еще более. Большевики вообще не интересовались национальными проблемами. Они строили всемирную империю – так уж получилось, что оплотом их идей стала бедная, необразованная, аморфная евразийская глубинка. Но тянуло-то их в Варшаву, Берлин, Париж! Миф о великой России сочинит один злобный грузин, ограбивший половину Старой Европы, но ничем кроме издевки над темными массами этот миф так и не станет.

Таким образом, Россия – иллюзия, созданная пропагандой царского и позднесоветского времени. Историческая родина русских теперь называется Украиной и дел с нами иметь не хочет, расовый тип русских отсутствует, государственные границы неустойчивы, язык вымирает, сменяясь телевизионным суржиком Петросяна и Жириновского, а весь мир отождествляет слово «русские» с носителями безумных и авантюрных планов мирового господства. Скажите мифу о России ДО СВИДАНИЯ!

Завершив на пафосной ноте свою речь, автор книги в поисках одобрения посмотрел на то ли директора, то ли редактора, но тот лишь еще больше вжался в стол. Зато клакеры устроили небольшую овацию.

Один из случайных посетителей шумно встал и, бормоча что-то под нос, ушел с презентации. Автор шмыгнул носом, но мужественно выдержал это испытание. Поскольку молчание затягивалось, Матвей проявил сострадание и поднял руку.

– Вопрос? – всполошился то ли директор, то ли редактор. – Да, да! Конечно! Мы вас слушаем!

– Шереметьев Матвей. «Вечерняя новость». Москва. Не слишком ли много стали в последние годы писать о России – и то, что она была, и то, что ее не было?

– Слишком много, – ничуть не смутился автор. – Учитывая, что такого предмета, как «Россия», просто нет.

Матвей ожидал подобного ответа и уже собирался поинтересоваться, что же в течение стольких веков называли словом «Россия», как позади него раздался задорный женский голос:

– Если России нет, то в каком государстве мы живем? Как оно называется?

Матвей обернулся. То ли, входя в зал, он не заметил эту девушку, то ли слишком увлекся рассуждениями автора и не обратил на нее внимания, когда она вошла. Ее лицо показалось Матвею знакомым – но он определенно не мог вспомнить, где видел ее. Уже много позже ему на ум пришли слова одного из давних знакомых, успевшего к тридцати годам несколько раз жениться и развестись: «Впервые встречаясь со своими будущими женами, я выделял их среди других женщин по одной простой причине – мне казалось, будто я когда-то знал их. Это карма. Прошлые жизни. Что-то я со своими спутницами не поделил в прошлых существованиях, – вот они и явились ко мне, горемычные». Матвей не слишком доверял разговорам о карме, но в тот момент ему показалось, что когда-то он очень хорошо знал эту девушку. Ей было немногим больше двадцати лет, в глаза бросались пшеничного цвета кудри, завивавшиеся мелким бесом, нос уточкой, чуть удлиненные карие глаза. Одета она была в кожаную обтягивающую куртку и джинсы со стразами. Одежда подчеркивала стройную фигурку, однако красавицей девушка Матвею не показалась. Впрочем, она была привлекательна. Даже очень привлекательна. И где же он ее видел?

Разглядывая соседку, Матвей пропустил ответ бородатого писателя. Девушку этот ответ явно не устроил.

– И ради чего тогда вы городили этот огород? – запальчиво произнесла она. – Чтобы рассказать несколько и так известных всем историй? Может быть, напомнить вам, чья кровь текла в жилах английских королей, начиная с Вильгельма Завоевателя? Или, по вашему мнению, Англии тоже не существовало?

Матвей одобрительно кивнул. Дискуссия его интересовала мало: новых идей у автора книги явно не было; вместо ответа он принялся занудно рассуждать о пропаганде нынешней власти, которая забила молодым людям головы всякой глупостью из советских учебников.

– Словоблудие какое-то, – фыркнула девица и, с шумом раздвигая стулья, направилась к выходу.

Матвей смотрел ей вслед, потом смутился, решив, что его взгляд могут посчитать оценивающим, и снова сосредоточился на писателе.

– Коллеги, коллеги, – вмешался то ли редактор, то ли директор. – Давайте будем вести себя пристойно. В конце концов, мы обсуждаем научную книгу, а не передовицу из «Московского комсомольца»!..

* * *

– Вы изучаете историю?

– Необязательно быть историком, чтобы знать это. Вильгельм Завоеватель – из нормандцев, Генрих Плантагенет – француз, Стюарты – шотландцы, и так далее. Но ведь никто не будет говорить, что Англии не существовало. Полная чушь!..

Матвей не долго сидел на презентации. Как только друзья писателя начали говорить благоглупости о научном значении «Отсутствующей России», он почувствовал, что засыпает, и, в отличие от блондинки, стараясь не шуметь, стал выбираться из зала. По закону подлости, уже на самом выходе, куртка, которую он нес в руке, зацепилась за спинку одного из стульев, и тот с грохотом упал на пол. Редкое народонаселение зала для презентаций дружно обернулось к нему. Чувствуя, что против воли краснеет, Матвей пробормотал извинения и поспешил ретироваться.

Девушку он встретил у стенда университетских издательств. Она с увлечением листала книгу о тайных учениях гностиков – еретиков, живших в первые столетия после Рождества Христова. Матвей не любил книги, в которых примечания занимают бóльшую часть страницы, но девушка, видимо, имела на этот счет собственное мнение. Она увлеченно водила по одной из таких страниц пальцем, явно находя удовольствие во всяческих латинских, греческих, немецких словах, которыми были густо снабжены примечания.

Матвей выбрался из зала не для того, чтобы найти ее, но, увидев, нисколько не удивился, как будто так и должно было произойти. Ощутив на себе его взгляд, она подняла глаза и улыбнулась:

– Вам уже надоел тот жирный тип?

Перекинувшись несколькими фразами о графоманах и их издателях, они решили подкрепить свои силы при помощи кофе и отправились в кафе, расположенное этажом ниже. Там стояли густые клубы табачного дыма – почти все столики были заняты писателями, издателями и книгопродавцами: попивая дешевый коньяк из пузатых рюмочек и забивая пепельницы до отказа окурками, эти люди вершили Историю. Заключались договоры, продавались тиражи, создавались издательские Антанты. Кое-кого из этих людей Матвей знал, в другое время он подсел бы к какой-нибудь из компаний, чтобы услышать свежие новости или, по крайней мере, сплетни. Но в этот раз он всего лишь кивал в ответ на приветствия, решительно направляя девушку к свободному столику.

Девушку звали Варварой, и она сразу согласилась, чтоб ее называли просто Варей. Историю она не изучала, но любила – ее отец преподавал историю Европы в Петербургском университете.

– Приучили уважать и седую древность, и не очень седую. Когда мне было десять лет, отец устраивал экзамены: кто родоначальник династии Капетингов? Откуда произошли Бурбоны? Сколько Генрихов правило Британией? Если отвечала правильно – хвалил и угощал чем-нибудь сладким. Наверное, мне стоило бы стать историком. Но благодаря отцу в нашей семье этой самой истории было настолько много, что я взбрыкнула – и из чувства противоречия занялась совсем не гуманитарным делом. Работаю менеджером.

– Менеджер по-русски значит «управляющий», – сказал Матвей. – Чем управляете?

– Почти ничем. У нас консультационная фирма, так что самое большое, чем приходится управлять – это чужие проблемы.

Девушка жила в Петербурге, там же находилась и ее фирма. Занес в Москву Варвару каприз начальника, который решил создать представительство в Белокаменной. Вот уже месяц она находилась в столице, искала помещение, работников, клиентов.

– Начальник явно доверяет вам, – сказал Матвей. – Открыть филиал – дело хлопотное.

– А мне кажется, он просто утирает нос остальным своим работникам. Воспитывает. Он – взбалмошный человек и решения принимает парадоксальные, словно получает удовольствие оттого, что шокирует всех вокруг. Удивительно, что мы до сих пор умудряемся сводить концы с концами.

– Скоро ли откроется филиал?

– Боюсь, не скоро. Я ведь многого не знаю, связей не имею. Да и молода я для такого дела. На меня смотрят как на девчонку и всерьез не воспринимают. Так что помыкаюсь до Нового года и вернусь на берега Невы.

Заказывая вторую порцию кофе, а к нему шампанское – раз уж похлебать на презентации не получилось, – Матвей чувствовал себя Дон Жуаном. Он уже давно понял, что нужно сразу же брать то, что тебе нравится – вещь ли это, книга или же человек. Если будешь задумываться – нужно ли это тебе, то просто потеряешь время. Вещь купят, книга устареет, а человек переедет в другой город. Нескольких людей, которых Матвей ныне считал своими друзьями, он заполучил именно таким образом. Да и с женским полом удача приходила только тогда, когда Матвей Иванович действовал в духе генералиссимуса Суворова.

Варя ему определенно нравилась. Он не строил на нее каких-то планов, но сидеть с ней в кафе и болтать о том, какая из российских столиц столичнее, было приятно. У девушки наверняка в Москве не было знакомых, так что она явно соскучилась по беззаботному дружескому флирту.

Нет, Матвей не сказал бы, что Варя кокетничает с ним. Похоже, она приняла его за своего, за союзника. И потому доверилась. Но в отношениях между мужчиной и женщиной всегда присутствует толика флирта.

Сегодня вечером в театре Табакова премьера. А у Сиреневого Жакета с этим театром старые связи. Так что две контрамарки он для своего замечательного сотрудника точно раздобудет. Нужно только позвонить, чтобы он успел организовать их.

Достав мобильный телефон, Матвей обнаружил, что тот выключен. Утром, отправляясь на Лубянку, он так и не включил его, чтобы какой-нибудь суматошный звонок из редакции не помешал важному разговору.

Вводя пин-код, он, посмеиваясь, сказал Варе:

– В газете меня определенно потеряли. Вот увидите, как только телефон «подцепит» волну, тут же кто-нибудь позвонит.

Так и произошло. Матвей еще набирал номер своего начальника, когда мобильник издал тревожную трель.

– Да, слушаю, – ответил Матвей. – Отец?.. Привет тебе! С утра были важные дела, поэтому отключил… Как сгорела? Ты не пострадал?.. Все живы?.. Конечно, еду, прямо сейчас еду!

* * *

Матвей наблюдал, как Андрей Нахимов выжимает отцовскую рясу. Такими стиральными машинами сейчас не пользовался уже никто из его знакомых: по сути, она представляла собой большой бак и два валика, через которые белье прокручивалось после стирки. Андрей утверждал, что для их церковного хозяйства такая машина была сподручнее: в нее можно было загрузить сразу много белья, а автоматической сушке он не доверял.

– Человечеству всегда служили руки. Господь их нам дал не для того, чтобы кнопочки нажимать.

– Вот-вот, – откликнулся отец. – Одним руки даны, чтобы белье выжимать, а кто-то ими церкви поджигает.

Нахимов высвободил рясу из валиков, встряхнул ее и, не говоря ни слова, отправился на балкон вешать на бельевые веревки. Матвей и отец Иоанн сидели в квартире, которая была приспособлена для нужд прихода еще в первые годы пребывания Иоанна на посту настоятеля. Потом в подвале церкви соорудили настоящую маленькую прачечную, там гладили и при необходимости штопали церковные облачения. Но теперь она находилась под головешками и остатками обрушившегося купола.

В квартире собрались доверенные люди отца Иоанна – дьяк Николай и отец Евпатий, правая рука настоятеля. Иногда в разговор встревал эконом Андрей, не переставая при этом перестирывать старые рясы и подрясники: почти все торжественное облачение священников сгорело.

– То, что поджог был умышленным, согласны все, – перебирая четки, говорил отец Евпатий. – Причин для поджога мы найти не можем. Или попробуем еще раз?..

В Алексеевской была зарегистрирована лишь одна независимая религиозная община – помимо прихода отца Иоанна здесь пытались обрести паству протестанты-пятидесятники, называвшие себя церковью «Святая вода». Несмотря на говорение на языках и рок-музыкальные служения вместо служб, они были скорее похожи на бизнесменов, чем на радикалов-фанатиков. Мусульмане из числа гастарбайтеров бóльшую часть времени проводили на московских рынках и стройках; держались они обособленно и никаких религиозных проблем не доставляли. Новые язычники тоже не слишком беспокоили: питерская и московская мода на славянских богов и волхвование Алексеевскую не затронула.

В приходе неоднократно говорили о сатанистах, но настоятель всегда отмахивался от этого разговора: у страха глаза велики. Предлагал перестать читать на ночь Стивена Кинга и смотреть некоторые американские фильмы. Объяснял, что буква «А», нарисованная на заборе, оставлена не сатанистом, а поклонником группы «Ария» или «Аматори». Хотя, строго говоря, с точки зрения отца Иоанна, ужимки и прыжки как музыкантов, так и их поклонников были самым натуральным сатанизмом.

«Новые русские», хоть как-то связанные с Алексеевской слободой, врагами ни прихода, ни его настоятеля не были. Отец Иоанн освятил уже столько BMW, лендроверов, офисов и складских помещений, что мог считать себя едва ли не своим среди подмосковных предпринимателей. Быть может, кто-то из них лишь притворялся другом, а сам точил на церковь зуб. Только по какой причине? Кому он не угодил? Или Андрей Нахимов в свое время слишком активно «утаптывал» интересующихся зданием храма и у кого-то до сих пор ноет мозоль, на которую он ненароком наступил?

– Упаси Господи! – вернувшийся с балкона церковный эконом широко перекрестился. – С одними помирились, а иные уже далече. Да и времени-то уже сколько прошло!

Все как-то обходили стороной тему внутрицерковных разборок. Ни для кого не было секретом, что без противоречий не обходилось и здесь. Когда хозяйство большое, приватных проблем тоже немало. А после празднования Тысячелетия христианства на Руси хозяйство Русской Православной Церкви выросло просто в астрономических масштабах. Ну а там, где политика объединяется с экономикой, соблазнов настолько много, что даже самый испытанный человек может свернуть с пути истинного.

Что скрывать, между приходами белого и черного духовенства всегда было некоторое напряжение. Конкурировали и отделы Патриархии, отвечавшие за них. Но представить, будто кто-то из белого духовенства пустил огненного петуха в подворье Донского монастыря, было невозможно.

Получался замкнутый круг.

– Личная месть? – предположил отец Иоанн.

– Кому? Священнику, который отказал в причастии?

– Слышал, что в современные церкви иногда приходят служить люди с темным прошлым, – вступил в разговор Матвей.

– В каком смысле темным? – переспросил дьяк.

– В самом что ни на есть прямом – отсидевшие, скрывающиеся от милиции, без определенного места жительства…

– Церковь не отказывает кающемуся грешнику, – медленно произнес настоятель. – Но всегда сотрудничает с правосудием. Времена, когда в монастырях укрывалась братва, слава Господу, миновали. Да и то это были исключения, случайности…

– Вы досконально знаете всех, кто помогал вести церковное хозяйство?

– Да. Никто из них не пытался скрыться. Все помогали разбирать пожарище. Милиция их уже опрашивала. Если бы кто-то из них имел судимость и скрывал это, его наверняка бы увезли с собой – до выяснения обстоятельств. Из таких выбивают признание в первую очередь.

– Но, может быть, их родственники, или какие-то связи из прошлой жизни…

– Тупиковый ход, – покачал головой Евпатий. – Если причина поджога в этих людях, то мы сможем докопаться до истины только случайно. Нас мало для сплошной проверки всех, пусть этим занимается следствие.

– Завтра познакомлюсь с этим делом поближе, – вздохнул отец Иоанн.

Ради такого случая – пожар старинного храма – следователя прислали из Москвы. Правда, он не слишком торопился и прибыл с парой помощников-криминалистов много позже того, как в Алексеевской высадился десант из телевизионщиков, а прибежавшая на пожар паства затоптала все следы, оставленные поджигателями, – если они вообще оставили следы.

С настоятелем следователь говорил недолго, но вызвал на следующий день в Москву. Отца Иоанна, впрочем, больше беспокоила другая встреча, которую назначили ему в Москве. Настоятеля-погорельца ждали в соответственном отделе Патриархии. Туда же должен был приехать глава Донского монастыря – прямой начальник Иоанна. Разбор полетов предполагался нешуточный: мало того, что церковь сгорела, так еще об этом раструбило телевидение. Патриархия готовила комиссию и обещала расследовать дело самостоятельно.

– Вот ведь несчастье, – вздохнул Нахимов.

– Кому-то несчастье, а кто-то доволен, – Евпатий внимательно посмотрел на настоятеля. – Отец Иоанн, продумали завтрашний день?

– А как же, – улыбнулся тот. – Предполагаю, кто будет на встрече и о чем станут спрашивать.

– Неужели в храм не ходили сумасшедшие? – продолжал перебирать варианты Матвей.

– И сумасшедшие ходили, и обуянные бесами, но все это – больные люди. В общем, безвредные.

– Отец Иоанн, помните Антонину? – вдруг спросил отец Евпатий.

– Кто такая? – заинтересовался Матвей.

Настоятель смущенно крякнул, но через минуту, побуждаемый своими помощниками, поведал пикантную историю, известную в большинстве приходов, где у настоятелей сохранялась в глазах жизнь, а в проповедях – страсть. Среди прихожан большинство всегда составляли женщины. Многие из них приходили за утешением – не нашедшие счастья в браке, брошенные, вдовы. Искали Христа Утешителя, а сами влюблялись в того, кто им рассказывал про Христа. Возраст и внешность роли не играли: влюблялись и девчонки, и дамы под пятьдесят лет, и дурнушки, и красавицы.

Зная об этом, настоятелей учили, как нужно принимать исповедь, как общаться с дамами из подобных «групп риска» после службы, убеждали, что духовность – вещь соблазнительная для неопытной души, а потому проповеди должны быть ясными, а не страстными… Однако отчаяние и влюбчивость, смешиваясь под церковными сводами, доставляли батюшкам немало хлопот. И устоять удавалось не всем – и из белого духовенства, и из черного.

– Не думай, сынок, что я себе что-то позволял. Но насела на меня с прошлой весны, с Пасхи, одна местная бизнес-леди лет тридцати с хвостиком. То ли разговелась после поста, вот ее и потянуло на грех, то ли с психеей не все в порядке, а весенний воздух таких персон делает неуправляемыми. Короче, в церкви стали появляться цветы, какие-то иконы из московских антикварных лавок, на мою электронную почту посыпались приглашения на свидание. Дама, между прочим, лошадиного типа и больше меня в два раза. А я итальянских пар, как ты знаешь, никогда не признавал. В общем, тошно, и жалко, и бес крутит: наорать бы на нее, так, чтобы до смерти в церковь не ходила.

Хуже того, попытки вразумления на нее действовали как красная тряпка на быка. Она решила добиться своего – и все тут! Отцу Иоанну пыталась втолковать, что он – ее кармическая задача, она же – его судьба, что ангелы добра послали ее ему и его церкви. И знает она что-то такое, о чем он даже не подозревает. Словом, даму потянуло на книги, которые были ей более понятны, чем Евангелие или Добротолюбие.

– Пришлось просить Андрея об услуге.

Матвей посмотрел на Нахимова.

– Ну, встретились на Покров, потолковали, – пробасил тот. – Я ведь не пугать людей хожу, а объяснять, что церковь – дело Божественное, а не человеческое. Что страсти Евины здесь не к месту, а ей, если она хочет в церкви появляться, – не к лицу. Батюшка настоятель потом пожурил меня, но, каюсь, я сказал и следующее: не женщина должна выбирать мужчину, а мужчина женщину. Где это видано, чтобы ребро гонялось за Адамом, а хвост вилял собакой. Короче – не позорь, и не опозорена будешь.

– И помогло?

– На удивление, – отец Иоанн произнес это с облегчением. – И в церкви больше не появлялась, и даже из Алексеевской исчезла. Впрочем, бизнес у нее все равно в Москве был.

– А не могла она отомстить?

– Да нет, сынок, дамой она была упертой, конечно, но жечь дом Божий…

– Это для вас церковь – дом Божий, – сказал Евпатий. – А она туда ввалилась с идеями, которые нашла на книжных лотках в метро. Бога-то она не знала и не знает. А страсть есть страсть. Я наведу о ней справки.

– Отец, не возражай, – как можно убедительнее сказал Матвей. – Пусть первыми ее найдут Андрей Нахимов и отец Евпатий, чем следователи или дознаватели из Патриархии.

– Не верю, что это сделала она, – пробормотал настоятель.

– Тогда остается предположить, что твою церковь сжег какой-то тайный орден. Исключительно ради своих тайных целей. О которых ты все равно ничего не узнаешь.

Глава 2

«По первому гаданию – возвещу; повторное и третье – смутят»[2].

Едва солнце взошло над Александрией, Клеопатра поднялась на городскую стену. За царицей спешили испуганные евнухи и всхлипывающие служанки с зонтиками и опахалами. Впереди нее шагали четыре ветерана из личной охраны Антония – огромные германцы в глухо позвякивающих доспехах. Каждый из них мог переломить ей шею одним движением руки. Глядя на их спины, царица думала, не попытаются ли они сегодня сделать это, чтобы заслужить прощение у Октавиана?

Нет, не посмеют. Октавиан распнет их, если они тронут египетскую царицу, и германцы знают об этом. Новому правителю Рима Клеопатра нужна живой – для того, чтобы показать ее римскому народу. Когда-то она въезжала в Рим владычицей, хозяйкой, любовницей – почти женой – Цезаря. Его пасынок хочет провезти Клеопатру по тем же улицам – но одетую в золотые цепи. Исправить, так сказать, ошибку приемного отца. Показать, что интересы римского народа для него превыше всего.

Со стены было видно, как Антоний разворачивает свою небольшую армию. Остатки легионов, когда-то воевавших вместе с Цезарем в Галлии. Небольшая кучка всадников. Кулачок ребенка, который хочет ударить в грудь великана. Воинство Октавиана разбросано на многие мили вокруг Александрии. Из ближайших лагерей навстречу Антонию потянулись длинные темные змеи – солдаты, солдаты, солдаты… А в дальних лагерях узнáют о вылазке защитников Александрии уже после того, как она будет отбита.

Александрия… Не охватить взором этот город – ее город. Белые дома, храмы, маяк, дворцы, построенные первыми Птолемеями. Зелени почти нет – сады за пределами стен, вокруг загородных домов. Там сейчас легионеры Октавиана, эта саранча, приведенная из Италии, Галлии, Греции. Грабят, гадят, разрушают. Нечисть, вырвавшаяся из Аида.

Вчера Антоний отогнал конный отряд Октавиана, неосторожно приблизившийся к крепости. Весь вечер пил вино, потом вдруг взглянул на нее совершенно трезвыми глазами и сказал: «Завтра мы сделаем что-нибудь стоящее. Напоследок».

Напоследок. Клеопатра подняла взгляд к небу. «Вспыхнет багровый огонь, и небеса свернутся как свиток…» Что увидят в последние мгновения жизни те, кто будет на земле? Клеопатра вспомнила пустые, мертвые глаза престарелой сивиллы, которая говорила ей это. Немудрено стать старой и бесноватой, если заглянешь в будущее. В такое будущее.

Еще шестьдесят лет. Те, кто родился сейчас, успеют воспитать детей, увидеть внуков. А потом где-то в Палестине возведут столб и подвесят на него человека, который объявит себя Царем. И на землю прольется огненный дождь. Там, за небесами, уже все предопределено, все судьбы взвешены. Мир – старый и беспомощный калека: что он может противопоставить решению богов?

И не имеет смысла тянуть. Клеопатра опустила глаза, поискала Антония среди воинов, вышедших из города. Там царил беспорядок. Несколько всадников скакали в сторону отрядов Октавиана. Перебежчики? Похоже на то. Остальные следуют за Антонием. Вот он в алом плаще носится перед ровняющими ряды легионерами. Наверняка напоминает о Цезаре, призывает к подвигу, уговаривает совершить напоследок что-то стоящее… Многие ли пойдут за ним? Кто из них знает, что все происходящее уже не имеет никакого значения?

Клеопатра отвернулась. Антоний хотел красивой смерти, но ни смерть на поле боя, ни подвиги ее уже не интересовали. Пусть каждый из них спасется от будущего по-своему. «Во дворец!» – приказала она и, сопровождаемая кудахчущими служанками, спустилась со стены.

* * *

– Я даже представить себе не мог, насколько был прав! Достаточно копнуть, и появляется столько замечательных персонажей! Вот, например, Михаил Скопи́н-Шуйский, племянник царя Василия Шуйского. Он жил за сто лет до Петра I, но был похож на нашего царя-реформатора почти во всем. Носил европейскую одежду, приглашал военспецов с запада, единственный из русских полководцев того времени, который не боялся ни казаков, ни татар, ни поляков. Сражений почти не проигрывал, воевал не числом, а умением. Кто знает, останься он в живых, может, и не пришлось бы Козьме Минину поднимать Россию на помощь Москве, а вместо Романовых правили бы нами потомки Шуйских!

Шереметьев-младший отдавал себе отчет в том, что он крайне взволнован. Это было удивительно, ведь жизнь анахорета он не вел и часто приглашал к себе девушек – особенно когда понимал, что добыча уже в его руках. Еще за час до того, как Варвара пришла к нему в гости, он был настроен на волну Дон Жуана. Но стоило раздаться звонку домофона, как началось неожиданное испытание.

Их знакомство длилось неделю – почти бесконечность для начала легкой интрижки и почти ничто, если речь идет о более серьезных отношениях… Впрочем, Матвей пока что внутренне содрогался от одной мысли о серьезных отношениях с кем-либо.

Рассказывая о результатах своих недельных поисков, он больше смотрел на бокал с вином, который держал в руке, чем на девушку. Скопин-Шуйский помогал Шереметьеву справиться с волнением.

– Ему было всего двадцать два, когда его фактически назначили спасителем отечества. Возраст Александра Македонского. Скажешь, преувеличиваю? Ничего подобного: царь направил его в Новгород, собирать северные ополчения и договариваться со шведами о вспомогательной армии. Василию Шуйскому рассчитывать больше было не на кого: Тушинский вор подмял под себя почти всю Россию…

Матвей понимал, что говорит не слишком связно, но поскольку Варя знала русскую историю, они понимали друг друга без труда. Речь шла об одном из родственников Василия Шуйского, приходившихся «боярскому царю» четвероюродным племянником. Он родился в 1586 году и происходил из числа семейств, которые при любом правительстве были на виду. Началась его карьера при Лжедмитрии I, который назначил молодого боярина «великим мечником», введя в число близких себе людей. Когда Михаилу исполнилось девятнадцать лет, Лжедмитрий направил его за Марией Нагой, матерью несчастного царевича Дмитрия, именем которого назвал себя претендент на русский престол.

Дмитрия убили в 1591 году, когда бедному мальчику было всего девять лет. Убили, судя по всему, по приказу Бориса Годунова; впрочем, мальчик, страдавший эпилепсией, мог и сам зарезать себя. Когда человек, назвавший себя чудесно спасшимся царевичем, стал русским царем, у матери настоящего Дмитрия был непростой выбор – возмутиться глумлением над памятью о ее ребенке или же признать самозванца, в мгновение ока поднявшись на вершину власти, и отомстить за свое настоящее дитя. Отсюда понятно, что молодому Скопину-Шуйскому была доверена весьма деликатная задача. Что он мог узнать от Марии Нагой, вдовы Иоанна Грозного, нам остается только догадываться.

Едва Василий Шуйский стал царем, «великого мечника» отправили воевать с повстанцами Болотникова. Единственное серьезное поражение за свою военную карьеру Скопин-Шуйский потерпел именно от них. После этого научился осторожности и рассудительности, стал прислушиваться к советам западных военных людей, которые приезжали в Москву.

Когда на месте отрубленной головы первого самозванца выросла другая, еще более уродливая, и в Тушинском лагере Лжедмитрия II оказались не только поляки с казаками, но и все, кто завидовал стремительному возвышению Шуйских (в том числе и отец первого царя из династии Романовых), царь Василий попытался опереться на помощь из-за рубежа. Скопина-Шуйского отправили в Новгород, чтобы заключить союз со Швецией и вытребовать у той наемное воинство.

В этой истории присутствовал один пикантный момент. Дело в том, что шведский король Карл IX имел не больше прав на престол, чем польский король Сигизмунд Ваза, происходивший из шведской королевской фамилии. Если бы Сигизмунд или его ставленники захватили Россию, Карл едва ли усидел бы на престоле. Поэтому договориться с ним было несложно.

Шведы прислали восемь тысяч наемников – скандинавов, немцев, шотландцев, французов, – во главе с Понтусом Делагарди, полководцем из славной фамилии, давшей Швеции нескольких блестящих генералов.

Вместе с Делагарди Михаил Скопин-Шуйский разгромил отряды тушинцев, освободил Тверь и поволжские города, а затем прогнал сторонников Лжедмитрия II и от Москвы. В марте 1610-го его торжественно встречали в Белокаменной. Народ видел в нем настоящего мессию, по Москве пошли рассказы о предсказании, которое сделал некогда Георгий Фрязин, то есть итальянец, слуга-астролог Ивана III, того самого царя, что назвал Москву Третьим Римом. Фрязин якобы утверждал, что власть над всем христианским миром установит государь двадцати пяти лет, который будет дальним родственником московскому царю, зато в жилах его будет течь кровь родителей Христовых.

Тут же стали изучать родословную Скопиных. Евреев на Руси всегда было много, в том числе и крещеных. Некоторые из них становились церковными иерархами, вроде Жидяты, одного из первых епископов Великого Новгорода, другие выслуживались до ближайших советников старых Рюриковичей. Найти среди них того одного из далеких предков Скопина-Шуйского, а затем объявить его потомком Иосифа-плотника, мужа Девы Марии, труда не составляло. Мы не знаем, как реагировал на все эти рассказы молодой Скопин-Шуйский: льстили ли они ему, или же он просто подсмеивался над досужими болтунами. Но человек он был непростой: подобно Ивану III и Ивану Грозному, окружил себя учеными и алхимиками из Европы, читал старые, забытые толкования на Ветхий и Новый Заветы, особенно интересовался летописями, которые рассказывали о Владимире Святом, крестителе Руси. Еще находясь в Новгороде, встречался с посланцами северных городов – Хлынова, Холмогор, Тобольска, Белоозера – и подолгу расспрашивал их о диковинных вещах: например, помнят ли на Камне и за Камнем (то есть на Урале и за Уралом) о древних царствах, которые здесь когда-то существовали, и не находили ли там потомков белых голубоглазых людей, которые некогда правили тамошними краями. О том же спрашивал и у шведов: нет ли в их землях преданий о счастливых племенах, живших некогда за Полярным кругом?

Слава – штука опасная для жизни и здоровья. Скопину-Шуйскому пришлось испытать эту истину на собственной шкуре. Среди московских бояр было достаточно таких, кто предпочел бы оставаться хозяевами жизни при слабом правителе, чем истово и усердно служить православному государю христианского мира. Не нравились некоторым из них и астрологи и алхимики, которых Скопин-Шуйский пригласил в Новгород, которые якобы помогли ему своим ведовством одолеть войска Тушинского вора, а затем приехали в Москву. Очернить его перед царем труда не составило: тот и сам боялся славы и военной удачи своего дальнего родственника.

Однажды Скопина-Шуйского пригласили на крестины к князю Воротынскому. Не желая портить отношения с одной из старейших боярских фамилий, тот пришел на праздник. Здесь же присутствовала царская семья, в том числе Дмитрий Иванович Шуйский, младший брат царя, особенно ненавидевший молодого и удачливого полководца. Согласно общему мнению, именно его жена, Екатерина Шуйская, кстати, дочь печально известного Малюты Скуратова, поднесла Михаилу чашу со смертельным зельем. После этого пиршества Скопин-Шуйский жил недолго: он умер 8 апреля 1610 года и был похоронен в Архангельском соборе Кремля – фамильной усыпальнице Московских Государей.

Василий Шуйский сделал все, чтобы представить гибель своего лучшего военачальника как трагическую случайность, но ему никто не поверил. Удача отвернулась от царской фамилии. Дмитрий, который стал после смерти Скопина-Шуйского командующим русской армией, был разгромлен под Клушино польскими войсками. Делагарди в самый разгар сражения в отместку за своего друга вывел из боя наемные отряды и больше уже не возвращался на русскую службу. Вместо верного помощника великого христианского государя Россия получила заклятого врага, который едва не передал под власть шведов Новгород и Псков. Понадобилось еще несколько лет войны и созыв двух ополчений, чтобы Москва была освобождена и на престол возведена национальная династия.

Матвей был страшно горд тем, что открыл Скопина-Шуйского. Этот человек стоил того, чтобы потратить на него первые недели поиска. Впрочем, полностью приписать себе эту удачу он не мог. Как всегда, ему помог отец.

Когда улеглись впечатления от переполненного событиями дня, Матвей решил приступить к выполнению заказа. Открыв наутро столичные популярные журналы, он сразу наткнулся на сообщения об открытии следов древнейшей цивилизации на Кольском полуострове. Быстренько пролистнув их, он увидел статью, в которой рассказывалось, что первый космический корабль строили при русском императоре Александре III. Наконец, его глаза обнаружили материал о предках короля Артура, в которые автор записал донских казаков, точнее их предшественников, живших на Дону во времена фараона Тутмоса III. Вздохнув, он выбросил газеты в мусорное ведро и направился в Ленинскую библиотеку. Первые два дня он смотрел все подряд – от «Русской истории» Соловьева до Полного собрания русских летописей. Но на третий день Матвей решил отдать дань памяти сгоревшему храму отца. Он позвонил ему и спросил, не посещал ли кто-либо из знаменитых людей Александровский храм?

– Да кого только не было! Иван Грозный, например, как раз в разгар опричнины. Петр I наезжал – еще до того, как отправился в Европу со своим Великим Посольством. Кто-то из Шуйских…

Шереметьев решил начать с последней фамилии – скорее для очистки совести: «боярского» царя Василия Шуйского он не любил еще со школьной скамьи. Каким-то он казался скользким и бессмысленным, хотя конкретной вины Шуйского перед Россией Матвей не помнил.

Пристальное изучение источников привело его к выводу, что в храме Александра Невского Василий Шуйский не бывал – а если и был, сообщений об этом не сохранилось. Зато Скопин-Шуйский незадолго до своей смерти приезжал в Алексеевскую слободу и отстоял в храме службу. Уже после этого Матвей принялся изучать, кто такой Скопин-Шуйский, с удивлением обнаружив, что в Смутное время имелись герои не хуже Минина и Пожарского. А может быть, и лучше.

– Я помню его портрет, – сказала Варя. – Его печатали то ли в учебнике, то ли в исторической энциклопедии. Мне, между прочим, он не понравился – у Скопина-Шуйского там молодое дебелое лицо с маленьким подбородком в тяжелой боярской шапке. И очень надменный взгляд.

– Такая была манера писать парсуны в начале XVII века. Хорошего человека должно быть много, и одет он должен быть под стать своему чину. Что касается дебелого лица… волевой подбородок Джеймса Бонда показался бы людям того времени плебейской чертой.

Матвей посвятил Варвару только в сам полученный им заказ, не распространяясь, кто сподвигнул его взять в газете отпуск за свой счет и вместо Египта – стандартного места предновогоднего отдыха корреспондентов «Вечерки» – направиться в библиотеку. Увлекшись идеей позабытых русских героев, она стала рассказывать про своих родственников, переживших блокаду. Матвей терпеливо выслушал ее, но твердо отказался собирать материал о «маленьких людях».

– Кто-то говорил, что жить в России – уже подвиг. Но мысль эта не воодушевит моих заказчиков. Мне нужны люди, которые совершили что-то великое; те, кого можно превратить в знаковые фигуры. Грубо говоря, те, чьи физиономии можно налепить на футболки и полотенца, продать при помощи масс-медиа. Не удивляйся, Варя, – мы в Москве, здесь все должно быть большим и заметным!

Варя была немножко обескуражена подходом к работе своего нового друга, но больше своих родственников не вспоминала.

Строго говоря, разговоры о поисках Матвея были во время их встреч фоном, условностью, которая позволяла обоим проявлять совсем не ученый интерес друг к другу. Шереметьев уже на следующий день после их встречи на книжной ярмарке понял, что должен позвонить этой девушке и загладить вину за свое неожиданное бегство из кафе на Крымском валу. Дозвониться удалось не сразу, но зато когда Варя взяла трубку и узнала Матвея, он с облегчением понял, что она рада его звонку и вовсе не злится за вчерашнее.

Затем были обещанные контрамарки от Сиреневого Жакета. И не одни.

– Это тоже тебе поручили органы – грабить меня? – ворчал Иннокентий Абрамович. – Кого они тебе определили в напарники?

– Конечно, девушку, – ослепительно улыбнулся Матвей.

– Так приведи ее ко мне; может, ее вкус окажется лучше твоего: мои друзья уже смеются над моими просьбами найти контрамарки исключительно на Виктюка и Константина Райкина…

Вслед за спектаклями и испанским рестораном (Матвей имел собственный алгоритм обхаживания девушек – испанская кухня в московском ее варианте выполняла функцию афродизиака – подогревающего любовный пыл средства) наступил момент приглашения в гости. Варя была девушкой современной и, похоже, не воспринимала визит к кавалеру как предложение руки и сердца, что облегчало задачу Шереметьева. Однако именно у себя дома он понял, что теряет уверенность и привычный ритм ухаживаний.

На Варе был строгий и торжественный брючный костюм из темного, почти черного бархата. Матвей поймал себя на мысли, что ни разу не видел эту девушку в юбке. Хотя… судя по всему, ноги у нее были стройные, ну а все то, что выше – соответствовало кондициям и вкусам Шереметьева. Вот только казалось не более доступным, чем гора Килиманджаро. Легкой и необременительной интрижки не получалось: вместо этого Матвей чувствовал, что у него трясутся поджилки.

– Вопрос в том, чтó Скопину-Шуйскому было нужно в Алексеевской, – глотнув вина, сказал он. Приходилось признать, что вечер потерян.

* * *

Вокруг предпринимательницы Антонины Симоновой, домогавшейся внимания отца Иоанна, развернулась почти детективная история. Отец Евпатий вместе с Нахимовым установили адрес офиса ее фирмы и наведались туда, переодевшись в цивильные костюмы. Бывшая прихожанка сгоревшей церкви зарабатывала на жизнь торговлей оргтехникой. В ее приемной стояли несколько образцов компьютеров последних моделей, а на стенах висели фотографии хозяйки фирмы в обществе неких представительных мужчин – то ли западных контрагентов, то ли лощеных чиновников из московской мэрии.

Секретарем у Симоновой работал молодой человек лет двадцати пяти с крашеной ярко-рыжей шевелюрой. «Голубой?» – переглянулись добровольные сыщики. Секретарь посмотрел на них удивленно и постарался выяснить, кто они такие.

– Мы из Алексеевской слободы, из прихода храма Александра Невского, – мягко сказал Евпатий. – Ваша начальница часто бывала в нашей церкви.

– Возможно, – пожал плечами крашеный. – Но Антонина Андреевна не предупреждала меня о вашем визите.

– Прошу вас, передайте, что пришли отец Евпатий и отец Андрей, – настаивали гости. – Ручаемся, она поймет, о ком идет речь, и примет нас.

Договорились, что Евпатий и Нахимов подождут, когда хозяйка фирмы освободится: у нее находился заказчик из Горэнерго.

– Поздравляю, – сказал Евпатий. – У вас очень энергичная начальница. Заказ от московских властей – хорошая новость для любой фирмы.

Рыжий секретарь перезвонил Антонине по внутренней связи, доложил о посетителях. Многозначительно кивнул Евпатию: мол, хозяйка признала их. Затем погрузился в экран монитора. Отец Евпатий не видел, что он рассматривал, но, судя по движениям пальцев над клавиатурой, молодой человек бродил по Сети. Иногда его глаза становились внимательными, несколько раз он досадливо морщился.

Спустя четверть часа, бормоча что-то любезное, из кабинета выбрался чиновник Горэнерго. У него было круглое сытое лицо, которое прямо-таки лоснилось от приятности имевшего место быть разговора. Отец Евпатий подобрался, готовясь встать и пройти в директорский кабинет, однако секретарь сурово повел бровями: мол, ждите, когда надо – вызовут.

Нахимов, казалось, заснул с открытыми глазами. У него была замечательная способность при необходимости впадать в нечто вроде анабиоза. Евпатий предполагал, что способность эта выработалась у Нахимова, когда он проходил учебу в школах тогдашнего ГРУ: оперативников учили терпеть безделье и переносить пытки. Возможно, при учебе инструкторы переборщили, поэтому Андрей мог «зависнуть» в неподходящий момент – например, на эту Пасху, во время крестного хода, он должен был помогать открывать двери храма. Однако «задумался», и даже громогласное «Христос воскресе!» не пробудило его. Пришлось отрывать его ручищу от дверной ручки, шипеть на ухо совсем не церковные слова, а потом еще утешать как малое дитя.

«Бесы, всё бесы…» – бормотал Андрей и широко-широко крестился, еще долго не решаясь переступить порог храма.

Евпатий вздохнул, пожалев, что не взял с собой книгу или газету. Ожидание затягивалось, причем по непонятной причине. Или бизнес-леди просто отыгрывалась на них за неприятный разговор с Нахимовым? «Мы люди не гордые, – произнес про себя отец Евпатий. – Но если что – припомним».

Отец Евпатий (в миру – Игнатьев Олег Николаевич) тоже пришел в Церковь из органов. Однако он служил в аналитическом отделе, поэтому обладал далеко не всеми практическими талантами Нахимова. Перелом произошел в нем, как и у многих, осенью 1993 года. Неразбериха времен ГКЧП и развала Советского Союза нанесла первый удар по госбезопасности. Но несостоявшаяся гражданская война октября 1993 года оказалась еще большей катастрофой. Она разделила тех, кто остался в «системе», на три лагеря. Большинству было все равно, они так себя и называли «ПФГ» – «нам по фигу», кто-то поддерживал президента, но нашлись и сторонники Белого дома. Олег Игнатьев оказался в их числе. Активного участия в событиях он не принимал, однако для победивших оказалось достаточно и словесно выраженной симпатии к Руцкому со товарищи. Чистка в некоторых отделах была жестокой, как всегда сводили личные счеты. Крепко досталось пофигистам, а что уж говорить о диссидентах!

Больше всего потрясло вмиг обрушившееся товарищество, которым так гордились в Комитете еще несколько лет назад. Даже в 91-м, когда казалось, что наступил конец света, они еще держались друг за друга. За два года уровень морально-волевых качеств работников спецслужб опустился ниже точки замерзания. Слово «отморозок» как-то само собой проникло с улиц в коридоры органов и вполне адекватно отражало состояние не только новичков, но и ветеранов. Большинство из них уже не волновало ничего, кроме заботы о деньгах, добыть которые нужно было любым способом.

Короче говоря, Евпатий не стал оправдываться и задерживаться. Отпустили подобру-поздорову – и то слава богу. Помыкавшись несколько лет по фирмам, которые собирали свои службы безопасности из «бывших», он узнал, что полковник Шереметьев стал настоятелем храма в Алексеевской – и напросился к нему. Олег Николаевич был человеком одиноким, поэтому переход в духовное состояние не доставил ему личных проблем. Да и Церковь не особенно противилась подобному «усилению» прихода. Вопреки распространенному мнению отношения между службами и Церковью были хоть и странными, но близкими. Службы следили, но сами кураторы, часто против воли, попадали под обаяние тех, за кем присматривали. Тем более, что в 60-х – 70-х годах в Церковь пришло немало образованных современных людей и к концу 80-х они были на видных местах в церковной иерархии.

Так что, когда Горбачев решил повернуться лицом к православию, многие из кураторов и вообще людей, служащих в органах, перестали скрывать дружеское отношение к бывшим подопечным. А те принимали бывших контрразведчиков в свои ряды, небезосновательно надеясь на их помощь в решении кое-каких вопросов.

Неожиданно Нахимов вышел из состояния прострации, и это отвлекло Евпатия от воспоминаний.

– Молодой человек, мне кажется, где-то хлопнула дверь.

Действительно, и Евпатий услышал звук, похожий на стук двери, которую приводит в движение сквозняк. Секретарь прислушался, пожал плечами, после чего набрал номер своей начальницы. Та не брала трубку. Еще немного поразмыслив, крашеный принял волевое решение и направился к директорскому кабинету. Он деликатно постучался, потом еще раз постучался, уже более решительно, и наконец решился приоткрыть дверь. Его плечи приподнялись, выражая недоумение, затем он обернулся к посетителям, предупреждающе подняв ладонь: мол, не покидайте своих мест, – и зашел внутрь.

Когда секретарь вернулся из кабинета, он выглядел растерянным.

– Не понимаю… Антонины Андреевны нет.

– Как так нет? – Нахимов отодвинул крашеного и вошел в директорский кабинет. Отец Евпатий последовал за ним.

Антонина Андреевна явно любила себя баловать. Обстановка в начальственном кабинете разительно отличалась от выставочно-делового облика приемной. Эту разницу очень точно выразил Андрей Нахимов, который сказал крашеному:

– А ваша начальница-то барыня…

Кабинет был оформлен под светелку московской боярышни времен Алексея Михайловича. Естественно, здесь имелись кондиционер и лампы дневного света, но все остальное было изготовлено с претензией под старину. И наличники на окнах, и платки на стенах, и кружевные чехольца на креслах, и даже настольная лампа в виде лучины с непременным корытцем под ней. При этом все было дорого, дорого, очень дорого!

В углу висела большая икона в аляповато-дорогом окладе; перед ней была укреплена лампадка. Рядом с иконой на стене находилась любительская фотография Антонины Андреевны на фоне храма Александра Невского. Отец Евпатий и Нахимов многозначительно переглянулись.

Словно уравновешивая православную символику, в противоположном углу на треножнике покоилась статуэтка лежащего на боку Будды, явно купленная в каком-то из московских магазинов колониальных товаров. Перед ней находилась курительница и лежало несколько ароматических палочек.

За директорским креслом в стене имелась дверь, которая вела в маленькую комнату отдыха с креслом, диванчиком и холодильником. Здесь обстановка была простой, лишь на стенах висели фотографии каких-то райских мест то ли Тихого, то ли Индийского океана. Прихожанка Антонина, которая ввела в смущение отца Иоанна, оказалась весьма противоречивой дамой.

Впрочем, директриса отсутствовала и в комнатке отдыха. И здесь имелась дверь – черный ход, который вел на соседнюю лестницу. Она была приоткрыта, и именно она постукивала – откуда-то снизу дул сквозняк. Нахимов открыл ее – на лестничной клетке стоял полумрак, не слышалось ни голосов, ни шагов. Антонина Андреевна покинула свой офис явно не минуту назад.

– У кого были ключи от этой двери? – грозно нахмурившись, спросил Нахимов у секретаря.

– У нее. У кого же еще? Если она и дала кому дубликат, то меня в известность не поставила. – Крашеный был явно растерян.

– Сбежала наша красавица… – отец Евпатий внимательно осмотрел замок. Следов взлома не наблюдалось. – Сама сбежала. Эй, мил человек, – он легонько ткнул Нахимова пальцем в бок. – Не перестарался ты тогда, воспитывая ее?

* * *

Отец Иоанн вполне точно изобразил дознавателя из Патриархии: «молодой да ранний, характер скверный, презумпцию невиновности не признает, говорит рублеными фразами». Ему было немногим за тридцать, но тяжелый взгляд дознавателя мгновенно заставил Матвея забыть о том, что этот человек всего несколькими годами старше его. Цивильный пиджак висел на нем мешком; Матвею показалось, что дознаватель всем своим видом показывает: мирская одежда ему претит.

– Архимандрит Макарий, – сверля Матвея взглядом, он протянул ему небольшую, но сильную ладонь.

Когда отец сообщил Матвею, что с ним хочет поговорить человек, поставленный Патриархией приглядывать за расследованием, тот долго не мог решить, где назначить встречу. Неожиданно его осенило – на работе. По крайней мере, там будет возможность сослаться на неотложные дела и прекратить разговор.

Редакция «Вечерней новости» располагалась в тех же помещениях, что и при советской власти. Близость к Садовому кольцу подняла рыночную стоимость площадей, поэтому во время очередного кризиса Сиреневый Жакет сдал едва ли не половину офиса издателям перекидных календарей. Страсть русского человека к чтению выжимок из Большой Советской Энциклопедии и поваренных книг не смогло истребить даже появление персональных компьютеров. Матвей неоднократно видел на столах своих знакомых и в офисах серые кубики перекидных календарей, этих доисторических монстров, переживших и мировые войны, и Перестройку.

Помимо «перекидушек» соседи печатали просто календари с красивыми видами, машинами и более или менее откровенно декорированными девушками. Иногда Сиреневый Жакет, словно определив на каком-то своем внутреннем приборчике уровень читательского интереса к своей газете, говорил:

– Матвей Иванович, нам нужна эротика.

И Матвей шел к соседям, которые веером раскладывали перед ним на столе фотографии из рекламных буклетов иноземных ночных баров. Откуда они доставали эту продукцию, Шереметьев не знал, но был уверен, попроси он у соседей найти ему девушку с островов Тонга или с Огненной Земли, в запасниках соседей обязательно найдутся полуобнаженные представительницы народонаселения этих экзотических мест.

Иными словами, соседство оказалось не только полезным с точки зрения выплаты аренды, но и даже приятным. Однако редакциям «Вечерней новости» приходилось уплотняться, и лишь некоторые из сотрудников имели собственные кабинетики. К их числу принадлежал и Матвей.

Архимандрит Макарий с трудом втиснулся в креслице напротив стола Шереметьева. У него было одутловатое лицо и грузная фигура – подобную одутловатость и грузность Матвей нередко встречал среди духовных лиц, истово исполнявших пост, но по своей природной конституции не приспособленных к этому. Одни в постные дни справлялись с позывами желудка, перебарщивая в поедании картошки и квашеной капусты. Другие, хотя и налегали на квасы и морсы, оплывали нездоровым, водянистым жирком, подсаживая желудок и почки – давно уже замечено, что не человек для поста, а пост для человека. Сиречь, духовное очищение должно способствовать телесному оздоровлению, а не наоборот. Впрочем, не ему, Матвею, судить об этом…

– Вашему отцу сейчас не просто. – Серые, почти стальные глаза архимандрита буравили Матвея. Тот тайком осмотрел стол: все ли сомнительные материалы к будущему номеру он успел убрать?

– Я знаю, отец Макарий. Все-таки церковь приходится восстанавливать почти на пустом месте. К счастью, у него сформировался сильный приход…

– Приход сильный, служители храма, так сказать, специфические. Мы все это знаем. Но ведь дело не только в этом.

– Но ведь пожар – несчастный случай, и только.

– Несчастный случай? Московский следователь убежден, что был поджог. И отец Иоанн согласен с ним.

– Я не то имел в виду. Мой отец и его люди не страдали головотяпством. Начиная с элементарных требований пожарной безопасности и заканчивая установлением мирных отношений с Алексеевской слободой. У храма не было врагов. По крайней мере, видимых. Может быть, приход развивался слишком успешно и стал предметом зависти – но это уже другая история. Зависть – несчастный случай, от которого никто не застрахован.

– Зависть – не несчастный случай, а грех, – поправил Макарий. – А о греховности человека забывать нельзя.

– Наверное, вы правы. Но возможности моего отца тоже не были безграничны. Чтобы обезопасить храм от поджога, ему пришлось бы нанять настоящую военизированную охрану, установить видеокамеры вокруг стен. Вы хоть представляете, сколько это стоит?

– Представляю. По моему мнению, именно это и следовало сделать.

– Извините, не соглашусь. Сколько в России храмов, и сколько из них охраняют как национальное достояние? Если собор Александра Невского был так важен для Церкви и государства, его могли бы взять под охрану местные власти. Но ведь не взяли!

– Ваш отец обращался к ним с такой просьбой?

– Нет. Потому что счел подобное обращение бессмысленным. Денег не дали бы.

– То-то и оно. Сейчас даже эта мелочь может быть обращена против отца Иоанна.

Макарий опустил глаза, о чем-то задумавшись. Матвей настороженно смотрел на него, не понимая причин его визита. Вздохнув, архимандрит достал из внутреннего кармана записную книжицу, явно купленную в обычной канцелярской лавке. На ее обложке красовался Леонардо ди Каприо на носу «Титаника». Правда, той актриски, которая играла вместе с ним и имени которой Матвей принципиально не запоминал, на обложке не было. Так что Леонардо размахивал руками в одиночестве.

Полистав свою книжицу, Макарий вздохнул, запихнул ее обратно и произнес:

– Ваш отец долгое время служил в органах.

– Ну и что? – вспыхнул Матвей. – Ведь он не скрывал этого.

– Я не о том. Мы знаем, почему он пришел в Церковь. Мы знаем, что случилось с вашей матерью. И знаем, где после этого служили вы.

– Это бросает тень на мою репутацию?

– Для Церкви – нет. Да и для меня тоже. Я ведь перед тем, как уйти от мира, побывал в Чечне. Довелось участвовать в Новогоднем штурме Грозного.

Матвей удивленно посмотрел на гостя. Чего-чего, а этого он не ожидал. Пожалуй, кроме жесткости во взгляде, больше ничего не выдавало боевого прошлого архимандрита.

– Гордости не испытываю. Чем гордиться – тем что выжил? Подвигов тоже не совершил, хотя и оружия не бросал. Словом, ни то ни се. Хотя насмотрелся достаточно для того, чтобы задуматься о Христе.

«Оправдывается он, что ли?» – подумал Матвей.

– Одних война воспитывает, других – развращает, – продолжал Макарий. – Дорогой ценой. Меня воспитала.

– Вы хотите сказать, что меня она развратила?

– Не знаю. Надеюсь, нет. Я как раз хотел обратиться к вам как к человеку, который заслужил прозвище «Следопыт». Вы ведь обошли всю Чечню, не так ли?

«Следопытом» Матвея называли далеко не все. В каком-то смысле это прозвище было законспирировано – хотя бы потому, что среди разведподразделений воздушных десантников, действовавших тогда в Чечне, имелось всего несколько «следопытов». В их задачу входил поиск людей, например летчиков, сбитых над «немирными» районами, а также тайных троп, которые могли вывести на базы повстанцев или к горным аулам. Желательно, чтобы эти тропы были неизвестны даже местным жителям. Вот и ползали «следопыты» по горным склонам – там, где бродила лишь мелкая живность. Зато боевые группы потом могли не слишком опасаться растяжек и засад.

Другое дело, что результаты походов следопытов, похоже, нечасто требовали наверх. И лишь однажды Матвей уловил в разговорах его непосредственного начальства, что разведанные им козьи тропы стоили жизни руководству одной из «ичкерийских бригад». Он старался не совать нос в чужие дела – впрочем, и сам не распространялся о своих. Такова уж была специфика его службы.

Вначале те двое, из органов, теперь архимандрит Макарий… Число людей, с которыми Матвей Шереметьев встречался в первый раз, но которые знали о его жизни слишком многое, подозрительно росло. Или это простое совпадение?

– Назовете номер войсковой части, где я служил?

Макарий удивленно посмотрел на него.

– Не в курсе. До таких деталей Церковь не доходит. Она не собирается шантажировать вас прошлым. «Следопыт» – это, скорее, похвала. Опыт вашей службы, может быть, поможет в нынешней ситуации. Патриархия очень недовольна пожаром.

– Из-за средств массовой информации?

– Не только. Храм был историческим достоянием. Художественным. И религиозным памятником. Более ценным, чем полагают.

– Вы имеете в виду фрески? – вспомнил Матвей.

– Именно их. Эти фрески писались в конце правления Ивана Грозного. Тогда безумие царя обострилось, и он собирал вокруг себя таких же помешанных. Тех, кто слышал голоса, кто утверждал, что общается с ангелами. Один из них и нарисовал эти фрески. Конечно, жить во времена тирана тяжело. Но, похоже, религиозный нерв в России тогда был обнажен. Поэтому создавались вещи, которые в другие века никому не приходили в голову.

Сказав это, архимандрит неожиданно замолчал и опустил голову.

– Так что же там было изображено? – выждав некоторое время, спросил Матвей.

– Страшный суд. Точнее так: Страшный суд, который уже произошел. На фреске было нарисовано, что мы живем уже после конца света.

* * *

Чечня была в прошлой жизни. Не то чтобы Матвей стыдился чего-то или хотел забыть. Но когда не думалось о прошлом, ему было лучше.

Визит архимандрита Макария пробудил воспоминания. Почему-то в первую очередь Матвей вспомнил, как он боялся. Боялся каждое мгновение во время своих поисков, длившихся порой по неделе. Боялся, что летчик со сломанной ногой, которого он тащил из лесов близ немирного аула, будет громко стонать во сне. Боялся, когда рота, к которой он был прикомандирован, попала в одну из бесчисленных чеченских засад, и он несколько часов лежал с подобными ему бедолагами под пузом вяло дымящего БМП, ожидая, что каждое мгновение над его головой может рвануть боезапас. Паники не было ни разу – той паники, которую он испытал в детстве, когда у него впервые начали сверлить зуб и едва не задели нерв. Но страх он ощущал физически, словно ледяную гирьку над сердцем. Страх, наверное, и спас его. Погибали те, кто бравировал своей храбростью, и те, кто, наоборот, впадал в панику. Выживали боявшиеся и везучие.

К везучим Матвей себя не причислял – по крайней мере, начиная с 3 октября 1993 года. Тогда, в самый разгар странных и страшных событий у Останкинского телецентра, когда бронетранспортеры внутренних войск обстреливали поочередно то защитников телецентра, то штурмовавшую его толпу, мать Матвея оказалась слишком близко к главному месту событий. Они с отцом так и не узнали, что привело ее туда. В случайность верилось с трудом – слишком далеко в стороне от Останкино находились ее работа и их дом. Без причин подобный крюк не совершишь. Никого из ее знакомых в тот момент у телецентра не было – по крайней мере, никто не сознавался в том, что ходил поглазеть на бунт сторонников парламента. Да и она никуда не собиралась – по крайней мере, утром того дня, когда Матвей в последний раз видел ее живой.

Матвей хорошо помнил, что отец говорил ему и матери: «Оставайтесь в стороне. Президент власть не отдаст. Все закончится через несколько дней, – но прольется кровь. Бархатные революции и контрреволюции – миф для внешнего потребления. Без крови не обойдется. Так уж устроена политика, что победитель должен продемонстрировать силу и решительность». И мать, и Матвей симпатизировали Кремлю, а не парламенту; учившийся тогда на третьем курсе факультета журналистики МГУ Матвей даже подрался с однокурсником, который прямо на занятиях стал призывать к студенческому бунту и погрому деканата. Однако, привыкнув доверять отцу, он обходил места сходок и сторонников парламента, и сторонников Кремля.

Но его мать почему-то оказалась у телецентра – именно тогда, когда там шла стрельба. И получила в затылок пулю калибра 7,62 мм, выпущенную то ли из автомата Калашникова, то ли из пулемета, установленного на бронетранспортере. Пуля вылетела между глаз, обезобразив верхнюю часть лица. После безумной ночи тревог и ожидания – они с отцом обзвонили всех знакомых, даже съездили на работу матери, не понимая, куда она могла пропасть, – им позвонили и предложили проследовать в морг «для опознания»: в сумочке матери нашли паспорт.

В морге они увидели тело, одетое в платье и плащ, в котором мать вышла утром на работу. Матвей вначале решил, что это – чудовищная и нелепая шутка, потому что у мертвого тела было не ее лицо, там вообще не было лица. Но отец сразу узнал мать. Встал на колени прямо посреди мертвецкой и заплакал.

По настоянию отца мать отпевали в храме на Таганке, рядом с ее любимым театром. После этого отец ушел в запой, продолжавшийся почти до Нового года. Матвей тоже учился скорее по инерции, полностью выпав из студенческой жизни, но, по крайней мере, он удержал себя от водки. Потом его долгое время преследовала память о мутных, тупых глазах отца, которые он видел, возвращаясь из университета. Отец все пил – но никак не мог прогнать боль.

В декабре отец вдруг бросил алкоголь и как-то неожиданно стал набожным. Тогда Матвея скорее испугала, чем обрадовала эта перемена в нем. Сам он никогда не отличался набожностью, поэтому не понимал, как разговаривать с отцом.

А тот резко менял свою жизнь. После Рождества на столе начальника его отдела лежал рапорт об увольнении, и в службах уже знали, что Шереметьев хочет стать духовным лицом.

Бегство в Церковь показалось Матвею предательством. И он пошел на принцип. Учеба после гибели матери, по настоянию которой Матвей и поступил на факультет журналистики, стала претить ему. Поэтому Шереметьев-младший бросил ее, не сдал сессию и подрабатывал грузчиком в ближайшем к их дому универсаме, пока не наступило время весеннего призыва в армию.

Отношения с отцом в этот момент были натянутыми, однако Шереметьев-старший воспользовался своими старыми связями и настоял, чтобы его сына направили в «стоящую часть». Такой частью оказалась одна из дивизий ВДВ.

Спустя год, весной 1995 года, Матвей попросился в Чечню. Он не искал смерти, но его подталкивала к этому решению память о матери, которая не побоялась идти туда, где стреляют. Следовательно, и он не должен был бояться. Матвей верил, что мать оказалась у Останкино не случайно, что ею двигало чувство долга, – а раз так, то и ему следовало исполнить свой долг.

Вблизи война оказалась совсем не той, как ее изображали по телевизору. Больше всего задевало Матвея ощущение, что большинство жителей тех городов и деревушек, в которых ему довелось побывать, воспринимают его как врага. Перед отправлением в Чечню он не тешил себя иллюзией, что явится туда в качестве освободителя местного народа от генерала Дудаева, но действительность была значительно более противоречивой. В чем-то даже безумной.

Матвей отчетливо понял, что московские власти не знают, чего хотят. С одной стороны, они однозначно решили не отпускать Чечню, понимая, что вслед за ней в свободное плаванье уйдут Дагестан, Кабарда и другие кавказские республики. Но при этом стремились выглядеть самым респектабельным образом в глазах «цивилизованных стран» и собственных правозащитников. Никто не желал поставить под сомнение идеи августа 1991 года, не понимая, что это уже невозможно по определению. Во-первых, потому, что эпоха респектабельных войн закончилась вместе с рыцарскими турнирами, а во-вторых – по той причине, что «цивилизованные страны» были очень не против отделения Кавказа от России. В результате там, где нужно было бить кулаком, наносили легкий шлепок ладонью, останавливали войска в тот момент, когда взятие какого-нибудь селения было уже близко, вступали в переговоры с людьми, раз за разом обманывавшими Москву. Порой же, словно понимая, что слабость на Востоке – не ошибка, а грех, вдруг отправляли истерические приказы, результатом которых становились бомбардировки жилых домов или повальные аресты всех без разбора – и правых, и виноватых. В «цивилизованных странах» мгновенно поднималась волна протестов.

Как только стало ясно, что сильной руки на этой войне нет, началось делание денег. Списанные бронетранспортеры обнаруживали во дворах старейшин горных аулов, а из списанных гранатометов подбивали русские танки. Выкуп пленных и заложников стал необычайно выгодным, хотя и опасным бизнесом. Проценты, которые «срубали» посредники, порой превосходили все разумные пределы. Были и другие вещи, о которых Матвею даже не хотелось вспоминать.

О московских политических руководителях в войсках сложилось вполне определенное мнение: «Хотят и на елку влезть, и морковку съесть…» Непоследовательность происходящего и частые мелкие неудачи вызывали в войсках нервозность – несколько раз доходило до того, что начинали палить друг в друга, даже не пытаясь разобраться – свои это или чужие.

Вершиной абсурдности происходящего для Матвея стал разговор с тем пилотом, которого он буквально вытащил с того света. Пара «сушек» отбомбилась над аулом, тропки вокруг которого как раз ему довелось обходить. Одну из них сбили из ПЗРК; летчик успел катапультироваться и приземлился на труднопроходимом лесистом склоне. Высота прыжка была небольшой, и он сломал ногу. Кое-как отцепившись от парашюта и замаскировав его камнями и ветками, парень потерял сознание. А когда очнулся, то совсем ошалел и пополз в сторону аула.

Матвей, понимая, что рискует, зная, что чеченцы по двое, по трое, с собаками, сейчас прочесывают горный склон, где катапультировался летчик, тем не менее не нашел в себе сил бросить его. И был удивлен, когда добрался до места его приземления и увидел, что следы летчика ведут к окраине аула.

Догнав, он потащил его обратно, путая следы и уговаривая:

– Не стони. Терпи. В госпитале наорешься всласть. Аул рядом, услышат.

– Ну и что, – бормотал в ответ летчик, по бледным щекам которого текли ручейки холодного пота. – Ведь там тоже люди живут…

– Да ведь ты только что этих людей бомбил!..

– Правда?.. Но ведь люди же они, не звери…

Матвей не стал распространяться о том, что думают эти люди по поводу русских летунов, а просто вколол ему лишнюю дозу болеутоляющего. В течение нескольких часов летчик тащился, держась за плечи «следопыта», порой впадая в забытье и обвисая на спине Матвея, как тяжеленный мешок с картошкой. Спасла их только волчья выносливость Матвея, которую тот неожиданно обнаружил в себе еще в учебке; ко всему прочему, он научился терпеливо переносить болевой порог при нагрузках, зная, что в какой-то момент боль отступит и придет обманчиво эйфорическое состояние второго дыхания.

И все равно спаслись они в первую очередь благодаря везению. Через сутки он выволок почерневшего от боли и усталости летчика к аванпостам своей части. А через несколько дней ему от летунов притащили ящик коньяка. Настоящего, кизлярского, а не той бодяги, которую продают в московских магазинах под маркой «Дагестанский. Пять звездочек». Отцы-командиры обещали представить к медали. Да только, видно, забыли. И осталась лишь память о разговоре, от которого хотелось то ли смеяться, то ли плакать.

Вернувшись из армии, Матвей приехал к отцу, который уже был назначен настоятелем храма в Алексеевской. Они не просили друг у друга прощения – в этом не было необходимости. Просто сели и стали рассказывать.

Потом Матвей восстановился на журналистском факультете. Акклиматизация заняла не один месяц, но Шереметьев-младший обладал живым умом и, как выяснилось, хорошей приспособляемостью. Иногда он напоминал себе кота, умеющего падать на четыре лапы. Хотя смерть матери так и осталась кошмаром, смириться с которым он не мог.

* * *

– Дался тебе этот Скопин-Шуйский! – удивлялся отец, глядя на Шереметьева-младшего. – Ну приехал, отстоял службу. Время-то было перед Пасхой, пост, люди из Москвы выбирались, чтобы благочестивым мыслям предаться.

– Пятьдесят верст от города, когда вокруг бродят казаки, поляки и лихие люди… Скопина наверняка сопровождала уйма охраны, может, и из наемников. Шла война, все ждали приближения польской армии, готовились к решающему сражению. Бросить все ради рядовой службы? Не верю. За этой поездкой что-то стоит. Может быть, молодой Шуйский с кем-то встречался? С тем, кто мог ему объяснить смысл фресок?

Засвистел чайник: Матвей не признавал электрических чайников, предпочитая кипятить воду по старинке, на плите. Вместе с отцом они прошли на кухню и стали заваривать чай – споря, нужной ли температуры кипяток, достаточно ли заварки положено в чайник, нужно ли туда бросать кусочек сахара. Каждый из них жил в одиночку, каждый выработал собственные привычки и теперь шутливо настаивал на своем.

Если быть честным, то в последний раз отец Иоанн ночевал у своего сына больше года назад. С одной стороны, не хотел мешать Матвею, опасаясь нарушить его личные планы, показаться навязчивым. Сын давно вышел из возраста, когда им можно было руководить. Да, он каждый раз отца выслушивал, но слушался далеко не всегда. И правильно поступал, наверное; каждый должен прожить свою жизнь, никто за нас этого не сделает. С другой стороны, управление приходом отнимало уйму времени: а когда дела пошли в гору, то и проблем стало больше. Иногда отец Иоанн сознательно не звонил сыну: понимал, что сил на полнокровное общение слишком мало, и никакая молитва их не даст.

Так уж получилось, что смерть женщины в их семье превратила обоих мужчин в одиноких волков, каждый из которых жил на своей территории и спасался от собственных охотников – врагов и грехов.

Одиночество Матвея смущало отца Иоанна; настоятель не верил, что тот пойдет по его стопам, поэтому он хотел для сына полнокровной жизни. Однако едва женщина удерживалась на горизонте Шереметьева-младшего более трех месяцев и отец Иоанн начинал раздумывать, не нашлась ли наконец та, которая приручила его сына, как следовал разрыв. Разрыв всегда был мягким, не сопровождался эксцессами, но и не оставлял шансов на возобновление отношений. Отец Иоанн опасался, что душевная травма от нелепой смерти матери породила в его сыне комплекс перед длительными отношениями с женщинами. Он подолгу молился, советовался с Господом, что делать, тайком общался с психотерапевтами, знакомыми ему по прошлой жизни. По словам психологов, никакого криминала в поведении Матвея не было… а все же нехорошее предчувствие не покидало сердце настоятеля.

После разговора с архимандритом Макарием Матвей позвонил отцу и предложил провести вечер этого дня у него. Отец Иоанн и так каждый день мотался в Москву, то давая объяснения в Патриархии, то беседуя со следователем, так что ночевка у сына ничуть не мешала его планам.

Пока заваривался чай, они обсуждали поход отца Евпатия и Андрея Нахимова к Антонине. Им было трудно себе представить, что могло побудить ее к бегству. Напуганный секретарь отказался дать им домашний адрес и телефон своей начальницы. Однако это не помешало Нахимову купить на первом же углу за шестьдесят рублей компакт-диск с адресами москвичей, и, заглянув на четверть часика в интернет-кафе, добровольные следователи нашли интересующую их Антонину Андреевну Симонову, после чего отправились к ней домой. Жила воздыхательница отца Иоанна в новостройках на севере столицы. Так что пока Евпатий и Нахимов ориентировались, пока добрались сквозь пробки до ее дома, был уже вечер. Однако домофон Антонины не отвечал, а окна ее квартиры, которая, судя по всему, должна была находиться на втором этаже, оставались темными. Просидев в машине почти до полуночи, Евпатий и Нахимов сочли за лучшее вернуться в Алексеевскую.

– Ты часто общался с ней, отец?

– Поначалу часто, – вздохнул Иоанн. – Пока не понял, чего ей на самом деле надо.

– Она импульсивный человек?

– Я тоже думал об этом. Видишь ли, Антонина скорее напугала меня своей решительностью. Ей приспичило затащить приглянувшегося настоятеля для духовных практик в постель – и в какой-то момент она начала переть на меня как танк, прости Господи. Быть может, решение пришло к ней спонтанно, но действовала она планомерно и настойчиво. После Пасхи мне ежедневно приносили от нее подарки. Так сказать, для церкви.

– И что это были за подарки?

– Да чушь всякая. От сувенирных пасхальных яиц и рушников до сомнительных книжек, где говорилось, что Христос и Будда – одно лицо.

– Она могла испугаться прихода твоих помощников?

– Ну, если Нахимов ее действительно запугивал… Хотя вряд ли. Мне кажется, что для ее психотипа логичнее было бы принять их и немножко потешиться: мол, чем обязана? Какая нынче в церкви беда? Если она имела хоть какое-то отношение к пожару – в чем я очень сомневаюсь, – ей логичнее было бы вести себя как ни в чем не бывало, а не бежать, словно за ней приехала налоговая полиция.

В этот момент раздался телефонный звонок. Матвей вдруг как-то изменился в лице, подобрался и побежал в комнату. Через мгновение оттуда раздался его голос, в котором Иоанн почувствовал с трудом скрываемую радость.

– Да, Варя. Говорим с отцом… Рад, что сможешь; конечно, пойдем. Да, через два часа буду…

– Куда это ты, на ночь глядя? – разливая чай, спросил вернувшегося в кухню сына Иоанн.

– Это недалеко, – Матвей отстраненно пожал плечами. Похоже, короткий телефонный разговор переполнил его эмоциями. Не самыми худшими. – В одной художественной галерее устраивают театрализованную презентацию. Нужно сходить. А теперь и спутник есть.

– Ты имеешь в виду спутницу? По-моему, о Варваре ты мне еще не рассказывал.

– О Варваре? – Матвей удивленно посмотрел на отца, а потом рассмеялся. – А! О Варе! Да я знаю ее немногим больше недели. Познакомился в тот день, когда сгорела твоя церковь.

– Может быть, ты зря пригласил меня переночевать?

– Что ты, отец. Перестань! Варя девушка правильная; я ее провожу после презентации и ровно в полночь буду дома. Пока у меня есть время, давай вернемся к фрескам – раз с Антониной полный мрак.

– Что там было изображено? Христос-Судия, над ним Дух Святой и Око Отца. Немного не в традиции русской иконописи, так что, говорят, искусствоведы специально приезжали в храм, чтобы потом писать книги на тему «Русская иконопись на переломе традиций». Или что-то подобное. Действительно, при Иване Грозном жизнь наша могла поменяться круто. Представь, что было бы, женись он на английской королеве!..

– Что было бы? Пили бы чай с молоком и классно рубились в футбол… Помимо стиля что-то еще привлекло твое внимание?

– Как сказать… В общем, композиция такая: в центре – Христос, по правую руку от него праведники, которым помогают подняться из могил ангелы. По левую – грешников из могил крючьями вытаскивают бесы. Еще ниже – сцены из мирской жизни: земледелец, торговец, воин… Ничего примечательного – как мне казалось. При чем здесь произошедший конец света?

– Значит, были какие-то детали. Символы. Следы. Нужны фотографии фрески. Они были в церкви?

– Боюсь, нет. Перед началом ремонта фотографировали ее внутренности, чтобы потом сделать экспозицию: что было и во что превратилось. Однако снимали либо общую панораму, либо самые грязные и темные углы. Пытались на контрасте произвести впечатление.

– Постой, постой, – Матвей отчаянно поскреб подбородок. – Ты говорил, что в восьмидесятых годах в храм приезжали искусствоведы. Помнится, тогда в большом количестве печатали альбомы по древнерусскому искусству. Андрей Рублев, Дионисий, Ангел Золотые Власа. Каюсь, мои познания в этом вопросе ниже всякой критики. Но ведь альбомы-то были.

Отец скептически поджал губы.

– Насколько понимаю, альбомы делались только с тех икон и фресок, которые находятся в музеях или действующих храмах. В молокозаводы фотографы не ездили.

– Храм Александра Невского не был молокозаводом. Сам только что говорил об искусствоведах. Может, кто-нибудь из них снимал фреску?

– И теперь фотография пылится в университетской библиотеке вместе с никому уже не нужной диссертацией, – подхватил настоятель. – Вполне возможно. Только как выяснить, были такие диссертации или нет?

– А вот это – дело техники и терпения. Постараюсь завтра же прошерстить каталог Ленинской библиотеки. Там хранятся авторефераты диссертаций за многие десятилетия. Потом отправлюсь в библиотеку МГУ. А ты поинтересуйся в епархии. Тот, кто хотел изучать фрески всерьез, должен был интересоваться историей храма. В Церкви эту историю, включая полулегендарные истории, знали хорошо. Не было бы ничего удивительного, если бы аспирант или докторант искал встречи со знающими людьми.

– Резонно, – отец Иоанн почесал затылок. – Нужно подумать, к кому обратиться. Архивы по храму хранились в Донском монастыре. Но с 1935 года там находился музей архитектуры. Частично архив был вывезен… Ладно, задача ясна.

Некоторое время Шереметьевы молчали.

– Когда тебе предлагали храм в Алексеевской, говорили о ценности его фресок? – нарушил молчание Матвей.

– Говорили. Но в общих словах. Ни слова об этой истории с концом света. Если бы предупредили, я бы обнюхал их со всех сторон… Честное слово, не могу вспомнить никаких странностей. Может быть, архимандрит Макарий сболтнул это для красного словца?..

Разговор постепенно ушел в сторону. Отец Иоанн сетовал на то, что в церковных кругах все пытаются раздуть скандал вокруг пожара.

– Паны дерутся, а у нас, холопов, чубы трещат. На все воля Божья, конечно. Отдадут храм другому – не скажу худого слова. Но не скажу и доброго. Вместо того чтобы искать причину, хотят наказать стрелочника. Если бы ты знал, насколько опасаются в Церкви слов «сложилось мнение». Совсем как в былые времена в партийных кругах. «Сложилось мнение», – и все тут. Безличная сила, которой до тебя нет дела, которую интересует только твое место.

– Неужели в КГБ было по-другому?

– Мне кажется, нет. До уровня начальника отдела я не дорос. Быть может, на высшем уровне играли в те же игры. А нам нужно было заниматься делом. Потому и оценивался человек по результатам, а не по мнениям.

Матвей удивился. Отец редко вспоминал о своей прошлой службе. И почти всегда говорил о ней нейтрально, не оценивая. Впервые он поставил ее в пример нынешнему своему положению. Значит, разговоры с настоятелем Донского монастыря и в приемных Патриархии действительно были не самыми приятными.

Лично Матвей этому не удивлялся. Церковь – тоже Система. А там, где Система – всегда стоит вопрос о власти. В Церкви – это еще и власть духовная: ключи от Небес. И святость, и соблазны власти, – в итоге возникают такие комбинации интересов, которые внешний человек даже не может вообразить. Но отец-то шел туда за святостью, вот в чем беда.

Пришло время собираться на свидание. Отец быстро закруглил разговор, чтобы не мешать сыну, пошел в комнату, служившую Матвею и спальней, и библиотекой, вытащил с книжных полок «Историю России» Татищева и сделал вид, будто увлекся чтением. Когда сын уже оделся и придирчиво разглядывал ботинки: не следует ли еще раз пройти по ним щеткой? – отец Иоанн поднялся с дивана, отложив книгу в сторону.

– Так, говоришь, вернешься к полночи? – с сомнением спросил он.

– Вернусь, – вздохнул Матвей. – Вот увидишь, вернусь.

– Тогда ступай с Богом. И не волнуйся. Если девушка правильная – спешка не поможет.

– Понимаю, отец, понимаю…

Глава 3

«Двойная бездна. Войдешь в пещеру в бездне»[3].

Египтянин набросил на голову капюшон, чтобы его бритая голова – знак жреца Исиды – не привлекала к себе внимания. Он смешался с толпой праздного народа, которая брела вслед за преступниками, тащившими длинные брусья на своих спинах. По пыльной дороге они взбирались на холм, именуемый Голгофой, чтобы их пригвоздили к тем же деревяшкам, которые несчастные волочили на себе. Любопытствующих было немало, но в основном вокруг римских легионеров, устало отгонявших зевак от преступников, кружились мальчишки из бедных предместий, нищие, как всегда радовавшиеся чужой беде, и родственники тех, кто погиб от рук разбойников.

Однако один из казнимых разбойником не был. Его называли «царь иудейский», и в него кидали камни и навозные лепешки чаще, чем в других. Может быть, потому, что меньше боялись – после разбойников оставались сообщники, те, кто будет пытаться отомстить за них. А может быть, потому, что полагали этого человека сумасшедшим и потому безответным и слабым. Такие люди неуместны, от них хочется избавиться, выместить на них все свое недовольство жизнью. Больше всего бесило их то, что он не боялся никого – ни мучителей, ни зевак. В чем его вина, доподлинно знали немногие, остальные питались слухами, в том числе самыми невероятными. Некоторые говорили, что он назвал себя сыном Бога и заставлял всех поклоняться себе как мессии. Другие утверждали, будто он обещал извести ворожбой всех новорожденных Иерусалима. Третьи видели, как безумец гнал из Храма побирушек и торговцев – как будто сам не был побирушкой, странствовавшим по дорогам Израиля.

Кожа на голове «царя иудейского» была превращена в лохмотья венком из колючего терновника, щеки покрывали запекшиеся потеки крови, и египтянин не смог различить черт его лица. В Фивах египтянину показывали изображения Последнего из умерших, запечатленные божественной рукой самого царя-бога Дхутмаси (которого греки и римляне называли Тутмосом), но сейчас невозможно было различить ни характерного росчерка скул, ни внимательного прищура иссиня-черных глаз, окруженных глубокими морщинами, которые так точно прорисовало перо божественного художника.

Впрочем, все сходилось. Время, место, даже имя казнимого. В Палестине его называли Иешуа, а в Египте, куда он был увезен родителями в детстве, Иешуа получил второе имя – Татенен, что значит «Поднимающаяся земля». Так во времена великой древности египтяне звали бога – хозяина земли, который рождает животных и растения, дарит людям месторождения золота и серебра. По ночам в его покоях гостит Солнце, а ночью к нему спускаются Луна и звезды. Когда Татенен умрет, земля перестанет рождать, небо расколется и обрушится на людей.

И вот Иешуа-Татенена готовились распять. Позади группы зевак брели две плачущие женщины в окружении нескольких последователей Иешуа. По обычаю женщин Ханаана они до крови царапали себе щеки, подбирали с земли прах и сыпали на головы, покрытые черными платками. Из их уст доносились стоны и призывы к тому новому богу, которого проповедовал Иешуа. Одна женщина была матерью казнимого – еще не старая, из той породы женщин, которые до могилы сохраняют отблеск девичьей миловидности. Впрочем, она была раздавлена обрушившимся на ее сына несчастьем, ее отчаяние, казалось, не знало границ. Вторая была молода и статна, в ее жилах явно имелась примесь персидской или греческой крови. Одни называли ее блудницей, которую Иешуа пожалел и прикормил, а другие считали женой мессии. Она поддерживала мать Иешуа, но и ее ноги подкашивались, так что ученикам мессии приходилось подхватывать обеих женщин и почти на руках поднимать их на холм.

Последователи Иешуа были растеряны и подавлены; они совсем не ожидали такого конца для своего учителя. Похоже, казнимый нашел отклик и среди бродяг, и между зажиточными людьми. По крайней мере, один из них был одет в богатый плащ, а пальцы его украшали перстни. Зато других египтянин без труда мог представить на месте казнимых разбойников; их лица не вызывали у него доверия. Так выглядели израильские повстанцы, нападавшие на римских чиновников, патрули вспомогательных войск и те из иудеев, которые подчеркивали свою преданность римскому императору. Египтянин подумал даже, не попытаются ли эти люди освободить Татенена? Впрочем, римская стража была достаточно многочисленна, чтобы воспрепятствовать этому.

Для казнимых путь на Голгофу был мучительным, но слишком быстрым. Оказавшись на вершине, они не сразу сбросили с плеч деревянные брусья, на которых спустя короткое время должны были повиснуть в ожидании смерти-утешительницы.

Пока солдаты сооружали из брусьев грубые подобия египетских тау-крестов, жрец Исиды сел на камень и стал смотреть на небо. Он был одним из немногих Знающих, хранивших истину о прошлом и будущем, которую, согласно тайному преданию, его предки получили много тысячелетий назад – в те времена, когда за Геракловыми Столпами находился обширный остров, населенный чародеями, а на севере, за Рипейскими горами, жило племя бессмертных, называвших себя детьми звезд. Когда чародеи и дети звезд смешались с остальными народами, Египет остался единственным местом, где сохранялось старое Знание, и тысячелетия он гордо возвышался над всеми живущими – как до сих пор возвышаются пирамиды над долиной Нила. Вокруг росли и рушились царства, на Египет, который называли еще Страной Живых Богов, нападали дикие племена, приходили времена засухи и упадка. Но всякий раз Египет возрождался, неколебимо уверенный в своем предназначении и в своей правоте.

Однако все в мире кончается; вот и в Стране Живых Богов на смену Знанию пришло Забвение. Все меньше людей понимали старую письменность, и все больше египтян вместо правильного поклонения богам и умершим занимались стяжанием богатств и славы. Национальных фараонов сменили пришлые – эфиопы, ассирийцы, персы, македоняне, теперь – римляне. Их, Знающих, осталось несколько человек. Он был самым молодым из них, и потому именно его они направили в Иерусалим, чтобы увидеть, как боги начертают последние письмена на свитке земной истории. Если верно предсказание, что души Знающих сохранятся в огне мирового пожара, он поведает своим учителям, как все происходило.

Небо казалось чистым и ясным. Но именно казалось. Солнце было каким-то блеклым, свет его скрадывал краски, даже ярко начищенные умбоны на щитах римской стражи не отбрасывали бликов. Тени становились прозрачными и бледными, а воздух едва заметно дрожал, размывая четкость предметов. Звуки стали глухими и нечеткими – как это бывает в последние мгновения перед обмороком.

Но вот послышались тяжелые удары молотка и вой, мало походящий на человеческий: первому из разбойников пригвоздили ладонь к поперечному брусу креста.

* * *

Владимир Николаевич и Сергей Сергеевич, задумчиво поджав губы, читали странички, распечатанные им Шереметьевым. Матвей сидел с равнодушным видом, скрывая неожиданное волнение. Все утро он шлифовал свои мысли, и в конечном итоге текст показался ему идеально точным. В конце концов, это не статья, и от него не требуется занимательности. Нужны факты, еще раз факты и мысли по их поводу. Однако теперь ему вдруг показалось, что Компетентные люди не оценят результатов его поисков. Наверное, они ждали чего-то другого…

– Понятно, – отдавая последний листок Сергею Сергеевичу, проговорил Владимир Николаевич. – Стандартная история Смутного времени – это история Минина и Пожарского. Вы предлагаете внести в политические святцы еще и Скопина.

– Я предлагаю вообще больше говорить о Смутном времени. Всем понятно, что мы переживаем – или совсем недавно перестали переживать – нечто подобное. Это называется «системный кризис», так? А посмотрите, что получилось в итоге – спустя какую-то сотню лет Россия превратилась в империю, в государство мировых масштабов. Сейчас история бежит быстрее, так что, наверное, сотню лет не нужно будет ждать…

– Мысль понятна, – согласился Сергей Сергеевич. – Россия тогда действительно возродилась из праха. Правда, потом было длительное «похмелье». Сколько лет прошло до Петра?

– Много. Кстати, тогдашнему «похмелью» вовсе не обязательно подражать. Да и было ли похмелье? В семнадцатом веке отвоевали Смоленск, присоединили Украину, добрались до Берингова пролива, западные инженеры, архитекторы, военспецы поднимали армию и экономику. Это мы сейчас все с временем Петра сравниваем… А Скопин? Петр до Петра! Так о нем и надо говорить.

Чекисты вызвали референта, через несколько минут он принес том Советской исторической энциклопедии на букву «С». Владимир Николаевич и Сергей Сергеевич прочитали коротенькую статью о Скопине-Шуйском и начали скептически разглядывать его портрет. Владимир Николаевич даже достал из стола лупу и стал, щурясь, вглядываться в какие-то ему одному ведомые детали маленькой репродукции.

– Лицо не впечатляет, – пожал плечами Сергей Сергеевич.

Отметив про себя, что сегодня Сергей Сергеевич более разговорчив и не выглядит таким раздраженным, Матвей напомнил Ответственным людям о Петре Великом в варианте Шемякина.

– И кто заставляет нас изображать Скопина-Шуйского именно таким, как на этой парсуне? Немного фантазии – и у страны будет герой…

После первого оживления разговор постепенно стал вялым. Компетентные люди стали поглядывать на часы, показывая, что беседу пора сворачивать.

– Нормально поработали, – заявил, вальяжно закругляя беседу, Владимир Николаевич. – Передадим ваши материалы начальству. Обещанные средства вчера зачислены на вашу карточку. Мы были уверены, что вы придете не с пустыми руками.

– А что с пожаром в церкви? – вдруг спросил Сергей Сергеевич. – Говорят, вы предприняли собственное расследование.

– Говорят? Кто говорит? – резко спросил Матвей.

Сергей Сергеевич неожиданно смутился и посмотрел на своего товарища. Тот сосредоточенно оглаживал свою бородку.

– Нам сообщают об этом из церковных кругов, – глядя в сторону, проговорил Сергей Сергеевич. – Настойчиво сообщают.

– Может быть, вам стоит сосредоточиться на нашем заказе? – добавил Владимир Николаевич. – Иногда церкви горят сами по себе. Без человеческого участия.

– Вы меня интригуете, – улыбнулся Матвей.

– Горят от старости, например. Проводка времен 1913 года, куча старых опилок в углу, которая начинает тлеть из-за влаги и тепла от батареи. Пофантазируйте сами и найдете еще десяток естественных причин для пожара. А потом успокойтесь и не тратьте ваше драгоценное время на пустые занятия.

– Расценивать ли мне ваши слова как руководство к действию? – все еще улыбаясь, спросил Матвей.

– Да что вы, упаси Господи! – всплеснул руками Владимир Николаевич. – Это мое частное мнение – и только. Игры в детективном жанре увлекательны. Играйте, если хотите.

Они обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами и стали прощаться. Рукопожатие Владимира Николаевича было вальяжным, а Сергей Сергеевич крепко стиснул ладонь Матвея и буркнул, глядя поверх его головы:

– Удачи!

* * *

С удачей в этот день было напряженно. В Донском монастыре пообещали «поработать в архиве», но допустить к документам отца Иоанна или кого-то из его церкви отказались. Мол, таков порядок. Нужно отдельное благословение.

Матвей все еще торчал в Ленинке, когда отец позвонил ему и сообщил, что получил в монастыре от ворот поворот. Шереметьеву-младшему тоже похвастаться пока было нечем. В альбомах и книгах по русскому искусству XVI столетия – по крайней мере в тех, что находились в оперативном доступе, – упоминаний их храма обнаружить не удалось. Строгая молодая библиотекарша в офисном костюме, которая распоряжалась в соответственном отделе, ничем ему помочь не могла. В авторефератах же черт мог ногу сломить. Каталог авторефератов еще не завели в компьютер, так что искать приходилось вручную. Включив все свое обаяние, Матвей сумел добиться расположения одной из старых дев, отвечавших за каталог, но успеха в поисках не достиг. Авторефераты не были рассортированы по тематике. А в восьмидесятые защищались так часто, что в какой-то момент у Матвея опустились руки. Среди бесчисленного количества кандидатских и докторских работ по историческому материализму, политэкономии, физике твердого и не слишком твердого тела настоящие искусствоведческие темы попадались очень редко.

– Быть может, вы знаете фамилию интересующего вас человека? – в очередной раз спросила старая дева. – Ну сосредоточьтесь же, а то мы с вами ищем, не зная что и не зная где.

– Стыдно сознаться, но так и есть.

Выражение лица Шереметьева-младшего, похоже, было настолько обескураженным, что библиотекарша, вздохнув, продолжила поиски.

Перебирая вместе с ней карточки, Матвей отчаянно думал, что еще можно предпринять.

– У кого бы спросить, – произнес он вслух.

Библиотекарша посмотрела на него, затем огляделась по сторонам.

– И действительно, – сказала она. – Что же я сразу не подумала. Пал Палыч, хорошо, что вы сегодня пришли.

В нескольких шагах от них в каталоге копался типичный представитель вымирающей советской интеллигенции: щуплый мужчина предпенсионного возраста в роговых очках и пиджаке, которому явно шел не первый десяток лет. Пиджак был чистым, но затертым и изношенным почти до дыр. На ногах были столь же старые осенние туфли и вельветовые брюки того фасона, мода на который прошла еще в конце семидесятых. Редкие седые волосы этот человек зачесывал назад. Его высокий лоб был пересечен глубокими морщинами, даже очки не могли скрыть усталых складок под глазами. Услышав свое имя, мужчина неспешно задвинул ящик с карточками назад в шкаф и повернулся к библиотекарше:

– Здравствуйте, Ирина Павловна.

– Дорогой Пал Палыч, вы ведь искусствовед. Помогите молодому человеку. Он уже целый день мучается.

– Чтобы найти нужную статью, я, бывало, мучился неделями, – искусствовед вытер руку о край пиджака и протянул ее Шереметьеву-младшему: – Павел Павлович Иваницкий.

– Шереметьев Матвей, – ответил тот. Рука искусствоведа была прохладной и чуть влажной.

– Чем могу помочь, молодой человек?

– Я ищу людей, которые изучали одну церковь под Москвой, где-то в восьмидесятых годах. Мне важно знать, фотографировали тогда ее или нет.

– Не частите, молодой человек, – тоном учителя произнес Пал Палыч. – Рассказывайте по порядку и не торопитесь. Вы не на дискотеке.

Матвей постарался рассказать о происшедшем по порядку. И об отце, и о том, как тот восстанавливал храм, и о пожаре, и о фресках, на которых было изображено что-то странное, и, не выдержав, о последней поездке Скопина-Шуйского.

Во время рассказа лицо искусствоведа стало меняться. На смену отстраненному вниманию пришло удивление, затем он скривился, словно от каких-то неприятных воспоминаний. В конце концов, Пал Палыч отвернулся от Матвея и стал смотреть в сторону. И даже когда Шереметьев закончил, далеко не сразу взглянул на него.

– Бывает же, – сказал он и, сняв очки, стал протирать их большим белым носовым платком. – А еще говорят, что судьба – это фикция.

– Я не понимаю. Я сказал что-то не то? – осторожно спросил Матвей потому, что искусствовед снова замолчал.

– Да вы-то тут при чем! – досадливо отмахнулся Пал Палыч. – Хотя… Вы уверены, что вам никто не говорил обо мне?

– О вас? – Матвей пожал плечами. – Мы с вами определенно раньше не встречались. И мне о вас определенно никто не говорил.

– Слишком удачное совпадение. Удачное ли? Не знаю, – разговаривал сам с собой искусствовед. – Не переживайте, молодой человек. Я в своем уме. Я смогу вам кое-что рассказать. Только не сейчас и не здесь. У вас есть бумага и карандаш? Тогда записывайте адрес, – Пал Палыч продиктовал улицу, дом, номер квартиры, телефон. – Приезжайте завтра. Вечером. Звонить заранее не надо – все равно я буду дома…

Варя попросила Матвея взять ее с собой.

– Я тоже люблю загадки, – сказала она, улыбаясь. – Точнее – разгадки.

Матвей не мог скрыть, что его обрадовала ее просьба.

– Этот Павел Павлович странный, имей в виду, – сказал он девушке. – Не знаю, как точнее это объяснить, но, по-моему, он напуган. По жизни напуган. Многие из тех людей, которые начали делать карьеру на закате советской власти, а потом оказались выкинуты на обочину по причине их ненужности для нового государства, воспринимают все происходящее как заговор. Заговор лично против них. Иваницкий, похоже, активно занимался наукой – до 1991 года. А потом его несколько лет морили безденежьем, в его учреждении закрывали отделы и кафедры. Гранты расхватывали другие, потому как кому он нужен с его искусствознанием? Экспертом у антикваров и барахольщиков он не стал. А память о претензиях осталась. Поэтому и думает, что весь мир в заговоре против него.

– Если ты думаешь, что отговариваешь меня, то ошибаешься, – рассмеялась Варя. – Ты забыл, из какой я семьи. Обиженные жизнью гуманитарии в последние годы приходили в отцовскую квартиру нередко. Самое смешное, что некоторые из них даже пытались ухаживать за мной.

Матвей почувствовал легкий укол ревности, но не стал расспрашивать девушку о прошлых ухажерах. В конце концов, прошлая личная жизнь Вари – это ее личное дело. Пока.

Иваницкий жил в центре города, в большой, но запущенной квартире. Пока он искал Матвею и Варе тапки, пока показывал, куда повесить куртки, Шереметьев успел оглядеться. Ремонт в квартире делался много-много лет назад. Обои потемнели, кое-где оборвались. Потолок осыпался, шахматная последовательность белых и синих квадратиков линолеума кое-где нарушалась бурыми проплешинами.

Отчего-то Матвей подумал, что Иваницкий происходил из семьи медиков: ему доводилось бывать в больших, богатых квартирах медиков, которые сделали карьеру в прошлые десятилетия. Но, в отличие от них, изменивший призванию родителей Павел Павлович поддерживать ощущение достатка не мог, да и не хотел.

– Заходите, – потянул за собой гостей Павел Павлович. – Живу один, жена ушла… много лет назад. Судится из-за квартиры, да куда ей, – по его губам скользнула желчная улыбка. – Так что не смущайтесь, если что. Порядок у меня мужской.

Он привел их в рабочий кабинет, стены в котором были заставлены книжными шкафами. Две трети в них занимали книги и альбомы на самых разнообразных языках. Оставшуюся треть – папки, картонные и пластиковые. Из них торчали листы с какими-то рукописями, машинописью, ксероксами, вырезками из журналов. Перед окном стоял стол, на котором компьютер мирно соседствовал с портативной печатной машинкой. Они сели на стулья, находившиеся близ стола, и Матвей посмотрел на тускло светящие сквозь давно не мытое стекло огни фонарей. Чая и кофе им не предлагали.

– Буду откровенен, Матвей Иванович, – произнес хозяин. – Даже и не знаю, зачем я пригласил вас сюда. Наверное, стоило побеседовать там, в библиотеке. Я… не предлагаю вам приятельских отношений. Хотя с храмом вашего отца у меня в жизни были связаны важные вещи.

– Какие? – спросил Матвей.

– Пятнадцать лет назад я готовил… одну научную работу. Она была связана с живописью времен Ивана Грозного. Мне нужен был новый материал, и я ездил по храмам, которые были расписаны в то время. Не стану утомлять вас деталями, чему эта работа была посвящена. Это все специальное. Не поймете, а если что и поймете – то не так, – Пал Палыч раздраженно повел плечом. – Со мной такое уже бывало.

– Как вам будет угодно, – ответил Матвей.

– Ну и хорошо. Я к тому времени печатался. Часто. В научных сборниках обычно. Но несколько раз помогал одному большому издательству – сейчас его уже нет, вы, молодые люди, даже не помните его названия. «Искусствознание» – это было большое издательство. В нем работало множество талантливых людей. Профессионалов.

Матвей не стал говорить, что несколько альбомов «Искусствознания» из материнской библиотеки хранятся в его книжном шкафу. Похоже, хозяина такие уточнения только раздражали бы. Варя переглянулась с Матвеем, но тоже смолчала.

– Узнав о том, над чем я работаю, один из начальников отделов в «Искусствознании» предложил мне подготовить к изданию альбом: «Русская фресковая живопись XVI века». Я был обрадован и польщен – чего тут скрывать. Сделав такое издание, можно считать план на жизнь выполненным. Мне выделили деньги на командировки, дали фотографов. Я занимался этим более двух лет! Это было лучшее время в моей жизни.

На мгновение Иваницкий закрыл глаза, и уголки его губ дернулись.

– Церковь Александра Невского я обрабатывал в последнюю очередь. Потому, что хотел сделать ее перлом своего альбома. Ведь о ней не писали и не публиковали ее фотографий. Только извне – да и то раньше, в царские времена. А фрески были интересными, очень интересными. Нетипичными. Поэтому я заставлял фотографировать их много, тщательно. Так что я, Матвей Иванович, именно тот человек, которого вы искали.

– Вы были правы, Павел Павлович, это судьба, – возбужденно произнес Шереметьев. – Как, оказывается, все просто! Прийти в библиотеку и…

– Не просто, молодой человек, – усмехнулся Иваницкий. – Вы наверняка хотели бы увидеть этот альбом?

– Безусловно.

– Это невозможно. Альбом так и не был опубликован. Дело даже не дошло до верстки. Работа остановилась в конце восьмидесятых. Перестройка, безденежье, развал. Все это началось уже тогда. И сразу ударило по крупным издательствам. Все материалы – написанные мной, отснятые фотографами – залегли в архивах «Искусствознания».

– Где эти архивы сейчас? – спросил Матвей, уже предчувствуя неладное.

– Издательство «Искусствознание» приказало долго жить в одна тысяча девятьсот девяносто третьем году. Долго не мучалось, в отличие от других издательств. Архивы переворошили новые русские от книжного дела. Что-то посчитали ценным, а остальное свалили в подвал здания, которое когда-то занимало «Искусствознание».

Матвей покачал головой:

– Согласен, это возмутительно. Можно представить, в каком состоянии это находится сейчас.

Иваницкий засмеялся.

– А ничего уже нет, Матвей Иванович. Здание в центре города. Подвалы – даже подвалы – стоят там баснословно дорого. Пивная, зал игральных автоматов, – да мало ли способов «правильного», по нынешним понятиям, их использования! Вечно останки издательского архива лежать там не могли… Два месяца назад, при испытании системы отопления, подвал залило. Вообразите, какая вода течет по нашим батареям. И вот она – грязный обжигающий кипяток – заполнила весь архив. По самые, так сказать, ноздри. Погибло все. Все. Два самосвала раскисших, расползшихся негативов и рукописей вывезли на городскую свалку. Два самосвала труда и мысли сотен людей, черт побери… А сейчас там идет срочный ремонт. Весной будет шалман…

Матвею показалось, что на веках Павла Павловича блеснула слеза. Но через мгновение он понял, что это не так. Искусствовед посмотрел ему прямо в глаза и сухо произнес:

– Наш век закончился, и мир преходит. На нашем месте теперь одни мелкие бесы. В красных пиджаках и в немецких машинах.

Внутренне поежившись, Матвей попытался смягчить хозяина.

– Я родился почти тридцать лет назад. Я вас понимаю… во многом, по крайней мере.

– Едва ли, – твердо повторил Иваницкий.

– Хорошо, не мне, видно, об этом судить. Но вы запомнили, что было изображено на фресках?

– Запомнил ли я? – Пал Палыч снова рассмеялся. – Я же искусствовед. Я готовился писать об этом.

– Вы расскажете нам?

Хозяин замолчал и задумался. Затем встал и подошел к шкафам с папками. Вынул одну из них – полузакрыв глаза, словно наудачу, словно гадая. Раскрыл, посмотрел, помотал головой, поставил на место. Затем точно так же извлек вторую, третью. Содержание этих папок тоже не удовлетворило его.

– Пожалуй… нет. Архивы погибли, церковь сгорела. Почем я знаю, не вы ли сами ее сожгли?

Шереметьев начал возмущаться, но Иваницкий жестом заставил его умолкнуть.

– Я вас не знаю. Я вчера увидел вас впервые. Может, я вообще напрасно вас пригласил к себе домой? И девушка ваша… зачем вы ее привели? Помолчать, глядя на меня?

– Вы не правы, – мягко произнесла Варя. – Если нужно подтвердить, кто мы такие, можно показать паспорта. Мы можем пригласить вас в Алексеевскую?

– А вы уверены, что я на самом деле тот искусствовед, который некогда был там? – Иваницкий изобразил нечто вроде сатанинского смешка. – Ладно, давайте закончим разговор мирно.

Он открыл выдвижной ящик стола и достал оттуда чистый лист бумаги.

– Записывайте имя. Олег Викторович. Это тот человек, который делал фотографии вашего храма. А вот его телефон. Позвоните, поговорите. Может, он вам что-то расскажет. У него нюх на людей. Если он вам доверится, то… быть может, и я помогу. Быть может…

– Какой кошмар, – сказала Варя, выйдя на улицу.

– Не говори, – пробормотал Матвей. – Похоже, наш искусствовед на грани. Ему бы в санаторий, а не в Ленинку ходить.

– А если и фотограф такой же?

– Поговорю с Сиреневым Жакетом. Он знает множество людей, может, нам и повезет. – Матвей невесело улыбнулся. – Еще раз повезет.

* * *

Матвей и Варя не без труда нашли нужную им «хрущобу». Девушка посмеивалась над московской манерой нумерации домов: «Где это видано, чтобы у дома было семь корпусов!» Матвей вяло отшучивался, вспоминая «С легким паром» и утверждая, что в Питере обязательно найдется такая же Ярославская улица с домом номер 40, у которого будет семь корпусов.

На подъезде стоял домофон – редкость в здешних местах. Набрав номер квартиры, Матвей несколько секунд слушал музыкальные переливы, напомнившие ему «Чижика-пыжика». Затем хриплый мужской голос спросил: «Кто там?»

– Олег Викторович? Мы вам звонили. Это по поводу фресок из сгоревшей церкви.

– Матвей и Варвара?

– Именно так.

Поднявшись на третий этаж, Матвей оказался перед массивной железной дверью. В последние годы таких ставили в «хрущобах» немало. Не понимая при этом, что гнилые стены брежневских времен не позволяют никаким штырям и упорам намертво закрепить дверную коробку. Профессионал снимает подобные двери за минуту при помощи ломика или фомки.

За дверьми их ждал крупный мужчина лет пятидесяти в теплых спортивных штанах и вязаном свитере. У него было жизнерадостное лицо с «типично русским» носом картошкой, маленькими синими глазами и светлой бородкой «под Василия Буслаева». Именно такими Матвей всегда представлял себе новгородских ушкуйников – лихих людей, ходивших на больших лодках с изображением медведя – «ушкуя» – на носу по Волге и грабивших купеческие караваны и даже татарские города.

Обстановка внутри квартиры была довольно аскетичной: далеко не новая мебель из серий, которые когда-то изготовляли в ГДР, простенький телевизор, белорусский холодильник, тарахтевший на малюсенькой кухне. И кухня, и обе комнаты легко просматривались из коридора.

– При такой планировке двери внутри квартиры – излишняя роскошь, – заявил им Олег Викторович.

– А как семья? – поинтересовалась Варя.

– У жены своя квартира. Недалеко отсюда. Дети взрослые. Так что мы оба живем свободной творческой жизнью. Она – бухгалтер, я – фотограф. Главное, друг другу не мешать и встречаться именно тогда, когда это нужно. Молодые люди, мозолить глаза друг другу – последнее дело!

В углу гостиной, куда проводил гостей Олег Викторович, были аккуратно сложены кофры с фотоаппаратурой, стояла тренога внушительных размеров. Матвей ожидал увидеть на стенах плоды творчества хозяина: если то, что Сиреневый Жакет говорил об Олеге Викторовиче, было правдой, этот человек побывал едва ли не на всех континентах.

Вместо этого стены комнаты были украшены черно-белыми фотографиями советских фотоаппаратов – «ЛОМО-компакт», «Зенит» и так далее. На одной из стен висела большая, восьмидесятых годов, карта СССР. Границы несуществующей страны были аккуратно обведены красным маркером.

– Вы ведь, Матвей Иванович, журналист, не так ли? – усадив гостей на диван и разместившись напротив них в кресле, спросил Олег Викторович. – Да, вы работаете у Сиреневого Жакета! Ох, и жулик же ваш начальник! – Хозяин весело погрозил пальцем кому-то отсутствующему. В его устах слово «жулик» прозвучало почти как похвала.

– Это прозвище моего главного редактора, – произнес Матвей в ответ на удивленный взгляд Вари. – А вот он говорил о вас только в восторженных тонах.

– Хитрован! Еще бы не в восторженных. Сколько раз я выручал вашу газетищу снимками! А вот платил мне Сиреневый Жакет не вовремя. Все как-то оттягивал… Ну да ладно, он – далеко не худший. В десятке лучших моих работодателей.

– Ну и славно. – Матвей нетерпеливо поерзал на месте. Ему хотелось быстрее посмотреть на негативы из церкви.

– Так, говорите, весь архив «Искусствознания» затопили? Чего только в этой жизни не бывает!

– Милиция утверждает, это несчастный случай, – осторожно вставил Матвей.

– А как же! – хохотнул Олег Викторович. – Свалить весь архив негативов в подвал, через который тянутся трубы с отоплением и холодной водой, в подвал дома, капитальный ремонт которого не делался два десятка лет? Как это назвать? А вы знаете, дорогие мои, что негативы должны храниться в определенных условиях, что они вообще-то имеют свой срок хранения? Думаю, еще до потопа больше половины негативов погибло.

– Нам сказали, что вы делали копии. Это так?

Фотограф расплылся в довольной улыбке.

– Да, это так. Я – запасливый человек. Я копирую все, что мне нравится.

– Фрески в церкви Александра Невского вам понравились…

– Еще бы. Необычные фрески. Я стал одним из первых, кто их увидел. Их ведь не реставрировали очень долго. А может быть, вообще никогда не обновляли. Как написали, так и стояли, коптились. Думаю, уже лет двести назад никто не различил бы деталей фресок. А советская власть дала деньги на реставрацию! И всего за пару лет до вашей сраной Перестройки.

Матвей никак не прореагировал на слова фотографа. Олег Викторович пожал плечами и продолжал:

– Реставрировали, конечно, наскоро, но лишнего не пририсовывали и успели вскрыть почти половину площади первичных росписей. Приезжали из Москвы, осматривали результат. Среди искусствоведов был и тот Пал Палыч, который вам обо мне рассказал. Поначалу – скучнейший тип, сухой и надменный. Он как раз докторскую готовил к защите и имел в кармане договор с «Искусствознанием» на издание альбома по фрескам церквей XVI–XVII веков. Думаю, договор с издательством грел его душу не меньше, чем докторская; деньги-то при советской власти платили… Ну да ладно, не будем о грустном.

Короче, вызвали меня, а я уже участвовал в съемках разных церковных росписей для альбомов. Выписали мне командировку в вашу слободу, дали «уазик», чтобы я перетащил технику. В первый же вечер надрались с директором местного совхоза – с тем, который держал в этой церкви столярку, – пока не понаехали реставраторы. А наутро пошел фотографировать. Первый день не помню – голова гудела от зеленой «андроповской» водки, с Пал Палычем собачился по любому поводу. А на второй день пригляделся к фрескам и стало интересно. Ни черта, конечно, не понимал, особенно когда Иваницкий принимался бубнить о канонах церковной живописи. Но какая-то дьявольщина постоянно чудилась в этих фресках. Особенно когда проявлял негативы. Так, вживую, это незаметно, но на негативах казалось, что на фресках нарушены пропорции – совсем чуть-чуть. Ну, знаете, как это бывает на рисунках шизофреников: все вроде бы правильно, а все равно – шиза.

На негативах казалось, что линии фигур на фресках слегка размыты и чуть вытянуты. Словно проступают сквозь марево. Знаете, так еще режиссеры модных фантастических фильмов показывают виртуальную реальность. Почему так происходило – сказать не могу. При печати все вставало на места, и получалась точная копия того, что написали четыреста лет назад. Как-то я спросил у Пал Палыча, не видел ли он что-то подобное при снимках в других церквях. Он пожал плечами и сказал, что не помнит. Тогда, кстати, мы с ним и помирились. Даже выпивали вместе. Но приятелем с этим сухарем так и не стали. Выше человеческих сил!

Ну а самые странные иконы были на стене в левой части от алтаря, наверху. Там стена начинает плавно переходить в потолок, поэтому фигуры кажутся совсем неестественными – даже с учетом всех их канонических, то есть непривычных нам, пропорций.

– Вы покажете фотографии? Или негативы? – перебил словоохотливого хозяина Матвей.

– Да, конечно, – Олег Викторович поднялся, но вдруг замешкался и хлопнул себя по лбу: – Старею, друзья мои! Все мои снимки восьмидесятых не здесь. В квартире у жены. Если бы я хранил здесь весь свой архив, то, ей-богу, не сумел бы вас принять.

Он изобразил руками воображаемые груды папок, которые должны были завалить всю его гостиную.

– А в цифру вы свои фотографии не переводили? – негромко спросила Варя.

– Вот-вот! – оживился Матвей. – Негатив может испортиться, потеряться, а в цифровом варианте сроки хранения почти бесконечны…

Олег Викторович отчего-то мрачно посмотрел на девушку:

– Ага! Жесткие диски имеют привычку гореть, дискеты – быть украденными или сломанными. Знаем мы эти вечные хранения. Я – консерватор, и тем горжусь… Хотите, я вам объясню, что там было нарисовано?

Олег Викторович сходил в соседнюю комнату, принес несколько больших листов бумаги, маркеры. Рисовал он, конечно, крайне схематично, но работа с фотоаппаратом выработала у него цепкую память и отличное чувство композиции.

На листе быстро появились контуры иконы Страшного cуда, о которой Матвею рассказывал отец.

– Ничего не кажется странным? – с торжественным видом спросил Олег Викторович. – Еще раз смотрите: вот Судия, вот ангелы и бесы тащат тех, кто им попался в лапы… или в крылья. А зачем тогда нижний ряд – с земледельцами, пастухами и воинами, которые ведут себя как ни в чем не бывало? Страшный cуд их не касается? Все это крайне двусмысленно. И вот еще, смотрите!

Олег Викторович нарисовал на самом краю листа фигурку парящего человека.

– Вот здесь, у правого края нижнего уровня, того, где изображены земляне, которым нет никакого дела до Страшного cуда, изображен один персонаж. Пал Палыч Иваницкий сказал, что так писали в XVI веке иконописцев: в длинной робе, что-то сжимает в руках. Он один видит, что происходит на более высоких ярусах. И он, похоже, взлетает! Ну не как ракета или птица! Как бы воспаряет. Словно во сне. Но направляется не вверх, ко Христу, а куда-то в сторону, к краю изображения. Пал Палыч говорил мне, что это – просто невозможно, что в те времена все движения должны быть связаны с центральной композицией. Все сворачивалось вокруг нее как вода в воронке. То, что называется «обратной перспективой». А тут, понимаете ли, богомаз, который вообразил себя воздушным шариком и летит куда вздумает.

– Странно, я ведь был в отцовском храме не раз, смутно помню икону Страшного cуда, ну а этого летуна не помню совершенно точно, – задумчиво сказал Матвей.

– Нет ничего удивительного. К такой фреске нужно присматриваться долго, прежде чем понять, что там изображено. К тому же до того, как реставраторы вскрыли эти изображения из-под слоя сажи и копоти, фигуру летающего богомаза не видели не один десяток, если не сотню лет. Да и после того как мы ушли из храма и он опять перешел в хозяйство Алексеевского совхоза, фреску могли испортить. Или замазать. Кто знает? На фотографиях она есть, и все тут.

– Когда мы могли бы увидеть ваши фотографии?

– Подождите! Я еще не все рассказал. Дело в том, что эта фреска была лишь частью настоящего триптиха. Причем не центральной! Левой частью. Справа от нее находилось еще два сюжета. Очень плохо сохранившиеся, но не менее странные.

На одной, располагавшейся в центре, Олег Викторович изобразил нечто вроде горного пейзажа с долиной посередине. Опять же, обратная перспектива. Примерно так иконописцы передавали ландшафт вокруг центрального события – распятия Христа или страстей кого-либо из святых.

– Но никакого сюжета внутри не было! Схематически изображены воды, над которыми виден Зрак Господа и Дух Святой в виде птички. Вы когда-нибудь видели иконы, на которых изображается Творение?

– «И Дух Божий носился над водами?»

– Вот именно! Я, например, не видел. И Пал Палыч не видел. Утверждал, что эта фреска станет революцией в искусствознании. Собирался посвятить ей целую главу в своей диссертации.

– Которую так и не защитил, – проговорил вполголоса Шереметьев.

– Не защитил? – услышал Олег Викторович. – Вскоре началась Перестройка, издание альбома отложили, и я потерял с Иваницким все контакты. – Он некоторое время помолчал, а потом сказал, глядя на Матвея: – Вот как грустно получается: альбом не вышел, диссертация не защищена, негативы утонули, церковь сгорела.

– Согласен, грустно, – кивнул Матвей.

– Тогда идем дальше, – тон Олега Викторовича стал более жестким и сухим. – Справа от Сотворения Мира находилась сцена в Раю. Адам и Ева, стыдливо укрытые какими-то кустами, перед ними древесные кущи, над которыми возвышаются два особенно тщательно выписанных Древа. Однозначно – Древо Познания и Древо Жизни. Отец и Мать человечества смотрят на них и, похоже, движутся в их направлении. Ну, вы понимаете, в те времена и вообще движения передавались условно, а уж закрытые кустами… Но самое интересное, что над ними изображено грозовое облако. От него расходятся лучи – значит, перед нами опять изображение Бога-Отца. А еще из этого облака протягивается рука, властно указывающая на Деревья. То ли запрещает людям идти туда, то ли, наоборот, направляет их.

– Как так направляет? – удивилась Варя. – Должна запрещать.

– И мы подумали, милая девушка, что должна запрещать. Но это – если все читать по канонам. А если нет? Много ли подобных триптихов было написано в России? Иваницкий говорит – ни одного. И я ему верю. Он привез из Москвы книгу, ученую-преученую, посвященную древним христианским сектантам, которых называли гностиками. Они существовали при апостолах и первых поколениях христиан; вначале учениями гностиков увлекались многие, но Церковь с ними справилась. В той книге говорится, что кое-кто из гностиков утверждал, будто Бог как раз хотел, чтобы люди отведали плодов от Древ Познания и Жизни, а бесы, наоборот, всячески мешали им.

Матвей видел немало книг, посвященных гностикам. Перед Миллениумом это стало модной темой. Печатали переводы древних апокрифов, ученую литературу и просто популярные книжки, в которых с веселой беспринципностью переписывалась история христианства.

– Когда закончили съемку фресок, мы с Иваницким уже приятельствовали, – продолжал фотограф. – Собирались найти какую-то профессоршу, которая нам все расскажет о гностиках. Планов было громадье. Но как-то все не сложилось. Пал Палыч долго бодался из-за альбома. Я перешел в «выезднюки», то есть стал мотаться по стране со всяким журналистским сбродом. О фресках не то чтобы забыли – так, оставили на потом. И это «потом» не наступило.

Олег Викторович замолчал, глядя поверх голов своих гостей.

– Когда мы сможем посмотреть на фотографии фресок? – спросила Варя.

– Через пару дней, – вздохнул Олег Викторович. – Мне нужно попасть в квартиру жены и хорошенько переворошить архив. Хотя, кажется, я представляю, где ваши фрески закопаны… Так вы, молодой человек, действительно сын настоятеля-погорельца?

– Действительно.

– Несладко ему?

– Несладко. Отцу нужно восстановить доверие к себе – и в епархии, и в Алексеевской.

– Милиция помогает?

– Милиция живет какой-то собственной жизнью. Похоже, она воспринимает пожар как «глухарь». В этом случае легче всего свалить вину на нерадивого настоятеля.

– Понимаю. Поэтому вы и предприняли собственное расследование?

– Я бы не назвал это расследованием. Я просто собираю информацию, которая может помочь отцу. Его доброму имени. Мне кажется, с этими фресками связано что-то важное.

– Сжигая церковь, хотели от них избавиться?

– Вполне возможно. Но даже если не так, я хочу увидеть фотографии этих фресок.

– Давайте так, молодой человек: вы оставляете мне номера своих контактных телефонов, а я позвоню вам сразу, как найду фото. Позвоню через два, максимум – три дня.

Матвей согласился и попросил взять с собой наброски изображений.

Когда Варя и Матвей одевались в прихожей, Олег Викторович, погрустневший и как-то потускневший к концу их беседы, положил руку на плечо Матвею.

– Церкви горят, негативы пропадают… Будьте внимательны, юноша.

* * *

– Тебе не показалось, что в середине разговора он напрягся? – спросил Матвей у Вари, когда они вышли из подъезда.

– Похоже, так. Да и вообще он какой-то странный, – повела плечиком девушка.

На улице было скользко, поэтому Варя энергично просунула руку под локоть Матвея. Шереметьев с нежностью ощущал на своем предплечье ее ладошку в вязаной варежке. Что-то должно было произойти в их отношениях. Что-то важное. Эта история с исчезнувшими изображениями фресок сблизила их быстрее, чем настойчивые ухаживания Матвея. Шереметьев настолько увлекся мыслями об этом, что лишь в последний момент обратил внимание на быстрые шаги, приближающиеся сзади.

В следующее мгновение его почти оглушил удар. Били сзади, целили в голову, надеясь сразу сбить с ног. Однако почуявший за мгновение до того неладное Матвей стал поворачиваться, и потому удар пошел вскользь. Тем не менее он был настолько сильным, что Шереметьева отбросило в сторону. Заметив, что к ним приближается еще одна тень, Матвей вправо оттолкнул Варю, а сам отскочил назад, выигрывая время.

К счастью, нападающих было только двое. Они не производили впечатления атлетов, но били квалифицированно. Некоторое время Матвей отступал, уворачиваясь от ударов. Руками он закрывал голову, а от ударов в корпус предохраняла зимняя куртка.

Наконец один из нападавших раскрылся, и Матвей, нырнув, попал тому в челюсть. Незнакомца отшвырнуло назад, и, пользуясь этим, Матвей набросился на второго. Не обращая внимания на удары, которые приходилось пропускать, он схватил нападавшего за отвороты куртки и, воспользовавшись тем, что тот дернулся назад, подсек ему опорную ногу. Нападавший повалился навзничь, пытаясь потянуть за собой Матвея, но тот вырвал руки и несколько раз ударил его по лицу. В этот момент Матвею на спину прыгнул другой налетчик.

Шереметьев наконец сорвал с рук перчатки и резким движением, которому когда-то учился не один день, вывернулся из объятий нападавшего. Не давая ни мгновения передышки, он быстрыми, короткими ударами – по лицу и по туловищу – привел того в состояние «грогги». После этого бросил его на землю, наступил на грудь коленом и, схватив его за горло, спросил:

– Кто вы? Зачем? Кто послал?

Нападавший вяло отбивался, пытаясь выбраться из-под Шереметьева. Матвея удивили его глаза – они были отсутствующими, не выражали никаких эмоций. Неожиданно взгляд незнакомца сфокусировался. Словно не замечая того, что Матвей сжимает его горло, он внимательно смотрел на нечто, происходящее за спиной Шереметьева.

Не выдержав, Матвей ослабил хватку и обернулся. Он увидел, что второй нападавший пытается выхватить из рук Вари сумку с рисунками фотографа. Матвей даже не помнил, как она оказалась в руках у девушки. Оставив лежащего, он бросился на помощь Варе.

Однако нападавший предпочел больше не мериться с Матвеем силой. Он отпустил сумку и бросился бежать. Шереметьев побежал было за ним, но почти тут же остановился, не желая оставлять девушку один на один с другим налетчиком. Вернувшись к Варе, он взял ее за руку:

– Жива?

Она перепуганно смотрела на него и, ничего не говоря, кивала.

Матвей повернулся к тому месту, где лежал второй нападавший. Но тот и не думал дожидаться возвращения Шереметьева. Он поднялся на ноги и последовал примеру своего собрата. Бегал он довольно резво. Матвей, махнув рукой, не стал его преследовать.

– Хулиганье, – сказал он Варе. – Не испугалась?

Все так же ошарашенно глядя на него, она помотала головой.

– Испугалась. Я же вижу.

Матвей осторожно провел рукой по ее щеке. Кожа у Вари была прохладной и шелковистой. Матвей замер, стараясь сохранить в ладони это ощущение. Нужно было просто взять из рук девушки сумку, подхватить ее под локоток и уходить. Но он оставался на месте, глядя в широко раскрытые глаза Вари, и чего-то ждал.

Вдруг взгляд девушки изменился, глаза наполнились слезами, но, вместо того чтобы заплакать, она прижалась к Матвею и потянулась к его губам. Ее поцелуй был страстным и жадным. Женщины, отдаваясь поцелую, закрывают глаза, но Варя не делала этого. Ее ресницы опустились, лишь когда Матвей почувствовал, что нежность в нем сменяет жгучее желание.

Глава 4

«Сначала поднимешься на небо, а потом погрузишься в землю»[4].

Человек по имени Василид смотрел на сделанный в виде корабля храм Великой Матери Кибелы. Вокруг носа каменной триеры шумели волны Тибра, совсем непохожие на морские валы, которые бросали из стороны в сторону корабль, на котором Василид приплыл из Египта в Италию. Этим летом воды в Тибре было мало, и сквозь поверхность виднелись длинные рукава речных водорослей, камни, мусор, веками сбрасываемый в реку римлянами. От реки поднимался смрад– городские нечистоты делали ее воды ядовитыми – по крайней мере, летом, когда почти не шло дождей, способных прочистить авгиевы конюшни Вечного города.

Василид поежился – хотя стояла жара и прогуливающийся вдоль Тибра римский люд прикрывался от солнца полотняными зонтами. Василид поднял глаза от воды – и ему показалось, что по дворцам и храмам на противоположном берегу Тибра пробежала рябь. Он зажмурился, потом открыл глаза – правильность линий восстановилась, но это не обманывало Василида. Он верил, что реальность можно проткнуть пальцем – и увидеть по ту сторону ужасающую, холодную пустоту.

Вздохнув и все еще поеживаясь, Василид побрел вдоль Тибра. Сегодня вечером он должен будет проповедовать на собрании христиан. Он спрашивал у себя, чего в нем больше: жалости или любви к этим людям. Они одни могли бы понять его, поверить и даже проверить. Но как это сказать им? Их души, мечущиеся между раскаянием, печалью и радостью от мысли о Спасении, могут не выдержать истины, которую Мессия поведал лишь нескольким апостолам. Иисус знал, что объявлять всем об этом нельзя, – ибо большинство людей должны разделить судьбу мира.

Василид шел, не видя ничего под ногами. Он опять пытался представить, как Отец направил лучи своего эфирного света в тьму материи. Каждый из лучей был семенем, бесконечное число этих семян выплеснулось в материю, и из них возник наш мир. Так рассказывали еще в те дни, когда великие фараоны строили великие пирамиды на берегах Нила.

Зачем? Неужели это была ошибка Создателя? Некоторые из пытливых людей говорили Василиду, что Отец создал наш мир, дабы познать в нем Себя. Но тогда оказывается, что ошибка – необходимая часть Его самопознания?

Все это странно и непонятно.

Потом Отец забрал из мира все свои семена, все свое имущество. Послал на землю Христа, который призвал избранных, как называл Он их в тайных беседах, детей Величия. А потом произошла катастрофа. Небеса свернулись как свиток. Гром сошел на землю и расколол ее. Солнце скрыла тьма, и померк свет в глазах землерожденных. Кто увидел это? Лишь те, кто обратился по-настоящему. Сколько Евангелий было написано за век, прошедший с тех мгновений – и во всех ли говорится об этой катастрофе?

Для большинства мир остался тем же. Они не увидели сотрясения и подмены. Они не заметили, что погибли и существуют подобно теням или привидениям, которые могут десятилетиями бродить вокруг могилы, не веря, что умерли уже давно, что их существование – пустая, досадная иллюзия. Все эти храмы, дворцы, вся эта Империя – мыльный пузырь, волны, бегущие по мертвому океану материи. Растрачивание энергий, которые привнес сюда когда-то солнечный дождь Отца. Распад и гибель, скрытые иллюзией благополучия.

Милостивый Отец позволил Христу сжалиться над теми, кто остался тенью среди теней от давно исчезнувшего мира. Мессия наложил на материю Великое Незнание. Пусть тени угасают в покое – угасают долго и мирно. Знание принесет страдание и страсти, но даже иллюзия страдания для тени – страдание.

Василид споткнулся о камень и растянулся во весь рост. Под смешки прогуливающихся он поднялся, отряхивая с одежды пыль и потирая ушибленное колено. Боль. Как странно ее ощущать.

А что же делать ему, Василиду? И таким, как он – тем, кто знают о Великом Незнании.

И что ему говорить сегодня верующим?

* * *

Наконец-то встреча состоялась. Отец Иоанн сидел в мягком кресле с высокими подлокотниками напротив одного из референтов патриарха. Кресло создавало ощущение комфорта и тревожности одновременно: хотелось расслабиться, откинуться назад, но жесткие деревянные подлокотники больно врезались в предплечья, заставляли выпрямиться и ждать от хозяина покоев какого-то подвоха.

Не занимая в иерархии Церкви высокого поста, этот человек был известен как особа приближенная. Он редко появлялся во время официальных мероприятий рядом с пастырем, да и носил чин такой же, как и Иоанн, – архимандрит. Но это не мешало ему иметь собственный кабинет в резиденции Патриархии и входить к патриарху без доклада. Он был молод по церковным меркам, ему не исполнилось и сорока, у него было загорелое мужественное лицо, обрамленное черной, без единого седого волоска бородой, но глаза казались ленивыми и насмешливыми. «Консельеро», – назвал про себя референта патриарха отец Иоанн, когда впервые увидел его несколько лет назад на официальном приеме. Это было самое точное определение. Референт имел степень кандидата юридических наук и занимался решением проблем, которые Церковь не хотела обнародовать. Вызов Иоанна на разговор означал, что ситуация, по мнению руководства Патриархии, должна решаться по-другому. Совсем по-другому.

Впрочем, разговор был не слишком содержательным. Референт спрашивал о том, как Иоанн реставрировал церковь, где находил финансирование, кто был его главным спонсором. Иоанн регулярно составлял подобные справки, отчитываясь о поступлениях и тратах, так что бухгалтерия Патриархии знала все. Референт то ли проверял Иоанна, то ли пытался узнать только ему одному понятные детали.

– Вам удастся снова найти деньги на ремонт? – спросил наконец Консельеро.

– Уже ищем, – отец Иоанн предпочитал не распространяться о своих усилиях.

– Едва ли дадут во второй раз.

– Смотря кто. У меня хорошие отношения со многими людьми в Алексеевской. Они уже выразили сочувствие беде.

– Сочувствие? – брови Консельеро насмешливо поднялись. – Надеюсь, Господь оценит ваш оптимизм.

– Это не оптимизм, а уверенность, – твердо сказал Шереметьев-старший. – К Рождеству перекроем времянкой выгоревшую крышу. Буду молиться, чтобы разрешили провести службу…

– На свои силы рассчитываете?

– На Божью помощь. На епархию. На общее понимание ситуации.

– Общее понимание ситуации… – протянул референт. – Вы, наверное, догадываетесь, что оно меняется. И лучше быть осведомленным об изменениях из первых уст.

– То есть из ваших.

– Я постараюсь передать мнение, сложившееся в настоящий момент, с наименьшими искажениями.

Консельеро сложил руки на груди и с той же насмешливой ленцой начал объяснения.

Монастырским подворьям перед Миллениумом было непросто. Деньги шли на ремонт самих монастырей, дарения, которые совершали верующие в подворья, обычно были, так сказать, адресными, предназначенными для самих монастырей. Большинство из подворий годами стояли в лесах. Церквям белого духовенства было значительно легче. Поэтому возник план забрать несколько подворий у монастырей. Когда пришло сообщение о пожаре в Алексеевской, авторы проекта сочли это подарком. Патриарху не раз и не два намекали на халатность настоятелей подворий, на неспособность монахов обеспечить сохранность и, так сказать, эксплуатацию храмов. Гибель старинных фресок в церкви Александра Невского, фресок, которые пережили даже советское время, только усилило негативное впечатление.

– Говорят, там было изображено что-то такое… – референт неопределенно щелкнул пальцами в воздухе. – Я уж не знаю и не хочу в это вникать. Но даже те, кто сейчас твердит о послании, которое мы, мол, утеряли, согласны, что во времена советской власти про ценность этих фресок просто забыли. Так бывает. К сожалению, – а быть может, и к счастью. В итоге вас не поставили в известность, когда назначали в Алексеевскую.

По зрелом размышлении в Москве согласились, что халатности и некомпетентности со стороны настоятеля не было. Следователи – хотя и действовали без энтузиазма – также были вынуждены признать: скорее всего – поджог.

– Имейте в виду: это ничего не значит. Милиция не станет напрягаться в поисках преступников, если Патриархия не будет нажимать на нее. И вот здесь имеется затруднение.

Консельеро на минуту задумался.

– Патриархия не хочет проявлять усердие. Как бы вам сказать… Слишком явное, я бы сказал – акцентированное, внимание к погибшим фрескам может поставить нас в ложное положение. Одно дело – погибшие раритеты, а другое – раритеты, изображающие что-то такое… – вновь неопределенный щелчок в воздухе. – Двусмысленное. Двусмысленность – соблазн. Сколько сект возникло из-за всяких двусмысленностей в переводах Писания, в словах иерархов, в фантазиях писателей и историков!

Патриархия желала, чтобы к расследованию вокруг пожара больше не привлекалось ничье внимание. Поэтому пусть милиция изображает свои следственные действия; если найдет поджигателей через несколько лет – даже лучше. Время пройдет, о «послании» забудут. Дело так и не станет громким.

– Вы согласны, что это разумно?

– Согласен, – после некоторого раздумья ответил Шереметьев.

– Ваш коллега, архимандрит Макарий Новиков, слишком усердно взялся выполнять наше поручение. От лица многих людей я приношу извинения за его настойчивость.

– Он был корректен.

– Не сомневаюсь. Но он не любит доверять людям – да, именно так бы я определил особенность его натуры. И вы наверняка это почувствовали.

Иоанн кивнул.

– К тому же он сам увлекся тем, что было изображено на фресках, стал воображать тайны Мадридского двора, говорить загадочно. Ходил к искусствоведу, который когда-то занимался фресками – к тому, которого нашел ваш сын и который сегодня ночью скоропостижно скончался.

– Скончался? – Шереметьев подскочил на месте.

– То-то и оно. – Взгляд Консельеро стал внимательным. – По всем признакам – естественная смерть, инсульт. Впрочем, вскрытия еще не произвели. Не приведи Господь, обнаружат что-то подозрительное – и это после визитов вашего сына, нашего Макария, да еще по поводу этих загадочных фресок. Нет, такого внимания нам не надо. Отец Макарий больше не занимается вашим делом. Его поблагодарили, и сейчас он пишет для меня отчет в одном из кабинетов по соседству. Едва ли вы захотите с ним встречаться.

Отец Иоанн очень хотел встретиться с церковным дознавателем, но промолчал.

– Уточню нашу позицию следующим образом: дело не закрывается, а забывается. Вы получаете возможность восстановить храм. Ударных темпов первых пятилеток не надо. Работайте спокойно и добросовестно. Как всегда.

Консельеро замолчал.

– Но ведь кто-то поджег мой храм, – не выдержал отец Иоанн. – И он может сделать это снова.

– Не думаю, что он будет вновь поджигать храм. Фресок-то уже нет. Опаснее то, что этот человек – или люди – могут заняться теми, кто их помнит.

– Вы предупреждаете об опасности?

– Можно сказать и так. Поэтому будьте осторожны. Вы ведь все равно станете искать поджигателя? Ну, не кривите душой, опытный чекист не может так просто оставить дело.

– Вы правы, – согласился отец Иоанн.

– Но это будет вашим личным предприятием. Умоляю, будьте осторожны. Не повредите – ни себе, ни Церкви. Если что-то случится с вами, для нас это будет удар… но виноваты во всем останетесь вы. Поэтому не привлекайте к себе внимания и обращайтесь лишь за той помощью, которую мы можем оказать, не нарушая конфиденциальности. – Консельеро встал со своего кресла. – Патриархия хочет знать, кто это сделал. Могу сказать с полной откровенностью – это были не мы.

* * *

Прошло всего два дня – кто бы мог предположить, что столько событий случится за это время! В квартире Олега Викторовича, помимо хозяина и Шереметьева-младшего, сидели архимандрит Макарий и отец Евпатий. Свет повсюду был выключен, шторы на окнах – задернуты. Переговаривались шепотом, прислушиваясь к любому звуку за окнами или за дверью.

У хозяина в руках был газовый пистолет, отец Евпатий сжимал электрошокер, «пожертвованный» некогда церкви одним из алексеевских бизнесменов. Отец Макарий и Матвей рассчитывали на собственные руки, понимая, что с серьезно подготовленными противниками ни газовые пистолеты, ни электрошокеры не помогут.

– Не будут же они отправлять на штурм квартиры спецназ! – ворчал Олег Викторович. Он явно волновался, и его волнение было вполне объяснимо.

После той драки Матвей более чем на сутки выпал из реальности. Отключил телефоны, наутро не пошел на службу. И нисколько не жалел об этом. Таких ярких впечатлений женщины еще ему не дарили. Он и сейчас был ошарашен произошедшим. Но горд собой, горд тем, что оказался достоин вызова, который ему бросила Варя. И удивлялся тому, что для соблазнения питерской гостьи оказалось нужно набить морду паре странных хулиганов.

В результате лишь сегодня утром он услышал от отца о смерти искусствоведа. Все, что удалось узнать отцу Евпатию по старым связям – у Павла Павловича перед его смертью кто-то побывал. На кухне нашли два стакана: Иваницкий вымыл их и оставил около раковины. Неизвестный гость курил – в мусорном ведре было несколько окурков «Парламента», в то время как сам Иваницкий предпочитал дешевый «Петр I», и ни початой, ни пустой пачек «Парламента» в его квартире не обнаружили. По мнению родственников, перед смертью Павел Павлович перекопал весь свой рукописный архив, он явно что-то искал. Однако никто из них не смог сказать, пропала ли какая-либо вещь или бумаги из его квартиры. Все ценное, по крайней мере, было на месте.

Во всяком случае, когда неизвестный ушел, Иваницкий еще был жив – закрыл дверь, помыл посуду, что-то искал среди папок. Затем ему стало плохо – и он упал около своего рабочего стола.

– Ты не куришь. Хоть это хорошо, – сказал отец Иоанн сыну, приехав прямо к нему на работу. – Но в органы все равно могут позвать – если родственникам или кому-то в милиции придет в голову, что имел место шантаж или побуждение к самоубийству. Иваницкий был сильно встревожен вашими расспросами?

Пока Матвей рассказывал отцу об их визите, в кабинете раздался телефонный звонок. Поморщившись, Шереметьев-младший снял трубку.

– Матвей Иванович?

– Он самый.

– Это Олег Викторович. Знаете ли, молодой человек, нам нужно объясниться.

Объяснение оказалось непростым. Фотограф нервничал, стучал пальцами по краю столика в «Макдональдсе», который он выбрал для встречи.

– Здесь суета и гомон. Говорить будет сложно, зато и не подслушает никто. Если что – в заведении два выхода, – объяснил он свой выбор.

Матвей улыбнулся про себя. Даже в переполненном «Макдональдсе» четверо серьезных мужчин, пьющие из бумажных стаканчиков возмутительно горячий кофе, выглядели подозрительно.

– Если бы милиция говорила со мной немного по-другому, я, наверное, не стал бы с вами общаться. Но ведь им бы лишь быстрее бумаги оформить. И поскольку ничего ценного не пропало, они гонят протокол за протоколом, чтобы положить дело под сукно. Я же все понимаю…

Спустя сутки после визита Матвея и Вари квартира жены Олега Викторовича была взломана. Произошло это ночью, в тот момент, когда супруга фотографа спала. Самое удивительное, что она не слышала, как дверь в квартиру была вскрыта отмычкой, как неизвестный (или неизвестные) копались в архиве ее мужа. Утром она заметила, что все в комнате с архивом перевернуто вверх дном, что какие-то пачки с негативами исчезли. Позвала мужа, тот сразу же вызвал милицию, которая поначалу приняла происшедшее за розыгрыш.

– Но у меня тоже есть связи, – со значением сказал Олег Викторович и вздохнул. – К сожалению, их хватило лишь на то, чтобы передо мной извинились и приняли заявление. Если не пообещать им денег, заниматься этим делом они не станут.

– Значит, негативы унесли? – не выдержал Матвей.

– Конечно, нет, – с удовлетворением ответил фотограф. – Их там просто не было. Они находятся в моей квартире, и я уже совсем хотел показать их вам и вашей милой спутнице. Но какой-то внутренний импульс заставил меня соврать.

– Полагаете, что это мы побывали в квартире вашей жены? – улыбаясь, спросил Матвей.

– Это первое, что приходит в голову. Вы расспрашивали о фресках, хотели посмотреть на негативы. До этого побывали у Пал Палыча – да будет земля ему пухом! Заподозрить неладное легко. Впрочем, вы, Матвей Иванович, явно впервые слышали об изображенном на фресках, откуда я сделал вывод, что вы еще только входите во всю эту историю и при всем желании не успели бы подготовить столь изощренный план. И потом, Сиреневый Жакет отрекомендовал вас слишком хорошо. А я ему доверяю. Вопрос, однако, остается: зачем лазили в квартиру к моей жене? Я абсолютно убежден, что хотели найти негативы фотографий фресок. Положим, то, что они у меня есть, могли узнать от Пал Палыча. Но то, что они находятся у жены…

– С каким количеством людей вы общаетесь ежедневно? – неожиданно спросил отец Евпатий.

– Иногда ни с кем. Иногда с тремя десятками.

– Из этих трех десятков хотя бы два человека знают, что вы живете на две квартиры?

– Вероятно.

– Следовательно, масса людей могла быть в курсе, что ваш архив хранится по двум адресам?

– Действительно…

– А рассказать другим они могли?

– Хотите сказать, что на квартиру жены можно было выйти и без Матвея Ивановича?

– Похоже, фрески не дают спать спокойно не только нам. Кто-то добирается до последних их следов, – мрачно вставил Макарий. – Думаю, все со мной согласны, что эти следы желают стереть.

– Все время, вплоть до сегодняшнего утра, мы с Варей были вместе, – вздохнув, произнес Матвей. – У нас круговая порука. Мы никому не звонили и о вас, Олег Викторович, не рассказывали. Так уж получилось. Доверять или не доверять нам нужно обоим сразу…

– Да понятно, дело молодое, – улыбнулся фотограф. – Я же не слепой, я видел, что вы на эту девушку смотрите как кот на сметану.

Пока Матвей раздумывал, стоит ли ему обижаться на это замечание, архимандрит Макарий увел разговор в сторону.

– Я в неменьшей степени должен быть под подозрением. Ходил к Иваницкому сразу после вас, расспрашивал о вас в Союзе журналистов…

Макарий сам настоял на участии во встрече. После того как Консельеро заставил его писать докладную записку и отстранил от расследования, дознаватель нашел отца Иоанна и заявил, что считает себя обязанным разобраться с делом о пожаре. Матвею были не до конца понятны его мотивы – то ли Макарий считал себя каким-то образом виновным в смерти Иваницкого, то ли его не оставляло чувство вины за что-то случившееся в прошлом, в той же Чечне, чувство вины, которое он не смог одолеть даже с помощью Церкви. А быть может, он поступал так принципиально вопреки Консельеро и подобным ему людям в церковной иерархии. Добродетель послушания в нем явно страдала. Шаг Макария мог иметь серьезные последствия для него – но именно поэтому дознаватель был настроен решительно.

Отец Иоанн, получивший странный карт-бланш на расследование причин пожара, некоторое время колебался, раздумывая, нужен ли им такой союзник. И согласился лишь при условии, что отныне они будут действовать с открытыми картами.

Фотограф с сомнением выслушал сообщение Матвея, что тот придет на встречу не один. И лишь узнав, что будет говорить с человеком, который видел Иваницкого незадолго до его смерти, согласился.

– С другой стороны, здесь вопрос не столько подозрений и недоверия, а скорее логики. Зачем Церкви сжигать собственный храм, простоявший столько столетий целым и невредимым? Если при советской власти забыли о том, что там изображено, то раньше-то знали. И как-то терпели.

– Одно дело – Церковь, другое – вы, – ответил Макарию Олег Викторович.

– А я и был представителем Церкви. Да и сейчас я из Церкви. Вот и отец Евпатий тоже. Я не просился расследовать дело, меня выбрали просто потому, что посчитали достойным. У меня нет никаких личных мотивов красть фотографии или негативы. Представьте, какова должна быть вероятность того, что изучить причины пожара направили человека, этот пожар вызвавшего! Поймите, я хочу быть честен перед Богом и перед собой. Мне нужно разобраться во всей этой истории. Я думаю, она касается не только искусствоведов и даже не только Церкви. Она касается всех. Не разобравшись, мы и дальше будем жить в неведении. А мне страшно не знать – был конец света или все же нет.

Макарий говорил без всякого пафоса, но именно поэтому от последних его слов у сидевших рядом с ним мужчин по спине пробежали мурашки.

Макарий рассказал о встрече с Иваницким. Искусствовед был встревожен и находился в отвратительном настроении. Он сказал архимандриту, что ему надоело рассказывать о фресках, которых, как выясняется, уже не существует, и поначалу не хотел пускать того через порог. Макарию пришлось ссылаться на патриарха, на ценности русской истории и искусства.

– Сейчас я уже и не помню дословно, что нес тогда. Он пустил меня в квартиру крайне неохотно, не предложил чаю, а просто усадил в кабинете на стул и стал молча смотреть на меня: чего, мол, надо? Сейчас я почти уверен, что у искусствоведа до меня побывали не только Матвей с Варей. Отсюда его раздражение.

На столе у Иваницкого лежали несколько книг. Архимандриту удалось прочитать названия двух из них: это были еще дореволюционные издания древних ересиологов – христианских авторов, писавших против основателей различных еретических сект и учений. Что он там искал, теперь уже не узнать никому.

Иваницкий крайне скупо поведал Макарию грустную историю о неизданном альбоме, но в пересказ того, что было изображено на фресках, вдаваться не стал.

– Он сказал: «Я искусствовед, а не историк религии. Меня больше интересовало не то, что изображено, а то, как». Он явно уходил от ответа. Когда же я спросил, где хранятся снимки, которые делались во время работы над альбомом, он деланно засмеялся и произнес: «Молодой человек, столько лет прошло! Нет уже никаких снимков. Все выброшено на помойку и забыто». О вас, Олег Викторович, он так ничего и не сказал.

– С нами он был немногим более открытым, – произнес Матвей.

– И все же я уверен, что кто-то успел побывать передо мной и напугать его. А после меня пришел еще раз.

– Эх, Пал Палыч, друг мой сердешный, – покачал головой фотограф. – Происходящее мне нравится все меньше, но в милиции, боюсь, наш рассказ сочтут бредом сивой кобылы.

– До той поры, пока нам не удастся взять языка, – усмехнулся Матвей. Он вспомнил о странном нападении на них с Варей и размышлял, не связано ли оно с тем же делом.

– Для того чтобы взять языка, нужно идти в поиск, – сказал отец Евпатий. – Идти нам некуда, поскольку линия фронта в нашем деле отсутствует.

– Тогда нужно взять пленного, – улыбнулся теперь уже фотограф. – И я даже догадываюсь где.

Так и получилось, что они оказались в квартире Олега Викторовича. Все сошлись во мнении, что потрошить квартиру фотографа будут именно сегодня – «пока еще есть шанс, что Олег Викторович не опомнился, а фотографии и негативы еще не перепрятаны или не переданы органам», – сказал отец Евпатий. Иоанн потребовал, чтобы на встречу с фотографом сына сопровождал именно он. Сам настоятель вернулся в Алексеевскую: для всех внешних наблюдателей он должен был находиться вне всей этой истории, словно и не интересуясь ею. Если кто-то за ними следил, это по крайней мере должно было заставить его разделить силы. А если никто не следил – успокоить служителей его церкви, которые уже несколько дней оставались под началом одного Нахимова. Славившийся своим умением «решать проблемы», церковный эконом без присмотра мог наломать дров. Особенно в последний год.

Отец Евпатий решительно воспротивился тому, чтобы они все разом отправились к фотографу.

– Если в вашу квартиру сразу войдет несколько мужчин, взломщики не придут – ни сегодня, ни когда-либо еще. И пленный нам не светит. Поступим по-другому. Возвращайтесь домой. Отпустите жену – она и так уже, наверное, потеряла все нервы, сторожа ваши богатства – а у нее самой дома развал после посещения наших друзей. Сделайте единственную вещь: поднимитесь на пятый этаж и откройте лаз из вашего подъезда на чердак. На чердаке много голубиного помета?

– Голубиного помета?

– Ну да. На чердаке живут голуби. Если на чердак никто не лазит и его не чистят, там скапливаются тонны засохших испражнений «птицы мира». В этом случае, когда открывают лаз на чердак, вниз сыпется куча мусора, убрать которую не просто.

– Чердаки совсем недавно проверяли пожарные и кто-то еще из местной администрации. Думаю, ничего вниз не посыпется.

– Домофон только на вашем подъезде?

– Да.

– Тогда открывайте лаз и ждите. Мы заявимся вскоре после вас. Но войдем через другой подъезд.

Евпатий ловко срежиссировал их уход из «Макдональдса». Вышли по двое через два разных выхода. Потом и эти двойки разделились. Следуя инструкциям отца Евпатия, каждый из четверки – более или менее умело – постарался оторваться от возможных наблюдателей.

Встретившись у ближайшей к дому Олега Викторовича станции метро, Матвей, Макарий и Евпатий осторожно, сделав большой крюк и совершая все необходимые телодвижения, требуемые наказами ФСБ при угрозе слежки, добрались до дома фотографа.

Евпатий открыл дверь крайнего из подъездов. По очереди они зашли внутрь. Матвей поднялся на пятый этаж последним: лаз на чердак был уже вскрыт отцом Евпатием: на полу валялась перекушенная клещами дужка от замка.

Матвей поднялся по вмурованным в стену ступеням к темному зеву люка, взялся за края лаза и, подтянувшись, забрался на чердак. Рядом с ним мелькнуло мутное пятно фонарика.

– Свои, – прямо перед Матвеем появились темные фигуры Евпатия и Макария. – В какой подъезд нам надо?

Фотограф их не подвел. В другом конце чердака был виден отсвет от открытого люка. Троица благополучно добралась до него и спустилась вниз. Подумав, Евпатий вытащил из кармана кусок проволоки и, закрыв люк, замотал для верности дужки, на которых висел замок. Поскольку освещение в подъезде было скупым, открывал кто-то лаз на чердак или нет, с первого взгляда определить было трудно.

Через минуту они уже сидели в квартире Олега Викторовича. Сидели в коридоре, не подходя к окнам, – так было меньше шансов быть замеченными внешним наблюдателем. Когда время подошло к полуночи, фотограф выключил свет в спальне. Все стихло, все ждали – пока непонятно чего.

По указанию Евпатия, они сидели в коридоре, но внимание каждого было направлено в свою сторону. Олег Викторович следил за окном в гостиной, Макарий – за окном спальни, Матвей – за кухней, сам Евпатий – за входной дверью. Сидели тихо, не разговаривали даже шепотом: все должно было указывать на то, что хозяин погрузился в объятия Морфея.

Спать захотелось быстро. Матвей даже удивился тому, насколько легко утерялись навыки времен его следопытского прошлого. Тогда он мог выдержать многие часы, если не сутки, лежа в почти неподвижном состоянии на мерзлой земле чеченских предгорий. Теперь же потянуло в сон через какой-то десяток минут после того, как Олег Викторович потушил свет.

Сидеть, между тем, предстояло долго. Крепче всего спит человек под утро, тогда и следовало ожидать «гостей». Матвей прогонял от себя мысли о Варе: она, скорее всего, беспокоилась – он не предупредил ее о планах на вечер и ночь. Но звонить и сообщать, что эту ночь он проведет в засаде, значило заставить ее беспокоиться еще больше.

Мысли вообще нужно было прогонять. Они отвлекали внимание от главного – окон и дверей. В квартире жены Олега Викторовича была вскрыта дверь, поэтому отец Евпатий взял на себя самое вероятное направление. Впрочем, сидели они рядом и готовы были в любой момент броситься навстречу взломщикам.

Еще перед тем как выключить свет, Олег Викторович вытащил из-под дивана объемистый конверт и достал оттуда десяток фотографий. Они были выцветшими, но Матвей без труда узнал храм в Алексеевской. Две фотографии были сняты с улицы, с разных ракурсов. На остальных фотограф запечатлел росписи.

– Печатали, почитай, пятнадцать лет назад. Поэтому все блеклое, – извиняющимся тоном прошептал Олег Викторович. – Но негативы в порядке, мы с них вытянем хорошие кадры.

Первой реакцией было: «Ну и что здесь такого?» Потом Матвей понял: раньше его взгляд не останавливался на странных фресках просто потому, что он не ожидал там увидеть ничего странного. Фигуры, цвета, ландшафт беглому взгляду казались привычными, походили на другие фрески того же времени. Если не размышлять над тем, что изображено, то ничего и не заметишь. Сколько же подобных посланий украшают храмы, музеи, частные коллекции по всему миру? – подумалось ему.

Рассматривать фотографии они решили на следующий день. Папка снова оказалась под диваном. Но Матвей был уверен, что каждый про себя возвращается к ее содержанию.

Он волновался не более, чем во время своих поисков в Чечне. Скорее, даже меньше. Единственное, что беспокоило – это то, каким образом будут себя вести фотограф и отец Макарий в случае непредвиденных обстоятельств – если взломщиков будет много или они окажутся вооружены. За отца Евпатия Матвей не беспокоился: хотя тот и не воевал, в КГБ сотрудников готовили хорошо. По крайней мере, можно было надеяться, что они хотя бы не будут мешать друг другу. Но вот что касается остальных…

И еще одна мысль постепенно начала беспокоить Шереметьева. Почему жена фотографа ничего не услышала? Каким же крепким должен быть сон, чтобы не заметить присутствия в квартире посторонних людей. Это только в кино «ниндзя» проползают по стене над головой спящего. Нормальный человек – если он не находится под действием дикой дозы алкоголя или снотворного – обязательно почувствует присутствие чужака. Но ни о каких странностях своей супруги Олег Викторович не упоминал. Следовательно…

Уже минуту или две Матвея беспокоил какой-то звук. Он был очень тихим, находясь на самом пороге слышимости. Вначале Матвей решил, что он доносится откуда-то с улицы. Потом – что это шумит вода у соседей.

«Дикой дозы снотворного?» Неожиданная мысль заставила Матвея подняться со стула и войти в кухню. Он начал осматривать стену, на которой находилась вентиляционная решетка, но в темноте ничего не было видно.

Сзади подошел отец Евпатий. Ни слова не говоря, он достал фонарик и, прикрывая его со стороны окна рукой, осветил вентиляционное отверстие. Шипение шло именно оттуда. Был даже виден кончик узкой трубочки, из которой в квартиру фотографа закачивался газ.

Отец Евпатий выругался, что совсем не соответствовало его духовному сану, зато очень подходило к обстановке.

– А ребята-то серьезные, – шепотом сказал подошедший к ним отец Макарий.

– Нужны полотенца! – Шереметьев схватил Олега Викторовича за руку. – Где полотенца?

– В ванной, где еще.

Стараясь не поднимать шума, они намочили все имеющиеся полотенца и обмотали ими нижнюю часть лица. Одним из полотенец Матвей аккуратно завесил вентиляционную решетку.

– Если отравляющее вещество, никакие полотенца не помогут, – прошептал Макарий.

– Нет, что-то усыпляющее. Мягкое, – возразил Матвей. – Наверняка этот газ тяжелее воздуха. Он скапливается внизу, и человек, который спит на кровати, отключается быстрее того, кто остается на ногах. Поэтому – не садитесь.

Оставалось надеяться, что суета на кухне и в ванной не спугнула гостей. Сколько еще оставалось ждать? Матвей рассудил, что не слишком долго. Во-первых, визитеры едва ли хотели отравиться сами. А во-вторых, до утра газ должен был выветриться, чтобы ни проснувшийся хозяин, ни милиция не заподозрили, что произошло.

Матвей оказался прав. Не прошло и четверти часа, как шипение смолкло. Вскоре отец Евпатий отчетливо услышал звук от вставляемой в замок отмычки. Он дотронулся до руки Матвея. Тот точно так же предупредил Макария и хозяина квартиры. Евпатий прижался к стене – чтобы открывающаяся внутрь прихожей дверь скрывала его. Матвей отступил в кухню, Макарий и фотограф – в ближайшую комнату.

Взломщик с легкостью справился с замками на железной двери Олега Викторовича. На несколько мгновений все замерло – с той стороны двери явно прислушивались к происходящему в квартире. Наконец дверь начала медленно открываться.

Матвей ожидал, что площадка освещена, и на ее фоне входивший будет легко заметен. Однако взломщики предусмотрели все: лампочки на площадке были выкручены. Вместо темной фигуры на фоне желтого прямоугольника, в квартиру вошла темнота. Хотя глаза Матвея уже привыкли к ней, он лишь угадывал передвижения темной фигуры, которая вначале осторожно переступила порог, а потом вновь замерла. Было слышно, как дышит взломщик – тяжело, с хрипом. «Принюхивается?» – в первый момент подумал Матвей, но тут же догадался: «Респиратор!»

Они были готовы броситься на него. Еще один шаг – и Евпатий толкнет вперед дверь, отбросит его к стене. Матвей прыгнет сверху, повалит на пол. Макарий и фотограф рванутся на лестничную площадку – если там еще кто-то есть. А там уж будет видно – именно об этом они договорились прежде, чем выключили свет.

Взломщик не двигался. Матвей почти не дышал. Ни звука не издавали и остальные. Однако взломщик так и не сделал следующего шага. Шереметьеву показалось, что темнота в дверном проеме шелохнулась, а хриплое дыхание стало удаляться.

– Стой! – заорав благим матом и сбросив полотенце, Матвей бросился на лестничную площадку.

Ему удалось схватить взломщика за плечо, но тот вывернулся, резко ударив Шереметьева локтем. Через какое-то мгновение его шаги уже звучали на лестнице. Матвей устремился за ним, а затем, не думая, что делает, перемахнул через перила. Возможно, это было единственно правильным решением: прыгнув на следующий лестничный марш, Матвей прямо-таки оседлал беглеца, и они кубарем скатились вниз, вплоть до очередной лестничной площадки.

В темноте было трудно понять, где руки, голова взломщика, однако Матвею удалось подмять его под себя. Спустя несколько мгновений рядом появилось световое пятно, и послышался голос отца Евпатия:

– Цел?

– Оба целы, – ответил Матвей.

Фонарик выхватил из темноты извивающееся под Шереметьевым тело. Когда он осветил лицо, Матвей едва не засмеялся: эта физиономия с дико выпученными глазами и черным респиратором отчего-то напомнила ему «Звездные войны».

– Там еще один! – мимо них прогрохотали фотограф и отец Макарий.

– Открой ему личико, – попросил Матвей.

Евпатий взялся за свиную морду респиратора и сорвал ее с головы взломщика. Тот взвыл, но не стал прятать лицо.

– Знакомы? – спросил Евпатий.

– До сегодняшнего дня – нет, – ответил Шереметьев. – Но сейчас познакомимся.

Во взломщике была явная примесь дальневосточной крови: ее выдавали широкие скулы и вытянутые, словно финиковые косточки, глаза. Он уже перестал вырываться и просто смотрел на Матвея и Евпатия. Смотрел с нескрываемой злобой.

– Зря вы это, ребята, – неожиданно высоким голосом сказал он. – Очень зря.

– И вы зря, – ответил Евпатий. – Не на тех напали.

В этот момент, грузно топоча, вернулись Олег Викторович и Макарий.

– Сбежал, вот ведь зараза! – фотограф явно задыхался. – Внизу у нас домофон, пока кнопку нажмешь, пока… Я думал, мы успеем. А они подложили камешек, дверь была открыта. Бегает хорошо – прямо по снегу, как заяц. Нам бы тренироваться…

– Когда возвращались в подъезд, услышали звук отъезжающей машины. Их ждали, – добавил Макарий.

– Это понятно, – ответил Евпатий. – Хотя бы один человек с колесами. Может, и еще кто-то был – на внешнем наблюдении. Однако дали промашку – недоглядели, как мы пробрались в квартиру.

Взломщик молчал, переводя глаза с одного лица на другое.

– Холодно здесь. Потащили его в квартиру, – наконец произнес Шереметьев.

– А потом что? – спросил Олег Викторович.

– Вызовем милицию.

* * *

Объяснения с милицией завершились только под утро. Сонный и злой наряд никак не мог понять, что случилось, и не желал верить словам об усыпляющем газе. Предложение отца Евпатия взять анализы с полотенца, висевшего на вентиляционной решетке, вызвало дружный хохот:

– Мы что тебе, из полиции Майами приехали?

Когда дружной компанией добрались до отделения, Евпатий и Макарий все же заставили внести в протокол слова об усыпляющем газе. Как и то, что у пойманного взломщика было как минимум два сообщника.

У Матвея сложилось впечатление, что милиционеры больше были обеспокоены выяснением вопроса, не превысили ли четверо здоровых мужиков нормы самозащиты, когда вязали этого узкоглазого, вызывающе молчащего парня, чем тем, для чего он вообще полез к фотографу.

Взломщик молчал и в квартире Олега Викторовича, пока они дожидались милицию. Отец Евпатий быстро перестал донимать его вопросами – всем было очевидно, что разговаривать тот не собирался. Матвей помнил по Чечне, что нужно делать в подобных случаях, но ведь это была Москва, а не Чечня…

Олега Викторовича молчание взломщика бесило больше всех:

– Он над нами издевается! Кто тебя послал, ниндзя ты паршивый?! Кто тебе приказал травить меня и мою жену?

«Паршивый ниндзя» высокомерно глядел поверх головы фотографа и хранил молчание.

– И что же, он будет молчать, а мы терпеть? – возмущенно спросил Олег Викторович у Евпатия.

– Будем терпеть. Вы хотите, чтобы мы допросили его по полной программе? Тогда несите утюг, паяльник… Этот парень достаточно натаскан, чтобы не бояться словесных излияний. А пытать его мы не станем. Он это понимает, а потому и сидит, довольный собой. Тоже мне нашелся, герой-разведчик.

В милиции, правда, высокомерное молчание быстро надоело. Когда один из сержантов в десятый раз спросил у взломщика: «Как зовут? Имя? Фамилия?», и получил в ответ лишь холодную улыбку, милицейское терпение лопнуло. Сержант грузно выбрался из-за стола, подошел к взломщику и со всего размаха так двинул его по физиономии, что тот отлетел в угол комнаты.

Однако на взломщика это не произвело никакого впечатления. К удивлению окружающих, он начал тихо смеяться. Сержант хотел добавить, но его остановил старший наряда:

– Хватит. Пусть скалится. В КПЗ его, завтра придут те, кому положено с такими разбираться.

В четыре утра фотографа и его друзей отпустили.

– Спецназ, – почти хором произнесли Матвей и Евпатий в ответ на немой вопрос Олега Викторовича. Потом продолжал Евпатий: – Не пресловутая «Альфа», что-то рангом пониже. Но явно из органов. Не из преступного мира – там действовали бы более топорно. Из какого управления ФСБ, сказать не могу. А может быть, и не из ФСБ. Сейчас все заводят спецгруппы – и милиция, и даже налоговики.

– Налоговая инспекция с усыпляющим газом, – усмехнулся отец Макарий.

– Смешно, – согласился Евпатий. – Так что гадать не будем. Завтра начнем выяснять.

Проводив Олега Викторовича до дому и договорившись, куда следует перепрятать негативы и фотографии фресок, они распрощались. Матвею ужасно хотелось видеть Варю, поэтому, поймав машину, он поехал не домой, а к девушке. Уже подъезжая к ее дому, он посмотрел на часы. Еще не было пяти. Варя наверняка спала, и будить ее прямо сейчас Шереметьеву не хотелось. Он попросил водителя высадить его за несколько кварталов от дома девушки. Впереди была прогулка длиной в четверть часа – пожалуй, ему даже больше были нужны эти четверть часа. История с пожаром оказалась куда серьезнее, чем он мог предполагать. Менее всего хотелось и дальше затягивать в нее девушку.

На улице как-то резко похолодало, дул резкий северный ветерок. Матвей поплотнее запахнул куртку, надвинул шапку на брови. Он шел мимо темных домов, где горели лишь окна на лестничных клетках. Пять утра – самое сладкое время для сна.

Вопреки желанию идти не торопясь, обдумывая слова, в которых он поведает о причинах своего исчезновения, Матвей прибавил шагу. Его начинала колотить дрожь – и от холода, и от усталости. Думать не хотелось. Хотелось побыстрее добраться до квартиры, которую снимала Варя, до ее теплых рук.

Вот и дом, ее дом. Была такая питерская группа «Секрет», которая лет пятнадцать назад сочинила песню «Моя любовь на пятом этаже». Матвей заметил, что распевает ее про себя. Он смотрел на окна, за которыми его ждала – он вдруг произнес про себя эти слова – ждала любовь. Сейчас эти слова произносить было не страшно.

До Вариного дома оставалось рукой подать. Только перейти через улицу и нырнуть под козырек подъезда. Послышался шум подъезжающей машины. Матвей инстинктивно отступил назад, в сторону от света. У подъезда, в котором жила Варя, остановился черный BMW. Скрипнули тормоза, из машины вышли двое: мужчина и женщина. Они о чем-то озабоченно говорили и не смотрели по сторонам.

Матвей вздохнул. Он вдруг почувствовал себя усталым и разбитым. Болело правое колено: похоже, прыгая на взломщика в темноте, он повредил его. Сгоряча боли не почувствовал, а теперь… Нет, сегодня он пойдет домой.

Глава 5

«Не принимай близко к сердцу ни утрату, ни приобретение»[5].

Русский монашек испуганно смотрел, как мимо Влахернского дворца в Царь-город вступают турецкие полчища. Сражение, которое длилось с утра, завершилось. Нечистые прорвались через два ряда стен у ворот Святого Романа, в нескольких верстах отсюда. Когда начался приступ, большинство защитников Влахернских ворот побежали на звуки рукопашного боя, бросив большие пищали и крепостные самострелы. Осталось лишь несколько человек, в том числе и брат Алипий.

Месяц назад по приказу государя Константина на стены отправили всех, кто мог держать в руках копье или меч. В их число попали не только молодые монахи константинопольских монастырей, но и те, что оказались в Царь-городе случайно, подобно Алипию. Раньше монах никогда не держал в руках оружия, даже сейчас он с опаской притрагивался к копью. Несколько раз в день они молились, прося Богородицу защитить ее стольный город – как она делала уже не раз. Дважды Алипий участвовал в крестных ходах прямо по константинопольским стенам. Эти ходы лишь усиливали страх Алипия – он видел бесчисленные шатры турецкого лагеря и понимал, что только чудо может спасти город. Воинов, включая наемных итальянцев и ополченцев вроде него, не хватало. На каждого из них приходилось по нескольку зубцов стены. Только отчаянная храбрость защитников позволила отбить предыдущие штурмы. Нечестивые агаряне завалили своими телами крепостной ров – настолько, что в последние дни миазмы от тысяч трупов растекались над Царь-городом, заставляя его защитников закрывать рты и носы тряпицами, смоченными винным уксусом. Но агарян было слишком много, и у них имелись огромные пушки, которые крушили крепостные стены.

В Царь-город Алипий приплыл за несколько дней до начала осады. Когда его судно проходило мимо Босфора, императорский досмотровый корабль заставил их капитана повернуть в Золотой Рог. Монах вначале обрадовался возможности еще раз увидеть Софию и церковь в Хорах. По пути в Египет он уже побывал в Царь-городе, ходил по его церквям, ахая от неземной красоты. То, что город и тогда фактически находился в осаде, Алипий даже не заметил. Городская жизнь казалась бурной и веселой, Царь-город процветал и богател. Но на обратном пути по приказу императора их задержали, на корабль установили пищали и направили защищать вход в Золотой Рог, а монахов и купцов поставили на стены. Бесконечная протяженность стен съела всех, кто из чувства долга или страха встал на защиту города.

Во время своего путешествия Алипий побывал в Святой Земле, совершил путешествие на Синай и вместе с попутным караваном прибыл в землю Иосифа Прекрасного, в странную и чудную страну Египет. Он не добрался до легендарных пирамид, построенных великанами по приказу фараонов, зато в низовьях Нила общался с египетскими пустынниками, скрывавшимися от мира среди лотосовых болот и заводей. Алипий входил в их часовни, молился перед их грубоватыми иконами, но не стоял вместе с ними на заутренях и вечерях. Еще в Новгороде ему говорили, что здешние христиане – сплошь еретики, что даже Царьградская церковь не найдет на них управы. Он и боялся их, и удивлялся тому, как посреди минаретов и невольничьих рынков те вообще остаются живы.

Далеко не все из анахоретов разумели греческий, и, собственно, лишь с одним из них у Алипия получилась настоящая беседа. Зато она врезалась в его память. Греческий язык оба знали не слишком хорошо, поэтому многие вещи из того, что ему говорил собеседник, Алипий додумывал сам.

Анахорет – маленький, сгорбленный, но крепкий и смуглый, словно обгорелая коряжка, человечек – долго смотрел на него, удивленно хлопая глазами, обрамленными поразительно пушистыми и длинными ресницами.

– У вас все время солнце, – сказал он наконец.

– У нас холодно, – ответил Алипий.

– Холодно и солнце?

Алипий с трудом понял, что анахорет верит, будто на севере круглый год солнце не уходит за горизонт. Сам он слышал только, что где-то на севере, за горами, ночь длится по полгода.

– Да, именно так! Вначале место, где ночь и день по половине года, а потом – только солнце, только день.

Алипий напрягал свою память, но так и не вспомнил, чтобы ему кто-то рассказывал о месте, где вечный день.

– Только солнце, только день! – убежденно повторял анахорет. – Туда – долгий путь. Долгий, но легкий для того, кто верит. Знаешь, я читал, что туда уже добирались люди. До Христа! Один летал туда на стреле. Другого несли лебеди – и до счастливой страны, и обратно. Эту страну видели иудейские пророки. Туда после смерти земной ушли апостолы, чтобы уже из этой земли быть вознесенными на небеса. Помнишь в Откровении Иоанновом: «И увидел я новое небо и новую землю». Евангелист Иоанн был похищен из своего заключения на Патмосе и побывал там же. Оттуда видно подножие Престола Божия и слышны голоса ангелов, поющих Ему осанну. Ты пойми, это – не выдумка и не аллегория философов: новое небо и новая земля. Они всегда здесь, на нашей земле, только путь к ним непрост и открыт не каждому.

Путаясь в словах, с трудом подбирая образы, египетский анахорет рассказывал Алипию о чудесной земле, лежащей на северных пределах Руси. По его словам, высокие горы с ледовыми вершинами ограждают ее от холодных ветров. Льды сверкают как бриллианты, отражая вечное высокое и яркое солнце. Там видно, как прямо с небес течет Река Жизни, а пышные дубравы обступают ее со всех сторон. Там жизнь сытая и беззаботная – словно у птиц небесных.

Анахорет сказал, что завидует Алипию, который живет рядом с чудесной землей.

– Боюсь, у нас никто о ней не знает, – отвечал русский монашек.

– Может, и знают… но совсем немногие. Для большинства путь туда заказан. А остальным мешает Сатана. Рассказывают, что на севере, за морем, люди постоянно воюют друг с другом. Это Сатана устраивает смуту, пугает лютым холодом и ночью длиной в полгода, чтобы не пустить нас туда.

Египетский анахорет сознался, что узнал о северной стране, где всегда солнце и где правит сам Господь, от своего наставника, который давно уже отдал душу Богу. Узнал, когда тот был на смертном одре, и поначалу не поверил его словам.

– Но однажды я прочитал в Откровении: «И ночи не будет там…» – и меня поразили эти слова. Я вспомнил то, что мне говорил учитель, и стал искать сведения о той стране. Чем дальше, тем лучше я понимал, что о ней писали много – и христиане, и нехристи. Кто-то побывал там, кто-то услышал и понял, что это – истина.

Египтянин говорил, что когда-нибудь он отправится туда, в страну Алипия, а потом – за ее пределы.

– Вот только выполню обет, который дал после смерти учителя – десять лет не покидать его скит.

Алипий не мог решить, как ему расценить слова анахорета. Алипий был умен и учен, он знал, как легко, питаясь лишь книжной мудростью, выдумать небывальщину. Но уже когда медлительная генуэзская барка везла его мимо бесчисленных островов эллинского моря, Алипию пришло в голову: «А быть может, он прав? Сколько неведомых земель лежат за Камнем? Новгородские гости ходят туда, видят многое, но всё ли рассказывают?» Как только Алипий позволил себе подумать, что все поведанное египтянином правда, как его охватило такое воодушевление, какого монах не испытывал даже два года назад, когда настоятель сказал ему, что он отправляется в паломничество к Святым местам.

Но вместо Сурожа барка оказалась в Царь-городе, осажденном бессчетными полчищами агарян. И вот случилось то, чего все ждали с самого начала осады. Магометане ворвались в город. Ромейский мир погибал – и словно свидетельствуя об этом, над кварталами, расположенными близ ворот Святого Романа, показались первые дымы пожарищ.

Алипий посмотрел на крепостную пищаль, на которой, бывало, сидел в предыдущие дни осады. В принципе, его научили, как стрелять из нее, но перед Влахерной, с той стороны стены, не было ни одного агарянина. От бессмысленности ситуации кружилась голова. Он даже не сразу заметил, что остался один. Все, кто не бросился в последнюю, уже бессмысленную схватку, еще кипевшую на Месе, главной улице города, поспешили спрятаться. Беспредельный город соблазнял мыслью о возможности укрыться среди его улочек, среди домов, многие из которых уже давно стояли заброшенными, а следовательно, не должны были интересовать агарян.

Алипию было страшно. Но он знал, что завоеватели прочешут город. Все, кто не сможет заплатить выкуп, все, кто агарянам окажется не нужен, будут проданы в рабство или розданы воинам. И ни один человек в далекой русской земле не узнает о том, где побывал Алипий, не услышит о беседе с египетским анахоретом.

Алипий замотал головой и замычал, словно от боли. Затем сбросил рясу, оставшись в исподнем, и побежал по стене по направлению к Золотому Рогу. Еще оставалась какая-то надежда, что магометане захватили не все корабли. Он бросится в воду и поплывет к тому, который поднимает паруса, чтобы уйти из гибнущего города. Плавает он хорошо, куда лучше, чем стреляет или бьется на мечах. Там, в северных землях, Господу проку от него будет больше, чем здесь, в городе, чей век закончен.

* * *

На работу Матвей пришел в обед. Невыспавшийся, злой, он что-то буркнул Сиреневому Жакету, который при виде отсутствовавшего полтора рабочих дня журналиста принял угрожающий вид и тут же скрылся в своем кабинетике. Понимая, что в жизни Матвея происходит что-то важное, Иннокентий Абрамович предоставил ему в последние дни максимум свободы. Единственным заданием было подготовить к новогоднему номеру коллаж из писем читателей, боящихся или ждущих Миллениума.

Шереметьев посмотрел на стопку бумаг, лежащих перед ним. Письма были вскрыты, их содержимое извлечено, развернуто и аккуратно прикреплено скрепкой к конвертам. По просьбе Матвея никакой предварительной отбраковки не производилось. Шереметьев знал по своему опыту, что младшие редакторы порой отправляют в корзину самые интересные послания, считая их чистой воды шизофренией.

Но сейчас ему хотелось выкинуть всю эту пачку из окна. Посмотреть, как она падает с четвертого этажа, устилая узкий проулок. Нет, лучше зайти в кабинет Сиреневого Жакета, выходивший окнами на Садовое кольцо, и пустить всю эту писанину по ветру – в соленую грязь под колеса машин.

Желание что-то сломать было настолько сильным, что Матвей заставил себя откинуться в кресле, закрыть глаза и несколько минут правильно дышать, представляя, что с каждым вздохом через ноздри выходит ржавого цвета дымок раздражения. Когда Шереметьеву надоело воображать себя дремлющим дракончиком, он открыл глаза и потянулся к телефону. Раздражение сменило острое желание позвонить Варе. Однако сделать это помешал Сиреневый Жакет. Он остановился на пороге кабинета Матвея и некоторое время с молчаливым упреком смотрел на него.

– Я успею, – сказал Шереметьев-младший, положив трубку на место. – Так получается, что я немного… отвлекся. Но не волнуйтесь, Иннокентий Абрамович, мы успеем.

– Уже середина декабря, – вздохнул Сиреневый Жакет. – Счет идет на дни. Тридцатого твой обзор уже никому не будет нужен.

– Успею, – упрямо повторил Шереметьев. – Я не подводил. Сосредоточусь и успею.

– Ну, хорошо… Я тут просмотрел почту, которую тебе собрали. Одно письмо обращено непосредственно Матвею Ивановичу Шереметьеву.

– Где оно?

– Да прямо наверху.

Не добавив больше ничего, Сиреневый Жакет вышел. Матвей взял в руки верхнее письмо, прочитал первые его строки. Затем удивленно поднял брови и перевернул, чтобы взглянуть на конверт.

В следующие секунды произошло сразу несколько событий. Раздался телефонный звонок. Все еще держа в руках письмо, Матвей потянулся к аппарату и снял трубку. Но он даже не успел сказать «Алло», как в тот же момент звякнуло стекло и что-то с силой ударило по стопке бумаг. Матвей буквально слетел с кресла, прижавшись к дальней стене своего кабинетика – и почти тут же стекло зазвенело еще раз, а невидимый кулак с силой врезал по креслу. В сиденье появилась дыра размером с ладонь ребенка, пуля пробила его и ушла в пол, застряв, как и первая, где-то в перекрытии между этажами. Оконное стекло протяжно застонало и, наконец, посыпалось вниз, прямо на улицу. Хотя новых выстрелов не было, Матвей, прижимаясь спиной к стене, подтянув к себе колени, ощущал себя беззащитным и ожидал следующей пули. Он почему-то был уверен, что она попадет ему в живот.

Распахнулась дверь, появился встревоженный Сиреневый Жакет, и Матвей заорал:

– Стой! Там снайпер! Назад!

Главный редактор отшатнулся назад. Через мгновение Шереметьев услышал его голос:

– Стреляют! Все на пол! Звоните в охрану, в милицию!

Матвей по-прежнему не слышал новых выстрелов. Из разбитого окна тянуло морозным воздухом, комнату наполнили звуки с улицы. Наконец Шереметьев понял, почему его не добивают. Снайпер стрелял не из окна соседнего дома, а с крыши. Узкий проулок, разница в высоте крыши и окна его кабинета не позволяли снайперу видеть тыльную стену комнатки. Матвей находился в мертвой зоне. Долго ему здесь сидеть? Охрана, сидевшая на первом этаже их здания, не полезет под пули. Но в квартале отсюда находилось отделение милиции. Там наверняка есть дежурный наряд.

На месте снайпера Матвей поспешил бы уйти. Если по Матвею стрелял профессионал, то на крыше соседнего дома уже никого нет. А если это не профессионал? Ведь он так и не попал ни разу.

Шереметьев увидел, что перед его носом болтается телефонная трубка. Там кто-то безостановочно говорил: «Алло! Матвей Иванович! Алло! Матвей Иванович!»

Подхватив трубку, Шереметьев поднес ее к уху и сдавленно произнес:

– Да. Слушаю.

– Матвей Иванович? Живы? Что у вас там приключилось? Перестрелка?

Это был голос одного из Компетентных людей.

– Да, Владимир Николаевич, перестрелка, – все так же сдавленно ответил Матвей.

– Сидите тихо! Я беру пожарную команду и мчусь к вам!

* * *

«Пожарная команда» – четверо подтянутых молодых людей – вернулись несолоно хлебавши. После второго выстрела снайпер ушел.

– Было видно, где он лежал. Оттуда просматривается бóльшая часть вашего кабинета. Кроме самого угла. Это вас и спасло, – вежливо рассказывал старший из них, которого при встрече на улице Матвей принял бы за студента какого-нибудь математического вуза, но совсем не за оперативника.

– Как он туда попал? – спросил Владимир Николаевич.

– Никто не видел и не слышал, – развел руками оперативник. – Милиция начала опрашивать жильцов. Без энтузиазма.

– Ладно. Спасибо, – мрачно сказал Владимир Николаевич. – Ждите распоряжений в машине.

Когда оперативники ушли, Компетентный человек огладил бородку и, усмехнувшись, спросил у Матвея:

– Расскажете, во что вы ввязались?

Матвей пожал плечами.

– Расскажу.

Рассказ занял около четверти часа. Владимир Николаевич слушал внимательно, несколько раз перебивал Шереметьева вопросами. Матвей рассказал все… ну, почти все.

– Получается, ваш звонок спас меня, – закончил Шереметьев. – Спасибо.

– Бросьте! Случай или судьба, – отмахнулся Владимир Николаевич. – По вашим словам получается, что изображенное на фресках затрагивает чьи-то интересы…

– Не совсем так, – остановил его Матвей. – По моим словам получается, что творится полная чертовщина, из которой мне хотелось бы выбраться.

– Не паникуйте, – жестко сказал Компетентный человек. – Поезд, похоже, набрал скорый ход. Так просто с него не соскочить. Давайте рассуждать последовательно. У нас в руках есть отличная зацепка – тот парень в респираторе, которого вы с приятелями захватили ночью. В какое отделение вы его доставили?

Двух оперативников, дав им какие-то указания, Владимир Николаевич отпустил. Двоих оставшихся он взял с собой в отделение. Один сел за руль «субару» цвета мокрого асфальта, другой устроился рядом с ним. Владимир Николаевич и Матвей сели на заднее сиденье.

– Недорогая машина, – констатировал Шереметьев.

– Недорогая, – согласился Владимир Николаевич.

– Чтобы не привлекать внимания?

– Можно сказать и так, – усмехнулся тот.

– Зато бронированная?

– Упаси боже! Откуда у нас бронированные машины?

Матвею надоело изображать болтливость, и он замолчал, созерцая пробки, через которые ползла «субару». Лишь на подъезде к отделению милиции он решился на вопрос, который хотел задать с самого начала:

– Как поживает Сергей Сергеевич?

– Нормально, – мельком взглянул на него Владимир Николаевич. – Вчера отправили в командировку. Похоже, на Кавказ. Вы же понимаете, там идет полномасштабная война.

– Надеюсь, он не будет штурмовать Грозный?

– Кто знает. Вы даже не представляете, в каких переделках приходится бывать нашим людям.

У входа в отделение курил охранник с автоматом на пузе. После сентябрьских взрывов домов это было привычное зрелище в Москве. Однако Владимира Николаевича вид милиционера отчего-то взбесил. Он рывком вытащил из внутреннего кармана пальто удостоверение и ткнул его прямо под нос охраннику.

– Что за разболтанность! Кого пугаешь своей пукалкой? Ворон? Бабок на лавке? Да тебя любой мальчишка…

Охранник, глупо хлопая глазами, смотрел на подошедших и бормотал:

– Виноват, товарищ… Виноват…

Владимир Николаевич продолжил свое шоу внутри отделения. Дежурный офицер – Матвей вспомнил этого капитана: он несколько раз заходил в кабинет, где они давали показания, – поначалу тоже был приведен в смятение шумом, поднятым пришедшими. Однако неожиданно ему в голову пришла спасительная мысль:

– Товарищ подполковник, я… не понимаю. Это проверка? Чего? Мы из разных ведомств, вы – ФСБ, я – МВД.

– Вы забыли инструкции?

– Тем не менее…

– Никаких «тем не менее»! Если в отделении бардак – значит бардак. Ведите нас в КПЗ.

В КПЗ горела тусклая лампочка, и пахло давно не мытым телом.

– Подняться! – скомандовал капитан.

Из полумрака появились три фигуры. Матвей всмотрелся в лица, но взломщика не увидел. Все трое были неопределенно-среднеазиатской национальности. Глядя на Владимира Николаевича, Шереметьев отрицательно покачал головой.

– Все? – отрывисто спросил тот у капитана.

– Все. Еще день, товарищ полковник. К ночи набьется.

– Я не о том. Ночью привезли человека, который хотел ограбить квартиру известного фотографа.

– Ах, да! Помню. По-моему, вот он был среди тех, кто задержал взломщика, – капитан показал на Матвея.

– Где задержанный? – спросил Шереметьев.

Капитан не соизволил ответить Матвею.

– Где задержанный? – повторил вопрос Владимир Николаевич.

– Был передан в Федеральную службу безопасности. Управление по нашему району, – с вызовом произнес капитан.

Владимир Николаевич удивленно смотрел на него:

– Вы шутите?

– Вовсе нет. Час назад приезжал ваш сослуживец, в чине майора. Предъявил бумагу, где черным по белому было написано: «В связи с сохранением террористической угрозы…» И так далее. Вытребовал копии заявления потерпевшего и… его друзей. Странная, на мой взгляд, приключилась история – с фотографом.

– Не вашего ума дело, – оборвал Владимир Николаевич. – Как звали майора?

– По-моему, Петров. Какая-то простая фамилия.

– Вы его раньше встречали?

– Нет. Мы не часто встречаемся с людьми из ФСБ. Даже в последние месяцы.

– Копию с его бумаги сняли?

– Конечно, – капитан провел их в свой кабинет и некоторое время копался в папках. Лицо его, которое после посещения КПЗ приняло умиротворенное выражение, стало растерянным.

– Потерялась? – с язвительным участием спросил Владимир Николаевич.

– Я сам ее сюда положил! – капитан ткнул пальцем в одну из папок и грязно выругался.

Пока капитан бегал по отделению, выясняя, кто входил в его кабинет, Владимир Николаевич достал из кармана мобильный телефон и, набрав номер, вышел в коридор. Через минуту он вернулся, ожесточенно потирая бородку.

– Никакого майора Петрова в районном ФСБ, конечно, нет. За взломщиком они никого не посылали. И вообще услышали о нем в первый раз… Как все интересно в городе Москве!

Матвей внимательно посмотрел на него:

– А у вас не было предчувствия, когда мы сюда ехали?..

– Что никого здесь не найдем? Не было, – решительно ответил Владимир Николаевич.

– А у меня было.

* * *

Прежде чем поехать в Алексеевскую, Матвею пришлось долго отказываться от сопровождения. Владимир Николаевич искренне возмущался:

– Вы хоть понимаете, что делаете? В вас стреляли! Еще не прошло и нескольких часов! Вы думаете, они остановятся?

– Кто «они»?

– Ну, эти… неизвестные. Те, кто лез в квартиру. Те, кто стрелял.

– Мы не знаем, ни кто они, ни зачем все это делают. Если я спрячусь на какой-нибудь вашей конспиративной квартире, не узнаем точно.

– Не надо прятаться! Пусть с вами будет… присматривающий.

– И в случае опасности он будет прикрывать меня своим телом? А он знает, с какой стороны будут целиться?.. В меня стреляли – это серьезное предупреждение. А предупрежденный спасен. Не волнуйтесь, отныне я буду осторожен, припомню все экзамены, которые сдавал на Кавказе. Обойдусь без телохранителя.

– Я все равно должен за вами присматривать!

– Присматривайте. Но передвигаться по городу я буду один.

На прощание Владимир Николаевич неожиданно спросил у Шереметьева:

– Ну а фотографии фресок… Они в надежном месте?

– Надеюсь, что в надежном.

– Надеетесь?

– Да. Фотограф куда-то увез их.

– И вы не полюбопытствовали, куда он их перепрятал?

– Нет. Ни я, ни остальные. Так спокойнее жить.

Владимир Николаевич промолчал, но Шереметьеву показалось, что Компетентный человек ему не поверил.

Войдя в метро, Матвей направился к окошечкам касс и купил телефонную карту. Подойдя к телефону-автомату, он набрал номер мобильника своего отца. Тот ответил почти сразу:

– Матвей? С городского?.. В тебя стреляли?

– Было дело. Куда звонить?

Отец Иоанн понял сына сразу:

– Думаю… Татарину. Домой. Через полчаса.

– Уверен?

– Уверен, что чисто.

Матвей положил трубку и, заметив краем глаза немолодого мужчину, который подозрительно долго копался в карманах в поисках проездного документа, направился к турникетам. Вернулось старое, почти забытое ощущение опасности. В Чечне оно не покидало его даже во время отдыха на базе. Это чувство не угнетало; наоборот, оно добавляло адреналина в кровь и заставляло остро ощущать все, что происходило вокруг. Эмоциональный жирок, которым Матвей оброс за последние годы, сошел в считанные минуты. В Чечне чувство опасности и его самого сделало опасным существом. Нельзя сказать, что это радовало Шереметьева, но иначе выжить там было невозможно.

По переходам московского метро Матвей передвигался словно по перелескам чеченских гор: подобравшись, следя за всем происходящим вокруг. В течение получаса он добрался до Кольцевой, пересел на нее, но проехал только пару остановок, вышел из вагона и решительно направился к эскалатору, который поднял его к наземному вестибюлю с телефонами-автоматами. Он был уверен, что за ним следили. Причем весьма профессионально, передавая «по цепочке». Матвею было не важно, охраняли его люди Владимира Николаевича или же выпасали те, кто направил снайпера. Сегодня вечером ему нужно было встретиться с автором того письма, которое он обнаружил на рабочем столе за мгновение до начала стрельбы. И он хотел явиться на встречу один, без «хвоста».

Подойдя к телефону-автомату, он быстро запихнул в него карту, набрал номер Татарина и взглянул на часы. С момента прошлого звонка прошло тридцать пять минут. Отец уже собрал всех, кто нужен в этой ситуации. Если они не в квартире участкового, то рядом.

Впрочем, сегодня будет достаточно одного человека. Например, отца Евпатия.

С показной небрежностью прислонившись к автомату, Матвей закрыл плечом его серийный номер – чтобы тем, кто следит, было сложнее прослушать разговор. Номер Татарина он набирал так, что увидеть порядок цифр мог бы лишь тот, кто находится на расстоянии вытянутой руки от телефона. Минимум две-три минуты у него было. Может, и больше, но насколько продвинулась техника в последние годы, Шереметьев мог только гадать.

– Алё! – голос Татарина был ленивым и невозмутимым.

– Это Матвей. Отец рядом?

– Рядом.

Участковый передал трубку настоятелю храма и, Матвей был уверен в этом, вышел из комнаты.

– Сиреневый Жакет уже звонил? – спросил Матвей.

– Два раза…

– Значит, в основном ты в курсе. Вот что нужно сделать…

Через пару минут Матвей повесил трубку, вытащил карту и достал из кармана кошелек. Денег там было не слишком много, поэтому для обеда пришлось выбирать заведение поскромнее. Отец Евпатий появится через два часа – это время нужно было как-то занять.

Матвей не верил, что в него будут стрелять снова, но в течение всех двух часов находился в людных местах. Он не скрывался от слежки, хотя пару раз совершенно точно вычислял оперативников, которые шли за ним. До приезда Евпатия это было излишне. Прочитав несколько газет, Матвей почувствовал, что бестолковые рассуждения «фронтовых корреспондентов» о событиях в Чечне уже встали ему поперек горла. Тогда он купил бессмысленный детектив – из тех, которыми заполнены лотки в метро, и, пока наворачивал круги по Кольцевой линии, погрузился в надуманные будни уголовного розыска.

С Евпатием они встретились на Трех вокзалах. Сразу после выхода из «Комсомольской», на площади перед Ленинградским и Ярославским вокзалами, находилась россыпь киосков с едой, питьем, подарками, кассетами и компакт-дисками самого разного содержания, между которыми постоянно сновали люди. Кто-то покупал пиво и чебуреки в дорогу, кто-то искал недорогой подарок, а кто-то видеокассету посолонее. Влившись в эти людские потоки, Матвей и Евпатий оторвались от слежки. Хотя бы на время – им нужно было лишь несколько мгновений, чтобы обменяться куртками. Евпатий напялил куртку Матвея на себя, а сам передал тому серый, не особенно приметный пуховик.

– Ты уверен, что это там? – проведя руками по куртке, спросил Евпатий.

– Абсолютно. По крайней мере, я бы на их месте обязательно туда что-нибудь сунул.

– Приеду в Алексеевскую, поищу, – кивнул Евпатий.

– Мобильный у меня будет отключен, так что не беспокойтесь. Денег сколько положили?

Евпатий пожал плечами:

– Настоятель сказал, что хватит.

– Ну и хорошо. Найду машину и приеду. Думаю, еще до полуночи.

* * *

Антонина Андреевна Симонова гоняла по блюдечку остатки варенья из крыжовника и настороженно смотрела на молодого человека, сидящего напротив нее. Худощавый и не ширококостный, он тем не менее оставлял впечатление сильного человека. Сильного и уверенного в себе. Пожалуй, он даже был красив. Не так, как его отец, чей облик действовал на Антонину Андреевну завораживающе с того момента, когда она впервые пришла в церковь – и обомлела при виде невысокого священника с мужественным лицом и аккуратной бородой. А когда тот запел-заговорил слова молитвы, в ее груди заныло, безмолвно заголосило то бабье начало, о существовании которого она уже позабыла. И после этого уже ни спать, ни есть не могла, разболелась так, что до сих пор воспоминания об отце Иоанне вызывали у нее приступы нежности и отчаяния одновременно.

К красоте его сына нужно было присмотреться. Несомненно, от матери он получил не меньше, чем от отца: более тонкий нос, более изящный разрез глаз. То, что в облике отца Иоанна казалось Антонине Андреевне ярким, бросающимся в глаза, матушкина кровь сделала в Матвее мягче, незаметнее. Поэтому к нему нужно было приглядеться, прежде чем почувствовать породу…

Антонина Андреевна ощутила укол ревности. Она знала о судьбе отца Иоанна, о смерти его супруги. Но кровь-то ее, мертвой, не пропала. Вот она, память о прошлом отца Иоанна, сидит перед ней. И опять хочется голосить – потому, что теперь ей совершенно понятно: все, о чем она мечтала – иллюзии. Перед ней сидел сын отца Иоанна – похожий на него и похожий на ту, умершую. Совершенно посторонняя и ненужная фигура в ее мечтах. Но разом уничтожающая все эфемерные надежды.

Но ведь это она сама написала ему.

– Вкусное варенье, – совершенно серьезно произнес Матвей. Он явно говорил то, что думал, не с целью произвести впечатление. – В последний раз варенье из крыжовника я ел в детстве, в деревне у бабушки.

Он замолчал, и его молчание явно означало: что дальше? зачем ты меня позвала?

– Я люблю вашего отца, – неожиданно сказала она.

Матвей некоторое время сидел молча, опустив голову.

– Это его жизнь, – наконец произнес он. – Я не хочу вмешиваться в нее. Но, по-моему, он выбрал свой путь, и этот выбор нужно уважать.

– Господь выбрал, – сказала она. – Еще до нашего рождения. Отец Иоанн пострадал – из-за твоей матушки. Теперь страдать мне. Я знаю, я готова к этому.

– Вы уверены, что нужны ему?

Теперь наступила очередь Антонины Андреевны замолчать. Через некоторое время она нашла в себе силы произнести:

– Не уверена. А была бы уверена – боролась.

Матвей посмотрел на нее серьезными умными глазами, а потом спросил:

– Так что вас привело в храм Александра Невского?

– Вначале сам князь Александр. Вот, послушайте, что пишут о нем, – Антонина Андреевна открыла книгу, которую специально положила на стол, сразу после звонка Матвея: – «В ночь с 7 на 8 сентября 1380 года, накануне великого единоборства на Куликовом поле, во Владимире, в обители Рождества Пресвятой Богородицы горячо молился Господу о спасении Русской земли благочестивый пономарь, склоняясь ко гробу святого Александра. И вот возгорелись сами собой свечи у гробницы великого князя, а из алтаря вышли два старца, озаренные небесным сиянием, приблизились ко гробу, и явственно в храмовой тишине прозвучали их голоса: „О, господин Александр, восстань и поспеши на помощь потомку своему, великому князю Дмитрию, одолеваемому иноплеменниками“. Восстал из гроба, словно живой, святой Александр, и все трое стали невидимы… Могилу святого Александра раскопали и обнаружили его тело, оказавшееся нетленным после ста семнадцати лет, истекших со дня погребения…» – Отложив в сторону книгу с житиями русских святых, она со всей серьезностью произнесла: – Я всегда гордилась Александром Невским. Я верила, что этот святой – необычный. Он обладал знанием, которого не имел тогда никто: по крайней мере, в России.

– Каким знанием?

Антонина Андреевна потупилась. Она наморщила лоб и несколько минут шевелила губами, пытаясь сформулировать то, что хотела некогда донести до отца Матвея.

– Все звучит настолько просто, что люди не верят этому.

– Скажите мне, быть может, я пойму вас.

– Александр Невский был солнечным человеком. Вы, мужчины, смотрите только на одно: как он воевал, с кем, кого победил. А ведь не это главное. Александр Невский знал, что наш мир – только прообраз грядущего. Господь дремлет и наблюдает нас во снах, а мы полагаем, что эти сны и есть реальность. Он еще не проснулся! А потому и смерти нет – той, которой мы так боимся. У индусов есть предание, что бог-создатель по имени Брахма мириады лет спит, прежде чем приступить к сотворению нового мира. Не знаю, насколько правильный образ я выбрала, но мы все живем во сне Брахмы. Вы понимаете?

– С трудом.

– Да что там понимать! Наш мир – лишь прообраз будущего. Именно поэтому нам дано ошибаться и грешить, одной Христовой молитвой замаливая грехи. Нам дана чудесная сила, потому что мы – мысли, мечты, сновидения Брахмы! Нет материи – есть одна только фантазия спящего Создателя.

– Так Александр знал это?

– Безусловно. Все великие чудотворцы, восстававшие от смерти, знали это. И Александр Благоверный знал. Потому вспомнил о России в год нашествия Мамая… Ваш отец служил в храме его имени. Это был необычный храм. На его стенах было изображено знание Александра.

– Летящий богомаз? Страшный суд, которого не было?

– Да! И не только. Вы заметили это? Ваш отец тоже заметил?

– Слишком поздно. Уже после пожара, благодаря фотографиям, которые делались два десятка лет назад.

– Так почему же он не хотел выслушать меня!

Наступила минутная пауза. Наконец Матвей нашелся, что сказать:

– Вы говорили, что любите моего отца.

– Да, – вновь склонила голову Антонина Андреевна.

– После смерти моей матери он избегал женщин – если это были не прихожанки, подходящие к причастию или просящие о духовном подкреплении и защите. Отец верен памяти; он не хотел опошлить ее ничем. Он отсекал все, что считал вмешательством в свое прошлое. Он чувствовал, что вас ведет. Вам ведь не нужна была его духовная защита.

– Почем вам знать!.. Впрочем, мне не нужна защита. И духовная тоже. Я никого не боюсь, ведь я – мысль Брахмы… Вы смеетесь?

– Нисколько.

– Да нет, смеетесь. Совсем как тот амбал, который приходил от имени вашего отца и пугал меня.

– Этого «амбала» звали Андрей Нахимов?

– Да. Он представился экономом храма. Все экономы такие?

– У нас особенный, – усмехнулся Матвей. – Это все от того места, где он работал, пока не пришел в Церковь.

– В службах?

– Именно так. А вообще-то Андрей – нормальный мужик. Просто со своим представлением о людях…

– То, что его представления отличаются от моих, я поняла быстро. Вначале он обвинил меня в сексуальных домогательствах. Да так грубо, что я едва не потеряла дар речи.

– Он… иногда перегибает палку. Ради дела, так сказать, – смущенно проговорил Матвей.

– Ради чьего дела? Церковного? Вы, молодой человек, всерьез думаете, что этот ваш эконом верно служит своему настоятелю?

– Что вы имеете в виду? – насторожился Матвей.

– Когда я рассказала ему о сне Брахмы, он стал не просто грубым. Он разъярился. Он пообещал убить меня, если я расскажу об этом вашему отцу.

– Что за ерунда!

– Никакая не ерунда. Он махал перед моим лицом своими кулачищами и орал, что я – безмозглая тварь, которая не должна лезть не в свое дело.

– Вы не преувеличиваете?

– Ничуть! Ваш эконом прекрасно знает об изображениях на стенах храма. Но он очень не хочет, чтобы об этом узнал ваш отец… Я очень испугалась. Я хорошо различаю, всерьез говорит человек или, так сказать, «гонит волну». Здесь был первый случай.

– Поэтому вы и сбежали, когда к вам приходили отец Евпатий вместе с Нахимовым?

– Именно поэтому. Храм сожгли, но остались те, кто видел его фрески. Я имею в виду – не просто видел, но и понимал их смысл. Я подумала, что со мной хотят разобраться. И не просто сбежала с работы. Я переехала сюда, на квартиру друзей.

Матвей внимательно смотрел на собеседницу. Легче всего было отнести ее рассказ на счет какой-либо душевной болезни. Нахимов ему казался не слишком далеким, но открытым и верным существом, вроде большого стареющего пса, в любой момент готового броситься на защиту хозяев.

– Я написала вам, что знаю, по какой причине сожгли храм, после длительных раздумий. Бывали дни, когда мне казалось, что и отец Иоанн, и вы, и ваш эконом – одна компания. Я думала, что вы заодно. Но сердце подсказывало: это не так. А сердцу надо верить, оно умнее ума.

– Ну хорошо, – тяжело вздохнул Матвей. – По какой причине сожгли храм?

– Представьте, что случится, когда все узнают, что они – грезы во сне Брахмы! Можете вообразить, как переменится мир? Жить по-старому будет нельзя. Я думаю, на земле есть много людей, понимающих, что происходит. Но многие из них не хотят, чтобы правда всплыла.

– Погодите, по вашей логике получается, что все мы существуем во сне Создателя. Но стоит Ему пожелать, и сновидения узнают об этом!

– Вы умеете управлять своими снами? Когда вы во сне разговариваете с кем-то, вы заранее знаете слова своего собеседника? Все, что происходит во сне, находится в вашей воле? Неужели вы никогда не замечали, что во снах действуют существа с собственной волей! Могущество Брахмы таково, что в его снах живут по-настоящему свободные существа. Мыслящие и страдающие.

– Страдающие?

– Да, страдающие. Потому, что есть разница между сном и реальностью. И мы предполагаем, что в нашем нынешнем существовании что-то не так, как должно быть…

Выйдя от Антонины Андреевны, Матвей долго ловил «частника». Время было уже не раннее, поэтому лишь с пятой попытки нашелся водитель, который согласился отвезти его в Алексеевскую. Устроившись поуютнее на заднем сиденье, Матвей достал из кармана мобильный телефон, включил его и набрал номер Евпатия. Тот взял трубку после первого же звонка:

– Как ты? Едешь?

– Уже еду. Нашел что-нибудь?

– Нашел. Успели в подкладку засунуть. Так что, скорее всего, за тобой не следят.

– Все чисто. Вот еще что: Нахимов на месте?

– Нет. Вскоре после полудня сказал твоему отцу, что должен поехать в Москву. Поговорить о стройматериалах для храма. Все еще не вернулся.

– Не вернулся… – Матвей на несколько мгновений отнял трубку от уха и зажмурился. Затем заставил себя успокоиться и заговорил снова: – Если вернется, присматривайте за ним.

– Если вернется? – удивился Евпатий.

– Именно так, – мрачно проговорил Матвей и отключил мобильник.

Глава 6

«Обладание правдой – наполнение кувшина: в конце концов наступает»[6].

Горы подавляли своей бесконечностью. Поначалу пилигрим испытывал восторг и воодушевление, глядя с очередного перевала на сиреневые, серые, синие гряды с неизменными снеговыми шапками на главных вершинах. Но их было слишком много. Уже месяц он шел от одного перевала к другому, а за ним открывалась все та же картина: гора, наползающая на гору, скала, вздымающаяся над скалой. Здесь почти не было растительности, и лишь изредка вдали он видел стайки каких-то животных. Постоянно не хватало воздуха. Поначалу болела грудь, уставшая от попыток наполнить легкие воздухом. Потом его тело привыкло и к этому испытанию. Движения стали скупыми, шаги – короткими. Он часто садился отдохнуть – едва ощущал приближение очередного головокружения.

Сны стали похожи на обмороки: когда телу плохо, а душа, бросив его, блаженствует, не отягощенная ни болью, ни заботами. В снах он видел своих покойных родителей, приятелей детства, имена которых забыл. Он видел райские кущи: там с ним играли девы-апсары, которых мусульмане называют гуриями. Просыпаясь, он с трудом вдыхал сухой горный воздух и надевал на свою душу тело – вместе с безжизненным пейзажем вокруг.

С каждым днем болтавшаяся за спиной сумка становилась все легче. Запасы сухих лепешек и орехов постепенно иссякали, а съестное в здешних горах найти было непросто. Иногда путешественник разбавлял свое меню кореньями или плодами растений, которые напоминали ему растения тех мест, откуда он пришел…

Откуда он пришел? Издалека. Из-за бескрайних степей, где каравану порой бывает нужен год, чтобы одолеть ту дорогу, которую конный путник проходит за месяц. И все по причине бесконечной войны, которая для тамошних жителей – вещь более понятная, чем мир. Из-за других гор, населенных мусульманами, которые заставили его выбросить крестик и сделать обрезание – после чего он две недели провалялся в лихорадке, ибо нож, которым ему срезали крайнюю плоть, был столь же пыльным, как и руки людей, силой втащивших его в ислам.

Он пришел из-за священной реки. Сначала его била дрожь, когда он видел, как в ее темные воды бросают полусожженные трупы. Но беседы со старцами, которые сидели и молились близ нее, вернули его душе покой, – и он смирился со странным обычаем. Он покаялся в обрезании и был прощен: хотя до обрезания считал себя христианином, а люди, жившие на берегах святой реки, знали о Христе лишь то, что мусульмане называют Его одним из своих пророков. Он обладал даром к чужим языкам, а потому выучил и несколько наречий людей, живших по берегам бесконечной реки.

Из уст жрецов здешних храмов он и узнал, что место, где Бог и Его ангелы ничего не скрывают от людей, существует. Не зря прошли годы странствий, не зря он терпел надругательства и голод. Чудо, что он вообще сюда добрался. Он должен был погибнуть в самом начале пути – еще на Волге, где караван, к которому он присоединился, ограбили черемисы, или в пустыне, или во время снежной бури посреди степи, или в мусульманских горах… Но он дошел. Хотя путь ему выпал куда длиннее, чем тот, который достался его напарнику.

Три года назад два послушника Антониева монастыря в Великом Новгороде собрали торбы, подошли под благословение к настоятелю и направились в поисках тропинки, ведущей к Богу – не духовной тропы, а земной. Один пошел на север, за Камень, искать страну счастливых людей, весть о которой в монастырь принес пилигрим, пришедший из Святых мест. А ему достался юг, сказочная страна Шамбала. И он шел туда, отбросив сомнения и страхи.

В Индии ему рассказали, как добраться до Шамбалы. Но даже здесь, на берегах священной реки, не нашлось ни одного, кто побывал там. Слышали про нее все, верили в ее существование тоже. Но боялись пути через нескончаемые горы, окружавшие ее со всех сторон. Боялись горцев, которые якобы охраняют путь к Шамбале. Чудовищ, выползающих из пещер, едва они заслышат человеческие шаги. Впрочем, один из старцев сказал ему:

«Иди. Кому Брахма откроет путь, а кого не подпустит к Себе, предугадать невозможно. Одно лишь скажу, Он любит упорных. Прежде чем беседовать с Ним, не только душе, но и телу приходится совершить далекий путь. Но почему одним из упрямцев Он что-то говорит, а других даже не подпускает к Себе – не знаю. Если тебя не загрызут медведи, не убьют проводники, не завалит снежной лавиной, быть может, Он и откроется тебе. Или нет. Только Спящий знает, за какие заслуги Он допустит тебя в Свой сон».

В Индии Бога называли Брахмой. Старик сказал, что Он – Спящий. Удивительно: их настоятель однажды произнес странные слова:

«Иногда мне кажется, что Господь любит и прощает нас. А иногда – что Он спит».

Эти слова запали в душу пилигрима. Все недели, проведенные им в горах, он осмысливал их, пока не поверил в свое предназначение: именно он должен разбудить Бога. Безлюдность и молчание гор только убеждали его в своей правоте: Бог спит, Его дыхание – ветры, почти равномерно дующие с перевалов. Огромные гало, неоднократно появлявшиеся вокруг ослепительного солнца – отблески Его снов.

Путь пилигрим держал по странной карте – полотняному платку, посреди которого была изображена звезда с двенадцатью красными лучами. Ее украшали изображения каких-то демонов и надписи, вызубренные пилигримом еще на берегах Ганга. Каждый из лучей обозначал хребет, который он должен пройти. Надписи говорили об их приметах и о том, где следует искать очередной перевал.

Наконец двенадцатый хребет оказался позади. Все, как и предсказывали ему: посреди горной долины лежало озеро. Его вода была светлой, она сверкала на солнце как чешуя металлических колец на ярко начищенном доспехе. Зато скалы вокруг казались темными и грозными. Кое-где они нависали над водой, казалось – один толчок, и те рухнут вниз.

Там, под нависающими скалами, и находился лаз.

День клонился к вечеру, поэтому пилигрим устроился на ночлег. Догрыз последнюю лепешку, выпил из озера ледяной воды со странным металлическим привкусом. Заснул почти мгновенно и во сне летал над землей, словно птица.

Едва над горами, окаймлявшими долину с восточной стороны, появилась утренняя заря, пилигрим поднялся на ноги. Он знал, что вход в Шамбалу виден только утром, когда солнечные лучи проникают под своды скал, нависших над озером. И теперь напрягал глаза, надеясь увидеть хоть что-то, хоть какой-то символ.

Это был круг. Темный круг посреди скалы. Пока он бежал вокруг озера, солнце успело подняться, и круг опять спрятался в тени. Но пилигрим запомнил скалу. Он спешил к ней, задыхаясь из-за разреженного воздуха, спотыкаясь на острых камнях. От его обуви остались клочья, изрезанные пятки оставляли кровавые следы. Несколько раз он бросался в воду, обходя те места, где отвесные скалы подходили прямо к озеру. Он не чувствовал ни холода, ни боли. В этот момент он казался себе сильным – сильным, как Голиаф.

Вход в Шамбалу и правда был круглым. В скале, словно циркулем, был прорезан круглый лаз, закрытый такой же круглой дверью. Посередине двери имелось нечто вроде ручки. Казалось, стоит потянуть за нее – и дверь упадет прямо ему на руки.

Однако, прежде чем подойти к Шамбале, он сел на пятки – как садились старцы на берегах Ганга – и стал собираться с духом. Наверное, стоило помолиться. Но пилигрим не знал уже, кому молиться – Троице или же здешнему Брахме. Да и не было слов, все слова забылись перед мыслью о величии того, что он сейчас сделает.

Он не боялся ничего. Но от усталости и волнения его начало трясти. Стучали зубы, ходили ходуном руки. Казалось, вместе с пилигримом трясется весь мир.

Через минуту он понял, что это ему не кажется. Тряслась земля, по поверхности озера пошли волны. Пилигрим увидел, что от сотрясения дверь начала открываться, и темную изнанку скалы залил яркий свет. Спасение было там, и Спящий был там.

Но пилигрим не успел. Прежде чем он поднялся на ноги, от скалы, нависающей над входом, оторвалась огромная глыба и обрушилась на него. Он не успел испытать ни досады, ни разочарования. И боль была мгновенной, не мучительной. Она смыла с его души усталость, память о путешествии, гордость от своей миссии. Все это оказалось настолько не важно…

* * *

Под ногами хрустел снег: приморозило так, что даже в центре Москвы подземное тепло от бесчисленных труб, замурованных в мертвую землю под городом, не могло справиться с холодом. Матвей деловитой рысцой пересек открытое пространство между метро и домом, где находилась редакция их газеты. Было раннее утро, и хотя Садовое кольцо уже заполнил нескончаемый поток машин, прохожих было немного. Они кутались в пальто, поднимали воротники, защищаясь от секущего лицо ветра ладонями в перчатках и варежках. Они почти не смотрели по сторонам, и Шереметьев понимал, что скорее всего «хвоста» за ним нет. Тем не менее он сделал круг по кварталу, прежде чем вошел в двери своей редакции.

Матвей ожидал, что его встретит заспанный вахтер, но в проходной пахло кофе и вахтер давно уже не спал.

– Матвей Иванович! А мы вчера сбились с ног, разыскивая вас! После того как вас увезли, приезжала милиция, Иннокентий Абрамович звонил по всем телефонам, где вы могли бы быть, но даже ваш батюшка не мог помочь…

Сиреневый Жакет ждал его в своем кабинете. На столе стояла пустая кофейная чашка, лежала вчерашняя газета, в которой главный редактор с недовольным видом делал какие-то пометки красным маркером. Услышав шаги Шереметьева, он поднял глаза и отложил маркер.

– Засранцы, – сказал он.

В устах Сиреневого Жакета это слово могло означать и одобрение, и ругань, поэтому Матвей выжидающе смотрел на главного редактора.

– Тоже мне футбольный дайджест! Перепутали все и всех.

– Я давно говорил, Иннокентий Абрамович, что спортивные обзоры нужно заказывать профессионалам.

Однако Сиреневый Жакет решительно поменял тему разговора:

– Во что же ты вляпался, мальчик мой?

– В типичный бред шизофреника.

– Оно и заметно. А шизофреники – это наши органы?

– Примерно так.

– Вчера под предлогом осмотра места происшествия какие-то товарищи пытались копаться в твоем столе. Но я прогнал их.

– Спасибо, Иннокентий Абрамович. – Матвей подумал, что вовремя успел запихнуть в карман письмо Антонины. – Было полно милиции?

– Какая милиция! Мы с тобой насмотрелись всякого западного кино. Пришли двое из отделения, с перепуганными мордами. Собственно, их к делу и не допустили. Вокруг постоянно крутились люди этого Владимира Николаевича и говорили всем, что покушение расследует ФСБ. Это так?

– Наверное. Если это можно назвать расследованием. Вы не беспокойтесь, думаю, в меня больше стрелять не станут.

– Ты уверен?

– На сто процентов – нет. Но, думаю, все это было инсценировкой. Пугали. Зато какая реклама для газеты!

– Ближе к вечеру появился твой Владимир Николаевич и потребовал, чтобы не было никакой утечки информации. Чтобы расследование было успешным, никто ничего не должен знать.

– И вы согласились?

– В нашей газете ничего не будет напечатано. А «Московский комсомолец» выходит с передовицей: «Главный редактор „Вечерки“ отрицает, что на его сотрудника было совершено покушение». Текст мы согласовали. Я правильно поступил?

– Легкий скандал делу не помешает.

Некоторое время они молчали.

– Подробнее рассказать не желаешь? – спросил Сиреневый Жакет.

– Пока нет, Иннокентий Абрамович. Такая ерунда, что пока и сам поверить в это не могу.

– Что собираешься делать?

– Я пришел на работу. Хотел бы встретить сегодняшний день в собственном кабинете. Стекла поменяли?

– Естественно. Иначе ветер гулял бы по всей редакции. Возьми какой-нибудь стул из корректорской. Твой, с дырой от пули, забрали как вещдок.

Войдя в свой кабинет, Шереметьев понял, что прежде чем заняться делами, ему придется немало времени потратить на уборку. Пол в двух местах был взломан – очевидно, оперативники Владимира Николаевича вскрывали его, чтобы достать пули. Сверху над дырками были брошены доски, а мусор сгребли в угол. Бумаги на столе были свалены в одну кучу.

Примерно через час, вынеся из кабинета все лишнее и кое-как рассортировав бумаги, Матвей включил компьютер и нашел файл с наметками для коллажа из писем по поводу Миллениума. Свой ход этой ночью он сделал. Теперь был черед за противоположной стороной. А ему оставалось только работать.

Ответный ход не заставил себя ждать. Ровно в десять часов раздался телефонный звонок. Прежде чем поднять трубку, Шереметьев включил маленький диктофон.

– Слушаю вас, – противным официальным голосом сказал он.

– Шереметьев? – голос в трубке походил на механические голоса, которыми телефонные станции сообщают абонентам о скором отключении из-за неуплаты. Голос звонившего шел через какой-то преобразователь.

– Слушаю вас, – повторил Матвей.

– Это говорит ваш доброжелатель. Я хотел бы предложить вам выгодный обмен. Мне нужна одна вещь. Взамен ее я подарю вам одного человека.

– Не понимаю. Вы меня интригуете.

– Интригую?.. Хорошо, что вы можете шутить. Тем легче мы решим этот вопрос. Мне нужны фотографии и негативы фресок из церкви вашего отца.

– Вот как? А почему вы обратились именно ко мне, а не к тому, кто эти фотографии хранит?

– Я думаю, вы их достанете. Без всякого труда. А если Олег Викторович заупрямится, вы сможете его убедить.

– С чего вы решили, что я буду его убеждать…

– Подождите, не торопитесь. Ведь есть вторая сторона моего предложения. В обмен на фотографии я верну вам некую девушку по имени Варвара. В целости и сохранности. Мы ведь обойдемся без отрезанных ушей и прочей мерзости, не так ли?

– Вы что, все это всерьез?

– Всерьез. Сейчас я положу трубку, а вы хорошенько подумайте над моими словами. После обеда я позвоню еще раз – так что потрудитесь находиться на работе. Тогда мы и договоримся о времени и деталях обмена. И никаких третьих сил. Подумайте, чем это будет чревато для Варвары!

В трубке послышались длинные гудки. Матвей выключил диктофон и некоторое время сидел неподвижно, глядя на ворох бумаг. Затем достал визитки Владимира Николаевича и Сергея Сергеевича. Стал рассматривать их. Со стороны могло показаться, что он гипнотизирует надписи на маленьких бело-сине-красных карточках.

* * *

Фотограф задумчиво перебирал негативы. Ему очень не хотелось складывать их в бумажный пакет с желтым крестом на нем. Отец Макарий, отпивая из стакана чай, сказал:

– Да Господь с ними, Олег Викторович, не жалейте. Подложить «куклу» не удастся, наверняка проверят. Нужны подлинники.

– Мы сделаем все, чтобы они не пропали, – как можно убедительнее сказал Матвей. – Отдадим, только если поймем, что иначе нельзя.

Олег Викторович смотрел на них с сомнением:

– Для чего весь этот театральный антураж? Ленинград, церковь Симеона и Анны, желтый пакет. Могли бы предложить обмен в Москве, в какой-нибудь подворотне, в конце концов.

– Может быть, они полагают, что так безопаснее.

– Но ведь так получается лишнее время. Как минимум целый день – на то, чтобы добраться до Питера. Если Матвей обратится к своим знакомым в службы, у них будет лишняя ночь на подготовку.

– Это только если они очень захотят, – сказал Макарий. – Службы совсем не так оперативны… как хотелось бы. А знаете, что мне припомнилось про храм Симеона и Анны? В начале девяностых его сожгли, и он несколько лет стоял черный, никому не нужный. Восстановили совсем недавно. Говорят, что сжег его один из выпускников Мухинского художественного училища. И хотя никаких доказательств не нашли, болтают об этом до сих пор.

– Зачем он это сделал? – спросил Матвей. – Захотелось славы Герострата?

– Нет. Причина была проще… и утонченнее. Он выбрал этот храм для дипломного пейзажа. Написал его с самого выгодного ракурса. Не гениально – гениальным художником он не был, – но технически безупречно и точно. Этакий фотореализм. Через несколько дней, когда пейзаж уже висел на выставке дипломных работ, пустовавший храм загорелся. Горел долго, пожарные приехали поздно; сообразив, что потушить уже не смогут, защищали соседние здания. От храма остались только стены да потолок.

– Зато сохранился пейзаж.

– То-то и оно. За пару часов заурядный пейзаж стал выдающимся произведением искусства. Художника вызывали в прокуратуру, но ничего доказать не смогли. Не нашли ни заказчиков, ни исполнителей. Свалили все на бомжей. А пейзаж стал стоить хорошие деньги. Потом по нему проводили восстановительные работы.

– Еще одна сгоревшая церковь, – вздохнул Олег Викторович.

– То-то и оно, – сказал отец Макарий. – Может быть, для них важна символика места. Интересно было бы знать, что за иконы украшали церковь Симеона и Анны. Может, и там было что-то, похожее на несозданный мир? И тогда мы зря грешим на выпускника «Мухи»: не одни ли и те же руки жгли храмы в Питере и в Алексеевской?

– Я другого не пойму, – продолжил отец Макарий через минуту. – Ведь фотографии отсканированы, они записаны в ваш компьютер. В любой момент вы можете выложить их в Интернете.

– Могу. Но я-то как раз понимаю этих ребят. Отцифрованное фото имеет меньшую цену, чем обычное. Особенно когда оно играет роль улики.

– Почему?

– Цифровое изображение легко подделать. Отретушировать, подрисовать так, что действительность будет полностью переврана. Журналисты давно уже используют цифровые технологии, чтобы сделать свои фото более эффектными. Особенно если это фото с мест катастроф или военных действий. Сделать дым погуще, кровь и огонь поярче – дело не сложное. В Интернете куча подобных фальшивок. Глянцевые журналы такие не берут. Мои сканы можно оспорить, объявить новоделом. Негативы назвать подделкой сложнее… Нет, мне кажется мы совершаем ошибку. Вы, отец Макарий, утверждаете, что на фреске зашифрована какая-то карта. Тем более не хочется отдавать оригиналы…

– Возможно, на кону человеческая жизнь, – сказал отец Макарий. – Я уверен, что подобных странных икон и фресок немало. Мы еще найдем. И с картой я разберусь.

– Бесит беспомощность, – пробурчал фотограф. – Я привык давать сдачи.

– Дадим. Дайте срок.

Матвей видел, что Олег Викторович уже смирился с потерей фотографий и негативов. Ему было совестно перед фотографом, но все рассказать ему он не мог. Сейчас многое зависело от того, насколько удастся уберечь от чужих ушей информацию о его намерениях. Внешне все должно было выглядеть так, как будто он следует инструкциям похитителей. Хотя Владимира Николаевича Матвей поставил в известность. У него имелись резоны это сделать. Тот отреагировал мгновенно, тут же вызвавшись сопровождать Шереметьева в Петербург.

– Но ведь я должен быть один.

– А вы и придете на встречу один. К слову, не обольщайтесь, что получите вашу Варю у Симеона и Анны. Скорее всего, они скажут вам проследовать еще куда-то. И вот здесь будьте внимательны, прижимайте пакет к груди. А я буду где-то поблизости. У меня хорошие ребята; если что, мы поможем.

– Хотите устроить перестрелку?

– Мы похожи на ковбоев? Мы вмешаемся, только если поймем, что вас обманывают. В случае честного размена мы просто будем следить за этими ребятами, выяснять, кто они такие.

В конце концов Матвей согласился. Для того, что он задумал, это могло быть помехой. А могло, наоборот, помочь. Поскольку встречу у храма Симеона и Анны Матвею назначили на девять вечера, они решили лететь на дневном самолете.

– Будем делать вид, что не знаем друг друга? – спросил Матвей.

– Зачем? Если эти ребята настолько круты, как они себя представляют, то они слушают наш с вами разговор. Но тогда зачем им вся эта история с похищением девушки? Киднепинг какой-то. За него, между прочим, им придется отвечать по полной программе. Взлом и грабеж квартиры того фотографа – цветочки по сравнению с киднепингом. Особенно если подключатся европейские адвокаты. В общем, я не понимаю, отчего они не попытались еще раз обчистить квартиру, а вместо этого устроили мелодраму.

Осталось уговорить Олега Викторовича. При разговоре присутствовал отец Макарий, который разругался с епархией и на ближайшие дни перебрался к фотографу, выполняя роль домашнего охранника.

– Я решил, что они все равно вернутся за фотографиями, – объяснил он свой поступок Матвею. – Сейчас единственный способ установить истину – это выловить кого-нибудь из их брата. И поговорить самому, без помощи милиции. Так, за ниточку, клубок и размотали бы.

Известие о похищенной девушке и о скорой потере негативов и фотографий на время привело его в уныние. Однако он быстро взял себя в руки и встал на сторону Матвея.

– Я все равно продолжу расследование, – сказал он. – Олег Викторович, мы обязательно дадим сдачи. У меня есть уверенность, что так просто эта история не закончится.

Шереметьев-младший был согласен с отцом Макарием. Если все сложится так, как задумали они с отцом, развязка будет неожиданной.

* * *

Отец Евпатий постучался в дверь:

– Разрешите, товарищ генерал-майор.

– Харе Кришна, ваше высокопреосвященство! – бойко ответил приземистый, лысоватый человек, сидевший за дубовым столом. На нем был свитер и потертые, на манер моды двадцатилетней давности, джинсы.

– Сирого да малого всякий обидит…

– Знаем мы вас, сирых да малых. Как покроете… крестным знамением.

Генерал-майор поднялся навстречу Евпатию, и они крепко обнялись.

– До тебя непросто добраться, – сказал Евпатий, когда они сели за «сталинский» стол.

– Тебе еще повезло. Мотаюсь между Кавказом и Москвой.

– По-моему, вся страна помешалась на Кавказе.

– Точка бифуркации. Знаешь, что это такое? Это когда от малейшего толчка зависит, в какую сторону потекут события. Войдем зимой в Грозный – лет на десять единство страны обеспечено.

– Уже входили.

– Как лохи. Как проданные и перепроданные глупцы. В этот раз все должно быть правильно. На откуп армейцам операцию отдавать нельзя. Они же всего боятся – чеченов, «Солдатских матерей», НТВ. Привыкли бояться и уступать. Куда годятся такие бойцы? Без нашего брата никуда.

– Ребята из органов встают в атакующие цепи?

– Какие атакующие цепи? Это что тебе, Великая Отечественная? Нет уж, в бой теперь пойдут только профессионалы. Штурмовые группы. В том числе и из наших ребят. А мы следим, чтобы бравые задастые полковники не продавали информацию о своих же ребятах доброхотам чеченцев. Чтобы не жрали водку и не спали в тот момент, когда их люди идут на смерть. Забот много, ведь нормальной линии фронта нет уже давно. В Москве тоже идет война, только месяц назад мы сумели загнать ее под половицы. Хорошо хоть кровь теперь течет не по улицам, а по канализации.

– Жестокий образ. Происходит от легендарного «будем мочить в сортире»?

– А ты не смейся. Сказано было правильно. За десять лет какой только сволоты не развелось. Добрым словам не внемлют.

– А силу ненавидят.

– Тоже верно. Это только в детских сказках злодеи боятся добра с кулаками. А у нас сила на силу. Кто кого.

– Вижу, адреналин в тебе играет.

– Да уж, сплю, только принимая что-нибудь седативное.

Генерал-майор на несколько мгновений обмяк и начал растирать виски.

– Ладно, святой отец, ты же не исповедь пришел принимать. Дело?

– Дело.

Евпатий вытащил из кармана ксероксы двух визитных карточек и протянул своему старому товарищу:

– Поможешь разобраться, кто это такие?

– Сергей Сергеевич… Владимир Николаевич… Однако, куда тебя занесло, – нахмурился генерал-майор. – Откуда они у тебя?

– Занесло не меня, а сына нашего настоятеля, Ивана Шереметьева. Помнишь такого?

– Конечно. Передавай привет при случае. Не жалеет он, что тогда ушел?

– Не жалеет. И я не жалею. Но нам нужна твоя помощь. Расскажи, что знаешь об этих людях. Охарактеризуй их.

– Имей в виду, даже по дружбе я скажу лишь то, что могу сказать. Пойдет?

– Пойдет.

– Непростые твоему настоятелю достались персонажи. Совершенно разные и по судьбе, и по характеру. Выросли из разных отделов – боевого и внутренних расследований. В девяностые сделали быстрые карьеры, участвовали в таких делах, о которых простым смертным, вроде меня, слышать не дозволено. Забронзовели – не без того. Между нами, терпеть друг друга не могут. Если они замешаны в одной истории – значит, союз этот временный или вынужденный.

– Чем они сейчас занимаются?

– Владимир Николаевич – важная шишка. Точно его должность назвать не могу. Но, похоже, он теперь отвечает за контроль над внутренней разведкой. Контроль за контролем – недавнее изобретение. Прав масса, собственная команда. Честно говоря, многие в органах смотрят на него косо. Не понимают, к чему все это. Он из тех, кто любит вмешиваться в наши операции, «выстраивать» и своих, и чужих. Оно, конечно, может, так и надо в условиях военного времени… Сергей Сергеевич тоже не прост. В последнее время его бросили на оккультные дела.

– В каком смысле?

– Ну не в том, в котором пишут в книжках на тему «ВЧК и тамплиеры». Просто мы не любим всякой таинственности и многозначительности. А развелось ее больше, чем общество может переварить. И трудно понять, где люди играются или действительно практикуют, а где порчу наводят.

– Ты веришь в порчу?

– А ты не веришь? По-моему, батюшкам положено все это: сглаз, порча, изгнание бесов…

– Все это суеверия. В советские времена людей в органах лечили от невежества. При нынешнем развитии психологии…

– Ха! А знаешь ли ты, что половина психологов верят в сглаз?.. Ну да ладно, я не о том. Тысячи людей в сектах, раскапывают какие-то старые книги. На свой лад перекраивают реальность. А если куча людей полагает, что на землю должна упасть комета, она обязательно рухнет.

– А если половина населения России будет думать, что они проснутся завтра утром и обнаружат, что СССР восстановился?

– Скорее всего, так и произойдет. Мысль материальна.

– Тогда Сергей Сергеевич действительно занят делом. В отличие от нас, грешных.

– Ты не иронизируй. Если под него создали особую группу, значит, и наверху понимают, что дело важное.

– Где сейчас Сергей Сергеевич?

– Думаешь, он докладывает мне о своем местонахождении? Ты лучше расскажи, с какой целью этим двоим понадобился сын твоего настоятеля?

Отец Евпатий принялся рассказывать. Генерал-майор слушал его, не прерывая. Только в конце рассказа с удовлетворением произнес:

– Ваш Матвей правильно понял, дело было Сергея Сергеевича. Второй явно навязался по собственной воле. Вопрос только, зачем ему все это надо… Горящими церквями не ему бы заниматься.

Генерал-майор поднялся и начал нервно прохаживаться.

– Не понимаю, что бы все это значило и какой в этом смысл. С одной стороны – не моего ума это дело, но с другой… Думаю, Сергея Сергеевича следует про-ин-фор-ми-ро-вать.

Последние слова генерал-майор произнес по слогам, затем подошел к телефону, набрал какой-то номер и произнес в трубку:

– Виктор Романович? Пригласите мне кого-нибудь из четырнадцатой комнаты… Да, прямо сейчас.

После этого он повернулся к отцу Евпатию:

– Будем искать.

* * *

Все-таки Матвей не заметил момент, когда Владимир Николаевич перестал носить маску. Поначалу он оставался вальяжным и самоуверенным. В московском аэропорту они обсуждали посторонние темы, исподволь наблюдая, следят ли за ними. В самолете Владимир Николаевич сел рядом с Матвеем и, слегка наклонив голову, поглаживая бородку, стал рассказывать о «секте – не секте, организации – не организации; трудно даже отнести это сообщество к чему-то, что сейчас известно…».

– Точнее скажу так: это «клуб по интересам». Все люди, входящие в него, верят в одну странную вещь… Собственно, вы, Матвей Иванович, о ней уже слышали: конец света благополучно произошел, мы все пребываем в неком сумеречном лимбе. Никто не знает, отчего Господь не стер нас как ненужный файл. Мы болтаемся где-то в корзине на Его «рабочем столе», и остается только молиться, чтобы Он не вспомнил о нас, – Владимир Николаевич позволил себе улыбнуться. – Возможно, это кажется глупостью – когда впервые слышишь это. Но, по моим данным, в интересующий нас клуб по интересам входит немало людей. В том числе влиятельных. Думаю, они имеют прямое отношение ко всему, что происходит с вами.

– Зачем им стрелять? Жечь церковь? Похищать людей? Какие-то глупые игры.

– Они не воспринимают это как игры. Их задача – сохранять в людях незнание о происшедшем Страшном cуде. Во-первых, из гуманистических соображений, а во-вторых – чтобы не нашлись умники, которые попытались бы достучаться, дозвониться до Бога. Узреет Он шевеление в Своей мусорной корзине, один клик Его мышкой – и от нас даже теней не останется.

Матвей пожал плечами:

– Абсурд. Клуб сумасшедших.

– Похоже на то, – как-то слишком охотно согласился Владимир Николаевич и на некоторое время замолчал. Но когда самолет стал заходить на посадку, плавно разворачиваясь над Пулково, он снова вернулся к той же теме: – Мне уже не один раз приходилось общаться с этими людьми. Они… по крайней мере, не выглядят сумасшедшими. И действуют очень целенаправленно. Это – серьезные люди, Матвей Иванович. Вы уж прислушайтесь ко мне.

После этого он уже почти не останавливался. И если поначалу он просто пересказывал идеи «клуба по интересам», то постепенно Матвею все больше становилось понятно, что эти идеи не оставляют Владимира Николаевича равнодушным. Но тот момент, когда он стал говорить от их лица, Шереметьев упустил.

В Пулковском аэропорту было пугающе пустынно. В одном из крыльев грохотал отбойный молоток, середина здания была огорожена забором, на котором красовалась надпись: «Реконструкция». На табло, предназначенном для информации о десятках вылетов и посадок, значилось лишь несколько рейсов. Самолеты стали дорогим удовольствием, ну а после августа 1998-го люди почти перестали летать.

Короткий северный день подходил к концу. Матвей собирался сразу ехать в город, но Владимир Николаевич заявил, что у них есть еще несколько часов, и затащил Шереметьева в единственное работавшее кафе. Взял два больших кофе, усадил за столик, стоявший чуть в стороне от остальных, и теперь уже говорил совершенно открыто:

– О конце света написано в Евангелиях. Прямым текстом. Какие еще нужны подтверждения? Имеющий глаза да прочтет! Земля сотряслась! Солнце скрылось! Всю эту историю с Вселенской Церковью, которая пришла на место Спасителя, придумали апостолы. Петр и Павел. Похоже, они решили, что раз Господь забрал на небеса избранных, то ничто не помешает им быть хозяевами на земле. Ведь никто уже с них не спросит. Главное, чтобы было правдоподобно: одной верою спасетесь, десять заповедей, и все такое. Вот так и возник проект под названием «Церковь». Могло быть что-нибудь и похуже. Если сама жизнь стала видимостью, навязчивым миражом, то нужно было навести хотя бы видимость порядка. Потом Церковь объединилась с государством. Порядка стало больше еще на одну ступень. Так что одетые в сутаны и рясы ключари от несуществующих врат Рая – очень полезные люди. Они поддерживают иллюзию реального существования. Они нагружают людей целями и ценностями, пусть даже те сотворены из пустоты, из ничего…

Бог пришел и выяснил, что Он нам не нужен; вместо того чтобы поклониться Ему, мы подвесили Его на кресте. – Владимир Николаевич старательно выделял любое упоминание о Боге, словно писал с большой буквы. – Тогда Он бросил нас. Ушел, оглушительно хлопнув дверью. Египтяне знали, что именно так и произойдет, еще когда строили пирамиды. Поэтому столь серьезно относились к смерти. Все их желание – остаться там, по ту сторону, в царстве Мертвых, которые сейчас куда более живые, чем мы. Более всего они боялись колеса сансары, возвращения на землю, когда земли – настоящей, а не иллюзорной – уже не будет…

Строго говоря, мы не нравились Богу с самого начала. Помните все эти потопы, гибель Содома и Гоморры, рать фараонову, утонувшую в Чермном море? Эти размахивания космическим кулаком: Аз есмь Бог гневливый и ревнивый! Откуда же Он знал, создавая нас, что мы по прямым дорожкам не ходим, нам бы все на сторону, к древу Познания…

А может быть, и не создавал Он нас. Может, человечество – побочный продукт какого-то из Его предприятий. Больше того – инфузории, самозародившиеся в куче отходов. Навозные жуки. Тараканы…

Вот послушайте! Один святой человек рассказал мне притчу про тараканов. Думаю, он сам до конца не понял, насколько это про нас. На кухне живут тараканы. Они знают, что у квартиры имеется хозяин. Он чудовищно огромен и могуч, его не увидеть всего слабым тараканьим зрением, а его сила настолько велика, что тараканы говорят о ней с нескрываемым ужасом. Хозяин – существо властное и совершенно непредсказуемое. Он может исчезнуть на многие дни, а потом появиться и устроить настоящий геноцид своему кухонному народцу. В ход идут яды, газовые атаки, тапки, тряпки. Затем все вдруг неожиданно затихает…

С другой стороны, хозяин необычайно богат и щедр. Он регулярно оставляет крошки на полу и на столе. А в его тайных закромах, путь к которым знают отчаянно смелые разведчики, находятся богатства, которые обеспечивают жизнь тараканьего племени на многие поколения. И если хозяин в сносном настроении, то кухонный народец должен следовать всего лишь нескольким простым заповедям – например, не появляться на столе при свете (хозяина отчего-то это очень злит)…

Представьте, что среди тараканов появились пророки, которые объявили себя жрецами Великого Бога – хозяина квартиры. Сочинили мораль, места поклонения, изготовили его изображения – естественно, в виде огромного таракана. И даже не могут помыслить, что тому нет дела ни до их восторгов, ни до их храмов. Он просто занят какими-то своими делами и ему не хватает времени, чтобы полностью вытравить тараканов из своего жилища. Он – существо другого рода, и к тараканам не испытывает ничего кроме отвращения. Вот вам и ветхозаветный Бог!..

Понимаю, что картину нарисовал совершенно мрачную. Наверное, сгустил краски. В любом случае, всех нас накрыли. Прихлопнули пыльной тряпкой. Как только Христос сказал: «Совершилось!»…

Чтобы понять, что наш мир иллюзорен, достаточно покурить травку. Знаете, почему движение хиппи так быстро сошло на нет? По той причине, что слишком многие поняли истину. И постарались сбежать от нее. Сложно жить, зная, что не живешь. – По лицу Владимира Николаевича пробежала судорога. – Легче не знать этого. Так на смену хиппи пришли яппи. Яппи – спасение для человечества. Непросвещенные и жизнерадостные люди. Сейчас именно они спасают мир от окончательного распада и гибели…

Если бы вы знали, сколько раз уже открывали, что наша реальность иллюзорна. Катары, богомилы, тамплиеры, масоны. Подпольное движение, всякий раз появляющееся на свет под новой маской. Энтузиасты, уверенные, что есть еще какие-то лазейки к Богу, что до Неба можно достучаться. Пророки иллюзорного Спасения. Они рвутся рассказать о своем открытии всем, совершенно не думая об ответственности. Ведь за ними пойдут многие – а погибнут все. Пока Церковь была в силе, справляться с ними было несложно. Но сейчас дела идут все труднее…

Таких свидетельств, как в церкви вашего отца, по миру и в России много. Кое-что уже… убрали с глаз. Почему не уничтожено остальное? А потому, что на это смотрят и не видят. Если бы начали палить все подряд, это вызвало бы подозрения. Убирается с глаз только то, что выглядит уж слишком вызывающе… Пугающе…

Словно очнувшись, Владимир Николаевич пристально взглянул на Матвея и залпом выпил остывший кофе.

– Похоже, я заговорился, – бодро произнес он.

– Было очень интересно, – осторожно сказал Матвей. – Догадываюсь, вы все знаете о тех, кто хочет обменять фотографии на Варю.

– Работа такая, – Владимир Николаевич опять становился вальяжным. – Но не стану скрывать, иногда приходится заниматься очень поучительными делами. После таких дел понимаешь мир значительно глубже. Не правда ли?

Взгляд Владимира Николаевича неожиданно стал пронзительным. Такой обычно «включают» на допросе, когда нужно дожать уже становящегося податливым подозреваемого.

Матвей сделал вид, что он с трудом выдержал этот взгляд. Изобразив на лице замешательство, он спросил:

– А вы сами не разделяете те же взгляды, что и… «клуб по интересам»?

– А уж это – мое дело. Всему свой черед. Время, чтобы слушать, и время, чтобы понимать.

Произнеся еще пару не менее глубокомысленных фраз, Владимир Николаевич поднялся:

– А нам время расставаться, Матвей Иванович. Наступает важный вечер. Я буду неподалеку, так что не волнуйтесь. Но оставайтесь начеку. Посмотрим, не приготовили ли похитители какого сюрприза.

* * *

Последние дни Матвей заставлял себя не думать о Варе. Но по ночам сила воли не работала. Вот и в ночь перед поездкой в Питер девушка приснилась ему, и просыпаться было больно. Оставалось лишь утешать себя мыслью о том, что сегодня все разъяснится. Все должно разъясниться.

Постепенно Матвея охватывало нетерпение. Словоохотливость Владимира Николаевича отвлекла его на какой-то час, но, оставшись один на один с самим собой, он понял, что с трудом контролирует себя.

Матвей на маршрутке добрался до города. Затем, сев на метро, отправился в центр. В городе быстро наступил вечер, было ветрено, холодно, промозгло. Народ кутался в пальто и куртки, под ногами поскрипывала соль, смешанная со снегом.

Шереметьев побывал на месте будущей встречи, зашел в храм Симеона и Анны. Внутри было малолюдно и тепло. Пахло ладаном – совсем как когда-то в церкви его отца. Матвей некоторое время провел внутри, ощущая, что успокаивается. Он автоматически рассматривал изображения на иконах, словно надеясь найти разгадку всего этого предновогоднего безумия. Но иконы были чинными, спокойными, обычными.

Наверное, стоило бы помолиться, но Матвей не хотел вмешиваться своими заботами и просьбами в покой этого храма. Нужно было сказать какие-то слова о Варе, попросить чуда. Однако Матвей был уверен, что вмешивать в это дело небесную канцелярию не стоит.

Когда он вышел из храма, холодный ветер подхватил его и понес по городу. Петербург менялся значительно медленнее, чем Москва. То ли денег здесь было меньше, чем в столице, то ли люди жили более медлительные. Неоновых вывесок, от которых в Москве уже рябило в глазах, здесь было едва ли больше, чем при советской власти, многие дома казались заброшенными, народ был одет беднее. «Настоящий москвич, – улыбнулся про себя Матвей. – Все, что за пределами Кольцевой, для нашего брата – провинция».

Он заставлял себя сосредоточиться и расслабиться одновременно. Неизвестно было, чем закончится встреча, поэтому в какой-то момент ему придется включить все свое внимание, вспомнить все, чему научился на войне. Вместо этого – нервничал и дергался. Хотел увидеть Варю и боялся того, что выяснится все.

В половину девятого Матвей был на Дворцовой площади. Здесь уже сколачивали мостки для новогоднего представления, стояла елка, увешанная гирляндами. В темных окнах Эрмитажа отражались огни от проезжающих машин. Обнаружив, что приближается время встречи, Матвей вышел на Невский и поймал машину. Водитель «жигуленка» доставил его к храму за десять минут. Матвей расплатился, вышел из машины и, демонстративно держа в руках пакет с фотографиями, начал прогуливаться по площадке перед церковью. За ним наверняка наблюдали – и не только те, кто предложил ему сюда приехать.

Скрип, скрип, скрип, скрип – четыре шага в одну сторону, а потом назад – еще четыре. Скрип, скрип, скрип, скрип. Сколько раз он измерит шагами площадку перед храмом. Где их снайпер? На крыше соседнего дома? Или того дома, что напротив, через Моховую? Он надеялся, что тем, кто назначил встречу, не придет в голову банальная мысль направить сюда двух-трех человек с арматуринами в руках. Арматура – вещь серьезная. Так просто они пакет не отберут. Простого грабежа не получится. Но придется драться – и драться насмерть. Отсчитывая в бессчетный уже раз четыре шага, Матвей смотрел себе под ноги, но был настороже. Он следил за тенями, которые отбрасывали рядом с ним деревья или проходящие мимо люди. Стоит хоть одной из них подозрительно качнуться в его сторону, как он будет готов к отпору.

Гости приехали на машине. Новенький «опель» остановился на углу Моховой и Белинского, так, чтобы при необходимости можно было сорваться с места и попытаться уйти либо направо, к Фонтанке, либо налево – в сторону Литейного. Место было довольно открытое, подходы к нему просматривались, организаторы встречи сделали все, чтобы избежать неожиданностей.

Матвей посмотрел на людей, выходящих из машины. В одно мгновение ему стало ясно, что второй встречи не будет. Он узнает правду прямо сейчас.

Первым появился высокий, широкоплечий человек в распахнутом темном пальто. По повадкам, по «квадратно-волевому лицу» Матвей понял, что это оперативник и где-то под мышкой у него болтается кобура внушительных размеров. Вслед за ним из «опеля» выбрался Владимир Николаевич. Он улыбнулся Матвею, приветственно помахал ему рукой, после чего подошел к передней двери и открыл ее. Оттуда вышла девушка, и едва Матвей увидел выбивающиеся из-под шапочки пшеничные кудри, как понял, что это Варя.

Девушка была весела и спокойна. Она галантно подала руку Владимиру Николаевичу и перешла вместе с ним и охранником через улицу. На ней было черное короткое пальто с меховой отделкой и длинная шерстяная юбка, делавшая ее похожей на барышню из чеховских времен. Варя была красива, удивительно красива, от воспоминания о том, что несколько дней тому назад было между ними, у Матвея перехватило дыхание. Она смотрела ему в глаза и всем своим видом показывала, что рада видеть его.

– Нашлась наша пропажа, Матвей Иванович, – весело сказал Владимир Николаевич. – Вот, возвращаю ее; как видите, все было очень просто.

– Очень просто?

– Ну да, стоило привезти эти фотографии сюда, в Ленинград, как пропажа нашлась.

Матвей недоверчиво смотрел на него.

– Давайте пакет, не смущайтесь, – улыбаясь, протянул руку к фотографиям Владимир Николаевич. – Честный обмен: красавица на старые, никому не нужные фото…

Шереметьев колебался. Сейчас ему нужно было принять верное решение. Или хотя бы потянуть время.

– Объяснитесь, Владимир Николаевич.

– Вы знаете, что не только Варвара, но и я родился в этом городе?

– Нет, не знаю.

– На родине всегда легче решать сложные вопросы.

– И все-таки я вас не понимаю, Владимир Николаевич.

– Ну а что тут понимать? У вас товар, у нас купец. Как это говорилось в деревне на сватании.

– Может, это вы и выкрали ее?

– Не выкрал, – вздохнул Владимир Николаевич и опустил руку. – Купил билет на комфортабельный поезд. Варечка была очень довольна поездкой.

– Я видел вас вместе, – неожиданно сказал Матвей.

Компетентный человек удивленно поднял брови.

– В ту ночь, когда ваши люди пытались ограбить квартиру фотографа, вы привезли ее домой. На черном BMW.

– Вы что же, следили за ней?

– Нет, – усмехнулся Матвей. – Не следил. Получилось случайно. Мне и в голову не могло прийти, что это она вам все сообщала. И про Иваницкого, и про фотографа. А, оказалось, нужно было заподозрить неладное. Я же помню, как на нас напали два удальца около подъезда Олега Викторовича. Один из них сделал вид, что пытается вырвать у нее сумку. А она сопротивлялась… и вам же потом рассказывала. Так, Варя?

Девушка не улыбалась. Глаза ее стали сердитыми.

– Разве это имеет сейчас какое-то значение? – спросила она.

– Это ваши люди посетили Иваницкого и довели его до смерти?

– Старик был мнителен и болен, – резко сказал Владимир Николаевич. – Его никто не пугал. Наш визит потревожил его не больше, чем ваш, или допрос, который учинил бедняге этот Макарий. Не стоило вам вообще его трогать.

– В меня вы стреляли аккуратнее, чем беседовали с Иваницким.

Владимир Николаевич раздосадованно покачал головой.

– Человек, который стрелял, – профессионал. Ну ладно, признаюсь, что инсценировка со снайпером получилась не слишком удачной. Следовало учесть, что в Чечне вы бывали в разных переделках. Вот и заподозрили… Но мне нужно было оказаться рядом с вами, чтобы посмотреть, как решить вопрос. Этот вопрос, – он указал на пачку фотографий. – Отдайте их нам.

Заметив, что охранник медленно приближается к нему сбоку, Матвей сделал шаг назад.

– Не трогай его, – рявкнул на подчиненного Владимир Николаевич.

– Ничего. Я смогу постоять за себя, – воинственно произнес Матвей. – Сознайтесь, это вы устроили пожар.

– В чем еще сознаться?

– Все, что вы мне рассказывали в аэропорту, – идеи не какого-то мифического «клуба по интересам», а ваши собственные.

– Отчего же «мифического»? – усмехнулся Владимир Николаевич. – Клуб существует. И я его член. Каждый из нас какое-то время занимается общими делами. По очереди. Этой осенью наступил мой черед. После того как в службах захотели предложить вам искать светлые пятна в отечественной истории, мы встревожились. Человек вы дотошный. А вдруг обратите внимание на фрески? Раньше в наши планы не входило уничтожать церковь вашего отца. Но пришлось жечь. Хотя не так: сжег ее один из ваших друзей, друзей вашего отца. Он уже больше десятилетия вместе с нами. Удачно получилось, что он стал экономом при храме Александра…

– Нахимов?

– Да, Андрей Нахимов. Верный человек. Очень уважает вас, страдает, что вы не знаете… не знали истины. Кстати, он где-то здесь, помогает нам избегнуть… разных сюрпризов. – Владимир Николаевич неожиданно широко улыбнулся и привычным барским движением огладил бородку. – Матвей Иванович, дорогой, если бы вы представляли, сколько я еще не рассказал вам. В руках Клуба такие архивы… Любой познакомившийся с ними становится нашим. Давайте помиримся, и я допущу вас к ним. У вас будет возможность окончательно убедиться в нашей правоте. Вы – умный, смелый, талантливый человек. Я был бы рад предложить вам участие в Клубе. Вы даже не представляете, насколько там интересно!

Он снова протянул руку к пакету с фотографиями.

– Хорошо, я отдам их, – произнес Матвей. Он не столько увидел или услышал, сколько почувствовал движение в дальнем конце Моховой и на том берегу Фонтанки. Им дали достаточное время для разговора, наступала развязка. В любой момент его собеседники могли почувствовать опасность, их нужно было отвлечь. Хотя бы на пару секунд.

Матвей протянул пакет Владимиру Николаевичу.

– Спасибо. Вы – умница, честное слово, – сказал тот, беря пакет осторожно, словно там была ядовитая змея. – Не думайте о нас плохо, нам можно доверять.

Варя подошла к Матвею и, охватив за шею, прижалась щекой к щеке. От нее пахло теми же духами, что и тогда, в ту ночь.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Эти дни… я скучала.

Хлопки выстрелов и рев моторов послышались одновременно. Стреляли на крыше ближайшего к храму дома; Матвей автоматически заставил Варю нагнуться и прикрыл ее своим телом. Краем глаза он увидел, что охранник выхватывает пистолет, а Владимир Николаевич бросается в сторону «опеля», но затем поворачивается к ним. Сообразив, что стреляют не по ним, Матвей отпустил девушку и толкнул Варю ему навстречу. Сам он одним прыжком одолел расстояние до охранника и врезался в него. Здоровяк потерял равновесие, и Шереметьев вцепился в его руку с пистолетом, силясь вырвать оружие.

Охранник был явно сильнее. Свободной рукой он так ударил Матвея по затылку, что у того из глаз посыпались искры. Однако Шереметьев цепко держал его руку, направляя дуло пистолета в землю.

Через мгновение охранник охнул и стал оседать. Рука его ослабла, и Матвей наконец отобрал пистолет.

Подняв голову, он увидел, что площадка, на которой они разговаривали, окружена черными машинами. Меры предосторожности, предпринятые Владимиром Николаевичем, оказались напрасны. Люди из отдела Сергея Сергеевича сработали очень быстро. Ликвидировав самого опасного, снайпера, лежак которого они явно обнаружили заранее, они направили машины с оперативниками к храму Симеона и Анны сразу со всех сторон. «Опелю» было просто некуда деться.

Матвей созерцал, как серьезные, деловитые молодые люди в камуфляжных куртках выцарапывают из «опеля» водителя: вначале они непонятно откуда взявшейся кувалдой разбили боковое стекло, затем один сунул внутрь салона внушительных размеров обрез, а второй нащупал изнутри кнопку блокиратора и распахнул дверцу. Несчастного водителя вытащили за шиворот и, дав для пущей острастки, несколько пинков, заставили лечь лицом вниз рядом с машиной. Еще один оперативник быстро обыскал его карманы, выудив оттуда пистолет, который водитель не рискнул пустить в дело.

Охранника, с которым боролся Матвей, оглушили свинчаткой. Он быстро пришел в себя, но только поскуливал, словно побитый пес, пока оперативники Сергея Сергеевича защелкивали на его запястьях наручники. Матвей протянул им оружие охранника и подошел к Владимиру Николаевичу. Тот держал Варю за руку и устало смотрел на стоящего перед ним Сергея Сергеевича.

– Дочь-то зачем впутал в это дело? – услышал Матвей голос Сергея Сергеевича.

«Дочь?» – Матвей внимательнее посмотрел на Варю и Владимира Николаевича и понял, отчего тогда, на Крымском валу, у него возникло впечатление, что он где-то видел девушку. Они были похожи – и даже очень.

– Она уже давно не девочка, – ответил Владимир Николаевич. – Она ничем не хуже меня и служит тому же делу.

Шереметьев пожал руку Сергея Сергеевича и вздрогнул, столкнувшись с взглядом Вари. В нем читалось разочарование и жгучая, почти детская обида. Матвей непроизвольно отвел глаза.

– Машинка работала? – спросил Сергей Сергеевич.

Матвей похлопал по рукаву своей куртки:

– Надеюсь. Хорошо, что вы нашлись.

– Я что – кошелек, чтобы меня терять? – улыбнулся Сергей Сергеевич. У него было усталое лицо, а мешки под глазами, казалось, набрякли еще больше. – Кое-кто, – он кивнул в сторону Владимира Николаевича, – оформил мне командировку. Похоже, выписал билет в одну сторону. Пришлось его сдать – вот и все. Да и посланник от вашего отца вышел на меня вовремя.

Владимир Николаевич качал головой:

– Дурак ты. Все равно тебе придется отвечать. Твои люди убили человека – ты хоть знаешь, откуда в мой отдел пришел этот снайпер?..

– Да хоть из охраны папы римского, – хмыкнул тот. – Ты говорил на всех совещаниях, что я прагматик. Так и есть. Твой снайпер за свою жизнь положил не один десяток человек. Он угрожал мне и моим людям. Там, наверху, меня за лишнюю осторожность не осудят.

– «Там, наверху», – передразнил его Владимир Николаевич. – Откуда ты знаешь, чего хотят те, кто наверху? Думаешь, они станут слушать все, что этот журналистик записал на твой поганый диктофон?

– Будут, – уверенно сказал Сергей Сергеевич. – После истории с моей командировкой будут. Ты заигрался. И на твоем месте я бы перестал болтать, а лучше бы отдал пакет с негативами и снимками Матвею Ивановичу.

Владимир Николаевич посмотрел на пакет, который он все еще сжимал в руке.

– Хорошо, – он протянул пакет Шереметьеву. – Зачем вы это сделали, молодой человек? Я ведь уже почти поверил вам…

– Зато он тебе не поверил, – бросил Сергей Сергеевич и решительно взял Матвея под руку. – Прекращаем дискуссии и трагическую риторику.

Он махнул рукой оперативникам, уже закончившим «упаковку» водителя и охранника Владимира Николаевича.

– Берите этих двоих – и по машинам! Матвей Иванович, надеюсь, не откажется поехать со мной.

Стараясь не оглядываться в сторону Вари, Шереметьев поплелся за Сергеем Сергеевичем. Он не сомневался в правильности того, что сделал, и не хотел оправдываться перед ней, но вместо ожидавшегося еще сегодня утром чувства удовлетворения от мщения за то, как она его использовала, за сожженный храм и мертвого Иваницкого, в душе было тоскливо и пусто.

– Я не знал, что Варвара – его дочь, – сказал он Сергею Сергеевичу.

– Удивительно, но это правда. Не могу понять, зачем ему это было нужно. Детей нужно беречь, а он и ее заставил играть в эти оккультные игры.

– Оккультные?

– А вы думали, они только храмы жгут и фотографии воруют? Все серьезнее. Устраивают церемонии – без сатанизма, зато посвящают друг друга в какие-то степени. Обрабатывают новопосвященных – то ли гипнозом, то ли еще как.

– Неужели все это возможно на пороге двадцать первого века?

– Матвей Иванович, вы удивляете меня, – подойдя к черному, хищно вытянутому «мерседесу», сказал Сергей Сергеевич. – Вы же сами писали о Фоменко и тому подобных персонах. Имеете полное представление, сколько людей их читают и доверяют им. Как раз на Миллениум наступает обострение всяческих оккультных дел. История с вашим храмом – только цветочки. Вернемся в Москву, я покажу вам кое-какие материалы по поводу «клуба» нашего Владимира Николаевича. Он ведь говорил вам о «клубе»?

– Говорил, – вздохнул Матвей.

Когда он забрался на заднее сиденье «мерседеса», Сергей Сергеевич, устроившийся рядом с водителем, повернулся к нему и сказал:

– Еще раз спасибо за все эти изыскания – со Скопиным-Шуйским и временами Смуты. Надеюсь, мы с вами еще поработаем в этом направлении. Наверху вашу идею оценили. Думаю, вскорости Седьмое ноября переделают в праздник освобождения Москвы от литовцев и поляков. Благо, что даты почти совпадают.

«Мерседес» тронулся с места и, вырулив на набережную Фонтанки, начал аккуратно набирать ход. Матвей решился было посмотреть назад, на машину, в которую должны были усадить Владимира Николаевича и Варю, но чертыхание водителя отвлекло его.

Прямо из-за парапета Фонтанки появился грузный, неуловимо знакомый Шереметьеву человек. Он выскочил на середину дороги, и Матвей увидел, что его рука сжимает пистолет. Все еще чертыхаясь, водитель резко нажал на газ. Машина бросилась вперед и, прежде чем пистолет успел выстрелить, ударила грузного человека, подбросила его, смела с тротуара.

Тут же взвизгнули тормоза. Сергей Сергеевич и его водитель выскочили из машины и побежали к человеку, лежащему на обочине в нелепой, изломанной позе. Матвей, уже догадавшийся, кто пытался остановить их, медленно последовал за ними.

– Еще мгновение, и он всадил бы в нас пулю, – почти кричал водитель.

– Успокойся, – держал его за плечо Сергей Сергеевич. – Я видел это. И Шереметьев видел. Ты все сделал правильно.

Он наклонился и осторожно повернул лежащего лицом вверх. Из разбитого лба Андрея Нахимова текла кровь. Щеки судорожно втягивались и надувались – словно жабры у рыбы, выброшенной на берег.

– Вы его знаете? – повернулся Сергей Сергеевич к Шереметьеву.

– Да. Этот человек сжег церковь моего отца.

– Несчастный сукин сын, – пробормотал Сергей Сергеевич.

Глава 7

«Молодой лис почти переправился, но вымочил хвост»[7].

Михаил Скопин-Шуйский положил заключительный земной поклон перед алтарем и, взглянув в последний раз на икону с летящим богомазом, попятился к выходу из храма. Он приехал в Алексеевскую слободу затемно, отстоял заутреню, которую вел невысокий русоволосый настоятель. Батюшка, увидев гостя, взволновался так, что мгновенно осип и несколько раз заходился в кашле, обрывая ладный строй службы.

Но не настоятель был интересен Скопину-Шуйскому, а парсуны, начертанные на стене, рядом с алтарем. Он слышал, что при Иоанне Грозном работали разные мастера и что некоторые богомазы в другое время отправились бы в подвал какого-нибудь монастыря – с выколотыми глазами и переломанными пальцами рук, а Грозный все им спускал, ибо что-то искал в их писаниях – что-то, ведомое лишь ему одному.

И вот теперь Скопин-Шуйский увидел это. Все детали мозаики, которую он складывал уже несколько лет, улеглись в его голове. И рассказы немцев-астрологов, и тайные книги, которые привез ему в Новгород Делагарди, и слухи, ходившие при дворе Бориса Годунова, когда он был еще юнцом. А главное, о том же поведал ему в Новгороде настоятель Антониева монастыря. Он вытащил откуда-то ветхие списки, долго листал их, пока не нашел нужные листы, и, покашливая, прочитал рассказ некоего монаха, побывавшего во времена Василия Темного, князя Московского, в Царь-городе, ныне именуемом погаными агарянами Истанбулом.

Сегодня он понял, что его мозаика – не слова и не мечта. Быть может, богомазы знали это даже лучше собирателей старых преданий, ибо они обладали даром пересказывать не словом, а красками, образами, которые казались настолько живыми, что перед их рукотворными чудесами хотелось преклонить колени. Тайное знание передавали они не в писаниях, а в иконах и фресках. Перед смертью Иоанн нашел-таки одного из настоящих богомазов, и тот щедро вознаградил его за терпение. Вот только Грозный не успел воспользоваться этим подарком. Он умер – и не успел или не захотел поделиться знанием об увиденном.

Рассветало. Когда Скопин-Шуйский вышел из храма, горизонт окрашивали яркие розовые полосы. Солнце, еще не появившись на небосклоне, разгоняло ночной туман, обещая ясный день. Это было хорошим признаком.

Теперь он знал, в каком мире он живет и что ему нужно делать. Он понимал, что мир – пока что проект Божий. И никто даже не в состоянии представить, что будет, когда Он скажет: «Откройте глаза и видьте: вот то, что я создал для вас!» Все это шушуканье о том, что Господь совершил уже Страшный суд – ерунда. Он только ждет, когда мы подготовимся к настоящему сотворению мира. Он ждет, когда какой-нибудь богомаз, или отшельник, или просто отчаянный человек доберется до Него, и встречает его объятиями.

Скопин-Шуйский знал, где лестница, ведущая на небеса. Не нужно идти за бескрайнюю зеленую Пермь, за Камень, чтобы найти страну, где солнце не заходит, где с небес течет теплая река, где живут невиданные существа, ласковые и дружелюбные к страннику, который пришел туда. Оттуда и взлетают к Нему – или поднимаются по длинной, почти бесконечной лестнице, чья верхняя ступень теряется в зените, откуда светит яркое, нестерпимо яркое светило.

Нужно возвращаться в Москву. Туда, где ворчуны, завистники и скупердяи, окружающие царя. Туда, где собираются полки, чтобы выступить против поляков. Поляки – последняя преграда на его пути. После того как он одолеет их – одним движением руки, не своей, а Его силой, и посольства короля польского и царя московского сойдутся, чтобы одно – уверять в вечном благорасположении, а другое – этому благорасположению не верить, Скопин-Шуйский покинет Москву. У него достаточно денег и доверенных людей для давно задуманного путешествия. Он даже составил карты – по рассказам тех, кто побывал рядом с этим дивным местом. И подружился с теми, кто, не зная того, стали хранителями заветного места.

Несмотря на молодость, у Скопина-Шуйского была грузная фигура, и когда он подошел к своему верховому жеребцу, один из служек подскочил к нему, помогая взобраться в седло.

– Поехали, – крикнул он своей свите, двум десяткам испытанных солдат, вооруженных подобно шведским рейтарам, и тронул коня. В Москву нужно вернуться засветло. Сегодня у князя Воротынского крестины. Сегодня опять придется слушать льстивые речи, за которыми так просто читались зависть и страх. И снова придется принимать хлеб и мед из рук тех людей, которые, глазом не моргнув, всадят нож ему в спину. Ну да ладно. Недолго осталось.

Хотя что для Него наши «долго» или «не долго»!

* * *

Отец Евпатий некоторое время бросал монетку, записывая, сколько раз у него выпадал «орел», а сколько «решка». Матвей с недоумением смотрел на него, но архимандрит не торопился объяснять, что он делает.

Завершив странные подсчеты, он достал из кармана какую-то потрепанную книжицу и начал ее листать. Вид у него был такой же серьезный, как и в те моменты, когда он помогал во время службы Шереметьеву-старшему. Наконец отец Евпатий оторвался от замусоленных страниц и с удивлением посмотрел на Матвея.

– Выпала последняя гексаграмма.

Матвей непонимающе смотрел на него.

– Гексаграмма «Вэй-цзы». Что означает: «Еще не конец». Один из самых загадочных знаков в «Книге Перемен».

– Ты гадаешь?

Отец Евпатий неожиданно густо покраснел.

– Знаю, что с саном не вяжется. Но ничего поделать с собой не могу. «Книга Перемен» не раз помогала, когда я служил в органах. Придя в Церковь, старался не гадать… Но не получалось. Эти древние китайцы мне всегда что-то подсказывали. Ты читал Филипа Дика?

– Что-то читал.

– Странный писатель. Абсолютно неровный. Даже в самых лучших вещах в какой-то момент проваливается – сюжет рассыпается, язык становится никаким.

– Травка?

– А еще колеса. Был увлекающимся человеком. Но ведь всегда умудряется вытащить и книгу, и читателя из трясины… Я его много читаю до сих пор.

– Но при чем тут «Книга Перемен»?

– У Дика есть роман «Человек в высоком замке». Фантастика – о том, что Германия и Япония выиграли Вторую мировую войну. Поделили между собою почти всю Землю. Но в полузавоеванной Америке живет писатель, создающий романы о реальности, в которой победили США и Россия. К нему пробираются поклонники с оккупированных территорий. И он им говорит, что создает романы с «альтернативной историей», гадая по «Книге Перемен». А когда он спросил у нее, как ему относиться к получившемуся, та выдала: «Подлинная правда». Все обстоит так, как он написал. Настоящая история – в его книгах. Все остальное – мираж… На меня этот роман Дика произвел сильное впечатление. После нее и попробовал гадать в первый раз. Опыт оказался удачным.

– Отцу рассказывал? – усмехнулся Матвей.

– Твой батюшка не раз журил меня за гадание. Только ведь говорят: «Горбатого могила исправит». Грешен, каюсь… И гадаю. Бросал монетки перед тем, как ты поехал в Питер за Варей. Получил четыре сплошные полосы, предпоследняя оказалась прерывистой, шестая – снова сплошной. – Видя недоуменный взгляд Шереметьева, Евпатий пояснил: – На каждую линию я трижды кидаю монетку. Если два или три раза выпал «орел», значит линия сплошная. Если «решка» – прерывистая. В тот раз сложилась гексаграмма «Би» – «Приближение». В целом – хорошая гексаграмма. Показывает, что цель уже рядом. Главное – не опоздать. Тот, кто полагается на здравый смысл и следует ему – словно наполненный кувшин. Ситуация подходит к развязке. Смущали меня, правда, толкования третьей и пятой линий. На этих позициях и в этом сочетании они намекают: в ситуации может быть ошибка или какая-то недоговоренность. То, что кажется результатом – на самом деле дверь, за которой другие двери. В одном из древних толкований прямо советуют уподобиться древним царям, которые во время священной охоты ставили загонщиков только с трех сторон, оставляя четвертую свободной. Та дичь, которой еще не пришло время оказаться на императорском столе, должна была уйти…

Матвей с изумлением смотрел на архимандрита. То, что Евпатий много читал, он знал и раньше. Но то, что он оказался знатоком «И-цзин», стало для него откровением. Сколько ему еще предстоит узнать о людях, про которых, казалось, знал все?

– Смущения мои меня не обманули, – улыбнулся отец Евпатий. – Поэтому буду мучить 64-ю гексаграмму.

В последние дни все – и события, и разговоры – стали казаться Матвею многозначительными. Словно окружающие его люди, сами того не подозревая, старались донести до него какую-то истину. Матвей с самого начала истории с фресками относился с сомнением к рассказам о конце света или сне Брахмы. Он был убежден, что за всеми эзотерическими загадками стоял либо чисто человеческий интерес, либо чисто человеческое безумие. Но теперь броня этого убеждения стала давать трещину.

Вот и теперь, его насторожило упоминание Филипа Дика. Шереметьев не читал «Человека в высоком замке». Зато был знаком с другими книгами этого писателя. И порой ловил себя на тягостном ощущении – как будто Филип Дик писал бесконечный дневник о мытарствах души после смерти. Некоторые из вещей Дика подтверждали догадку – пару месяцев назад Матвей перечитывал «Убик», историю о том, как несколько человек оказались запертыми в фантазиях агонизирующего сознания давно умершего человека. Рассказы о «клубе по интересам» создавали у Матвея то же настроение, что и романы Дика.

Пока отец Евпатий, что-то бормоча под нос, листал свою книжицу, Шереметьев в очередной раз стал разглядывать карту, получившуюся из фрески с летящим богомазом. Идея, пришедшая в голову Макарию еще до поездки в Питер для «выкупа» Вари, была безумной – но то, что получилось, безумием назвать было невозможно.

Макарий несколько раз говорил, что в расположении фигур на фреске Страшного суда угадывается некий контур. Архимандрит и так рассматривал фотографию, и этак. Переворачивал ее кверху ногами. Чертил линии, соединяющие фигуры. В какой-то момент его осенило. Он стал соединять линиями те места, где у людей находится пресловутый «третий глаз». Получилась неравномерная сетка с самыми разнообразными по форме «ячейками». Но самое интересное произошло, когда Макарий стал жирным красным маркером выделять пересечения линий. По его мнению, на фреске была зашифрована карта Европы – пусть схематичная и не слишком точная, но карта. Причем ее создатель использовал не привычную нам проекцию Меркатора, когда земля изображается в виде прямоугольника, а ту проекцию, которая называется конической.

Пока Матвей летел вместе с Владимиром Николаевичем в Петербург, Макарий и фотограф нашли подходящую карту Европы в конической проекции и начали отмечать совпадения.

Больше всего совпадений оказалось с Европой XVI века – временем, когда создавалась фреска. Рядом с местом, где священник проповедовал смиренно склонившей головы пастве, находился Рим. Где воин седлал коня – Константинополь, где рыболов забрасывал сети – Гамбург. Они обнаружили на фреске даже Москву. России достался пахарь, склонившийся над примитивным плугом. Бесы, ангелы, Христос-Судия отчего-то располагались над Северной Атлантикой.

– Остров Туле, – пробормотал отец Евпатий, когда увидел художество Макария.

– А может, просто обманка. Иллюзия, для тех, кто незнаком с сутью дела, – ответил Макарий. – Смотрите на летящего богомаза.

Богомаз по-прежнему нарушал композицию. Его поднимало наверх, мимо перекрестия, указывавшего на Новгород, и несло туда, где в XVI веке ничего интересного для составителей карт не имелось.

– Посмотрите на кисти, – Макарий ткнул пальцем в схематически изображенный пучок кисточек, зажатых в руке богомаза. – Он – как раз напротив нашей «северной столицы».

– Петербурга?

– Вот именно.

– Но ведь тогда никакого Петербурга даже в замыслах не было.

– Значит, имеется в виду не город, а место. С какого места Петр стал застраивать Питер?

– С Заячьего острова.

* * *

– Все это очень умозрительно.

Сергей Сергеевич подозрительно смотрел на Матвея и Макария, разложивших перед ним свою импровизированную карту.

– Умозрительно, и не вовремя. Через два дня Новый год. Не просто Новый год – Миллениум. Перед ним в стране… произойдут некие перемены. Мы должны контролировать ситуацию, будут заняты почти все наши люди. А после Нового года страна будет пить. Без просыху. Неделю. Вы уверены, что наши «друзья» из клуба Владимира Николаевича станут терять время зря? А если у них есть копии этих фотографий – из пресловутого издательского архива? И они не считают подобные наблюдения умозрительными? Узнав, что оригиналы фотографий остались у нас, они вполне могут сами направиться на Заячий остров. Хотя бы для того, чтобы навсегда скрыть от нас то, что там находится. Все это похоже на сказку, – покачал головой Компетентный человек. – Вы всерьез полагаете, что есть место, откуда можно прямиком оказаться на небесах? Прямо так, в костюме и в зимней куртке? Этакая дверь, которая на самом деле – лазейка в Рай?

– Понятия не имею, что это такое, – ответил Матвей. – Дверь, пещера, люк, лаз. Пока мне все равно. Но нужно дойти до конца. И опередить наших «друзей».

На следующий день Матвей понял, что сомнения Сергея Сергеевича – не более чем игра. На всю их компанию были заказаны билеты и ранним утром 29 декабря они садились в Шереметьево на самолет. Вместе с Матвеем летели отец Макарий, отец Евпатий и фотограф. Шереметьев-старший остался в Алексеевской. После возвращения в Москву Матвей так и не успел повидаться с ним: слишком мало было времени. А по телефону всего не скажешь. Однако отец Иоанн почувствовал, что его сын готов на какой-то отчаянный поступок и сказал в трубку:

– Боюсь благословлять тебя на то, что ты задумал. Боюсь даже предполагать, что ты задумал. Ведь ты едешь в Питер не для того, чтобы перекапывать Петропавловскую крепость?.. Молчишь?

– Я не знаю, ради чего еду. Честно. Может быть, чертежи Макария – детская фантазия. Перекопать всю Петропавловку невозможно. Да никто и не даст это сделать. Мы должны найти знак. Или того, кто что-то помнит. Какую-то легенду об основании крепости, о Петре. Если таких нет, обещаю, что буду пить водку под бой курантов и заливать шампанским, а первого приеду в Алексеевскую, чтобы замаливать грехи и таскать камни для храма.

– Жду. Молюсь о тебе… Будь настороже.

В самолете Сергей Сергеевич усадил Матвея рядом с собой. Посмотрев на выражение лица Шереметьева, он усмехнулся:

– С моим коллегой тоже летели рядом?

Сергей Сергеевич оказался весьма начитанным человеком. Во всяком случае, о Петре I он знал не меньше Матвея.

– Вы знаете, сколько в среднем солнечных дней в году в нашей Северной столице?

– Понятия не имею, – пожал плечами Шереметьев.

– Ну и я точное число вам не скажу. Явно меньше, чем в Москве или Великом Новгороде. Но меня в свое время поразило, что даже в Выборге солнечных дней больше, чем в Петербурге. Я уже не говорю о Нарве.

– К чему это вы?

– Вся долина Невы – одна аэродинамическая труба. Резкие перемены погоды, постоянные ветра, дикая влажность – словно ты не на севере, а в тропиках. Жить в Петербурге сложно. Это – постоянно вымирающий город. Дети рождаются с врожденными пороками, да и немного их рождается. Поэтому численность населения поддерживается постоянным притоком извне.

– Как в Москве?

– Не-ет. В Москве не вымирают. Москва просто пухнет от приезжих, но и своих здесь достаточно. А в Петербург народ всегда завозили. Начиная с Петра, который согнал сюда людей из новгородских деревень, а потом прислал тысячи и тысячи хохлов, которые помирали посреди болот от холода, сырости, лихорадки. Потом ехали в Петербург из соображений престижа – все-таки государев двор… Но постоянно ругали климат. Петербург построен в месте, почти непригодном для жизни. А тем более – для столицы.

– Мне кажется, вы преувеличиваете… Ведь были еще и военные, политические мотивы. Транспортный путь, выход на Балтику.

– Все то же самое можно было сделать в Нарве.

– Но Нарву-то еще нужно было взять.

– Ну и взяли же в конце концов. Но Петру просто кровь из носу оказалась нужна дельта Невы. Это мне всегда казалось странным, пока я не узнал кое-какие подробности из жизни нашего первого императора. Например, что он, не афишируя это, привечал при дворе западных астрологов. Ему отовсюду свозили какие-то «тайные книги» и переводили со старинных языков. Те же самые интересы, что и у вашего Скопина-Шуйского, к слову. Только возможностей у Петра было больше… Нет, Петербург строили на Заячьем острове не потому, что Петр был гениальным политиком, а потому, что он был мистиком. Дельта Невы – особенное место, и Петр хотел его застолбить за собой. Ну и за Россией.

Проговорив все это, Сергей Сергеевич откинулся на спинку кресла и стал смотреть на ватную пелену облаков, над которой летел самолет.

– Почему же вы раньше не начинали поиски? – спросил Матвей.

– А что было искать? Одни сплошные подозрения. И ни одного настоящего факта.

– А теперь факт есть?

– Кто его знает. Может быть, обманка. Думаю, процентов семьдесят за то, что мы принимаем желаемое за действительное. Еще процентов двадцать, что наши подозрения основательны, но найти мы ничего не найдем. Так что наши шансы – один к десяти.

– Тогда зачем вы помогаете нам?

– Один к десяти – это не так мало. Я проверяю слухи о всевозможной чертовщине, даже если понимаю, что шансы на правду ничтожны. Один к десяти – это даже много.

Остаток пути они провели в молчании. В Пулково-1 прошли через особый выход, миновав пустынный зал. На улице медленно кружились снежные мухи, было теплее, чем в Москве, и… влажно. Матвей автоматически вспомнил слова, которые Сергей Сергеевич говорил ему в самолете.

Подъехал новенький японский микроавтобус, в который загрузились московские гости и неизвестно как материализовавшиеся молчаливые молодые люди, похожие на тех, что недавно брали Владимира Николаевича. Сергей Сергеевич ехал отдельно – на этот раз не в «мерседесе», а в черной «альфа-Ромео». И эта машина оставляла впечатление тяжелого и агрессивного животного. Усаживаясь в нее, Компетентный человек махнул микроавтобусу рукой – и «альфа-Ромео» умчалась вперед, оставив микроавтобус далеко позади.

* * *

В Петропавловскую крепость они приехали много позже Сергея Сергеевича. Пока микроавтобус пробирался через пробку на Московском проспекте, Компетентный человек успел развить бурную деятельность. В администрации музея их уже ждало местное начальство.

– Работы в музее? Под Новый год? С ума сошли! – бушевал какой-то мужчина в дорогой тройке.

– Пока ни о каких работах речи не идет, – не повышая тона, говорил Сергей Сергеевич. – Мне нужно всего лишь опросить ваших людей. Хранителей музея. Да и то не всех.

– Откуда я их возьму? Из кармана вытащу? Послезавтра праздник, многие взяли отгулы и недельные отпуска.

– Найдите тех, кто нам нужен. Если вы не сумеете сделать этого, нам придется самим побеспокоить ваших работников. Ручаюсь, это будет для них куда большей психической травмой. Да и ваш послужной список…

Заметив Шереметьева и его спутников, Сергей Сергеевич представил их человеку в тройке.

– ФСБ, архимандриты, журналисты, – схватился тот за голову. – Новогоднее представление в дурдоме! Безопасность государства… Абсурд!

Сергей Сергеевич, тяжело вздохнув, вытащил из внутреннего кармана своего пиджака какую-то бумагу, сложенную вчетверо и протянул ее обладателю тройки. Тот прочитал ее и пренебрежительно бросил на стол:

– Время подобных мандатов прошло. Знаете, кто был последним, писавшим их? Руцкой. Осенью 93-го.

– Фома неверующий, – усмехнулся Сергей Сергеевич. – В бумаге есть все, что вам нужно. В том числе телефончик. Знакомый, думаю, вам. На вашем месте я бы вышел в соседнюю комнату и позвонил по этому номеру.

Звонок по «телефончику» оказал магическое действие. Человек в тройке исчез, зато в Комендантский дом, куда привели московских гостей, стали по одному, по два приезжать работники музея.

– Это был директор Петропавловки? – спросил у Сергея Сергеевича Матвей.

– Нет, что вы. Директор ничего не решил бы. Скажем так, наш питерский коллега. Без его согласия добиться своего нам было бы труднее.

– А что за бумагу вы ему показали?

– «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. Ришелье», – ответил Компетентный человек.

– Это из Дюма?

– Ага. «Три мушкетера». Любимая книжка детства.

– И у нас до сих пор пишут такие послания?

– В исключительных случаях, – улыбнулся Сергей Сергеевич. – И далеко не каждому…

Дальше им было не до шуток. Отец Макарий и фотограф копались в архивах музея, а Сергей Сергеевич в присутствии Матвея и отца Евпатия опрашивал приезжавших в крепость хранителей. За день они переговорили с полутора десятками людей, но никто из них не смог припомнить какие-либо странности, связанные с основанием крепости на Заячьем острове. Рассказывали про пресловутых зайцев, из-за обилия которых остров так и назвали. Говорили, что раньше Заячий был значительно меньше и по приказу Петра его увеличили, делая насыпи в сторону невского фарватера. Ситуация изменилась только к вечеру, когда в Комендатский дом явился хранитель, курировавший Государев бастион.

Выражение на лисьем личике хранителя было не самым довольным. Похоже, его привезли прямо из-за стола, потому что по комнате, где велся опрос, стал явственно распространяться запах спиртного.

Этот щупленький старичок действительно был похож на лиса. Остренькая мордочка, маленькие хитрые глазки, прижатые ушки… Да и двигался он словно лис, быстро, забавно семеня ножками. В молодости хранитель наверняка был рыжим, но сейчас на его голове остались лишь клочки седого пуха.

– Что вы у нас ищете? – с вызовом спросил он у Сергея Сергеевича, безошибочно угадав в нем главного.

Тот неторопливо продемонстрировал удостоверение и лишь после этого стал задавать вопросы.

– Так это старая история – про погреб на Заячьем, – почти сразу проговорил хранитель. – Даже не история – легенда. Прошлое поколение, работавшее здесь до Горбачева, помнили ее. Да и нынешние наверняка слышали.

– Что же они молчали?

– Полагали глупостью.

Хранитель – его звали Рудольфом Германовичем – устроился на краешке стула, который ему пододвинул Матвей, и начал рассказывать. Казалось, что он в любой момент готов вспорхнуть со стула и сбежать – стоит открыться входной двери.

Рассказывал Рудольф Германович не о Петре, а о временах Сталина. В 30-х годах в крепость приезжала комиссия, направленная самим Иосифом Виссарионовичем. Местным сразу же закрыли доступ в крепостной архив. Более месяца там копались москвичи; работники музея полагали, что эти люди ищут документы о революционерах, которые сидели в Петропавловке во времена царского режима. Но, оказалось, у них были другие цели. Часть документов изъяли, а одним прекрасным утром в крепость пригнали заключенных с ломами и лопатами в руках, и те начали выламывать брусчатку с внутренней стороны всего невского фаса крепости. Петропавловку закрыли для входа, работников музея несколько дней не пускали внутрь. Обо всем остальном судили по отрывочным слухам. Якобы в Ленинград в связи с работами в крепости приезжал сам Николай Ежов, в то время уже нарком внутренних дел. Только что сменивший Генриха Ягоду, он с рвением исполнял таинственное задание.

Через несколько дней у Государева бастиона нашли бревенчатый погреб, глубоко ушедший под землю. Поскольку Нева рядом, внутри он был затоплен водой, и по приказу Ежова в крепость привезли мощные насосы, чтобы откачать ее. Когда вода ушла, туда спускался сам Ежов. Погреб обследовали и обнаружили скрытый ход, который вел куда-то вниз. То ли на ту сторону Невы. То ли к центру земли. Рассказывали всякое.

Разгребли и потайной ход. В него направили двух бойцов из охраны наркома. Надели на них спецодежду, прикрепили к поясам спасательные веревки. Операцию контролировал сам Ежов.

Что произошло дальше, не знал никто. В какой-то момент работы были вдруг приостановлены. Не дожидаясь возвращения бойцов, Ежов приказал залить погреб водой и завалить землей. Все, кто непосредственно принимал участие в операции, исчезли. Ежов окончательно подсел на кокаин. Через несколько лет расстреляли и его.

– Собственно, все. Следы раскопок уничтожили. В 54-м году крепость окончательно стала музеем. Когда началась реконструкция, занимались в основном бастионами, храмом. Вглубь не рыли. Залили площадку, где копал Ежов, асфальтом, да и забыли обо всем.

Сергей Сергеевич некоторое время молча смотрел на хранителя. Внешне он был совершенно спокоен, но Матвей видел, как билась жилка на его шее.

– Многое выдумали? – наконец спросил Компетентный человек.

– Я? – удивился Рудольф Германович. – Ничего. Те, кто мне рассказывал, может, и выдумывали. Но не уверен, что сильно преувеличивали.

– Кто все это вам рассказал?

– Те, кто работал в крепости до меня. Понимаю, что вы имеете в виду. Поговорить с ними вам не удастся. Эти люди уже умерли.

– И как прикажете проверить ваши слова?

Хранитель пожал плечами:

– Копайте…

* * *

До Миллениума оставалось несколько часов, но работы у Государева бастиона не прекращались. Прожекторы, привезенные со складов петербургского гарнизона, словно театральные софиты освещали взломанный асфальт у стены бастиона и утробно урчащие насосы, которые откачивали воду из разверстой дыры. По импровизированному водоводу ее направляли в сторону ближайших люков канализации, но часть проливалась на землю и, как казалось Матвею, стекала обратно в погреб.

Рассказ лисы-смотрителя музея оказался правдивым. Под асфальтом была метровая подушка из щебня и песка, ниже – бревенчатое перекрытие над помещением, залитым стылой невской водой.

Шереметьев-младший вышел посмотреть, как идут работы. Уровень воды падал, но медленно, поэтому, зябко поежившись, он вернулся в Инженерный дом.

Здесь был разбит импровизированный штаб, из которого Сергей Сергеевич руководил операцией. Нужны были дополнительные насосы? Набирался нужный телефонный номер – и в Петропавловскую крепость ехали тяжелые машины в окружении легковушек с мигалками. Горячая еда? Из ресторанов на Каменноостровском проспекте везли пиццу и кастрюльки с супом.

Ночевал Матвей со своими спутниками в гостинице на другом берегу Невы. Но сегодня никто не собирался ложиться спать. Начинался последний вечер второго тысячелетия. Утром обнаружили бункер. Днем расчистили его крышу, нашли место, где ее вскрыли люди Ежова. Наконец, начали откачивать воду.

Из-за холода в воде образовывались кристаллики льда, которые порой забивали насосы. Около агрегатов стояли техники, готовые в любой момент отключить их.

В Инженерном доме было тепло. Отец Евпатий все еще листал свою книжицу. На столе лежала карта отца Макария. Сам отец Макарий вместе с Олегом Викторовичем продолжали копаться в архивах. Они нашли документы, из которых следовало, что Государев бастион стоял на насыпи, созданной по приказу Петра I. Что это могло означать? Что погреб не связан с интересовавшей их загадкой?

Матвей уже не верил в это. Слишком ладно все сходилось. Ему не терпелось забраться в яму и найти потайной лаз.

– Как там Нахимов? – спросил он у Евпатия. – Не звонили?

Нахимов лежал в реанимации в одной из ведомственных клиник.

– Нет, – оторвался от своего занятия Евпатий. – Вроде жив. В сознание не приходит. Будем молиться. Чем еще мы поможем?

Нахимов получил столько травм, что должен был умереть там, перед Фонтанным домом. Однако его натура сопротивлялась смерти, и в закрытой клинике ФСБ пытались вывести бывшего эконома из комы, надеясь получить информацию о «клубе» Владимира Николаевича.

– Быть может, лучше было бы дать ему уйти, – сказал Матвей.

– Господь знает, что лучше. Но я бы не хотел лежать в коме… Жалко мне его, нашего Андрюху-тюху. Плохо будет, если уйдет без покаяния.

Несмотря на все случившееся, Матвей не чувствовал злобы на Нахимова.

– Послушай, Матвей Иванович, – отец Евпатий отложил в сторону «Книгу Перемен». – 64-я гексаграмма – последняя во всем цикле. Завершение какой-то жизненной ситуации.

– Или жизни?

– Господь с тобой! Я же говорил, она называется: «Еще не конец». Просто некая ситуация исчерпана – вот и все. Я думаю, речь идет о событиях, начавшихся с поджога храма. Ты завершаешь их и отходишь в сторону или передаешь кому-то другому. Китайские толкователи в этом случае говорили: «наступает старость», остается провести остаток дней в добром и спокойном общении с друзьями.

– Словом, все будет хорошо?

– Наверное. Хотя… завершение одной ситуации – всегда начало следующей. Это первое. Во-вторых, нужно помнить о прошлой гексаграмме. Помнишь, там была какая-то незавершенность? Вот это меня и смущает. У китайцев есть пословица, что если молодой лис, убегающий от собак, будет переходить реку и замочит в ней хвост, собаки обязательно его догонят. Ты вроде бы убежал от ситуации, а она догоняет тебя, не отпускает.

– То есть нужно не замочить хвост? – усмехнулся Матвей.

– Вот именно. – Отец Евпатий смотрел на него со всей серьезностью.

– Мудро. Еще бы знать, о чем идет речь.

– С этим все будет просто. Наступит решающий момент – и ты поймешь сам: вот сейчас нужно решать… Хочешь совет?

– Бесплатный?

– В нашей церкви все советы бесплатные. Отпусти ситуацию. Я не знаю, что мы найдем в этом бревенчатом гробу, но пусть этим занимаются твои приятели из органов. И пусть собаки попробуют задрать их, а не тебя. Фээсбэшников специально тренируют справляться с собаками судьбы.

Матвей не успел ответить, потому что в комнату вошел один из помощников Сергея Сергеевича:

– Идем! Идем! Вода пошла… то есть ушла вода. Все видно…

* * *

Хранитель-лис без всякого одобрения рассматривал бревенчатый погреб. С потолка свисали корни давным-давно погибших растений, пробившихся некогда сквозь потолок. Потолок, как и все в бункере, состоял из плотно пригнанных друг к другу просмоленных сосновых брусьев.

– Корабельные сосны! Ведь не пожалели. Из таких делали мачты, – сказал Сергей Сергеевич и похлопал по ним рукой.

За три столетия, прошедшие с того времени, когда этот бункер был сделан, бревна сгнили, и на Сергея Сергеевича посыпалась труха.

– Осторожно! – засуетился хранитель. – Здесь все такое ветхое! Вы что, хотите, чтобы нас завалило?

– Нужны подпорки, – Сергей Сергеевич начал давать указания своим подчиненным.

Матвей внимательно рассматривал каждый дюйм стен. Перед тем как сбивать брусья друг с другом, их тщательно просмолили. Когда создавали погреб, использовали ту же технику, при помощи которой изготавливали корпуса кораблей. Строители хотели обеспечить сооружению водонепроницаемость. Однако годы сделали свое: кое-где просмоленная поверхность была проломлена и сквозь отверстия виднелись пустоты. В погребе ничего не было, только голые стены и пол, на котором хлюпала грязь. Все, кто забрался сюда, надели специально выданные им Сергеем Сергеевичем высокие болотные сапоги. Пахло затхлостью и холодом, изо ртов шел пар. Через некоторое время в погребе стоял самый настоящий туман, и Сергей Сергеевич стал прогонять лишних.

Медленно обошедшему погреб по периметру Матвею стало ясно, что потайной ход – если он вообще существовал – начинался не в стенах. По его просьбе в погреб принесли дополнительные светильники и начали простукивать пол.

На некоторое время Шереметьева отвлекли спустившиеся в погреб Макарий и Олег Викторович.

– Во времена Петра I здесь была Нева, – с уверенностью заявили они. – Все это сооружение создали уже после Государева бастиона.

– Поначалу бастион был дерево-земляным. Строили быстро, каждый день ждали нападения шведов. Может быть, это – какой-то из погребов того, первого бастиона? Для хранения пороховых зарядов, например, – предположил фотограф.

Находившийся поблизости Сергей Сергеевич испытующе посмотрел на Матвея.

– Тогда работники музея вызовут археологов, придумают повод, в связи с которым они начали перекапывать на Новый год Заячий остров, получат бонусы.

– А я – нагоняй, – хмыкнул Сергей Сергеевич, а затем повернулся к людям, простукивавшим пол, и прикрикнул на них: – Тщитильнéе давайте, ребята. Там наверняка что-то есть.

Матвей был согласен с ним. Интуиция подсказывала, что погреб строили не для хранения пороха и ядер. А укрепление над ним разбили для того, чтобы защитить это место. Недаром Петр сам руководил постройкой бастиона. Можно было предположить, что погреб был нужен первому русскому императору как место, где он готовился к встрече. Молился. Интересно, получил ли он то, чего хотел? Или так и не решился на беседу с Творцом?

Лаз нашли, когда Матвей выбрался из погреба, чтобы подышать свежим воздухом. К нему присоединились отец Евпатий и Олег Викторович. Фотограф курил, задумчиво глядя на розоватые блики, которые оставлял городской свет на низких облаках. Евпатий явно что-то хотел спросить у Матвея, но не решался и молчал, переминаясь с ноги на ногу.

Из ямы появился Сергей Сергеевич. На нем был легкий, но теплый комбинезон, напоминавший высотные одеяния летчиков. Его движения были ладными и быстрыми; Матвей подумал, что не хотел бы оказаться противником такого человека, – несмотря на весь свой чеченский опыт. Отец называл подобных людей «выучениками старой школы», почти мифических методов закалки человеческого духа и тела. Сам отец Иоанн полагал, что не дотягивает до подобных людей, и жалел, что большинство из них в смутные годы просто исчезли – кто был убит во время бандитских разборок, кто погиб во время «малых войн» в Чечне, Приднестровье, Таджикистане. А главное, они перестали понимать, чему стоит служить, а чему нет. Сергей Сергеевич, похоже, был исключением.

Постучав сапогами о землю, чтобы стряхнуть прилипшую к ним грязь, Компетентный человек подошел к Матвею.

– Поздравляю, коллеги, – произнес он. – Лаз все-таки есть. Будете смеяться, но был прикрыт банальным листом жести. То ли люди Ежова очень торопились, то ли на самом деле не нашли ничего интересного… Впрочем, скоро узнаем. Один из моих людей подцепил этот лист щупом, приподнял – и едва не провалился в дыру. Там опять вода, темнота – так что будем ждать, пока подключат насосы.

– У вас есть еще один такой же комбинезон? – спросил Матвей.

* * *

Воды в лазе оказалось немного. Насосы быстро вытянули из дыры темную, дурно пахнущую жидкость и захрипели, засасывая грязь и воздух. Вначале все решили, что это просто колодец, глубиной метров в пять. Однако, когда один из людей Сергея Сергеевича спустился вниз, он обнаружил лаз, диаметром примерно в метр, шедший вначале горизонтально, а затем поднимающийся наверх. Когда по приказу Ежова погреб затопили, там оказалась настоящая подушка из воздуха, которая не пустила воду дальше.

Туннель уходил в северо-западном направлении; света фонарей не хватало, чтобы определить, какова его длина.

– Что находится в том направлении? – спросил у хранителя Сергей Сергеевич.

Выражение лица хранителя было обескураженным.

– Петропавловский собор. Великокняжеская усыпальница. Быть может, этот лаз ведет к захоронениям?

– Далеко здесь? – спросил Макарий.

– Да нет. Метров двести-триста. Это если по земле. А под землей?

– И под землей столько же, – решительно произнес Матвей.

До Миллениума оставалось два часа. Сергей Сергеевич находился в нерешительности. Цель была очень близка, но именно поэтому Компетентный человек задумался, делать ли последний шаг. Он закрылся в одной из комнат Инженерного дома, сказав, что будет звонить в Москву. Когда через четверть часа уже начавший нервничать Матвей вошел к нему, Сергей Сергеевич сидел за офисным столом и мрачно вертел в руках карандаш. Рядом лежал совершенно пустой лист бумаги. Он поднял глаза на вошедшего Шереметьева и недовольно спросил:

– Что вам так неймется? Неужели нельзя подождать до завтра?

– Москва запрещает?

– Никуда я не звонил. Мне нужно было подумать. Взвесить все. Заканчивается тысячелетие? Ну и что? Не в первый раз. Куда торопиться?

– Я хочу туда попасть. Увидеть. Если мы отложим до завтрашнего дня или до конца праздников, пойдет кто-то другой. Рангом повыше нас с вами. Или опять направят шестерок, которые наломают дров. Ежов-то хоть был зверем и кокаинщиком, но в уме ему отказать нельзя. Если даже он бросил работы, затопил водой погреб, то современные властители тем более могут спасовать.

– Они совсем не трусливы.

– Я не о трусости. Я о готовности. Последний месяц нас с вами ведет какая-то рука. Все – и друзья, и враги – подталкивают к этой двери. Расчищают путь. Обратите внимание, как быстро мы нашли погреб. Неужели вы не чувствуете, что нас подгоняют? Ударит колокол на кремлевской башне, и дверь закроется. И все будет напрасно. Ничего мы не узнаем.

– Может быть. Но я думаю об ответственности. ТУДА должны идти не мы с вами. Туда попасть должны люди… уполномоченные. Те, кто будет говорить с Ним – если Он там – от лица России. От лица ее национальных интересов.

Матвей изумленно смотрел на Сергея Сергеевича.

– Вы это серьезно? Вы полагаете, что ТАМ нужно проводить дипломатические переговоры? Вообразите президента Ельцина, на карачках забирающегося в этот туннель.

– Уже не Ельцина, – загадочно произнес Сергей Сергеевич.

– Послушайте, – с нажимом сказал Матвей. – Все равно нужно увидеть, что находится в туннеле. Если ничего нет, не окажетесь в глупом положении, докладывая о результатах раскопок наверх. Если есть… будем решать на месте. Или вам совсем не интересно, что ТАМ?

– Хорошо, – решился Сергей Сергеевич и стукнул кулаком по столу. – Договорились. Пойдем мы с вами. Со всевозможными предосторожностями. При малейшей угрозе возвращаемся назад. Никакой самодеятельности – договорились?..

Собирались мучительно долго. Матвей извелся, пока ему принесли водонепроницаемый костюм, пока Сергей Сергеевич проверял крепления страховочных поясов. Затем Компетентный человек о чем-то инструктировал своих подчиненных, а Шереметьев торопливо пожимал руки фотографу и отцам Макарию и Евпатию.

– Чего вы волнуетесь, – заставил себя улыбнуться он. – Через час вернемся. Или даже быстрее.

– Через час будет уже Новый год.

– Замечательно. Значит, вернемся в следующем тысячелетии.

Отец Евпатий опять что-то хотел сказать Матвею, но в последний момент махнул рукой и отвернулся.

– Идем! – Сергей Сергеевич уже спускался вниз по металлической лестнице.

Комбинезон, который Матвей по совету Сергея Сергеевича надел на голое тело, был удивительно легким. Изнутри он был покрыт атласным на ощупь мехом, который приятно грел тело. На голову надевался плотный капюшон, поверх которого Матвей укрепил фонарь на широкой резиновой ленте. За плечами находился небольшой ранец с кислородным баллоном и маской-респиратором. Сергей Сергеевич, наблюдая, как Матвей закрепляет на себе кислородный баллон, сказал:

– Будьте осторожны. Дышите только в крайнем случае.

– Почему?

– Чистый кислород – тоже своего рода яд. Может вызвать галлюцинации. Или даже смерть.

К бедру был пристегнут штык-нож в матерчатых ножнах.

– Западная амуниция? – спросил Матвей у Сергея Сергеевича перед тем, как лезть в туннель.

– Военная тайна, – буркнул тот в ответ.

Сам Сергей Сергеевич добавил к ножу и кислородному баллону миниатюрную рацию и пистолет; Шереметьев успел краем глаза увидеть, как тот прилаживает оружие за спиной, но притворился, что ничего не заметил.

По туннелю пробирались на четвереньках – впереди Шереметьев, в метре за ним – Сергей Сергеевич. Желтые пятна фонарей освещали все те же просмоленные брусья, покрытые плесенью и грязью. Пока туннель шел наверх, продвигаться по ним было очень сложно, так как руки и колени скользили по влажной поверхности.

Дальше передвигаться стало легче. Инстинктивно уворачиваясь от каких-то лохмотьев, свисавших с потолка, они ползли вперед со скоростью черепах. Туннель сделал неожиданный поворот направо. Затем еще один. Стало ясно, что он ведет не к усыпальницам. Они прошли уже значительно больше трехсот метров, но конца пути видно не было.

– Секунду! – буркнул сзади Сергей Сергеевич.

Матвей остановился. Тонкие силиконовые лини, которые были пристегнуты к их поясам, резко натянулись.

– Что такое? – рявкнул в рацию Компетентный человек.

Выяснилось, что лини, длиной 450 метров, закончились. Пока привязывали новые катушки, они оставались на месте.

– Как-то все здесь… эфемерно, – глухо произнес Сергей Сергеевич.

Фонари освещали темноту впереди всего на несколько шагов. Воздух был тяжелым, спертым. Низкий потолок нависал над самой головой, а стены, до которых можно было дотронуться локтями, казалось, в любой момент готовы были двинуться навстречу друг другу, чтобы раздавить пришельцев.

Матвей ощутил резкий приступ клаустрофобии. Сердце бешено заколотилось, на лбу выступила холодная испарина. Паника, словно живое существо, хотела выпрыгнуть из груди. Чтобы сделать хоть что-то Матвей схватил респиратор и прижал его ко рту.

Несколько глотков кислорода. Только несколько глотков. Словно выныриваешь из глубокого омута и вдыхаешь саму жизнь. В голове стало яснее, и паника утихла.

– Идем, – раздалось сзади.

Шереметьев с сожалением выпустил респиратор и пополз дальше. Через десяток метров был еще один поворот. И снова направо. Туннель вел их по кругу. Такое впечатление, что копали его наобум, пока не нашли… если вообще что-то нашли.

– Когда кончится новая катушка, останавливаемся, – прохрипел сзади Сергей Сергеевич. – Останавливаемся и возвращаемся назад. В следующий раз пойдем со спелеологами.

Матвей промолчал, но внутренне был согласен со своим спутником. Клаустрофобия ползла рядом с ним, он с мучительным усилием отгонял ее, но понимал, что в любой момент паника снова может захлестнуть его.

Неожиданно туннель закончился. Просто взял и закончился. Фонари выхватили из темноты несколько покосившихся, подломленных из-за тяжести многих метров земли бревен. Между ними выпирала лоснящаяся от влаги глина.

– Осторожно, – прошептал Матвей. – Здесь все держится на честном слове.

– Вижу, – также шепотом ответил Сергей Сергеевич. – Кроме глины ничего?

– Похоже, ничего, – ответил Матвей.

– Ну что же. Новогодняя экскурсия окончена.

– Постойте!

Шереметьев вытащил нож и стал осторожно разгребать грязь под собой. Ему показалось, что вместо деревянных брусьев пол здесь состоит из какой-то другой субстанции.

Через минуту нож звякнул о металл.

– Светите сюда! – сдавленно прошептал он Сергею Сергеевичу и заработал руками еще активнее.

Вскоре из-под грязи появилась выпуклая металлическая поверхность с вдавленной ручкой посередине.

– Что это? – спросил Компетентный человек.

– Похоже, люк. Металлический.

– Чугунный? При Петре умели делать неплохой чугун для орудий…

– Да нет, не чугун. Что-то другое. Может, и не металл, хотя очень похоже. Сейчас, я попробую приподнять.

Матвей подергал за ручку, но глина видимо «присосала» края люка, и он снова начал очищать их ножом.

– Стой! – громко прошептал Сергей Сергеевич.

Матвей повернулся к нему и увидел, что тот держит в руке пистолет.

– Что с вами? – спросил Шереметьев.

– Не открывай люк. Мы… сделали все, что могли. Оставим все как есть.

– Остановиться сейчас? Невозможно! Посмотрите – вот оно! Сейчас я уберу на краях глину, и все. Нужно будет только потянуть за ручку.

– Ты не сделаешь этого. – Фонарь на голове Сергея Сергеевича светил Матвею прямо в лицо.

– Вам страшно?

– Да, страшно.

– Бросьте, сейчас мы поднимем и посмотрим. Может быть, там лестница, какой-нибудь бункер…

– Не говорите ерунды. Вы прекрасно понимаете, что ТАМ. И нам ТУДА нельзя. Я ТУДА не хочу. Пойдут другие.

Вместо ответа Шереметьев вонзил нож в глину и, подцепив край люка, потянул его наверх. Раздался влажный всхлип, и глина подалась. В образовавшуюся щель полился свет. Яркий, мягкий и теплый. «Словно Варины руки», – подумал Матвей.

– Я тебя застрелю! – крикнул Компетентный человек.

– И уже не выберешься назад, – спокойно ответил Матвей. – От выстрела туннель обвалится.

– Поднимешь люк выше, и я выстрелю, – хрипло повторил Сергей Сергеевич.

– Зачем? Неужели вы не хотите увидеть Его. Или хотя бы Его ангелов? Нет? А я хочу. Я хочу о стольком спросить у Него! Почему погибла моя мать? Ради чего люди жгут храмы? Почему предают? Причем предают именно тех, кого любят? Да и существуем ли мы, в конце-то концов? Или все, что с нами происходит, – только сон. Чужой сон.

– Тебе нельзя ТУДА, – ответил Компетентный человек.

– Да посмотри же!

Матвей рывком поднял люк. Слепящий… или просветляющий свет залил туннель. Сергей Сергеевич выстрелил. Свет заставил дрогнуть его руку, и пуля лишь скользнула вдоль виска Матвея, ожгла кожу и разорвала капюшон комбинезона. То ли от звуковой волны, то ли от попадания пули брусья начали разъезжаться. Заметив это, Матвей ударил ногой по одному из них, обрушивая потолок на своего спутника.

Свет, тепло, знание были перед ним. Его ждали. Веками, тысячелетиями. Он вспомнил ощущение полета из давних детских снов и, отстегнув страховочный линь, со счастливым смехом нырнул в светлую бездну. Люк захлопнулся за Шереметьевым.

Сергей Сергеевич не успел выстрелить во второй раз. Ему было не до того. Раскидывая рушащиеся сверху брусья и комья глины, он бросился в сторону выхода из туннеля, но до спасения было так далеко. Значительно дальше, чем до Спасителя.

На Миллениум в Петербург пришла мода на пиротехнику. Едва Борис Николаевич представил своего преемника и часы на Спасской башне начали отбивать двенадцать ударов, по всему Питеру началось светопреставление. Повсюду в небо с грохотом взлетали китайские шутихи, и со стороны это напоминало отражение воздушного налета времен Второй мировой. Или бессмысленную и безрассудную атаку на Небеса. Все верили, что третье тысячелетие наступило.

Примечания

1

Книга Перемен. Гексаграмма Чжунь (№ 3).

2

Гексаграмма Мын (№ 4).

3

Гексаграмма Си-кань (№ 29).

4

Гексаграмма Мин-и (№ 36).

5

Гексаграмма Цзинь (№ 35).

6

Гексаграмма Би (№ 8).

7

Гексаграмма Вэй-цзы (№ 64).

Content

Роман Светлов
Сон Брахмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания