Елена Толстая

Фартовый человек

Прерии Аргентины!

Охота на диких зверей!!

Двадцать четыре картины!

Семь знаменитых частей!

Город обширнее прерии,

Дичи немало возьмешь, —

Лишь выбирай поуверенней:

Лассо, свинчатку иль нож.

Елизавета Полонская

Глава первая

Год кончался, а есть было по-прежнему нечего. Странно и зыбко раскачивался под ногами город…

Макинтош не замечал этой зыбкости, никак не отзывался на нее. Он возрастал и обретал самосознание уже на тонущем корабле – и потому вовсе не мог помнить былой барочной громады парусов, раздутых, как кринолины, или собранных на марсах в турнюры. Вся эта роскошь благополучно обтрепалась и обвисла гнилыми клочьями, когда Макинтошу едва исполнилось семь. Когда-то такой возраст назвали бы «нежнейшим», теперь он именовался «неосмысленным». Взрослый обыватель еще в состоянии был, к примеру, мысленно оглянуться назад и с полным правом произнести что-нибудь убийственно-банальное вроде: «Ну и ну! Как непостижимо переменилась жизнь! И за какой же короткий срок!» Макинтош в свои двенадцать был надежно избавлен от этого глупого соблазна.

Ночь то кралась, то вдруг как будто замирала. В отдалении светились огни, и в морозном, разжиженном редчайшими фонарями воздухе казалось, будто там, возле вокзала, плещет смех – почти зримыми волнами. Лиговка длинным опасным каналом пролегала по самому дну ночи.

Макинтош брел посередине улицы, не опасаясь ни мотора, ни извозчика, и греб ногами сугробы.

В полуподвале у Валидовны и Харитины, где обитал Макинтош, опять засел этот Юлий. Юлий был несомненный шулер, но Валидовна не оставляла надежды обыграть его. Вообще она хорошо играла. Харитина – та похуже. Согласно авторитетному мнению Макинтоша, обставить Юлия в карты было невозможно. Впрочем, Валидовне пару раз это удавалось. Не иначе Юлий решил ей польстить, не то она вовсе разъярилась бы на него, выгнала и больше не пустила.

Возвращаться в полуподвал и смотреть, как Юлий, шевеля сжатой в зубах папиросой, «лишает Валидовну иллюзий», не хотелось, а на улице было холодно и с каждой минутой становилось холодней.

Откуда-то из ниоткуда, из ночной пустоты, явилась косматая тень, похожая на козлиную, только без рогов. Тень затрясла длинной бородкой и заговорила быстро, невнятно, путаясь в слюнях. Макинтош с тоской узнал юродивого Кирюшку.

Кирюшка обитал, по общему мнению, где-то под камнями мостовой, вылезал наружу только ночью, да и то не во всякую ночь, а в проклятую, дьявольскую, и изрекал пророчества, мрачные даже для пятого года революции. Где он на самом деле ночевал и чем питался – оставалось секретом, который, впрочем, прозорливому Макинтошу разгадывать совершенно не хотелось.

Кирюшка сунул руки в драных рукавицах за веревочный пояс, остановился у Макинтоша поперек пути и уставился прямо на него.

– Ну чего тебе? – сказал Макинтош хмуро.

Кирюшка не сводил с него глаз, горящих в ночном сумраке.

– Чего? – повторил Макинтош и попятился.

– Грядет! – тонким, бабьим голосом выкрикнул вдруг Кирюшка. – Грядет! Обидели Богородицу! Плакала красными слезьми! Вот те крест!..

Он с усилием вытащил из-за пояса распластанную ладонь, оставив рукавицу под веревкой, скрутил крепкий кукиш и обмахнулся наподобие креста.

– Плакала! Обидели! – повторил Кирюшка со злорадным торжеством. Слюна ползала в его бороде.

Макинтош косил глазами, отыскивая пути к бегству. Кирюшка опять сунул руку в рукавицу, пожал плечами и прибавил:

– А вот ты не веришь, собачонок… Тяв-тяв-тяв…

Макинтош безмолвствовал.

– Утратили веру! – завыл, даже запел Кирюшка. – Убили веру у народа! Убили царя православного! Красными слезьми плакала Богородица на Петроградской, где с грошиками,[1] красными… Вот, гляди.

И тут из глаз Кирюшки сплошным потоком полились слезы. Мутными показались они Макинтошу, но только поначалу. Чем дольше мальчик вглядывался в белеющее среди ночи лицо юродивого, тем отчетливее видел он темные, почти черные полоски на впалых щеках и тощей длинной бороде Кирюшки.

Не переставая плакать, юродивый рассмеялся. Куриная грудь его и бородка затряслись:

– Не верил? Иди потрогай! Тяв-тяв… Собачонок ты! Кровь это, кровь… Большая кровь грядет.

– Тьфу черт, – выговорил Макинтош невольно.

Несколько капель сорвалось с Кирюшкиной бороды и пало на снег. Макинтош отчетливо разглядел теперь – кровь. Не по цвету даже – цвета и не различишь толком, – а по особенному образу падать и клякситься. Никакая жидкость так не разбрызгивается. Особая повадка, выразился бы Юлий, чтоб ему провалиться с его гадкими польскими усиками и обаятельной улыбочкой, ямочки на щеках.

Макинтош попятился еще дальше, а потом повернулся к Кирюшке спиной и, высоко подскакивая в снегу, побежал прочь.

* * *

В полуподвале у Валидовны действительно заседал Юлий, и накурено там было так, словно вдруг невесть откуда свалилось богатство. Макинтош помаялся в помещении, попытался разбуржуить Юлия на папироску – и по тому, как легко это удалось, сразу понял: Юлий глубоко ушел в игру и покидать полуподвал не собирается.

– Валидовна… – заныл Макинтош.

Старуха только отмахнулась.

Валидовна трудилась на Сортировочной в качестве сторожихи, а Харитина вела там какие-то учеты и записывала разное разбавленными чернилами на желтой бумаге, разграфленной жирными линиями, глубоко врезавшимися в плоть конторской книги. В былое время обе были грузчицами, но потом, «за старческой немощью», сменили ремесло. Невысокие, мясистые, с могучими плечами и явственными усами, старухи были похожи между собой, как родные сестры, хотя сестрами вовсе не являлись и, более того, изначально принадлежали к разным национальностям. По мнению Макинтоша, усатым старухам было лет по сто, никак не меньше. Как говорит Кирюшка в редкие минуты просветления, «посередь вечности времен не бывает».

Юлий возник осенью прошлого года – сомнительный знакомый сомнительного знакомого; рабочих рук не хватало, поскольку с наступлением новой эпохи руки преимущественно держались по карманам, порой по своим, но чаще по чужим. А тут на Сортировочной внезапно появились вагоны, которые следовало разгрузить, и срочно, поэтому Юлия допустили в замкнутое общество на Сортировочной. Сомнительный знакомый иссяк чрезвычайно быстро, а Юлий застрял – в виде чистого осадка. Потом опять временно не стало работы; тут-то и пошла карточная игра.

Макинтош даже смотреть не мог, как играют, сразу становилось тошно. Однажды Макинтош играл семнадцать часов кряду. По нужде – и то не вставал. Как во сне, брал и выкладывал карты; весь мир кругом померк, и все из мира ушло. Это как внутри математической задачи очутиться, где все ненастоящее.

Мальчик играл с другими беспризорниками на макинтош. Один из его противников был лет четырнадцати, другие чуть помладше. Макинтошу тогда было, наверное, лет десять или одиннадцать. И в те дни он еще не был Макинтошем, а назывался Гришкой-Замухрышкой и безуспешно пытался переделаться из Замухрышки в Махру.

Вожделенный кус, макинтош, лежал в углу заброшенной камеры хранения. Точнее, там лежал, уходя головой в уклон подвала, неизвестный покойник, а на нем как раз и находился этот самый макинтош. Очень прочный, непромокаемый, с настоящим воротником. Покойника нашли мелкие банщики,[2] но безраздельно завладеть имуществом по малолетству не сумели, и после нескольких серьезных разговоров решено было сделать все по-честному и сыграть на добычу в карты.

Гришка потом думал, со смутной благодарностью небесам, что на него в те часы «нашло» – иначе как бы он выиграл? Под конец он уже все знал про карты, про соперников, про всю эту искусственную плоскую жизнь, которая имела свое юркое бытие в пальцах у игроков. Лично для него не осталось ни одного секрета. Рубашки карт представлялись прозрачными, как и людские мысли. Гришка прочно угнездился там, внутри карточного мира, и притом в роли царя и бога, почему и блефовал, не замечая, что блефует, и брал карту, точно зная, какую берет и для чего.

Открываясь в последний раз, он услышал, как рядом свистят и ругаются, понял, что выиграл, – и потерял сознание.

Очнулся Гришка оттого, что с покойника кто-то снимал макинтош. Мальчика будто током подбросило, он захрипел «Не трожь» и сразу распахнул глаза, полные звериной ярости. Поблизости на корточках сидел человек в бушлате. И смотрел он не на мертвеца, а на мальчика.

– Это мое, – пробормотал Гришка. – У меня нож есть.

Человек гибко поднялся и сразу же ушел. Может быть, он даже испугался. Или же понял, что здесь все происходит по справедливости, а когда по справедливости – нарушать себе дороже.

Гришка помнил все это отрывочно. Он поднялся, спокойно снял макинтош с мертвеца, подвернул рукава, подпилил ножом полы, чтобы не волочились по мостовой, и сделался из Гришки Макинтошем.

* * *

Макинтош опять выбрался на улицу. Теперь уже пошло за полночь, начало ощутимо подмораживать, как будто где-то повернули вентиль и выпустили новую порцию холода. Но все равно нынче было не так холодно, как в зиму восемнадцатого года, когда люди мерли как мухи. Гришка тогда болел, а когда поправился, то утратил всякую память о прошлом. Как будто народился прямо весной восемнадцатого года, скелетообразный и бритый наголо. Потом оброс, конечно, но память так и не вернул. И не очень-то стремился, честно говоря. Наличествовали другие заботы.

Макинтош покинул Лиговку и, прошмыгнув проходными дворами, вынырнул на Старо-Невском. Лавра бухала колоколом, густо и скучно, как будто кашляла. Обширная площадь перед ней заросла сугробами, но возле самых ворот расчистили место, и там, как крупные кучи мусора, чернели люди. Колокол еще подергался и затих, только гул еще недолго расходился по воздуху.

Макинтош перебрался через снежные горы и приблизился к воротам. Нищие даже не пошевелились, когда он появился, только один устремил на чужака долгий, злобный взгляд, как будто пытался пересчитать все Гришкины воробьиные ребра.

Потом показались господин с барышней. Они переговаривались на ходу – он снисходительно ронял откормленным баритоном: «Сразу за этим рассадником блох и суеверий – недурнецкий ресторан», а она щебечуще смеялась. Макинтош хмуро заступил им дорогу. Поначалу он смутно надеялся на то, что барышня начнет раздавать мелочь «несчастным», клубившимся возле лавры, но при таком революционно настроенном спутнике это вряд ли возможно.

При виде Макинтоша барышня завизжала так, словно сама она взрослела не на том же самом тонущем корабле, что и Гришка, и беспризорника видела впервые в жизни. Именно это лицемерие, а вовсе не дикий визг барышни обозлило Макинтоша, и он грубо сказал ей:

– Ты заткнись, дура.

– Погоди-ка, – вымолвил господин. Он брезгливо оттолкнул Макинтоша тростью, так что мальчик рухнул в сугроб. Нищие у ворот взирали на эту сцену с бесстрастностью египетской аллеи сфинксов.

Господин опять свернул руку колечком, предлагая барышне опору. Она преувеличенно тяжело дышала, глядела на Макинтоша широко раскрытыми, очень злыми глазами и круглила губы, как будто хотела свистнуть, но не умела.

– В чем дело, товарищ? – послышался вдруг приветливый голос.

Макинтош так и не понял, откуда появился этот человек. Только что его не было, и вдруг он выступил из темноты, под свет чудом недобитого фонаря. Фонарь светил экономно, оставляя на снегу жидкое желтое пятно, но человек весь занял собой это пятно и стоял, обмазанный светом, как маслом.

Макинтош почему-то сразу успокоился. Перестал барахтаться в снегу и сразу очень удачно выбрался на свободу. Встал поближе к незнакомцу, в общем-то независимо, но так, чтобы при случае юркнуть за его спину.

– Ну так что, товарищ? – продолжал незнакомец, весело рассматривая буржуя в шубе. – Ты чего это посреди ночи по улицам гуляешь?

– Я… У меня… – сказал господин с меховым воротником. Он вдруг больно стиснул пальцы прилипшей к нему барышни и полез в карман.

– Ты чего? – рассмеялся незнакомец. – У тебя там что, пистолет схоронен? Ты это дело, товарищ, брось. А? Для чего мы с тобой, к примеру, революцию совершали? Ты вникни в проблему.

К удивлению Макинтоша, нэпмач сник, покивал головой и вытащил кошелек.

– Ну вот, – одобрительно проговорил незнакомец. – Другое дело. А то нехорошо, товарищ, очень нехорошо пихать товарищей в грудь кулаком и говорить им плохие слова. – Он взял кошелек и кивнул господину в шубе: – Не могу вас больше задерживать.

Господин двинулся вперед, волоча за собой барышню, но она вдруг вырвалась, крикнула: «Дурак!» – и быстро убежала, мелькая из-под подола чулками. Незнакомец проводил ее взглядом, прищурился:

– Простудится. Чулочки хлипкие.

– Они в ресторан шли, – вымолвил Макинтош, против воли жадно глядя на кошелек, оказавшийся в руках незнакомца.

Незнакомец сказал ему:

– Пройдем.

Они скрылись в зеве Старо-Невского, подальше от монастырских нищих.

– Не люблю их, – заметил незнакомец, даже не потрудившись кивнуть в ту сторону, где осталась «аллея нищих». – Смутный они народ. И жадные к тому же. Ты, примерно, жадных любишь?

– Нет, – сказал Макинтош. – А что их любить? Странные вопросы ставишь.

– Знаю, что странные… – Незнакомец кивнул. – Скоро время вопросов окончится. Погоди, осталось недолго, – пообещал он задумчиво. – Ты кто?

– Я Макинтош, – представился мальчик.

Незнакомец подал ему руку и пожал, как взрослому. Рука оказалась твердая, с маленькими мозольками, и на ощупь хрящеватая.

– Я Ленька Пантелеев, – сказал незнакомец просто и вместе с тем не без торжественности, как будто сообщал известие чрезвычайной важности. – Будем знакомы.

Макинтошу он сразу очень понравился. И не в том даже дело, что Ленька не побоялся нэпмача с широким меховым воротником и пистолетом в кармане, а просто в том, какой он был, Ленька. Он был спокойный. Все кругом какие-то издерганные, как будто к каждому человеку приделано миллионное число веревочек и все эти веревочки постоянно цеплялись за разные сучки и задоринки. Кажется, ничего дурного ты против человека не совершаешь, а просто идешь себе мимо; ан нет – оказывается, одним своим присутствием ты уже ухитрился встревожить десятки выпущенных повсюду веревочек, и вот на тебя ни с того ни с сего орут, от чистой нервности, и норовят съездить по уху, а главное – сами так огорчаются, что глядеть боязно: глаза выпучиваются, щеки покрываются пятнами, и веки трясутся и шлепают, как жабья губа.

А Ленька весь был спокойный и оттого казался ужасно сильным. У него было приятное простое лицо: крепкие скулы, лоб с двумя небольшими выпуклостями, улыбчивый рот.

– По улице зачем ходишь ночью? – строго спросил Ленька. – Видал, какие персонажи здесь околачиваются? С ними одним воздухом дышать – и то срамно. – Он посмотрел в ту сторону, куда скрылся нэпмач.

– Да у нас в полуподвале все этот Юлий торчит, – объяснил Макинтош. – Прокурил все и в карты дуется. Надоел как редька.

Ленька чуть насторожился:

– Какой Юлий?

– Да наш, с Сортировочной, – нехотя ответил Макинтош и в сердцах махнул рукой. – Может, спать наконец улегся. Или вовсе ушел.

Ленька открыл кошелек, разделил имевшиеся там деньги пальцем на две половины и одну отдал Макинтошу.

– Забирай честно экспроприированное, – сказал он. – Ну, прощай, Макинтош.

Макинтош, не отвечая, сунул деньги в карман и отвернулся. Город мгновенно съел его.

Глава вторая

Рахиль Гольдзингер была младшей и самой красивой из дочерей мельника. Старшие уродились в отца и были длинноносы, с копной темных, неистовых, как ночи Клеопатры, волос и огненными черными очами. В детстве они напоминали галчат. Превращение галчонка в роковую красавицу происходило внезапно, как удар ножом в сердце. Тихая, кроткая мать только диву давалась – как такое возможно.

А вот меньшая, Рахиль, всегда оставалась прехорошенькой – и в младенчестве, и в отрочестве. Сперва она была похожа на ребенка с коробки монпансье, потом – на девушку с коробки одеколона. Единственная из всех детей Рахиль пошла в мать – рыжую. Только вот мама никогда рыжей на памяти дочерей и не была, она очень рано состарилась и вся пошла меленькими морщиночками и жиденькой сединой. Лишь в желтоватых глазах и угадывалась ее изначальная масть.

Старшая сестра Дора до самой глубины сердца поразила Рахиль, сказав:

– Ни за что на свете не хочу жить как мама.

У Доры были большие темные глаза с желтоватыми белками, чуть навыкате, но очень красивые. Дора много читала, и от этого ее глаза часто туманились мечтательной слезной дымкой.

Рахиль тогда ничего не ответила Доре. Впервые в жизни девочка по-настоящему задумалась над тем, что можно, оказывается, стать как мама и вести такую же жизнь. Дело в том, что раньше Рахили и в голову не приходило ничего похожего.

Мама никогда не принадлежала себе, начиная со своих восемнадцати, когда ее выдали за пятидесятилетнего мельника-вдовца, уже имевшего восемь человек детей после первой, умершей жены. Потом у мамы родились еще четверо своих. Старшие дети мельника были взрослее мачехи.

Стать как мама? Превратиться в богиню-рабыню, повелительницу двенадцати детей и своего повелителя? Подниматься в четыре часа утра и прокрадываться, пока все спят, в кухню, разводить там огонь и ставить хлеб в печку, и потом весь день крутиться по хозяйству? Быть вправе переменить любое решение отца, всего лишь робко пошептав ему пару слов в желтое, прижатое к черепу ухо? Как любое средоточие мира, мама не смела отлучиться ни на миг – ведь мироздание попросту рухнет, если извлечь из него сердцевину. Властная над всеми, лишь в себе самой мама властна не была…

Дора сказала младшей сестренке доверительно:

– Я хочу поехать в Москву. И тебе тоже не надо здесь оставаться.

Рахиль опять удивилась, но поначалу не приняла всерьез:

– А как ты поедешь? Лошадь разве довезет? Это далеко.

– На поезде, – объяснила Дора. – Это такие дома на колесах. Особая машина их тянет, и они едут.

– Ездящие дома? – повторила вслед за сестрой Рахиль, покачивая рыжеватыми кудряшками.

Мир был на самом деле огромным, гораздо больше сада при мельнице, который Дора населяла образами своих фантазий. Фантазии она черпала из романов и газетных репортажей о преступлениях на почве страсти. Тихие тропинки между деревьями Дора называла Дорожкой Свиданий, Перекрестком Поцелуев, Аллеей Любви…

Но вот Дора действительно уехала в свою Москву, и сад опустел; облетели листья, забылись странные названия. Рахиль часами сидела в старой, давно не крашенной беседке, похожей на обглоданный скелетик. Это место они с Дорой когда-то называли Беседкой Страсти. Рахиль переименовала беседку в Руину Вздохов.

Рахиль умела читать, но не любила. Довольствовалась Дориными пересказами. Теперь, когда Доры не было, приходилось читать самой.

Сидя на перилах Руины Вздохов, Рахиль водила пальцем по листку газеты.

«…Застав возлюбленного с другой, Ольга Петерс не выдержала. Нервы ее были на пределе. Свершилось то, о чем она давно подозревала. С громким восклицанием она извлекла пистолет и несколько раз в упор выстрелила в изменника. Обливаясь кровью, он упал, а Петерс сдалась полиции…

…Бледная, с горящими глазами, прерывистым голосом Петерс давала показания…

– Встать! Суд идет!..»

«Суд идет», – прошептала Рахиль.

Ей нравилась Ольга Петерс, нравилась вся, от изображения на фотографии – округлое лицо с пухлым ртом, растерянный взгляд – до имени. «Ольга, Ольга…»

В газетной статье, как ни странно, ничего не писали о том, какой приговор вынесли Ольге Петерс. Очевидно, предполагалось продолжение, но его так и не последовало – вторая газета куда-то затерялась.

«Встать! Суд идет! – шептала Рахиль. Невидяще смотрела она в аллеи сада. Ковер светящихся желтых листьев простирался под деревьями. – Ольга Петерс полностью оправдана, потому что она любила и была жестоко обманута!»

Рахили было и весело, и боязно думать о том, что когда-нибудь она уедет из родительского дома – в тот мир, где стреляют из пистолетов на почве страсти и катаются в домах, к которым приделаны колеса.

* * *

В семнадцатом году время ускорилось и побежало как угорелое, споткнувшись только раз, когда на целый год местечко захватили немцы. В мертвом воздухе постепенно сгущалась тревога, которая в конце восемнадцатого разразилась опасной для жизни грозой: поздней осенью немцев из местечка вышибли какие-то непонятные, но несомненно русские части, и это послужило причиной большого перемещения людей и предметов: городок при отходе немцы разграбили основательно, утащили даже много ценностей из костела. Впрочем, все это не сильно огорчило мельника, который жил на отшибе, посреди сада, как посреди крепости.

На мосту через Уллу скрежетали подводы, бесились кони, немцы зло кричали. Местная помещица Володкевич – последняя из семьи, владевшей этими землями с шестнадцатого века, – пыталась вывезти на немецких подводах оборудование со своей бумажной фабрики, но рабочие воспрепятствовали этому, и помещица скрылась на телеге ни с чем, прижимая к оскорбленной груди шкатулку с несколькими фамильными украшениями. По слухам, большой свиток, где была перечислена вся ее родословная, она, как величайшую ценность, обмотала вокруг своего тела.

Мельник сдержанно, без интереса, морщил нос, когда слышал рассказы старшего из оставшихся при семье сына – Моисея, прибегавшего из города до крайности возбужденным.

– Они еще не то будут творить, – предрек мельник. – Они все сумасшедшие.

Моисей в ответ только пожимал плечами. Он раздобыл себе наган. Теперь старший брат стал казаться и выше ростом, и шире в плечах. Кисловатый домашний запах, исходивший от него, сменился новым – чужим: запахом сапожной ваксы и скрипучих ремней. «Ты пахнешь, как оружие», – сказала ему Рахиль.

А самый маленький из всех детей мельника, десятилетний Исаак, смотрел на брата, как на грозного серафима, чего Моисей, по своему жестокосердию, совершенно не замечал.

Мельница работала все меньше, потому что в местечке почти не стало хлеба. Большой дом почти опустел. Вот и Дора уехала, а вскоре после Доры отбыл Моисей – на фронты Гражданской.

Отец серьезно и подолгу благословлял своих детей, расставаясь с ними. Мама моргала рядом с отцом, сглатывала крохотные слезки, хотя ни Дора, ни Моисей не были ее родными детьми.

Вскоре настало и вовсе сумасшедшее время, как и предрекал мельник, и на местечко навалились какие-то совсем странные отряды, от которых уж точно ничего хорошего ждать не приходилось.

Они захватили городок с налету, придя со стороны Польши. Единственная городская вертикаль – двухбашенный костел – пыталась плеваться огнем, но храбрец отстреливался недолго. Увидев со своей верхотуры, сколько народу вливается на глиняные одноэтажные улочки – и все конные, конные, и с тачанкой, – стрелок бросил оружие и спустился в костел, где его не обнаружили, хотя искали.

Распоряжался выделявшийся среди прочих человек в казацком военном сюртуке и при генеральских лампасах; он резко кричал, размахивая саблей, и все бежали и скакали туда, куда он показывал.

По костелу потопали-потопали и затихли; затем из какого-то дома потащили двоих упирающихся человек, и сразу же, как будто их разбудили, тонкими, нестерпимыми голосами зарыдали женщины. Еще нескольких пришили штыками к забору, повалив и сам забор, затем пальнули несколько раз в воздух – и на том временно затихло.

По домам проехали, выискивая, где расположиться постоем, к вечеру явился самогон, и началось громкое веселье. Издалека слышно было, как поют, по-церковному слаженно, но не из души, а откуда-то из нутра, и орут с хохотом. Вопли разносились над рекой и долетали даже до мельникова дома. Затихло все лишь под утро, но это было нехорошее утро, тревожное, готовое лопнуть какой-то новой бедой.

К полудню к мельниковой дочке прибежала ее подруга Беся.

– Роха, там пойдем что покажу.

Они взяли с собой маленького Исаака и направились в городок.

А там посреди площади стояли два столба с перекладиной – будто пустые ворота, – и на них висел человек. Беся уставилась на эту картину широко раскрытыми глазами, мелко покусывая нижнюю губу. Маленький Исаак показал на человека пальцем и засмеялся, как слабоумный. Исаак был очень хорошенький, еще красивее Рахили, но мама и старшая сестра Дора давно подозревали, что у него не все в порядке с головой.

– Ты что смеешься? – тихо спросила братца Рахиль.

– А как он болтается, – пояснил Исаак, вздрагивая от хихиканий.

Человек в лампасах сидел на коне и смотрел вдаль, за костел, туда, где блестела река. Домики местечка не скрывали ее; то и дело в просветах улиц видны были блестки воды. Стояла ранняя весна, все реки и ручьи, даже самые малозначительные, праздновали половодье, свое брачное время. Запах размытой земли, очевидно, тревожил всадника, он щурил глаза, беспокойно втягивал ноздрями воздух.

Вокруг конного околачивалось еще несколько пеших с оружием, а поблизости черно жались друг к другу некоторые жители.

Из числа пеших вытолкнули еще одного, в рубахе без пояса и, несмотря на холодное время года, босого.

– Гляди, опять начинается, – сказал Исаак, подталкивая Рахиль в бок.

Беся прошептала:

– Ой, я больше не могу.

И быстро ушла по улице. А Рахиль и ее брат остались, точно приросли к месту.

Босой человек, выдернутый из толпы, тупо и уныло глядел на всадника.

Тот повернул к нему голову и веселым тоном с резким польским акцентом проговорил:

– Ну что, погляди-ка, как воюем: почти голыми руками!

Босой молчал.

– Что мне с тобой делать? – продолжал всадник под сдержанный хохоток своих соратников, глядевших на него с явным обожанием. – Патронов у меня лишних нет, расстрелять не могу. Работников дармовых тоже не имеется. Бери-ка лестницу да лезь наверх, там петля – надевай и прыгай.

Человек подчинился и сделал все, как ему приказали. Среди людей с винтовками слышался хохот, но нервный, режущий, как будто они все втайне дрожали или не были людьми вовсе.

Только тот, что сидел на лошади, и не смеялся, и не вздрагивал. Все происходило в точности по задуманному, так, как это полагалось в его собственном мире.

Рахиль услышала, как стукнула, упав, лестница, и опять дружно закричали женщины, как будто им всем разом пришло время рожать. Тут к Рахили подошел кто-то и дотронулся до ее локтя. Девушка вздрогнула.

Рядом с ней стоял старичок дед Стефан. Он иногда приходил на мельницу, всегда с какой-нибудь малостью, а то и просто «побыть», как он объяснял. У деда Стефана были красные веки и такие глаза, словно они вот-вот вытекут. Все его лицо было мятое, с красноватыми же морщинами, а борода – нечистого желтого цвета.

Пальцы у Стефана были как клешни, очень грубые.

Приблизив остро пахнущий табаком рот к уху Рахили, дед Стефан прошептал:

– Ты ведь мельникова Роха? Идем со мной. А это кто, братик? Идем со мной и с братиком.

Рахиль молча уставилась на деда Стефана. А он кивнул несколько раз на свой покосившийся дом и повторил:

– Идем.

Рахиль взяла за руку Исаака и пошла следом за стариком.

Он усадил их в темной низкой комнате и закрыл дверь. Так они сидели и ничего не говорили и не делали, а за окном постепенно становилось темно.

Ночь они спали там же, на лавке. Дед то ли рядом был, то ли уходил куда-то, Рахиль не видела и даже не почувствовала. Один раз она проснулась оттого, что стало непривычно светло, но это горело за рекой, далеко отсюда. И девушка снова заснула.

Когда поутру дед Стефан открыл дверь и сказал, чтобы она уходила с братом, Рахиль молча встала и пошла. С каждым шагом ей делалось все страшнее идти. Повешенных с виселицы уже сняли, они мирно лежали под ней, все ногами в одну сторону. Рахиль поскорее прошла мимо.

Под конец она уже бежала, волоча за собой Исаака. Ей вдруг стало ясно, что произошло, так ясно, как будто у нее сами собой раскрылись глаза или как будто кто-то пришел к ней и все рассказал, подробно, как в газете. Она боялась увидеть сгоревший сад, уничтоженный дом и то, о чем даже думать было грешно и невозможно: убитых отца и мать. Нечистая мысль сама собой сложилась в слова: «Моя мама теперь, может быть, труп». Рахиль на бегу тряхнула головой, надеясь сбросить всю эту жуть, вцепившуюся в ее волосы, точно разозленная кошка. Потому что так думать нельзя и потом вовек не отмоешься.

Но сад стоял нетронутым, он был все такой же густой, полный покоя и теней. Рахиль на миг перевела дыхание – как вдруг она увидела дверь, висящую на одной петле. Бросив Исаака, Рахиль вбежала в дом и сразу споткнулась о какие-то разбросанные вещи.

Дом мельника оказался разгромлен, сундуки выворочены, посуда разбита. Никого из других детей в доме не было – мельник поступил так, как обычно делают в таких случаях евреи: потомство спрятал, а сам отдался в руки мучителям.

У Рахили под ногами хрустели осколки маминых любимых чашек, которые та берегла и никогда не выставляла на стол – только если свадьба. Перины и подушки были вспороты, покрывала разрезаны, стол перевернут. В разбитое окно просунулась любопытная ветка растущего перед домом дерева.

В дальней комнате на спине лежала мама и грустными глазами смотрела в потолок. Иногда она моргала, но очень редко. Одежда на ней была разорвана на черные клочья, пахло гарью и болезнью, а кругом валялись сожженные бумаги.

Мельник простерся ниц, уткнувшись головой в ноги жены, и громко выл.

Глава третья

Осенью двадцать первого года жизнь Леньки Пантелеева, типографского рабочего из Петрограда и сотрудника Революции на должности следователя военно-контрольной части дорожно-транспортной Чрезвычайной комиссии, пошла под уклон и раскололась на множество искривленных трещин.

Когда его арестовали свои же чекисты, Ленька сразу сказал им:

– Товарищи, я ни в чем не виноват.

– Революция разберется, виноват ты или нет, – ответили ему товарищи.

Первые несколько дней Ленька сидел в тюрьме и ни с кем не разговаривал. Обдумывал положение.

Положение было неутешительное, и думать о нем было тягостно.

Перемены – это такая вещь, которая нужна тем, кто недоволен. Ленька всегда смеялся над буржуями, когда те хватались за прошлое и готовы были жизнь отдать, лишь бы ничего не изменялось. Как раз Леньке хотелось нового, до одури хотелось, до головокружения.

Не случись Революции – скрипел бы Ленька в типографиях до старости лет. Обзавелся бы кошкой, женой, очками и парой книжек подходящего содержания, а потом помер бы со скуки и отбыл на кладбище в сосновом гробу, прихлопнутый крестом, как мухобойкой. Но Революция случилась, и понеслась душа, что называется, в самый рай.

Грамотность и даже некоторая начитанность отнюдь не помешали Леньке драться на фронтах под Питером. Перед ним словно ворота распахнулись, и хлынула жизнь во всю ширь. После побитого Юденича явился другой враг – бандформирования, гулявшие по Псковщине и Белорусской Республике. Ленькина часть преследовала их по кровавому следу и, настигая нелюдей, истребляла без всякого снисхождения.

Ленька стремительно пошел в гору, и все ему в этой жизни было хорошо. Теперь он не хотел никаких перемен, а желал бы одного: чтобы все шло как сейчас и не становилось бы иначе. Он определенно чувствовал себя на своем месте и всегда точно знал, что ему следует делать. Он даже метко стрелял исключительно от этой определенности, потому что прежде никакой стрельбе из винтовки, конечно, не обучался.

Так прошел весь двадцатый год, и стало уже затихать на Северо-Западе, но ранней весной двадцать первого из Польши на земли Белорусской Республики вторглась новая белая банда, еще больше и злее прежних – из последних деникинских недобитков. Она называлась «Народный союз защитников Родины и свободы».

Несколько красных соединений, приписанных к Чрезвычайной комиссии по борьбе с контр-революцией, двинулись из Пскова навстречу «Народному союзу». Возглавляли отряд товарищ Вахрамеев, красный командир, и приданный отряду товарищ Гавриков, батальонный комиссар. Товарищ Гавриков был левоэсером, но в эти подробности тогда мало кто входил.

Торопились они очень, подгоняемые мудрым, в очках, московским руководством: если по ранней весне бандиты в западных областях сожгут амбары с зерном, то нечего будет сеять и к осени в Петрограде начнется голод, что может, в свою очередь, обернуться сугубой контр-революцией. Ленька, впрочем, житель городской и мужчина холостой, необременный, о таких вещах не задумывался. Сказали – гнать быстрее, ну и ладно.

Разбойники, как монголо-татары, обходили большие города стороной и на осаду и бои не останавливались. Они рыскали по селам, совершая дикие зигзаги, и Ленькин отряд то и дело наталкивался на сожженное село или проезжал по лугу мимо какого-нибудь векового дуба, над которым, очумев, орало огромное воронье облако: на ветвях сочились мертвым мясом повешенные. Воняли пепелища, и иногда вдруг возникала где-нибудь перед разоренным жильем фигура женщины, похожей на олицетворение Смерти, – тощей, чернявой, в черной шали. Она ничего не говорила и даже не двигалась с места, застывшая в неприкосновенной скорби, и только провожала иногда людей с оружием темным пророческим взором.

– Жидовки в этом отношении куда лучше наших, – поделился соображениями товарищ Гавриков, батальонный комиссар, – потому что молчат, а воют только при своих. Наши бы уже висли у тебя сбоку на ремне и ругались на чем свет стоит: «где вы были да почему нас бросили»…

Ленька подумал, что Гавриков, конечно, прав, но и эти черные женщины нагоняли жуткую жуть, самому завыть впору.

Здесь была черта оседлости, и еврейское население в три-четыре раза превышало по численности любое другое, а вот как раз жидов «спасители России» и вешали наряду с коммуняками – и даже в первую очередь, потому что жиды совершенно очевидно где-то хоронили золото, которое не хотели отдавать.

Ленькин отряд – точнее сказать, конечно, отряд товарища Вахрамеева – прижал бандитов к реке Улла и приготовился там изничтожить. Единственный мост через реку – приток Западной Двины – был разломан, и в пору половодья перебраться на другую сторону было, изъясняясь без срамных выражений, несколько затруднительно.

Ленька лежал животом на глине. Ружейная отдача толкала его натруженное плечо. Ленька с удовлетворением смотрел, как прекращают движение неопрятные косматые фигурки, одна за другой: бегут, спотыкаются, валятся на размытую глину. Мимо залегших стрелков проскакал десяток красных конников: удирающих бандитов загоняли в болота, те самые, где лиходеи еще несколько дней назад утопили учителя, присланного Советами из Витебска. Ленька синим глазом проводил конников и снова прицелился. У него осталось два патрона, потом – один.

На берегу взывало к небесам черное мокрое дерево; ветви его были заломлены в мольбе. По этому дереву корректировали стрельбу.

Разрывая воду, влетел в реку всадник, но конь заупрямился, попятился, заскользил задними ногами по берегу. Ленька истратил последний патрон, встал, и рядом тоже начали подниматься, а потом побежали.

Со стороны местечка ударил пулемет, но бил издалека и почти без толку. По этой глупой стрельбе Ленька не догадался даже, а нутром почуял, что нервы у противника чрезвычайно шалят, и это прибавляло радости. Красноармейцы опять залегли, ожидая неизвестно чего.

Несколько конных выскочило оттуда, откуда не ожидали: с «нашего» берега, из узенького проулка между сараями и хибарами непонятного назначения. Сразу же им навстречу двинулись красные конники, числом всего пятеро, с товарищем Вахрамеевым во главе.

Они скрылись на пустыре, за сараями. Стрельба почти прекратилась, поскольку заканчивались патроны. Потом из переулка вылетел товарищ Вахрамеев без шапки. Бок его коня был испачкан темным и влажным.

Вахрамеев почти на скаку спрыгнул на землю, ноги у него подогнулись, но он выпрямился и подбежал к лежащим бойцам. Сам присел на корточки и подозвал Леньку и еще троих товарищей.

– Мост – вон он где был, – показал Вахрамеев на каменные быки, торчащие, как гнилые зубы, у одного берега и у другого. Река, бурлясь, мчалась между ними, вздувшаяся, полная пены и мусора. – Взорвали, говорят, еще в конце восемнадцатого, когда отсюда немцы уходили. Вброд не перейдем, нужна другая переправа. Найдете?

– А есть? – усомнился один из бойцов, похожий на подростка, с черной, беспокойно вытянутой шеей.

– Должна быть, – догадался умный Ленька. – Как-то ведь местные жители здесь ходят весь девятнадцатый и весь двадцатый, и еще кусочек от двадцать первого.

Товарищ Вахрамеев не обратил на Ленькину догадливость никакого внимания. Он сказал:

– Сам решай, товарищ Пантелеев, где искать переправу и кого об этом спрашивать. Мне к середине дня мост будет очень нужен. Действуй. Патроны есть?

– Дай десяток, – попросил Ленька.

Вахрамеев скупо выдал ему семь штук.

Ленька остался наедине с молчаливыми товарищами и стал думать. В сельской местности ему думалось гораздо хуже, чем в городе, здесь многое было непонятно устроено и работало по какому-то другому принципу. Наконец он сказал:

– Давайте пойдем по берегу и поглядим.

Скоро они вышли за пределы местечка, и тут до их слуха донеслось какое-то особенное, громкое и как будто победное журчание воды.

– Перекат? – попробовал угадать Ленька.

Другой товарищ помотал головой:

– Мельница. У нас была такая.

Они прошли широким лугом, миновали излучину реки, и за рощей перед ними действительно открылась мельница: переправа через запруду, запущенный сад и дом в глубине.

Ленька первым, по-хозяйски, вошел в сад, чтобы осмотреться. Товарищи подтянулись за ним, держа винтовки наготове.

В саду было очень тихо. Сад безмолвно отменял все войны и революции, он был старинным и любил чтение, таинственные истории, свидания и объяснения. Вооруженных людей сад как будто не замечал.

Быстрое шевеление в кустах осталось бы незамеченным где-нибудь на лугу или в роще, но только не в этом саду. Ленька мгновенно повернулся на звук и выстрелил. И сразу же сада как будто не стало, все вернулось к привычному существованию: по дорожке бежал человек и стрелял из нагана (еще один нервный, бесстрастно определил Ленька, прицеливаясь в него), а еще двое пытались убить красноармейцев, скрываясь среди кустов.

Стреляли жидко, экономно. Первым упал тот, кто выскочил на дорожку: рухнул в некрасивой позе, выбросив вперед руки и отвернув вбок коротко стриженную голову. Еще один встал, чтобы лучше целиться, и, отброшенный пулей, повалился спиной на розовый куст. Последнего красноармейцы загнали вдвоем, как пса, и прибили штыком у самых ворот.

«Надо бы осмотреться», – подумал Ленька, когда в саду опять установилась прежняя тишина. Он прошел несколько шагов по боковой дорожке, той, с которой был лучше виден дом, и вдруг замер: прямо перед ним, словно выросшая из земли, стояла женщина.

Она показалась некрасивой. Даже не понять, молодая или старая. Глядела так мертво и равнодушно, как будто все ее родственники давно умерли, и предки, и потомки – все до единого погрузились под землю, а она задержалась ненадолго для какой-то своей потаенной цели. Карамельная красота Рахили нуждалась в сытости и спокойствии, в дурные же дни вся ее миловидность мгновенно исчезала.

– Назовись, – приказал ей Ленька строго.

Рахиль потуже натянула шаль на плечи и ответила:

– Тебе на что?

Когда она заговорила, Ленька почувствовал облегчение, потому что на миг ему почудилось, что она ненастоящая или, того хуже, безумная.

– Назовись, – еще строже повторил Ленька.

– Это мельница, – задумчиво произнесла Рахиль. – Понимаешь? Просто мельница. Они пришли, говорят – «где золото?». А какое у нас золото? Откуда у нас золото? Здесь просто мельница, так ведь она даже не наша – мы ее арендовали у графини Володкевич. Графиня-то сбежала вместе с немцами. Ищи ее теперь.

– Да кому она нужна, твоя графиня! – сказал Ленька с досадой.

– Всю муку высыпали, – продолжала Рахиль, – и сапогами сверху ходили. И зачем? И папу пытали. Зачем? Не верили, что он говорил. А у нас не было тех денег, какие они спрашивали. У него теперь рука скрюченная. – Рахиль вывернула кисть, показывая, какая теперь стала рука у мельника. – Мама совсем больная, не говорит, только плачет и все ходит, ходит по хозяйству. Они у мамы жгли бумагу на животе, а отца заставляли смотреть.

Она замолчала. Ветер шумел в ветвях. Где-то очень далеко разговаривали люди.

Ленька решил наконец перейти к делу:

– Здесь где мост?

– Что? – переспросила мельникова дочка.

– Переправа где здесь? – пояснил Ленька.

Она махнула рукой, показывая за дом:

– Там.

Ленька сказал:

– Благодарю от лица Революции.

И пошел назад, искать своих, пока те не окончательно еще потерялись на дорожках большого сада.

Мельникова дочь смотрела ему вслед и вдруг сказала:

– Зря ищете, всё отсюда уже побрали до вас.

Ленька этого не услышал.

Рахиль проводила его глазами и ушла в дом, волоча за собой шаль по земле.

* * *

После разгрома банды батьки Балаховича летом двадцать первого года все продолжало складываться для Леньки наилучшим образом. Теперь он служил в Чрезвычайной комиссии, расследуя преступления на Северо-западной дороге, и пресекал всякие поползновения против Революции. Своей деятельностью Ленька весьма гордился. Вот когда он окончательно утвердился в своем времени и на своем месте. Не в типографии, не в кабаке, даже не с винтовкой в окопе, а здесь, с наганом и предписанием, лицом к лицу с контр-революционерами.

С несказанным удовольствием товарищ Пантелеев отбирал у врагов республики добро, над которым они всей душой тряслись, твердо уверенный в одном: того, чем дорожит сам Ленька, у него никто не отнимет.

Ан нет, ошибался товарищ Пантелеев. Уже к осени того же года Ленькин райский дворец заколебался, точно творение коварного джинна, готовясь рассыпаться в прах. Поначалу Ленька этого вовсе не заметил, поскольку руководство Петроградской чрезвычайной комиссии, в отличие от главного правительства в Москве, продолжало считать буржуев однозначными врагами, подлежащими реквизициям и полному изничтожению как класс. Но потом случилась неприятность с собственником Лейкасом, которая отчасти открыла Леньке глаза на правду происходящего.

Буржуй Лейкас финского происхождения был Ленькой задержан совершенно справедливо. Лейкас переправлял из Финляндии мануфактуру и продовольственные продукты абсолютно бесстыдным образом. В накладных и описях Ленька нашел много неправедного, почему на Лейкаса был наложен арест, а его вагоны отогнаны на запасной путь недалеко от Териоков и там опечатаны до дальнейших распоряжений.

Лейкас пробовал на Леньку давить. Сердито встряхивая желтоватой, а возле губ коричневой от постоянного курения бородкой, Лейкас кричал:

– Я работаю для Республики! Я доставаю товар, чтобы Петроград не голодал!

– Ты контра, – сообщил ему Ленька, как о чем-то само собой разумеющемся. – Не ори тут на меня. Думаешь, я читаю плохо или считать не умею? Я в типографии и то и другое хорошо научился, ко мне нареканий не было. А ты тут орешь. На кого орешь, буржуй?

– Я буду писать жалобы, – очень сердился Лейкас.

– Пиши, – легко согласился Ленька и приказал буржуя увести.

Прежде чем опечатать вагоны, Ленька забрался внутрь и рассмотрел грузы: связанные вместе, стопкой, как сушеная рыба, кожи, гирлянды варежек домашней вязки и колбаса, набитая в свиных кишках и сложенная в бухты, наподобие канатов.

Пока Ленька, бухая сапогами, бродил среди этого конфискованного богатства, местные жители понемножку подбирались к вагонам. Слухи разлетелись быстро, и самые отчаянные граждане – это были, разумеется, женщины, и многие, кстати, финского происхождения, как и задержанный Лейкас, – стянулись к запасным путям. Два красноармейца двигали винтовками с примкнутыми штыками, а женщины волновались внизу, на рельсах.

Ленька наконец показался в открытых дверях.

– Товарищ! Начальник! Господин! – не в лад завыли тетки, простирая к нему скрюченные от земляной работы пальцы. – Товарищ чекист, от запаха колбасы мы все в обморок попадаем!

Ленька, рассудив про себя, что колбаса точно пропадет, распорядился организовать раздачу ее местному населению Териоков, о чем и составил акт, начинавшийся словами «Именем Революционной Республики конфискованное у явного буржуя Лейкаса продовольственное съестное…».

Прибывшее начальство, однако, сочло возможным Лейкаса выпустить, поскольку у того наличествовали при себе все необходимые бумаги и лицензии, и вернуть ему указанные в перечне вагоны добра. Теперь уже Лейкас выдвинул против Леньки обвинение – в грабеже и злостном обращении с честным гражданином.

В первые часы Ленька никак не хотел принять душой, что собственные товарищи чекисты не понимают революционного момента и встали на сторону буржуя.

– Ты хоть осознаешь, – сказал ему товарищ Оганесян, которому Ленька поначалу верил, как брату, – что совершил настоящее преступление против честного гражданина? Ты ограбил его, понимаешь? Он ведь в поте лица работал для того, чтобы в Петрограде были мануфактура и продовольствие. На свои средства достал и вез товары, а ты отобрал.

– Я, между прочим, не себе отобрал, – спокойно ответил Ленька. – Я для людей отобрал. Экспроприация, а вовсе не грабеж.

– И сколько же колбасы ты сам-то съел, дорогой товарищ? – спросил товарищ Оганесян внезапно.

Ошеломленный подобным поворотом беседы, Ленька надолго замолчал.

Товарищ Оганесян из родного вдруг сделался абсолютно чужим. И складки вокруг его рта стали чужими, и глаза глядели как у незнакомого человека.

– Ну так что? – настаивал товарищ Оганесян, приняв молчание Леньки за признание вины.

Ленька так ничего ему и не сказал.

После этого случая Леньку понизили в должности и направили во Псков.

Глава четвертая

Во Пскове все происходило тише, провинциальнее – не цельным куском, а россыпью. Однако суть дела от этого не менялась: недобитые буржуи непостижимым образом продолжали богатеть, а народ обнищал свыше всякой меры и помирал от отчаяния и разных болезней.

Город еще не успел толком оправиться от лютований хозяйничавших там в восемнадцатом батьки Балаховича и в девятнадцатом – Юденича. Как повествовал священник из кладбищенской церкви, хоронить приходилось в три слоя, чтобы все поместились в священных оградах и, таким образом, никого не оставить во тьме внешней.

Будучи пролетарием, Ленька философствовал тяжко, но верно; мысли в голове у него были глиняные, неповоротливые, но если уж попадали в раскаленную печь действительности и получали обжиг, то прочнее их нигде не сыщешь, хоть в Америке ищи.

Ощущая за собой правоту, Ленька не ведал ни малейшего страха: правда сама защитит и не даст сбиться с пути. Поэтому когда у него попытались отобрать эту правду, он ни на миг не заколебался.

Обидно, конечно, когда все в мире происходит правильно и вдруг этот порядок нарушается. Хотелось бы Леньке остановить время – вот это, теперешнее. Но оно неумолимо иссякало. С тех пор, как началась Революция, очень мучительно для каждого отдельного человека ускорился всякий жизненный ход.

* * *

Пантелеев Леонид Иванович, двадцати лет, пониженный в должности сотрудник ЧК, поступил в распоряжение начальника Псковского отдела товарища Рубахина и сразу же получил несколько заданий, связанных с изъятием у граждан незаконно хранящегося оружия.

Товарищ Рубахин был псковской уроженец, с лицом как кирпич, и притом кирпич надтреснутый: зигзагом через лоб, скулу и щеку шел некрасивый шрам от удара шашкой, что случилось во время участия товарища Рубахина в демонстрации в поддержку рабочего класса.

Рубахин глядел устало и печально. Читал он плохо, без бойкости, поэтому все письменные дела вела у него идейная барышня в пенсне на шнурочке. Барышню звали Шура; она туго затягивала талию и всегда оповещала о своем прибытии громким стуком каблуков. Во всем остальном Шура не отличалась от других товарищей: она курила крепкую махорку, никогда не краснела и без малейшего душевного трепета подшивала в папку смертные приговоры.

С Шурой у Леньки вышел щекотливый инцидент еще в самом начале Ленькиной работы во Пскове.

Инцидент касался проблем свободной любви. До сих пор Ленька не имел случая углубиться в эту тему, но Шура сама быстро углубила новоприбывшего товарища.

Псковский отдел помещался во втором от угла доме у торговой площади. Найти легко: справа колокольня, слева гостинодворские арки, и все кругом припорошено шелухой от семечек. Газеты и листовки, из которых свертывали кульки, подкисли от дождей. Над площадью бесконечно кружит в незримых воздушных потоках огромный желтый лист; откуда прилетел и как до сих пор не пал – то неведомо; поблизости ни одного дерева не наблюдается.

Сквозь всю эту провинциальную тишь протопал красноармеец Пантелеев, свернул в улицу, вошел в дверь и уверенно поднялся по широкой лестнице бывшего товарищества «Далматов и Рейсс», украшенного какими-то причудливыми пестрыми, не существующими в природе гербами.

Товарищ Рубахин появлению Пантелеева очень обрадовался. Он поднял лицо от бумаг, которые исследовал, и сказал:

– Проходи, товарищ. Откуда ты, братишка?

– Я из Питера, – сказал Пантелеев, усаживаясь в изрядно засаленное и потертое кресло с обкусанными вензельками по спинке и малиновой обивкой. – Про меня должна была быть телефонограмма.

– Это Шура принимала, – рассеянно проговорил Рубахин.

Тут вошла с папками Шура и посмотрела на Пантелеева сквозь пенсне. Он привстал, приветствуя барышню, и снова уселся, потеряв к ней всякий интерес. Шура щелкнула портсигаром, чиркнула спичкой и сразу же страшно задымила. Она сказала что-то по поводу принесенных папок, потом собрала разложенные Рубахиным бумаги и ловко скрепила их внутри еще одной папки. И наконец вышла, дымя на ходу.

Рубахин сказал про нее:

– Неоценимый товарищ.

Пантелеев получил от начальника краткую сводку положения, первое задание – обыск с изъятием незаконно хранящегося оружия по таким-то адресам – и место для жилья. Когда он вышел из кабинета, Шура ожидала его на лестнице. Она сложила тяжелые папки на подоконник, чтобы удобнее было ждать. Ленька уже проходил мимо, когда она окликнула его:

– Товарищ Пантелеев!

Он приостановился, глянул на нее спокойными светлыми глазами.

– Слушаю вас.

Шура приблизилась, близоруко рассматривая его сквозь пенсне. Потом бросила пенсне, и оно повисло на шнурке, колеблясь, как маятник, относительно пуговок на ее груди.

– Товарищ Пантелеев, какое у вас мнение касательно товарища Коллонтай?

Пантелеев задумался. Он видел фото товарища Коллонтай в газете, но дальше разглядывания лица, прически и причудливой кофточки дело не пошло. Поэтому в ответ на вопрос Шуры он просто пожал плечами.

– То есть у вас нет мнения насчет свободной любви? – настаивала Шура.

Ленька немного удивился тому, как изогнулся разговор. Его больше беспокоили совершенно другие вещи, и о них-то и были все Ленькины мысли. Он так и сказал:

– А какое мнение у товарища Коллонтай касательно смягчения нашего отношения к буржуям? Разве Революция не должна вестись до полного истребления враждебного класса?

Шура ответила веско, с глубоким знанием вопроса:

– В революционные времена изменяется все, включая – а может быть, и начиная с отношения к проблеме пола. Буржуазные предрассудки на этот счет должны быть полностью и решительно устранены. Таково мнение товарища Коллонтай. А вы согласны?

Ленька пожал плечами.

– Ну… да, – выговорил он, не вполне понимая, куда клонит собеседница.

Шура сказала:

– Женщина физически и даже биологически в состоянии вести войну и убивать. События последних лет это окончательно доказали, хотя и в прежние эпохи имелись положительные примеры. Только на них никто не обращал внимания… А если женщина может сражаться, значит, она может и любить.

– В общем, да, не поспоришь, – опять согласился Пантелеев.

Шура начала его забавлять. Она держалась очень серьезно, как учительница в школе. А сама небось мышей боится. И наверняка стыдится этого обстоятельства как совершенно не соответствующего революционному моменту. Может быть, даже как предрассудка. Пантелеев был убежден в том, что все женщины, даже те, которые в состоянии воевать и совершать убийства, боятся мышей. Это что-то такое заключается в женской природе.

– Вы мышей боитесь? – спросил Шуру Пантелеев.

Шура не услышала вопроса – слишком громко звучали собственные мысли в ее голове с коротко остриженными волосами.

– Не просто пассивно любить, отдаваясь на власть самца, – продолжала Шура вдохновенно, – но любить активно, революционно. Женщина имеет полное право самостоятельно, инициативно избирать себе партнера и самостоятельно же отказываться от него. И даже иметь нескольких партнеров одновременно. И не следует думать, – прибавила Шура с раскрасневшимися щеками и лбом, – будто это как-то ущемляет, в свою очередь, мужчину, ведь он обладает ровно теми же самыми правами! Такие глупости, как ревность, чувство собственничества по отношению к женщине, или устаревшее понятие девственности – все это должно быть окончательно отринуто революционным обществом.

Ленька выслушал не без интереса, а когда Шура замолчала, переводя дыхание, проговорил:

– Это вы, барышня, к чему клоните?

– Может быть, я хотела бы свободной любви с вами, – сказала Шура.

– Ну, может быть, – согласился Ленька покладисто.

– Вы не смеете вот так просто уйти после того, что я вам сказала! – заволновалась Шура, видя, что Ленька поворачивается и начинает спускаться по ступенькам.

– Почему? – спросил он.

– Потому что… я же говорила о свободной любви! – сказала Шура, чуть не плача.

– Ну так я же вас выслушал, – добродушным тоном отозвался он, еще не понимая, насколько серьезно обстоит дело.

– Выслушать мало. Вы обязаны действовать, – объяснила Шура.

Ленька показал ей бумажку с адресами:

– Я обязан взять несколько товарищей и направиться с ними вот по этим адресам.

– А потом?

– Потом я хочу чаю и спать.

Шура оскорбленно задышала.

Ленька сказал:

– Товарищ, вы ведь должны понимать, что сейчас как раз пытаетесь проявить собственничество по отношению ко мне.

– Вы – мужчина, – сказала Шура таким тоном, словно объявляла проклятие.

– Жестокий факт, – не посмел отрицать Ленька.

– Женщины так долго были угнетены мужчинами, что теперь маятник качнулся в другую сторону, – прибавила Шура.

– Так вы решили угнетать теперь меня в отместку за всех ваших сестер? – Ленька вздохнул, мысленно представляя себе бессчетное море женщин: с распухшими от стирки руками, с ранними морщинами, со следами мужниных побоев… Он видел таких множество, но никак не мог связать с ними Шуру, столь юную и не порченную ни тяжелой работой, ни дурным обращением. Наконец он сказал: – Ну, потом увидимся. До свидания, товарищ.

И вышел на улицу.

Шура, схватив с подоконника, швырнула ему вслед несколько папок с делами, а потом сбежала вниз по ступенькам и быстро собрала рассыпавшиеся бумаги.

* * *

Впрочем, это объяснение, произошедшее вполне в духе революционного времени, то есть решительно и без буржуазных сантиментов, не помешало в дальнейшем Леньке и Шуре оставаться коллегами в рамках Псковского ГПУ. Они вместе делали одно дело – очищали революционный быт от разной мрази, в основном спекулянтов и белых недобитков.

Леньке дали в напарники человека исключительно мирной наружности по имени Варахасий Варшулевич. Варшулевич был уроженец Витебска и при этом не еврей, что, казалось, обескураживало его самого. Он даже руками разводил, когда упоминал об этом факте.

Варшулевич был лет тридцати с небольшим, среднего роста, округленький, с мелкобуржуазным брюшком. Никакие революционные потрясения не могли лишить его этой приятной округлости, разве что щеки пообвисли и при энергичной мимике сильно тряслись, как платок в кулачке нервной дамы. В противоположность безобидной внешности, характер у Варшулевича был настоящий, злой.

Он происходил из постыдной для человеческого звания лакейской среды, вырос при трактире и потому, искренне возненавидев свое проклятое прошлое, обладал особой революционной лютостью.

Для тонкой следственной работы по части краж и убийств Варшулевич не годился, но во всем, что касалось обысков и реквизиций, он был просто бог. В первые дни работы в Псковском ГПУ Ленька поглядывал на Варшулевича искоса, но затем товарищ Рубахин развеял неправильный Ленькин взгляд на этого человека, отправив их в паре производить обыск в трактир «Отдохновение» на окраине Пскова.

Они явились туда посреди дня, когда народу еще толком не собралось. Перед самым входом в трактир Варшулевич вдруг сказал Леньке:

– Теперь ты на меня не очень смотри. Как бы мы и не вместе.

И, оттолкнув Леньку на пороге, вошел первым. Хозяин трактира находился в глубине помещения, Варшулевич уселся на стол, водрузил на скатерть локти и грустно уставился в пустоту.

Затем вошел Ленька с мандатом и затопал сапогами по деревянному полу.

Хозяин выскочил, засуетился, впопыхах предложил хрустальной в графинчике, каковую Ленька и вовсе не заметил – до такой степени не употреблял он проклятой водки. Ленька положил мандат перед хозяином и велел сопровождать себя в кладовку, где, как стало известно, в ящике хранятся хорошо смазанные винтовки немецкого производства.

Хозяин, вихляя, бежал за Ленькой, хотя тот вроде бы шел даже не слишком быстро, и на бегу что-то невнятно объяснял. Ленька вдруг остановился, оттолкнул локтем налетевшего на него хозяина и проговорил:

– Да замолчи ты. Мне-то что объяснять, я ведь не слушаю.

– Почему? – опешил хозяин.

– Да потому, что это не мое дело, – объяснил Ленька. – Мне было велено реквизировать винтовки, о чем и в мандате написано. А откуда ты их взял и почему до сих пор не сдал добровольно – меня не касается. Я бы тебя, контра, – прибавил он дружески, – вообще бы без всякого спроса к стенке поставил.

Ящик с винтовками был извлечен и доставлен в общий зал. Сидевший там в уголке старичок завсегдатай нырнул лысенькой головой за графин, в котором, по уверению хозяина, находилась вода, ничто другое.

– На этого внимания не обращайте, этот здесь навечно поселился, – прибавил трактирщик. – Я ему графинчик выставляю для привычки и чтобы уважить. Он так уже лет двадцать проводит, разве можно лишать человека привычного интерьера.

– А мне ты тоже воду предлагал? – спросил Ленька.

Хозяин конфузливо улыбнулся.

– Это вам видней, дорогой товарищ чекист, что я вам предлагал, воду или что иное, – ответил он. – Но что бы это ни было, я ж от чистого сердца.

И тут он застыл, положив ладонь на то самое место, где у него, если судить анатомически, билось то самое чистое сердце.

Варахасий Варшулевич, сдвинув ногой скамью, опустился на корточки и уставился на скрытую доселе под скамьей дверцу, ведущую в подпол. Ощутив на себе панический взгляд трактирщика, Варшулевич поднял голову и спросил:

– А там у тебя что?

– Да… подпол, – ответил хозяин.

– Товарищ Варшулевич – сотрудник Чрезвычайной комиссии, – представил Варахасия Ленька.

Старичок завсегдатай высунулся из-за «привычного интерьера» и заморгал с любопытством. Он сильно тосковал не только по выпивке, но и по трактирным дракам.

Хозяин сел на сдвинутую с места скамью. В его взгляде, устремленном на Леньку, впервые за все это время промелькнула искренность: в нем сквозила искренняя злоба.

– Что же вы мне раньше не представили товарища? – противореча взгляду, ласково осведомился хозяин. – Я бы встретил гостя как подобает.

– А вы и встретили, – ответил Варшулевич вместо Леньки. – Открывайте подпол. Что у вас там, в подполе-то? Я таких, учтите, навидался выше линии носоглотки.

Он провел ладонью у себя над носом.

Дверь была открыта, и, пока вызванные красноармейцы грузили ящик с винтовками в автомобиль, Ленька и Варшулевич обследовали подпол, чем остались крайне довольны: самогонный аппарат был налицо. Пошарив как следует, Варшулевич весело свистнул: под соломой обнаружилось сплошное старорежимное гусарство: два ящика марочного портвейна.

Варшулевич высунулся из подпола. Хозяин уныло обдумывал свое ближайшее будущее, обмякнув на скамье. Рядом с ним топтался красноармеец. От такого ждать пощады или понимания – все равно что надеяться на дружбу очковой кобры.

Голова Варшулевича проговорила:

– А ты, оказывается, хват! Что еще нахапал за годы неправедной торговли? Показывай.

– Не дождешься, – прошипел хозяин, собрав последние силы.

– Так я сам найду, – сказала голова Варшулевича, вновь пропадая в подполе.

Из трактира вывезли полную подводу, прихватив, помимо спиртного, самогонного аппарата и оружия, еще фарфоровый сервиз, две шубы и шкатулку с серебром. Шубы и посуду, впрочем, потом вернули жене задержанного. Лично Ленька и возвращал, подчеркнуто вежливый и молчаливый.

* * *

На исходе осени товарищ Рубахин призвал к себе Леньку, Варшулевича и еще троих товарищей и приказал произвести обыск на квартире бывшего купца третьей гильдии Красовского.

– Этот Красовский неизвестно как уцелел, – рассказывал Рубахин, возя пальцами по бумагам, где разными почерками, то скачущим, то гимназически-идеальным, было что-то написано, очевидно про Красовского. – Его еще в восемнадцатом надо было ставить к стенке, но он как-то увернулся. Не нашли…

Он замолчал, шевеля губами над бумагами, а потом решительно закрыл дело и поднял лицо к сотрудникам. Те уже привыкли к сложным, мучительным пантомимам Рубахина и ждали окончания.

Рубахин сказал:

– Поступило сообщение, что у Красовского хранится оружие. Возможно, и спиртное. Все реквизировать и описать. Ясно вам, товарищи? Красовского арестовать и доставить сюда.

Ленька, Варшулевич и еще трое товарищей направились в дом Красовского.

Дом был хороший, с двумя каменными этажами и одним бревенчатым. Резьба наличествовала повсюду: на втором этаже – два льва и лист в белом камне, прямо как на церкви, а на третьем – деревянные кружева, выкрашенные в синюю и белую краску. Внутри все было устроено по-городскому, раздельные комнаты и мебель, привезенная из Петрограда.

Ленька постучал в дверь кулаком и крикнул:

– Открывай! Чека!

Словно по команде хлопнули ставни в доме напротив и лязгнул засов. Ленька даже не повернулся – привык. Обывателю надлежит бояться. Да и трясутся там, скорее всего, из-за поленницы неведомо откуда украденных дров, которым грош цена в базарный день. Не тот масштаб для Чрезвычайной комиссии.

– Открывай, гражданин Красовский, ты ведь дома, упырь.

Дверь деликатно подалась и растворилась. «Петли маслом смазаны, – отметил Ленька. – Хорошо живет и не стесняется».

Хозяин дома отворил сам – верный признак, что страшится и что домочадцев уже успел попрятать по ларям.

Своим видом Красовский внушал симпатию: правильное русское лицо, густая, хорошо подстриженная каштановая борода, широко расставленные глаза. Одет в пиджаке.

– Чем могу вам служить, товарищи? – вежливо спросил он.

Голос медовый – баритон.

– Служить ты можешь не нам, а Революции, – ответил Ленька веско. – Лучше сам сдай оружие. Тебе зачтется.

Красовский пожал плечами.

– Оружия никакого не имею. Все сдал, как только было объявлено приказом.

– У нас другие сведения, – сообщил Ленька. И махнул товарищам: – Приступайте к обыску!

По опыту зная, что возмущаться и протестовать бесполезно, Красовский повернулся боком, пропуская в дом топающих красноармейцев. Варшулевич приподнял кепку и иронически поклонился Красовскому. Тот не ответил. Сделал вид, будто не замечает.

Рядом с холеным Красовским красноармейцы выглядели как-то несерьезно: один тощий, в надвинутой кепке, настоящий заморыш, другой – с перебитым носом и, от перенесенного в детстве голода, с нечистой, темной кожей. Оба, впрочем, держались серьезно, требовали к себе уважения.

Красовский проводил их таким ехидным взглядом, что у Леньки горький огонь пошел по сердцу. Он ничего больше не сказал и вместе с другими принялся шарить по сундукам и переворачивать перины.

Всё нашли – и оружие, и спиртное в чулане. Заодно прихватили несколько безделок, какие выглядели подороже. Варшулевич соблазнился золотыми часами. Самого Красовского тоже задержали.

Взятый с поличным, Красовский насчет спиртного и двух наганов покаялся, но тут же нанес ответный удар и написал жалобу на то, что его под видом обыска бесстыдно обокрали, запятнав таким образом честь Революции.

Товарищ Рубахин вызвал Леньку и показал жалобу.

– Правда? – спросил товарищ Рубахин.

Ленька двинул плечом.

– Ты этого гада видел, товарищ Рубахин? Ты с ним говорил?

– Это не имеет отношения к делу, – сказал товарищ Рубахин.

– А что имеет отношение к делу? – осведомился Ленька. – Если бы ты у него дома побывал, ты бы еще не так с ним поступил. Да его вообще расстрелять надо.

– Не первая жалоба на тебя поступает, – продолжал Рубахин, как будто не слышал Ленькиных возражений. – Я прежде под сукно складывал, – прибавил он, показывая почему-то на мусорное ведро, полное в основном окурков. – Но теперь уже невозможно.

– Почему? – удивился Ленька.

– Начальство в Питере поменялось, – пояснил Рубахин. – Теперь с реквизициями строго.

– Я же не для себя, – сказал Ленька, все еще не веря собственным ушам.

Рубахин махнул рукой:

– Для себя, не для себя – кто станет разбираться. Факт налицо и квалифицирован как грабеж. Вот и понимай.

– А что мне понимать?

Рубахин вместо ответа закурил и вышел. Ленька сел поудобнее. Странно, что жалоба только на одного Леньку поступила, а о Варшулевиче – ни звука. Уточнять, в чем причина, Ленька не стал – Революция разберется, кто прав, а кто нет, – и, отбросив лишние мысли, взял посмотреть дело Красовского. Красовский выходил полный враг по всем статьям. Читать было неинтересно, выводы Ленька сделал сразу и в подтверждениях не нуждался. Поэтому он закрыл дело и уставился в окно.

Тут вошла Шура. К удивлению Леньки, она выглядела заплаканной.

– Вы думаете, это я? – спросила она прерывистым голосом.

Ленька не понимал, о чем она говорит.

Она порылась в мусорном ведре, вытащила окурок побольше, зажгла его и в две затяжки докурила, а потом бросила обратно в ведро.

– Это не я донесла, что вы Красовского грабили, – проговорила Шура более спокойно. – Я вообще не доносила. Если вы думаете, что я от досады, когда вы отвергли мою любовь, то все это будет ложь! Доносить вообще нельзя, и я даже в гимназии не доносила ни на кого.

Ленька сказал:

– Я так совсем не думаю.

Шура ладонями взяла его за щеки и поцеловала. Она порозовела обильно, как зимняя заря, и выбежала из кабинета Рубахина, горестно стуча каблуками.

Потом вернулся Рубахин с несколькими незнакомыми товарищами, и Леньке предъявили официальное обвинение в грабеже под видом обыска.

Его арестовали и отвезли в Петроград, в тюрьму, где заперли в камере с уголовниками.

* * *

С арестованным Ленькой Пантелеевым уголовники не общались, а сидели на корточках в дальнем углу и скучно резались в карты. Колода у них была вся изжеванная, играли грязно и по маленькой, бессмысленно, божась и непотребно ругаясь при каждом ходе.

Помимо Леньки с равнодушным презрением на их мышиную возню смотрел еще один человек – неприметной, но, если приглядеться, вполне располагающей к себе наружности. Он был похож на мастера небольшого цеха или на учителя начальной школы для рабочих: скромный, опрятный, с тщательно расчесанными коричневыми усами под востреньким носиком. Приметив Леньку, он кивнул ему, чтобы подсаживался ближе.

Ленька так и сделал.

Человек сунул Леньке руку «лодочкой», как барышня. Рука оказалась на удивление мягкая, даже шелковистая, хотя по внешности предсказать такое было невозможно. Ленька осторожно пожал ее.

Человек усмехнулся – очевидно, знал, какое впечатление производит.

– Белов, – представился он.

– Пантелеев, – в тон ему отозвался Ленька.

Белов чуть прищурился:

– А по-настоящему?

– Что? – Ленька не понял, слегка напрягся.

– По-настоящему как твоя фамилия? – пояснил вопрос Белов.

– Откуда ты взял, что Пантелеев – не настоящая? – удивился Ленька.

– По тому, как произнес.

– Пантелкин, – нехотя признался Ленька. Он уже давно, целых два года, так себя не называл.

– Пантелеев – лучше, – одобрил Белов. – Партийные имена всегда лучше, ближе к предмету. – Он вздохнул. – Ты скоро выйдешь отсюда, – предрек неожиданно Белов.

Пантелеев с деланным безразличием пожал плечами.

– Я ведь невиновен. Перед Революцией чист, как сам товарищ Дзержинский.

– Да? – протянул Белов. – А что же ты такого сделал, раз тебя арестовали?

– Разбуржуил парочку буржуев, – буркнул Ленька. – Еще в январе мы таких как они запросто ставили к стенке за козни против рабочего класса. А теперь почему-то требуют уважать, что он набил свои вагоны барахлом и тащит в Петроград – продать по спекулятивной цене. А Красовский – тот вообще матерый враг, куда ни плюнь! Он ведь откровенная контра, а они говорят, у него какие-то «права».

У Леньки аж перехватило горло, когда он вспомнил, с каким лицом зачитывал ему обвинение товарищ Рубахин. Как будто самого товарища Рубахина загнали в угол и ему теперь очень стыдно.

– Это новая политика, брат, – сказал Белов проникновенно. – Нужно приспосабливаться.

Непонятно было, всерьез он говорит или насмехается.

– А ты сам-то надеешься выйти? – спросил вдруг Ленька. – Или тебя окончательно упекли, до высшей меры социальной защиты?

– Я-то? – Белов пожал плечами. Казалось, Ленькин вопрос его позабавил. – Меня, братишка, ни одна тюрьма не держит. Ни при царе, ни при товарищах.

– Почему? – спросил Ленька.

Белов был спокоен и серьезен, даже глазами не улыбался, и Леньке стало интересно – что он ответит.

Белов поцарапал ногтем карман, наскреб немного табака, потом вытащил из другого кармана обрывок газеты и занялся тщательными алхимическими приготовлениями самокрутки.

– Потому что у меня такой фарт, – вымолвил Белов наконец. – Понимаешь? Я что угодно могу делать. И со мной что угодно делать могут. Но из тюрьмы, даже если попался, я всегда ухожу. А попадался я, брат, всего раза два за всю жизнь.

Ленька заинтересовался:

– И откуда у тебя такой фарт?

– А ты любознательный, да? – Белов искоса метнул на него дружеский взгляд. – Не любопытный, а любознательный. Так… Лишнего тебе не надо, но необходимое – вынь да положь. Очень подходяще для рабочей школы по обучению пролетариата грамотности. – Он заклеил самокрутку языком и положил на середину ладони.

Один из игроков вдруг оторвался от своего занятия и темно, неподвижно, как зверь, уставился на Белова с Ленькой, но Белов спокойным кивком приказал ему отвернуться и продолжать мусолить карты.

– Тебе сколько лет? – спросил Белов у Леньки.

– Двадцать первый, – ответил Ленька.

– А мне – сороковой, – проговорил Белов. – Самый роковой возраст. Потом, если судьба на воле сведет, расскажу тебе всю мою жизнь в подробностях.

Больше Ленька к Белову с разговорами не приставал.

Пантелеева действительно скоро выпустили. Явились два красноармейца и с ними хмурый молодой товарищ с надутыми, как у целлулоидного младенчика, щеками. Молодой товарищ посмотрел в бумаги, стоя в дверях, потом уставился на одного из арестованных, прыщавого подростка, обхватившего себя за плечи непомерно длинными руками.

– Пантелеев Леонид, – произнес молодой товарищ.

Ленька поднялся и подошел к нему.

Пухлощекий рассеянно оглядел Леньку.

– Ты, что ли, Пантелеев? – переспросил он с таким видом, будто не верил в это. – На выход.

Ленька вышел вслед за ним, не обернувшись ни на Белова, ни вообще на камеру. За проведенную здесь неделю Ленька во многом обновил свои взгляды.

Отпустили Пантелеева вовсе не потому, что его действия в отношении буржуя Красовского были признаны верными, а потому, что не было доказано наличие состава преступления. Никакой корысти в том, что Ленька совершил, не усмотрели; но на этом и закончилось. Особым сформулированным и документально записанным оправданием дело не завершилось. Оно просто как бы растворилось за малостью и незначительностью.

После освобождения Пантелеева заодно уволили и из Чека – поскольку происходило повсеместное «сокращение штатов». Новой работы, однако, ему не предлагали и учиться не направляли, хотя еще летом обнадеживающие разговоры на такую тему велись.

Ленька проглотил обиду, зачем-то зарегистрировался на бирже труда и временно отправился жить на квартиру к своей матери, которая обитала на Екатерининском канале вместе с Ленькиными сестрами, Верой и Клашей, недалеко от Сенной, в хорошем доме, где на парадной лестнице даже еще остались два фикуса в кадках.

Глава пятая

Троюродный брат Фима Гольдзингер обещал устроить Рахиль в Петрограде на бумагопрядильне, где он сам работал мастером и имел большое влияние. Рахиль сошла с поезда пошатываясь. Мостовая уходила у нее из-под ног. В одной руке Рахиль держала узел – перетянутый бечевой чехол от матраца, в котором находились подушка, несколько платьев и теплые чулки; в другой – письмо троюродного брата Фимы. Фима писал тонким пером с росчерками, как и Дора; Рахиль этому искусству не обучалась, потому что в пору ее возрастания уже наступили тяжелые времена.

Кругом сновали люди, и Рахили вдруг показалось, что сейчас ее затолкают еще в какой-нибудь вагон и увезут в другое место, где она совершенно потеряется. Она поскорее отошла подальше от платформы.

Фима в письме говорил, что надо взять извозчика и ехать на Лиговку, дом сорок шесть, где общежитие. Там спросить Агафью Лукиничну, сказать, что от Фимы, и она устроит комнату.

Спотыкаясь, Рахиль выбралась с вокзала. Вокзал был весь как дворец, с росписями и чугунными завитками. Улица вокруг шумела и двигалась, непрерывно изменяясь, как будто Рахиль все еще ехала в поезде и смотрела в окно.

Она медленно прижала к груди узел с подушкой и вещами и уставилась широко раскрытыми глазами в густонаселенное, одушевленное пространство. Дети с голодными взорами и нищие с безразличными бельмами, деловито вихляющие дамочки в красивых пальто текли мимо; потом, грохоча, точно рассыпая по картону горох, протопало несколько солдат, хмурых и озабоченных. Когда солдаты ушли, Рахиль увидела лошадь.

– Дядечка! – взмолилась она извозчику.

Извозчик, недосягаемо высокий, чмокнул в пустоту губами.

– Куда едем, барышня? – осведомился он после паузы и с таким видом, словно обращается неведомо к кому.

– Лиговка, сорок шесть, – выговорила Рахиль и полезла, не выпуская узла из рук, чтоб не украли и не уехали с вещами без нее. Извозчик озирал дали и шевелил поводьями.

С лошадью было привычнее. Жаль, конечно, что Фима не встречает, но Фима занят на фабрике. Он придет в общежитие вечером.

Фиму Рахиль плохо знала. Он иногда появлялся на мельнице, но это было давно. Те Гольдзингеры были куда малочисленнее мельниковых и жили более свободно. Они довольно быстро рассеялись по всему свету. Некоторые вообще уехали в Канаду еще до революции.

Как близкий родственник, Фима готов был оказывать Рахили покровительство, о чем и объявил мельнику письмом. Решено было отправить дочь в Петроград на фабрику, где ее ожидает новое будущее.

Рахиль прибыла, одетая в рыжеватом тулупчике и длинной темной юбке до самой земли. Волосы она закрыла красной косынкой, по моде. Узел теперь лежал у нее на коленях, и она, чуть подавшись вперед, обхватывала его обеими руками, прижимая к груди.

Извозчик провез ее по широкой улице, затем явились светлые, нависшие над домами купола и посреди площади толстая металлическая лошадь с широченным задом. На лошади сидел такой же толстый всадник.

Извозчик, не выпуская из кулака поводьев, перекрестился на церковь. Рахиль посмотрела на это совершенно безразличным взглядом. С площади они свернули в улицу, гораздо менее нарядную, с устрашающими высокими домами и плоскими, как лица монгол, фасадами.

Наконец Рахиль немного освоилась, ожила, принялась вертеться, оглядываясь. Она вдруг по-настоящему осознала, что будет жить здесь, в этом большом городе. Справит себе модное пальто и платье с воротничком, сделает прическу. Она никогда не будет такой, как мама.

От этого ей сделалось по-пьяному весело, словно она хитро обманула кого-то, а тот и не догадывается. Девушка даже засмеялась вполголоса.

С тротуара ей махнул какой-то парень. Она ответила кивком и вдруг застеснялась, ткнулась подбородком в узел. Кто-то свистнул неподалеку, потом прокричал: «Барышня!»

«Странные тут все», – подумала Рахиль, опять пугаясь и замыкаясь в неподвижности.

Некоторое время она сидела молча и только косила глазами по сторонам, но чем глубже они уходили в улицу, тем чаще раздавались крики и свистки, и в конце концов Рахиль постучала в спину извозчика:

– Дядя, а что они кричат?

– Это они тебе кричат, – сказал он, не поворачиваясь.

– А что они мне кричат? – опять спросила Рахиль.

Тут он повернулся к ней с веселой, кривоватой улыбкой:

– Да ты ведь в красной косыночке, дочка, а здесь, на Лиговке, в красных косыночках проституки ходят.

Рахиль поскорее стянула косынку с головы и спрятала. К счастью, они скоро приехали.

* * *

Знающий жизнь Ефим Гольдзингер даже ахнул, когда увидел свою провинциальную кузину, в судьбе которой решился принять участие. За несколько лет Рахиль превратилась в красавицу. Полностью дремучую в плане образованности и привычки к городской жизни, конечно, но такие-то как раз и расцветают быстрее всего. И наивна – чистый лист: пиши что хочешь.

– Роха, – пробормотал ошеломленный Фима, – да ты красавица.

Рахиль сразу же деловито потребовала:

– Справь мне новый документ, Фима.

– Зачем тебе?

Она уселась на кровать, сложила руки на коленях.

– Ты можешь такое устроить или нет? Скажи сразу!

– Могу, – подумав, ответил Фима. – Да зачем тебе?

– Хочу другое имя.

Фима вздохнул:

– Сейчас многие берут другие имена, более подходящие к революционному моменту. К примеру, сам товарищ Ульянов-Ленин!

Рахиль не поняла, что он имеет в виду, но на всякий случай засмеялась, собрав кожу на переносице забавными морщинками.

– Мне нравится «Ольга», – сообщила она.

– Почему? – удивился Фима, который ведать не ведал об Ольге Петерс, ее сильном характере и великой любви.

– Потому что я больше не хочу быть еврейкой, – объяснила Рахиль. – После всего, что случилось с отцом и мамой.

– Завтра и похлопочу о новых бумагах, – кивнул Фима. И тотчас указал на очевидную практическую выгоду такого предприятия: – Я бы тебе еще год рождения поправил, а то на фабрику могут не взять за малолетством.

Они разговаривали, нимало не смущаясь присутствием Маруси Гринберг, соседки по комнате. Маруся была смугла, как мулатка, с курчавыми, будто негритянскими волосами. Она трясла маленьким утюжком, чтобы «раззадорить» в нем угли, и потом быстро водила по беленькому воротничку с очень длинными «носами». Маруся собиралась на свидание. Новая соседка Марусе сразу понравилась, хотя девушки едва успели обменяться парой слов.

Фима ушел от Рахили совершенно плененный. На свой счет он иллюзий не строил: невысокий, щуплый, с плаксивой нижней губой, он имел такой вид, словно собирался вот-вот помереть от чахотки. Хотя на самом деле не собирался. Чтобы такая девушка, как Рахиль Гольдзингер, обратила на него внимание, Фиме придется опутать ее настоящей сетью интриг, прижать к стене, обременить благодеяниями и в конце концов объявить, что у нее нет другого выхода, кроме как дать согласие на брак.

Закрыв за Фимой дверь, Рахиль повернулась к Марусе и произнесла с нескрываемой насмешкой:

– Он думает, мишугине коп,[3] что я из одной только чистой благодарности за него выйду. Видала, какими глазами на меня смотрел? Ну, пусть сперва сделает мне новые бумаги и устроит на фабрику.

Маруся засмеялась и уселась на стул возле окна – пришивать воротничок на свое лучшее синее платье.

* * *

Старый уголовник Белов оказался прав: тюрьма недолго удерживала его в своих стенах. Через пару недель он столкнулся с Ленькой на улице 2-й Рождественской в Петрограде.

– Ух ты, – промолвил Белов со скучной миной, как будто ожидал чего-то подобного и совершенно не рад встрече, – ну до чего же тесный это город, Петроград. Шагу не ступить, чтобы на знакомого не наткнуться. Как дела у тебя, братишка?

Ленька отвечал спокойно, даже весело:

– Мы не жалуемся.

– Где остановился? – продолжал расспросы Белов.

– У мамаши с сестрами.

– А папаша-то жив?

– Помер давно.

– Сестры замужем?

– Нет.

– А, – вымолвил Белов, – ну хорошо.

– Для кого хорошо? – не понял Ленька.

– Да для тебя же и хорошо.

Ленька покачал головой, не понимая, к чему Белов клонит.

Белов ухватил его под руку и потащил по улице, как будто торопился вместе с Ленькой поспеть куда-то. Они прошли половину Рождественской. Белов все помалкивал и вздыхал, как будто обдумывал нечто и прикидывал, стоит Леньке про это рассказывать или же категорически не стоит.

Ленька угадывал состояние своего спутника и никак его не торопил. Потребуется – все выложит, а сочтет преждевременным – промолчит.

Белов неожиданно проговорил:

– А нагулял жирка Питер. Скоро почти как до Революции сделается. Только народишко, конечно, теперь поблохастее, не такой мясистый, да и порода обмельчала, но уже стали появляться подходящие экземпляры. – Он глубоко задумался, облизывая синеватые губы. – Что ж, так и будем это все наблюдать в бездействии? – спросил наконец Белов.

Ленька ответил не задумываясь:

– Да я уж и сам на этот счет рассуждаю.

Белов вдруг улыбнулся, показав прокуренные до коричневого цвета зубы:

– И до чего же ты, любопытно спросить, дорассуждался?

– Так, – сказал Ленька. – Это революционный момент.

– Тебя ведь из Чека выперли? – как будто опять переменил тему Белов.

– Так, – не стал отрицать Ленька.

– За что?

– Сперва-то говорили, что, мол, по сокращению штатов, а потом прямо сказали – мол, за грабеж, и никакой новой работы тебе у нас не будет, – ровным тоном, но на самом деле с глубокой горечью ответил Ленька. – Да я ведь тебе объяснял… Сто раз, кажется, говорил. Я экспроприировал у откровенной контры…

– Это я тебе объясню, – перебил Белов. – Я тебе все сейчас объясню, а ты слушай и, главное, слушай не ушами, а сердцем. Время поменялось, а ты остался на месте. Вот что произошло на самом деле. Не поспел ты за временем, Ленька. Вот почему тебя из Чека выперли, а вовсе не по обвинению в грабеже или там по сокращению штатов.

– Как это? – недоверчиво переспросил Ленька.

– Да вот и так, – вздохнул Белов. – Я самых разных времен за жизнь нагляделся, отличить такое умею… Да мне-то меняться не нужно, а вот ты оплошал.

– Я не оплошал, – огрызнулся Ленька, – я не захотел.

– Это и есть твоя оплошка, – настаивал Белов, посмеиваясь. – Закурить есть?

Ленька дал ему закурить, глядя в темноту терпеливо и сердито.

Белов попыхал папироской, вернул ее Леньке и продолжил:

– Помнишь, ты меня про мой фарт спрашивал? Я, наверное, тебе расскажу.

Ночной город смыкался над ними, и в темноте только где-то впереди горел один фонарь, и можно было кое-как разбирать разные мелочи, населявшие тьму: тумбы у подворотен, мусорные кучи.

Белов говорил вполголоса, сдержанно, как о самом обыденном:

– Редко случалось, чтобы я не ушел от полиции, а если уж попадался, так надолго в арестантах не задерживался. Прочее – как повезет. Бывало – уходил с хорошей добычей, бывало – с разной ерундой. Выходило иногда, что и обманывали меня, и в дураках оставляли. По-всякому складывалось. Только одно невозможно – чтобы была мне неволя.

Ленька сильно задышал носом. Белов уловил это, усмехнулся:

– Тебе бы тоже так хотелось?

– Кому бы не хотелось? – вопросом на вопрос ответил Ленька.

– Ты хорошо ведь понимаешь – настоящего богатства, такого, чтоб надолго, тебе не обещается, – настаивал Белов. – Ни роскоши, ни женской любви, ни верных товарищей. Тут твое личное везение. Только одно тебе гарантируется – у сыщиков водицей между пальцами проливаться.

Ленька в ночном мраке кивнул головой. Белов и это уловил.

– Будешь моим наследником, – обещал он. – Когда меня убьют, мой фарт к тебе перейдет.

– А убить тебя могут? – обеспокоился Ленька.

– Как сказать… Думаю, рано или поздно выйдет мне пуля. Тут ведь все дело на обмане замешано, – промолвил Белов задумчиво. – Я по молодости многое не понимал. Думал, все будет честно. Но в таких вещах честно не бывает… А договоренность простая: с меня причитается дань, и так, чтоб неукоснительно и аккуратно. За это я остаюсь для сыска полным недотрогой. Но тут – как с платой за квартиру: заплатить-то ты обязан, но если хозяину втемяшится тебя выкинуть на улицу – выкинет. Кричи-сопротивляйся – без толку… У кого сила, тот и вправе, – заключил Белов и с усмешкой посмотрел на молодого приятеля. – Ну так что, Ленька, берешь мое наследство?

– Беру, – не раздумывая, ответил Ленька.

– Про условия ничего прояснить не хочешь?

– Нет. Мне и так все ясно.

У Леньки не водилось такого в привычках, чтобы подолгу топтаться на месте. С Беловым к нему опять вернулась определенность – чем заниматься и при каких условиях.

– Только в банде я буду главным, – поставил условие Ленька. – Чтобы никто надо мной не командовал.

Белов тихо засмеялся:

– Конечно, Леонид Иванович, ты будешь главным. А я рядом побуду, для твоего удобства. – Он вытащил из-за пазухи сверток и передал Леньке. – Вот тебе на первое время.

– Что это? – спросил Ленька, хотя уже понял – что.

– Деньги, – ответил Белов с полнейшим безразличием к предмету.

Ленька чуть нахмурил брови:

– Для чего?

– Чтоб без помех обдумывал дело, а не занимался глупостями.

* * *

Фима, как и обещал, устроил свою родственницу – теперь уже Ольгу и с более подходящей датой рождения – на бумагопрядильную фабрику, что на Обводном канале. Ольга к тому времени успела подправить не только анкету, но и внешность: она коротко подстриглась и не без помощи соседки по комнате, Маруси Гринберг, стала одеваться по-городскому.

Маруся встречалась с одним военным, который занимал большой пост. Фамилию возлюбленного Маруся скрывала, за глаза называла его «мой Митроша», а в глаза – «Митрофан Иванович». Митрофан Иванович был старше Маруси лет на пятнадцать и носил френч из такой хорошей ткани, как будто снял его с самого Керенского.

Маруся запрещала Ольге даже смотреть на Митрофана Ивановича. Заслышав звонок у входа, Маруся багровела щеками и обреченно застывала посреди комнаты, как малый зверек при падении на него тени от раскинутых крыльев коршуна.

– Ну что же ты? – говорила Ольга, которую это зрелище одновременно и забавляло, и сердило. – Он ведь сейчас уйдет, решит, что тебя дома нет.

Маруся медленно подносила руку к сердцу и выходила в коридор, тщательно и подолгу закрывая за собой дверь в комнату. Ольга подходила к самой-самой двери, прислушивалась. В коридоре деликатно переступали сапогами, приглушенно звучал мужской голос, глупо, счастливо хихикала Маруся. Потом все исчезало – Маруся и Митрофан Иванович куда-нибудь уходили.

– Смотри, что подарил! – вбегала Маруся после таких свиданий, радостная, каждый раз немного незнакомая.

Митрофан Иванович дарил шелковые чулки, шляпки, блузки, один раз – брошку.

Ольга рассматривала эти красивые вещи, прохладные и гладкие на ощупь, привыкала к их фактуре, к их необычной форме. В доме у мельника все было не так – и одежда, и разговоры, и еда. Маруся называла рестораны, куда водил ее Митрофан Иванович, перечисляла блюда. Все это напоминало путешествие в другой мир, например за границу или внутрь романа, и Ольге никак не верилось, что Маруся действительно побывала во всех этих волшебных мирах.

Ни готовить, ни шить девушки не умели. В общежитии не разрешалось держать примусы, вообще ничего не разрешалось, поэтому обедать ходили в столовую. Маруся могла перешить воротничок, а Ольга даже с этим бы не справилась.

Маруся подарила ей на первое время платье и юбку, «чтобы не как монашка ходить». На работе Ольга надевала комбинезон.

Она работала на випперовской машине, которая разрыхляла и выколачивала от мусора хлопок. Хлопок привозили в мешках, запятнанных множеством трудночитаемых фиолетовых и черных печатей. Мешки были очень пыльными. Их вскрывали и вынимали оттуда бесформенную, слипшуюся массу – странно было думать, что в конце концов из этого получатся тонкие нитки.

Виппер был старый, с прошлого века. Мастер, малого роста человечек с озабоченным обезьяньим личиком, показал новой работнице устройство аппарата. Ольга не столько слушала, сколько следила за тем, как морщинки то собираются на лице мастера, то вдруг разбегаются, точно рябь на воде. На левой руке у мастера не хватало двух пальцев, поэтому Ольга чувствовала к нему легкую неприязнь. После бесконечных разговоров с Марусей о любви Ольга поневоле представляла, как этот мужчина начнет ласкать ее своей беспалой рукой. Видеть такую культяпку на своем теле Ольге не хотелось.

– Ты слушаешь? – вдруг прервался мастер и уставил на Ольгу маленькие, выбеленные усталостью глаза.

– Да, – послушно сказала Ольга. – Под крышкой происходит вращение осей.

Мастер приподнял тяжелую деревянную крышку и показал две торчащие палки с крючками.

– Это называется «пальцы», – пояснил он, чем невольно вернул мысли молодой работницы к идее нежелательных ласк искалеченного мужчины.

Ольга, впрочем, усвоила в общих чертах насчет подачи хлопка на машину и удаления мусора и негодных мелких волокон, которые будут собираться на особых решетках.

Мастер показал ей еще несколько машин, участвующих в первичной обработке хлопка, например трепальную машину, самую важную из подготовительных машин, в которой хлопок окончательно разрыхляется действием бил – стальных полос, насаженных с помощью ручек на быстро вращающуюся ось. Билы отбрасывают хлопок на поверхность сетчатого барабана, из внутренности которого вентилятором высасывается воздух, потом вальцы снимают волокно, напоминающее теперь тонкий слой ваты, который затем уплотняется между валами и наматывается на деревянный стержень.

Ольга кивала, когда мастер бросал на нее взгляды, украдкой поглядывала на разные другие машины и других работниц. В общем, ей было ясно, чем и как предстоит заниматься.

Вообще Ольга была избалованной девочкой, однако, оказавшись лицом к лицу с необходимостью устроиться в новой жизни, она не оплошала и работы не побоялась, хотя бы и такой монотонной и тяжелой, как на бумагопрядильне.

Фима работал в других отделах и сюда, в цех первичной обработки хлопка, почти не заходил. Это Ольгу вполне устраивало.

В первые дни она валилась с ног от усталости и, закрывая глаза, видела виппер и стены цеха. Но постепенно эти видения развеялись, и Ольга начала грезить совершенно о другом.

Маруся Гринберг успела рассказать дорогой Олечке свою жизнь.

Марусин отец был сапожником. Жили они под Киевом. Папаша был евреем, что не мешало ему много пить и через это бедствовать. Братьев и сестер у Маруси народилось очень много, но все они страшно и от разных причин померли в детском возрасте.

– Когда покончилась и мамочка, тут я собрала в узелок свои вещички и пошла к отцу, – продолжала Маруся задумчиво.

Она сидела на своей кровати, а Ольга – на своей. Ольга видела, как двигается Марусина тень на потертых светленьких обоях. Маруся обхватила колени руками и покачивалась взад-вперед, как деревянная лошадка.

– У отца были какие-то люди, они пили, – вспоминала Маруся. – На столе валялись мятые газеты. У отца черные руки, как будто в смоле испачканные, и ногти – квадратные. Когда я думала об отце, я всегда представляла эти руки. Они умнее, чем он. Они как будто сами справлялись, без его участия. Чинили обувь или делали работу по дому, даже когда он был совсем пьяный. Ну вот, я стою с узелком, а он с друзьями пьет.

Маруся замолчала, погрузившись в воспоминания.

Ольга спросила с любопытством:

– И что?

Маруся опять качнулась, вперед-назад, и ответила:

– Он говорит: «Принеси-ка нам, Марусечка, из лавки колбасы, мне там за сапоги еще с того месяца задолжали. Они и спорить не будут, сразу тебе колбасы дадут, сколько запросишь».

И снова Маруся грустно замолчала.

– А ты что? – подтолкнула подругу Ольга.

Та как будто очнулась от глубокого забытья.

– А я поклонилась отцу – вот так, низко, – и говорю: «Прощайте, тату, я ухожу». Он сперва не понял: «Куда еще ты уходишь? Я тебе говорю – ступай в лавку, нам жрать нечего». И смеется, как будто я пошутила. А я стою и гляжу на него, и узелок у меня в руках: «Нет, – говорю, – таточка, ваша власть надо мной закончилась, и теперь прощайте».

– Так и сказала? – ахнула Ольга. – А он что?

– Он сперва допил, что держал в стакане, – Маруся вздохнула, – потом говорит: «А я тебе запрещаю!» И широко так рот при этом раскрывал, все зубы видать. А я ему: «Это раньше вы мне вольны были разрешать или запрещать». Он вскочил даже, хотел ко мне бежать, да замер. «Что, – говорит, – Мирьям, так ты и уйдешь от родного отца? Так ты родного отца уважаешь, что возьмешь и уйдешь?» Я говорю: «А что вы мне прикажете делать – остаться и вам прислуживать? Во всей стране наступила другая жизнь, чтобы я вам оставалась прислуживать». Он заплакал, а мне от этого стало противно, так противно! «Раньше надо было плакать, тату». И уехала.

Ольга ничего не сказала, пораженная этой историей в самое сердце, как пулей. Она словно бы заново ощущала скрюченную руку мельника на своей голове, когда отец благословлял ее и прощался.

Марусе не нравилась фабрика, и работать она тоже не хотела, но приходилось. Маруся мечтала о великой любви и сладкой, красивой жизни.

– Когда я увидела моего Митрошу, я поняла, что с таким человеком могу прожить хоть в шалаше на краю земли! – рассказывала она. – И мой Митроша тоже так относительно меня чувствует. Он говорит, нужно еще подождать, пока он разведется с женой, и тогда…

– С женой? – изумилась Ольга.

Ее провинциальная наивность насмешила Марусю.

– Не будь такой старорежимной, дорогая Олечка! Сейчас уже не прежнее время, когда одна жена на всю жизнь. К тому же он свою жену давно не любит. – Она подумала немного и прибавила: – Ты знаешь, Оля, ведь всякая настоящая любовь – она всегда запретная. Чтобы было много препятствий, и все их надо преодолеть. Например, если он женат или она – замужем. Или если они из разных слоев общества.

– Или если между ними тайна, – прибавила Ольга, вспоминая романы, которые пересказывала ей Дора.

Маруся повернула к подруге лицо, на котором ярко блестели наполненные слезами счастья глаза.

– И вот все это происходит со мной, представляешь, Олечка? – прошептала Маруся Гринберг. – Он выше меня по положению и женат! А я – я так люблю его, так люблю, страсть!.. Он раньше командовал батальоном, можешь себе представить? У него петлички такие… на ощупь, если пальцем гладить, почти как бархатные.

Они долго еще шептались, потом легли, чтобы утром встать на первую смену, но Ольга долго еще не могла заснуть. Маруся уже посапывала, а ее подруга все лежала без сна и думала о запретной любви, о судьбе, об отцах – о своем и Марусином, – о том, какие они разные.

Как ни странно, благополучное детство лучше подготовило Ольгу к борьбе за существование. Маруся была просто пропитана страхом – боялась, что не успеет, не дотянется, не схватит, не урвет кусок. Она непростительно спешила со своим счастьем, и Ольга об этом догадывалась.

Сама Ольга, в противоположность подруге, вовсе никуда не торопилась. Что бы там ни говорили о вредоносности таких предрассудков, как «одна жена на всю жизнь», или о притягательности «запретной любви», Ольга, с ее трезвым умом, сразу же разделила: одно дело – жизнь, а другое дело – романы.

Она двигалась к своей отдаленной цели тихим, но уверенным шагом. Сперва следует привыкнуть к работе на фабрике. Потом – заработать на шляпку из синего крепдешина, которую она уже приметила для себя в витрине одного богатого магазина. И последнее: она выйдет замуж за военного. Только, естественно, найдет такого, чтобы во всем ей подходил и не был ни на ком женат. Еще не хватало – путаться с женатыми мужчинами. Из всех романов явствует, что добром подобные приключения не заканчиваются.

Вот, пожалуйста, совсем недавно был громкий судебный процесс, и об этом писали в газете.

Один человек пошел венчаться. А в разгар церемонии из толпы выскочила девица, вся в фиолетовом, как на похоронах, и, достав из ридикюля флакон с кислотой, плеснула невесте в лицо! Конечно, девицу схватили… и оказалось, что она – жена жениха. Он обманул обеих женщин. И тогда жена, сгорая от ревности, пробралась на венчание и открыто заявила о своих правах. Конечно, ее судили за покушение на убийство.

Ольга обдумывала этот случай со всех сторон, пока не поняла, что представляет себя в роли жены, а вовсе не в роли пострадавшей невесты. Это окончательно утвердило Ольгу в мысли искать себе парня честного, неженатого и, при возможности, имеющего отношение к Красной армии.

С этими грезами она наконец заснула.

Глава шестая

Воззрения на любовь и вообще личную жизнь пришли в движение и брожение еще в конце прошлого века, да так до сих пор и не вернулись к единому образу. На данном этапе в непримиримой борьбе схлестнулись два взгляда: с одной стороны – все еще удерживал позиции революционный взгляд, с его идеалом абсолютной и смелой свободы, а с другой – опять набирал силу буржуазный индивидуализм с его представлением о брачном партнере как о собственности. На фабрике, где многие работали, с перерывами на Революцию, еще со старых времен, господствовало второе представление. Правда, несколько видоизмененное в соответствии с эпохой.

Считалось, например, хорошим тоном мучить ухажера, даже если он нравился. Ему следовало морочить голову – назначать свидания и не являться, а потом со смехом рассказывать об этом подругам. Или на прямой вопрос – «Любишь ли ты меня?» – отвечать: «Не знаю» – и глядеть при том в самые глаза. Такое поведение называлось «гордым» и поощрялось.

На второй месяц петроградской жизни Ольга записалась в молодежный революционный театр, работающий при фабричном клубе. В театр ее привела другая подруга, Настя Панченко.

Настя была комсомолка. Она носила длинную юбку, бесформенную армейскую рубаху и солдатский пояс. Лицо у нее было хорошенькое, круглое, с широко расставленными ясными серыми глазами и носом-кнопочкой. Настя пыталась выглядеть серьезной и для этого хмурила брови, но суровая морщина упорно не складывалась на ее гладком лбу.

Настя была сиротой. Она происходила из хорошей рабочей семьи. В сумятице восемнадцатого года ее родители погибли: мать умерла от болезни, а отец был застрелен на улице. Настя, чтобы не просить милостыню, решилась идти в проститутки, но в последний момент перепугалась, окатила клиента из помойного ведра и убежала. Вскоре после этого случая Настя вступила в комсомол и отказалась от мирских радостей. Искусство она признавала только такое, которое служило Революции. Например, она два раза смотрела фильм «Уплотнение», снятый по сценарию самого товарища Луначарского.

Она пересказала сюжет фильма Ольге, когда они однажды разговорились во время обеденного перерыва.

– Ты непременно должна ходить в кинематограф, – строго сказала Настя новой работнице. – Необходимо развиваться умственно и как социальная личность.

Разговаривая, Настя смотрела куда-то мимо собеседницы, в даль, откуда мерцали ей незримые огни коммунистического рая.

– Я схожу, – пообещала Ольга. Ей стало любопытно.

– Попроси, например, Ефима Захаровича сходить с тобой, – прибавила Настя.

Ольга насторожилась:

– А при чем здесь Фима?

Настя чуть пожала плечами:

– Он же твой родственник, кажется. Вот пусть он тебя и сводит в кинематограф.

– Ну уж нет, – засмеялась Ольга, – вот еще не хватало! Да Фима – он знаешь какой? Ему палец покажи – всю руку откусит. Один раз сводит в кинематограф, а потом потребует, чтобы я за него замуж вышла.

Настя удивилась, но ничего по этому поводу не сказала. Она вся была поглощена впечатлением от фильма.

– Там к одному профессору вселили в квартиру семью рабочего, – объяснила Настя. – В порядке уплотнения.

– Ясно, – кивнула Ольга, заинтересовавшись. Больно уж увлеченно говорила Настя.

– У того профессора была дочь. У рабочего – сын, – продолжала Настя.

Из Настиного пересказа явствовало, что идея «запретной любви» по-прежнему оставалась в искусстве главенствующей и именно она обеспечивала успех у чувствительной части публики.

– И что, – подхватила Ольга, – они полюбили друг друга?

– Ну да, – вздохнула Настя. – Очень сильной любовью. Их родители, конечно, поначалу были очень против, но потом осознали свою ограниченность и отреклись от прошлого… Интересно, бывает так в жизни? – сама с собой начала рассуждать Настя.

– Кино – это ведь не жизнь, – проговорила Ольга.

– Революционное кино должно стать учителем жизни, – убежденно произнесла Настя.

На том они разошлись и не виделись, наверное, с неделю. Поэтому Ольга была очень удивлена, когда Настя сама отыскала ее в цеху и, перекрикивая грохот работающих машин, предложила встретиться после смены и поговорить насчет молодежного революционного театра, который недавно устроили в клубе.

Мысль стать актрисой так и пронзила Ольгу. В ее сознании нарисовалась бледная женщина с томным лицом и в причудливом головном уборе со страусовыми перьями. Рядом с этим великолепием временно померкла даже шляпка из синего крепдешина, до сих пор красовавшаяся в витрине модного магазина.

Настя ожидала Ольгу на набережной Обводного канала, и не одна, а с молодым человеком в солдатской шинели. Ольга быстро и придирчиво оглядела молодого человека: светловолосый, с тонким и печальным лицом. Такие лица обычно бывают у рано спивающихся богомольных русских мальчиков.

Впрочем, молодой человек был весьма далек от идеи безвременно помереть от предначертанного алкоголизма. Он протянул Ольге руку и представился:

– Алексей Дубняк.

– Ольга, – сказала Ольга.

И улыбнулась.

Русые завитушки у ее щеки были такими милыми, что Алексей сильно покраснел.

– Ладно, идем, – резковато прервала их Настя. – Товарищ Бореев не любит, когда опаздывают.

И быстро пошла впереди. Алексей пошел рядом с Ольгой, приноравливаясь к ее шагу.

– Вы давно в Петрограде? – спросил он.

Ольга ответила:

– Недавно.

И замолчала.

Алексей опять спросил:

– А откуда вы родом?

– Из-под Витебска.

Алексей смотрел прямо перед собой.

– А я питерский, – сказал он, хотя она его ни о чем не спрашивала.

Он так это произнес, что ее прямо жаром окатило. Наверное, «я вас обожаю до гроба» – и то прозвучало бы менее пылко, чем эти простые слова.

«А я питерский», – повторила Ольга про себя, снова наслаждаясь этим мгновенным признанием.

– Кто такой товарищ Бореев? – спросила Ольга.

Настя, шедшая впереди, обернулась, блеснула глазами.

– Товарищ Бореев – гений революционного театра, – отрезала она.

Ольга подумала немного, тщательно воскрешая в уме все разговоры об искусстве, которые она слышала за последнее время.

– Это приблизительно как товарищ Луначарский? – уточнила она наконец.

– Товарищ Луначарский сочинил сценарий для фильма, – объяснила Настя. – Это было один раз. У товарища Луначарского много других важных дел из области культуры. Новое книгоиздание, например, или революционные памятники, как памятник товарищу Марату. А товарищ Бореев всю жизнь намерен посвятить исключительно революционному театру. Он и псевдоним себе взял от слова «Борей» – северный ветер из греческой мифологии. Той, где есть Прометей… – прибавила она с затаенной мечтой в голосе, как будто ничего на свете так не желала, как только встретиться с Прометеем, величайшим героем человечества. – Борей – это ледяной ветер, который сдувает за пределы полярного круга все старое и отжившее, – продолжала Настя. Голос ее окреп, начал звенеть. – Вот в честь чего взял себе имя товарищ Бореев. А настоящая его фамилия – Опушкин.

Ольга внимательно выслушала Настины объяснения, а потом повернулась к Алексею:

– Вы, Алеша, наверное, в армии служите?

Алеша признался, что он красноармеец и пока что раздумывает, оставаться на службе и расти до командира или демобилизоваться и пойти на какую-нибудь хорошую, полезную людям работу. Ольга опять выслушала очень внимательно, пытаясь понять, стоит ли тратить на этого парня чувства и время.

На всякий случай она решила пока что держать его при себе. Это никак не противоречило идеалу «гордого» поведения. Напротив. Чем больше поклонников, тем удобнее их мучить.

Скоро они пришли.

Клуб помещался в двухэтажном фабричном корпусе, откуда давно вынесли станки и где уже лет семь, а то и десять никто не работал. Настя поздоровалась со сторожем, который в виде приветствия пожевал бороду, и поднялась вместе с Ольгой на второй этаж, в большую комнату, наподобие залы, где из предметов обстановки имелись только печка и сломанный стул.

Ощущения обжитого пространства здесь никак не возникало, даже невзирая на то, что народу набилось очень много и повсюду ходили молодые девушки в длинных, фантастических одеяниях. Они все держались обособленно, глядели не друг на друга, а в пустоту и время от времени останавливались и делали изломанные жесты.

Товарищ Бореев стоял посреди залы, широко расставив ноги, и сам с собой сильно гримасничал. У него было темное лицо – не то от недоедания, не то от природы. Он был худой, с непомерно длинными, мосластыми руками, что придавало ему сходство с кузнечиком.

Настя почтительно застыла у порога, созерцая гения революционного театра широко раскрытыми глазами. Ольга, чуть смущаясь, проговорила «здравствуйте», и Бореев тотчас вонзил в нее яростный взор.

– Новенькая?

– Да, – ответила за Ольгу Настя.

Ольга осмелела и стала оглядываться в комнате.

Там находилось еще несколько человек – три или четыре молодые женщины и двое юношей, крайне лохматых, наподобие анархистов, и со свирепыми лицами.

– И зачем ты сюда пришла? – вопросил товарищ Бореев у Ольги.

Настя уже открыла было рот, чтобы снова ответить за подругу, но Бореев грубо приказал ей:

– Молчи, Настасья! Пусть она сама за себя говорит.

– Я хочу быть актрисой, – сказала Ольга.

Бореев и остальные бывшие в комнате громко расхохотались. Не смеялся только красноармеец Алеша.

– Актрисой? – переспросил Бореев. – Да ты хоть понимаешь, что это такое – быть актрисой?

– Да, – сказала Ольга, не позволяя себя сбить. На самом деле она этого не понимала. Ей просто не хотелось, чтобы над ней смеялись.

– Она понимает! – воскликнул Бореев негодующе.

Лохматые молодые люди переглянулись, один из них забрался в сапогах на подоконник и закурил, отвернувшись от Ольги. Второй, наоборот, нахально уставился прямо на нее.

– А что, по-твоему, – осведомился Бореев, приблизившись к Ольге и надвинув на нее свое темное зловещее лицо, – в работе актрисы самое трудное?

Ольга смело ответила:

– Я думаю, труднее всего – изображать, что ты смеешься или плачешь.

Настя, полуоткрыв рот, следила за Бореевым. К ее удивлению, он на этот раз не засмеялся и даже не скорчил никакую гримасу. Напротив, Бореев задумчиво нахмурил брови и вымолвил:

– Пожалуй, она права и знает, о чем говорит. Что ж, приступим. Все по местам! Первый акт!

Молодой человек, куривший на подоконнике, выбросил папиросу в окно и встал. Девицы, находившиеся в комнате, перестали перешептываться и разошлись по разным углам. Из коридора явились еще несколько. Одна прислонилась спиной к печке и закурила.

Бореев обратился к новичкам, Ольге и Алеше:

– Вы пока просто посмотрите, а ты, Настасья, присоединяйся. И вы, если вдруг уловите пульс пьесы, – тоже вливайтесь в действие. Здесь пока что возможны импровизации.

Он оглянулся на курящую девицу. Та передала ему папиросу. Бореев высосал папироску одним вздохом, и та осыпалась с его губы пеплом.

– Пожалуй, скажу несколько слов, – медленно проговорил Бореев. – Чтобы было яснее, что здесь имеется в виду. Наш спектакль – революционный. Это ключевое слово. Ни в какой другой стране, ни в какое другое время не был бы возможен подобный спектакль. Третьего дня мы спорили, имеем ли право называть его романтическим. Но что такое романтизм? Раньше всего это – буря и натиск, и не слезливый, а бешеный и победный. То, что так трагически отсутствует в русской литературе, – и то, чему надлежит учиться на Западе.

Он прошелся взад-вперед, как маятник. Вцепился в подоконник. Посмотрел в окно с тоской узника, мечтающего вырваться на свободу, – так, словно видел там не тусклую улицу и кусок вывески «Конфеты, сладости, чаи», а затянутый голубоватой дымкой замок и кипенье таинственной битвы перед запертыми его воротами.

– Р-романтизм, – медленно взращивая в себе праведный гнев, повторил Бореев. – Да что они понимают в этом! – Его губы дернулись. – У нас романтизмом окрещивают любого, не разбираясь. Стоит писателю поговорить о чувствах, об идеале поплакать – готово дело, он – «романтик». Или наоборот: если пишет автор о хулиганах, о разбое, об убийстве – он романтик. Однако ж не чувств жажду я, а страстей! Не обычных людей, а героев! Не правды житейской, а правды трагической!

Он повернулся к слушателям, которые, как казалось, боялись упустить хотя бы слово. Лицо Бореева стало еще темнее, теперь оно пылало пророческим огнем; впрочем, впечатлению от Бореева как от пророка сильно вредило отсутствие бороды. Ольга немного заскучала, но все другие выглядели загипнотизированными. Настя шевелила губами, беззвучно повторяя за Бореевым каждое слово.

Ольга решила еще немного послушать. Ей все-таки нравилась перспектива сделаться актрисой.

Бореев заговорил медленно:

– Поэтому был избран сюжет из западной истории. Истории ли? Да, скажут нам, никакого Робин Гуда на свете не было. Не мог существовать такой герой в реальности. Герой, который был бы знатным господином, но отказался от титула, от всего, что принадлежало ему по праву рождения, и ушел в леса вместе с простыми людьми. Для чего? Для того, чтобы забирать у богатых и отдавать бедным. Скажут – невозможно… Пусть! – выкрикнул Бореев сдавленно. – Пусть такое невозможно в низкой, пошлой реальности, которую нам вот уже полвека пытаются навязать, которую только одну в России и считают за искусство! Психологизм! – Он замолчал, его подбородок дрожал, губы извилисто дергались. – Психологизм, – прошептал Бореев зловеще. – Да нигде, ни в одной сфере искусства психологизм и реализм не оказали столь разрушительного влияния, как на сцене. Театр, по самому своему существу, чужд мелочного быта и тонкой психологии. Он – в действии. Но в России – о, в России настойчиво учат, что надо стремиться к верному изображению настоящих, будничных чувств, «реальных» людей. И вот на нашем театре царит нудная психологическая жвачка Чехова. Зато это «верно», это «правдиво»… И это привело театр к гибели. Кричат о кризисе драматургии – и при том ставят умные драмы без всякого действия, с завалом быта и настроений…

Он вынул из кармана несколько мятых листков, развернул их, пробежал глазами, скомкал еще сильнее и сунул обратно в карман.

– Наша драма – иная. Революционная и романтическая. Да, ее герои – люди феодального времени, рыцари, крестьяне, беглецы и изгои. Те, кого мы не увидим, просто так выйдя на улицу. – Он снова мельком глянул в окно, где за время его монолога ничего не поменялось. – Разумеется, я не хуже любого другого знаю, что люди того времени на самом деле были просто зверьми, жестокими и бесчестными. Что ж, тем хуже для них. И тем более высока наша задача: из низменного создать возвышенное, из зверского – трагическое. Нам не нужна точная историческая правда или достоверное изображение тогдашнего быта. Это невозможно – и разрушительно для спектакля. Нет, нам нужна правда трагическая, та правда, о которой мы говорим все последнее время. Правда романтизма.

Он снова вытащил жеваные листки. Люди в комнате и без того-то следили за каждым его движением, а при виде листков страшно напряглись. Бореев опять расправил бумажки, даже прогладил их ладонью на подоконнике, затем позвал:

– Ангелина.

Девушка с огромными глазами на очень узком лице медленно приблизилась и остановилась возле Бореева. Он отдал листки ей.

– Здесь новая версия роли. Я решил, что Марион будет дочерью шерифа, вопреки легенде. Это усилит драматический эффект и придаст действию больший накал, потому что возникнет разрыв между стремлением к возлюбленному и стремлением к отцу. Но здесь не только любовь и долг будут бороться, здесь большее брошено на чашу весов, здесь справедливость восстанет на попранный закон! – Голос Бореева снова возвысился, зазвучал торжественно. – Этот спектакль мог возникнуть только во время великой Революции – и только потому, что мы жили и живем в Революции. Но не в том грубом смысле, в каком принято понимать «отражение эпохи». Трагедия Робин Гуда, трагедия его свободы не есть трагедия нашего русского мещанина, у которого отняли мебель. Я не боюсь того, что люди, делавшие материалистическую Революцию, – герои, а не люди! – осмеют нас, и это только в лучшем случае. Они – герои! – отрицают героев, они требуют реализма, дидактического и простого. О, я знаю это… Но знаю я также и другое. Пройдут года, и то, что теперь звучит будничным, станет высоким и прекрасным. И нынешние люди, отрицающие героев, сами станут героями. Штурм Кронштадта, и взятие Перекопа, и ледяной поход Корнилова, и партизанская война в Сибири будут выспренно воспеты, как подвиги нечеловеческого героизма. Эти песни не будут нисколько похожи на историческую правду. Но они будут прекрасней любой исторической правды… – Он помолчал, упиваясь красотой собственных слов. И завершил, тяжело дыша, почти с гневом: – Вот почему, не боясь осмеяния, мы будем ставить «Робин Гуда», вот почему мы изменили традиционную легенду, вот почему мы вообще осмелились обратиться к легенде западноевропейской, средневековой, не имеющей никакого отношения к нашему современному быту…

Он хлопнул в ладоши.

– Предлагаю начать с эпизода, когда шериф изгоняет Робина из его владений.

Без предварительных объяснений Ольга вряд ли поняла бы, про что играется эпизод, потому что в нем было много немых сцен, когда все собирались, например, в гимнастическую пирамиду и застывали, держа на плечах девушку в развевающейся хламиде. Эта девушка символизировала мечту о справедливости.

В спектакле Робин Гуд, потерявший свой замок бедный рыцарь, восстает против шерифа – угнетателя простого народа. Сперва Робин Гуд пытается помочь беднякам, отбирая богатства у толстосумов и раздавая деньги неимущим. Но скоро он понимает, что это лишь капля в море, и начинает искать другие пути. Ему хочется сделать счастливыми всех добрых людей без исключения. Возглавив революционное движение, Робин Гуд свергает шерифа и устанавливает в Ноттингаме крестьянскую республику.

Марион, дочь шерифа, сперва презирает Робина Гуда за его дружбу с крестьянами, но потом, влюбившись в него, отрекается от своего дворянского происхождения. (Совершенно как в фильме «Уплотнение».) В конце концов Марион окончательно уходит от отца к своему возлюбленному, в лагерь революционных масс. А к Ноттингаму уже движутся войска принца Джона…

В финальной сцене шериф тайно пробирается в лес и умоляет дочь оставить Робина Гуда, пока не стало слишком поздно, но Марион с презрением отвергает все низменные доводы и уходит навстречу верной гибели – и бессмертию.

Когда после пантомимы наступил черед эпизодов с разговорами, смотреть стало интереснее. Ольга сидела, притихнув, на том самом подоконнике, где до нее курил молодой человек.

Бореев изображал самого шерифа. Он преобразился в рослого, наглого человека с широкими плечами. Каким образом Бореев создал у зрителей такое впечатление, Ольга не поняла. У самого Бореева вовсе не было такой стати. Скоро адская сущность личности шерифа начала сказываться в каждом его движении, в каждой гримасе. Он извивался ужом, когда обращался к своей дочери в попытке очернить перед ней Робина Гуда, или вдруг надвигался острым, нервным плечом на своих приспешников (их изображали девушки, закутанные в длинные плащи с капюшонами) и требовал от них немедля сжечь бунтующую деревню. Лицо Бореева ни на миг не оставалось неподвижным, оно гримасничало и дергалось, как будто каждое произнесенное слово раздирало его внутренности резкой болью.

На несколько минут Ольга словно вошла в чью-то чужую жизнь. Такого с ней еще никогда не случалось, даже когда она слушала рассказы Доры или читала в газете рубрику «Суд идет!». Она не могла бы сказать, кем из персонажей себя ощущала: гордой Марион, храбрым Робином или коварным шерифом. Наверное, для нее существовала какая-то особенная, отдельная роль. Может быть, совсем неприметная. Но – лишь бы находиться там, а не здесь, – там, где бурлят страсти, о которых рассказывал Бореев!

Наваждение длилось, однако, совсем недолго. Внезапно Ольга вернулась назад, на подоконник, к самой себе, и тут ей стало по-настоящему страшно.

Она не могла дать себе ясного отчета в том, где находится. Какой-то коварный волшебник мановением платка поменял все, что окружало Ольгу. В считанные минуты исчезли мать и отец, любимая старшая сестра Дора и братья, красивый и храбрый Моисей, полоумный Исаак; пропали и самый городок с рекой и синагогами, мельница и тенистый сад, древний, как Эдем… Вокруг – незнакомцы в странных одеждах произносят странные речи, и не только здесь такое творится, не только в студии, но и за порогом, просто на улицах, в городе, на фабрике. Самый родной человек здесь – Фима. О чем же еще тут можно рассуждать, если роднее Фимы у Ольги никого нет!

Дьявольская жуть творящегося в студии окончательно открыла Ольге глаза на весь тот кошмар, в который она добровольно погрузилась, уехав из дома. В происходящем здесь, на репетиции спектакля «Робин Гуд», отражалась вся петроградская жизнь, только в сгущенном, концентрированном виде.

Вслед за страхом, как это часто случается, приползла с перебитым хребтом скука, и Ольга стала просто ждать окончания. Актеры и их жесты выглядели, с ее точки зрения, просто нелепо, глядеть на них сделалось так же неловко, как подглядывать за раздетыми.

Но всему приходит конец, даже этой невыносимой неловкости. Вдруг Бореев остановился, выпрямился, сбросив с себя личину шерифа и мгновенно перестав быть им (хотя длинный, расшитый фальшивыми блестками плащ на нем еще оставался).

Волшебство сразу исчезло, сцена распалась, как карточный домик, и все сделались вялыми, неживыми. Словно у марионеток обрезали нитки.

Ольгина скука быстро отступила. Ольге хотелось поговорить с красноармейцем Алешей, пройтись с ним до общежития, вообще прогуляться под руку.

Несколько студийцев избавились от костюмов, но расходиться не торопились – ждали еще чего-то. Может быть, чая. Бореев и парень, игравший Робина Гуда, ни с кем не простившись, вдвоем вышли из комнаты.

Скоро у двери позвонили (оказывается, у входа в помещение был приделан колокольчик!), и сразу вслед за тем в зале появилась приятная полная дама с меховой муфтой. Муфта была не по сезону, но дама держала там руки еще некоторое время после того, как вошла.

– Что вы звоните, как при старом режиме, Татьяна Германовна? – с улыбкой спросила Настя, направляясь к даме навстречу.

– Звоню, потому что я так воспитана, – ответила дама. Голос у нее был низкий, бархатный, как у певицы. Она наконец положила муфту и сняла пальто. – Я не привыкла стучать в дверь прикладом ружья или, того хуже, пинать ее ногами.

– Так ведь у нас вообще здесь не заперто! – засмеялась Настя.

Когда Настя смеялась, а это случалось редко, ее лицо преображалось, озарялось таким ясным светом, что поневоле хотелось улыбнуться в ответ. Татьяна Германовна тоже не устояла, расцвела улыбкой:

– Все равно, трудно избавиться от старой привычки, Настюша. Дверь была прикрыта, значит, люди, возможно, не хотят, чтобы их беспокоили. Никогда не стоит забывать о таких вещах, как вежливость. Иногда это очень помогает выжить…

Руки Татьяны Германовны стоили того, чтобы о них заботиться. Они были исключительно белыми, молочными, с двумя крохотными ямочками у основания указательного и среднего пальцев. Освободив руки, Татьяна Германовна сразу принялась совершать ими плавные жесты.

Участники спектакля обступили ее. Никакого самовара, как поняла Ольга, не предполагалось. Напротив, начался новый урок. Татьяна Германовна учила студийцев правильно произносить слова, двигаться особенным, театральным образом и передавать чувства особенной, театральной мимикой.

– Вам это покажется, быть может, преувеличенным, особенно новичкам, – ласково прибавила Татьяна Германовна, – но не следует смущаться. Искусство всегда заключает в себе некоторую условность. Реализм в чистом виде убивает искусство. Бореев, быть может, слегка преувеличивает, когда носится со своим романтизмом, но в этом он совершенно прав. Невозможно отрезать у трупа нос и наклеить на картину для пущей реальности изображения; все это было бы фальшиво…

Практическую часть объяснений Ольга ловила жадно, стараясь не пропустить ни слова, и старательно проделывала все упражнения. Умение изображать чувства пригодится в любом случае, решила она.

– Вы должны сильно дышать и при этом смеяться и плакать одновременно, – объясняла Татьяна Германовна. – Как будто вот здесь, – она коснулась своей большой живой груди, – вот здесь у вас живет рыдание, но при этом вы еще и смеетесь.

«И несчастная принцесса громко засмеялась, перемежая смех рыданиями», – мысленно произнесла Ольга запомнившуюся ей фразу из Дориного романа.

– Условность условностью, – прибавила Татьяна Германовна, – но все же не следует и преображаться в шутов гороховых. Не надо паясничать и кривляться. Сцена этого не любит. Следует соблюдать хотя бы минимальную достоверность. Особенно учитывая необходимость оттенять гротескную игру самого Бореева.

– Бореев – гений, – привычно сказала Настя.

– Дело здесь вовсе не в том, что Бореев гений, – возразила Татьяна Германовна, – а в том, что он играет не героя, но свое отношение к нему. Играть шерифа иначе – невозможно. – Она взяла со стула свою муфту и принялась нежно гладить ворсинки. Обращаясь к муфте, Татьяна Германовна продолжала: – Всем, разумеется, хочется быть благородными разбойниками или восставшими крестьянами. Но кому-то неизбежно приходится брать на себя роли отрицательных персонажей – угнетателей народа. Бореев сознательно пошел на самоотверженный поступок, практически на подвиг. Своей игрой он намерен максимально выразить всю мерзость физиономии врага. Тем не менее следует отдавать себе ясный отчет в том, что подобный образ может быть в спектакле только один, а все прочие герои должны выглядеть такими, чтобы зритель захотел им подражать.

После упражнений на дыхание и произнесения отдельных реплик правильным голосом началось самое интересное. Оказалось, что Татьяна Германовна принесла платье, оставшееся у нее от старых времен, – с длинным шлейфом и пузырчатыми рукавами. Это платье предназначалось для дочери шерифа, но Татьяна Германовна позволила каждой девушке померить его и показала, как правильно надо ходить в наряде с длинным шлейфом. Ольга очень боялась, что до нее очередь не дойдет, однако Татьяна Германовна отнеслась к новенькой внимательно и по-доброму и даже позволила ей походить в платье немного дольше, чем остальным.

Глава седьмая

Бывший батальонный комиссар товарищ Гавриков оказался не у дел, как и Ленька, и точно так же маялся бездельем и тоской в Петрограде.

Укрыться в Петрограде ничего не стоило, особенно если ты с деньгами и в состоянии снять квартиру. Документы, конечно, спрашивали и рассматривали очень придирчиво, но отличить поддельные бумаги от настоящих умели только очень немногие, по-настоящему опытные товарищи.

Как-то вечером, возвращаясь к себе на квартиру, Гавриков вдруг почувствовал, что за ним кто-то идет следом. Гавриков остановился, оглянулся. Никого. Но стоило ему сделать еще несколько шагов, как он снова почувствовал неладное. Он завернул за угол и стал ждать.

Преследователь шел тихо, но все же Гавриков уловил звук шагов. Он уже собрался было выйти из-за угла с наганом наготове, как послышался смех, и перед бывшим батальонным комиссаром предстал Пантелеев.

– Эх, Митя, – с укоризной обратился к Гаврикову Ленька, – что, перепугался? Раньше небось таким пугливым не был!

«Митя» нахмурил брови. Он был старше Пантелеева на десять лет.

– Ничего не перепугался, – буркнул он, пряча наган. – Ты что подкрадываешься?

– А ты перепугался, – повторил Ленька. – Идем, есть разговор.

* * *

Белов встретил Леньку на набережной Екатерининского канала. Ленька возвращался с рынка, когда Белов внезапно возник откуда-то и как ни в чем не бывало пошел рядом.

– Денег хватает? – спросил Белов. Ни здрасьте тебе, ни привет.

Ленька не дрогнул и ответил сразу:

– Да.

– Мать довольна?

– А что ей? – неопределенно пожал плечом Ленька.

– С кем встречался?

– С Гавриковым, – сказал Ленька. И вдруг засмеялся: – Батальонный комиссар и левоэсер.

– Да ну? – совершенно не удивился Белов. – И что он говорит?

– Нет, это я ему говорю, – ответил Ленька, хмыкнув. – Ты, говорю, Митя всю свою боевую жизнь провел в адъютантах, а теперь вовсе оказался не у дел после сокращения армейских рядов. Хорошо. Он молчит. А что ему возражать? Нечего. Комиссар в отряде – второй человек в одних вопросах и первый – в других. Но при мне такая должность не требуется, я знаю ответы на вопросы.

– Это точно, – подтвердил Белов. – А дальше что было?

– Он как и я, – ответил Ленька. – Чем в Питере покрываться плесенью, лучше один раз дать прикурить, а там хоть трава не расти.

– Трава отменно на могилах растет, – заметил Белов как бы между прочим и передал Леньке твердый предмет, обернутый в большой платок.

Ленька принял предмет и, не особо щупая, сунул за пазуху.

– Смотри, отката теперь не будет, – предупредил Белов.

Ленька сказал спокойно:

– А я и не собираюсь никуда откатываться. Мне моя дорога ясна, точно ее на ладони синим карандашом нарисовали вместо линии жизни. Что еще скажешь?

– Я тебя через пару дней еще с двумя человечками познакомлю, – обещал Белов. – Ты пока дальше думай, куда и что. Ведь это ты главный.

По его тону Ленька быстро уловил, что у Белова уже спланировано первое дело. Ленька сказал, засмеявшись:

– Сразу уж выкладывай, что держишь на уме.

– Я тут потолковал среди своих, – задумчиво произнес Белов, – и думаю, есть подходящий объект для революционной экспроприации. Ты сперва с моими человечками подружись, а они пусть с твоими подружатся. Знаешь на Лиговке пивную «Бомбей»? Хорошее место. Приходи к вечеру.

Ленька хотел было ответить, что непременно придет, но Белов уже растворился в воздухе. Куда и как он скрылся – Ленька не заметил и мысленно отругал себя за это.

* * *

В «Бомбее» оказалось густо накурено, темно и пахло плесенью, как везде, где проливают спиртное на деревянный пол. Леньке понравилось: сразу видать, что место обжитое, людное и приходить сюда не боятся.

Гавриков должен был явиться позднее, Ленька покамест сидел в пивной без компании. Наган, который передал ему накануне Белов, лежал у Леньки в кармане.

Ленька закурил и принялся озирать окрестность из-под полуопущенных век. В пивной все выглядело так, словно наверху, на улицах, вовсе не случилось никакой социальной Революции: та же тьма, что и при царском режиме, та же выстуженная копоть – и странные, похожие на тени, люди колеблются вокруг столов.

Скоро одна тень показалась Леньке знакомой. Он повернулся, чтобы получше ее разглядеть, а тень сказала как ни в чем не бывало:

– Революционный привет тебе, Леонид Иванович.

Это был собственной персоной Варахасий Варшулевич, по-прежнему кругленький и с виду крайне незначительный. Обманчиво и опасно незначительный, как знал Ленька.

Леньку словно ударило:

– Ты что здесь, Варахасий, делаешь?

Варшулевич сморщился.

– У меня такое имя – сразу видно, что поп давал. Лучше не компрометируй.

– Кто при старом режиме родился – всем поп имя давал, – философски заметил Ленька.

Варшулевич не ответил, но пожал плечами, безмолвно настаивая на том, чтобы впредь Ленька именовал его только по фамилии.

Они сели рядком, Варшулевич заказал чаю и воблы.

– Здесь чай сладкий дают, – заметил при том Варшулевич. – Под соленую рыбу – очень пикантно.

Ленька выпил свой чай с благовоспитанной аккуратностью, обтер губы платком и только после этого поинтересовался у Варшулевича, хлопотавшего над своей воблой:

– Ты часто здесь бываешь?

– Случается, – сказал Варшулевич.

– А что не во Пскове?

– Тебя из Чека выперли? – вопросом на вопрос ответил Варшулевич.

Ленька молча кивнул.

– Сокращение штатов, да? – сказал Варшулевич скептически. – Ага, сейчас я с головой в это поверил. – Он помолчал немного и прибавил: – Меня тоже по сокращению. Здесь перебиваюсь разной ерундой… У тебя из происходящего какие выводы?

– Далеко идущие, – ответил Ленька, ощутив в кармане наган таким явственным и разумным, словно тот вдруг вступил в разговор не на правах аргумента, а как полноправный участник.

– А у меня – довольно близко идущие, – вздохнул Варшулевич. – Приземленный я человек, братишка, и все потому, что вырос в трактире.

Тут в «Бомбей» наконец вошел Белов, а за ним еще два человека. Держались они так, словно каждый был сам по себе, но при этом всех троих словно связывали невидимые нити. В полутьме их трудно было разглядеть, но один, чернявый, вроде бы постарше – лет тридцати, с очень экономной внешностью: правильный овал лица, немного глаз, немного носа, скупо отпущенный рот; другой, белобрысый, помоложе, лет двадцати, что называется, «русской простонародной наружности». Таких любили рисовать для открыток с подписью «народныя типы». При разговоре оказалось, что «народный тип» довольно картав и косноязычен, за что и был наречен Корявым.

Белов держался в стороне, наблюдая, как происходит знакомство. Временами казалось, будто он вообще исчезает из виду, сливается с темнотой и утекает в неизвестном направлении мутной чайной жидкостью; но затем он вновь появлялся, и Ленька чувствовал на себе его пристальный, прощупывающий взгляд.

Тему обговорили быстро, распределили роли и разошлись, не оборачиваясь, каждый в свою сторону: как не было между ними никакой встречи и взаимных договоренностей.

Леньке все это очень понравилось, и он взял себе такой стиль на заметку.

* * *

На вокзале всегда, конечно, с первого же взгляда ясно, кто здесь находится по какому-либо делу, а кто является простым пассажиром.

Ленька Пантелеев представлял собой для банщиков фигуру неинтересную и, можно сказать, совершенно лишнюю: такого не разбуржуишь и не разведешь, только неприятностей схлопочешь. Поэтому Ленька прошел через вокзал, как нож сквозь масло, и, только очутившись возле перронов, оглянулся. На него с безразличием таращились две опухшие и сонные физиономии – прикидывали, из какого мира явился незнакомец. Ленька не удостоил их взглядом и нырнул на рельсы, а оттуда перебрался на другой перрон, где был выход в служебные помещения.

Этот маневр обнаружил некоторое знакомство Леньки с вокзальным устройством, что, в свою очередь, не осталось без последствий, и почти мгновенно перед Ленькой возник человек – очень серый и тихий, повадкой неуловимо схожий с Беловым.

Ленька молча уставился на него, ожидая – что тот скажет.

Серый человек проговорил:

– Что же ты, братишечка, тут гуляешь без разрешения и даже не здороваешься?

– Здравствуй, – охотно сказал Ленька. И опять замолчал.

– Я так понимаю, ты здесь в гости, – продолжал серый человек.

– Да, – подтвердил Ленька, – ищу одного знакомца. Здесь должен находиться.

– Могу я поглядеть на твои документы? – ласково осведомился серый человек.

– Документы у меня, конечно, кое-какие имеются, – сказал Ленька, – но только вопрос, какие именно тебе показывать.

– Ты мне их покажи, а я скажу – какие те, а какие не те, – уже совсем не ласково произнес серый человек.

Ленька пожал плечами и вынул из кармана наган.

– Такие?

– Для начала, – сказал серый человек. – Так кого ты решил навестить, братишечка?

– Ну, полагаю, раз документы у меня в порядке, то и в дальнейших вопросах надобность отпадает, – предположил Ленька.

– Ты не полагай, – посоветовал серый. – Просто расскажи мне, как родному отцу, а я тебя направлю в нужный кабинет, за подписью и печатью.

Ленька сказал:

– Удивляюсь вашей проницательности, товарищ. Я и вправду в бухгалтериях не силен, вечно плутаю по коридорам. А ищу я знакомца по имени Макинтош.

Серый человек сперва застыл. Затем на его лице проступило понимание, о ком идет речь, и оно сморщилось – медленно, сжимаясь как бы поэтапно.

– Это какой Макинтош? – переспросил серый. – Малой?

– Ну, не старый, – кивнул Ленька с беспечностью.

Он совершенно не испытывал страха перед человеком, которого здесь, на вокзале, очевидно, боялись все, кто знал, и Леньку это забавляло.

– Ты со мной не веселись, – строго предупредил серый человек. – Я ведь к шуткам не склонен.

– Макинтош – малец, – сказал Ленька. – Где искать его? У меня к нему дело.

– Почему? – спросил серый. И прибавил, предупреждая возможное Ленькино сопротивление: – Я им всем за отца, мальцам. Я их жалею. А ты, чего доброго, втянешь одного из них в какие-нибудь неприятности.

– У Макинтоша вся жизнь – сплошная неприятность, – сказал Ленька. – Одной больше – ничего не изменит. А нужен он мне потому, что он моего доверия достоин и ему я поручу мое дело без страха, что испортит или подведет. Ну так где же искать его?

Серый помолчал, пожевал бесцветными губами, а затем направил Леньку проходными дворами через всю Лиговку до Сортировочной, где в одном из ангаров, скорее всего, обретается искомый Макинтош.

– На вокзале у Макинтоша уже давно нет никаких занятий, – прибавил серый. – Он сейчас прибился к другим людям. Здесь почти не бывает.

Ленька тронул козырек картуза:

– Благодарю за помощь, товарищ.

Серый зашипел, как будто на него капнули кислотой, и исчез.

Петляя дворами, Ленька добрался до Сортировочной и там огляделся. Пахло сырыми шпалами, старой едой, выкипевшей из котелка, пахло бездомьем и беженцами. Несколько вагонов стояли с выбитыми стеклами, и внутри там, казалось, было холоднее, чем снаружи. Дальше находились закрытые грузовые вагоны и здоровенное помещение склада.

А рядом со складом, как будто нарочно подчеркивая его огромность своими малыми размерами, жалась фигурка мальчика в непомерно длинном плаще с настоящими пуговицами и капюшоном.

Ленька ускорил шаги, направляясь к нему. Мальчик сперва дернулся – бежать, но потом передумал, втянул руки в рукава и склонил голову набок, рассматривая пришельца.

– Привет, Макинтош, – сказал Ленька. – Помнишь меня?

– Мы с тобой буржуя разбуржуили, – улыбнулся Макинтош. – Зимой, у лавры. Помню.

– Как живешь? – продолжал Ленька.

Макинтош махнул рукой:

– Различно.

– Здесь буфет есть? – спросил Ленька. – Хочется горячего.

Макинтош взялся проводить Леньку до буфета. Он ни о чем не спрашивал, шагал себе, переступая через грязь, и даже не оборачивался. Ленька в два прыжка нагнал его, чтобы идти рядом. Макинтош покосился, но опять ничего не сказал.

В буфете сперва ощущалось присутствие тараканов, а потом уже – всего остального: пахнущего веником чая и пирожков.

– Пирожки хорошие, – дал рекомендацию Макинтош. – Квас лучше не брать. Чай – в самый раз.

Буфетчица, известная как мать Таисья, была старой и заслуженной проституткой. Таких, как мать Таисья, было очень мало: чтобы дожили до солидных лет и даже открыли собственное дело.

– Мать Таисья нэпманша, – сообщил Макинтош с торжествующим хихиканьем, как будто им всем только что удалось обмануть мироздание в целом и коммунистическую власть в частности.

Ленька, войдя, снял картуз, вежливо поздоровался с матерью Таисьей и попросил десять пирожков. Макинтош от тепла и волнения даже раскраснелся, хотя обычный цвет его лица колебался в зеленоватой гамме. Он уничтожил восемь из десяти пирожков. Шесть проглотил на месте, а два тщательно завернул в бумагу и спрятал в карман своего замечательного непромокающего плаща.

Ленька дал ему свой стакан с чаем:

– Допивай. У тебя, наверное, во рту все слиплось.

Макинтош охотно допил Ленькин чай и заодно попросил платок.

– Я рукавами не обтираюсь, – сообщил он строго.

Прорезиненный плащ мало подходил для вытирания рта, но настоящая причина макинтошевской культурности заключалась в том, что он очень берег свою одежду и не имел намерения лишний раз ее пачкать.

– Мне надо, чтобы ты забрался в карман к одной особе, – сказал Ленька. – Сможешь?

– Сделаю, – заверил Макинтош. – Мне это один раз плюнуть, два раза высморкаться, особенно если она дура.

– Я тебе на нее покажу, – продолжал Ленька. – Завтра встретимся, и я покажу.

Макинтош деловито осведомился:

– У нее много в кармане?

– Вопрос не в том, что у нее в кармане, – неопределенно ответил Ленька, – а в том, что у нее за душой.

Макинтош скроил гримасу, которая выражала некоторое разочарование.

Ленька прибавил:

– Это игра в несколько ходов, с большим блефом.

Макинтош не отвечал теперь, а ждал. Этой повадкой он вдруг до странного напомнил Леньке серого человека на вокзале.

– Ты мне доверяешь? – спросил Ленька проникновенно.

– А есть смысл? – отозвался Макинтош. – Ты ведь не думаешь купить меня за пирожки?

– Если бы ты знал, Макинтош, за какую мелочевку я покупал людей, – сказал Ленька, – ты бы даже заплакал. Но тебя ни за пирожки, ни за миллиарды денег не купишь. Я тебе как другу предлагаю честное участие в деле.

Макинтош сказал без улыбки, серьезно, как взрослый:

– Лестью меня тоже не возьмешь. Я лесть сразу распознаю, потому что на Юлия нагляделся – вот кто мастер ввернуть масляное слово…

– Никакой лести, – обиделся Ленька. До этого момента ни он, ни Макинтош никаких чувств открыто не выказывали. – Я тебе говорю в точности то, что думаю. Я со всеми так разговариваю.

– Ладно, – махнул рукой Макинтош, решив не вдаваться в подробности. – Завтра так завтра. Приду. Все равно заняться нечем.

Он поднялся из-за столика и ушел из буфета первый. Ленька проводил его глазами, потом взял еще чаю и пару пирожков. Пирожки ему понравились – начинки много, и испечены не из ржаной муки, а из крупчатки.

* * *

Длинный плащ не только укрывал от дождя и отчасти – от холода; он еще и помогал Макинтошу в работе. Всегда можно прикрыться широкой полой и встать так, чтобы не было заметно со стороны, в чей карман ты запустил руку. Указанная Ленькой девица Макинтошу понравилась. Он бы и сам ее выбрал: рослая, высокомерная, немного мужеподобная, с тяжелой челюстью. Такие часто кладут деньги прямо в карман и, главное, слишком заняты соблюдением собственного достоинства, чтобы глядеть по сторонам.

Было дождливо. Макинтош шнырял по Сенному рынку, благодаря плащу почти незаметный среди других горожан, также закутавшихся в поисках спасения от всепроникающей влаги. Ленька околачивался неподалеку от мясных рядов.

Торговали всего двое под навесом, и к ним выстроилась небольшая очередь. Нужная девица стояла третьей. Вода затекала ей за ворот. Макинтош прошел мимо, раз и второй, потом взглянул на Леньку. Ленька мимолетно кивнул ему, показывая, что мальчик не ошибся.

Затем Ленька передвинулся поближе к девице. Первая покупательница выбрала наконец кусок, расплатилась и отошла от прилавка. Девица осталась в очереди второй. Она раздраженно подняла лицо к небу, как будто вопрошая мать-природу, доколе та будет испытывать ее терпение. Природа ответила порывом сырого ветра, в котором угадывался гнилостный дух Екатерининского канала.

Ленька приблизился к мясным рядам почти вплотную. Макинтош чуть шевельнулся и невесомым, поглаживающим движением опустил руку в карман к девице.

И тут Ленька метнулся вперед и перехватил Макинтоша повыше кисти.

Макинтош оцепенел. В любом другом случае он бы присел, высвобождаясь, заверещал и, если бы это не помогло, принялся бы пинать обидчика по коленям. Но только не сейчас, поскольку ничего подобного от Леньки Макинтош не ожидал. Мальчика буквально парализовало предательство со стороны человека, который разговаривал с ним как со взрослым и просил ему довериться.

Ага, хорошее доверие. Просто шоколад из ресторана «Донон», а не доверие.

Был бы у Макинтоша сейчас при себе нож – ткнул бы Леньку в бок и не задумался. Но ножика не было, продал на прошлой неделе.

Ленька строго и громко произнес:

– Товарищи, следите за карманами. Пока не уничтожена язва буржуазного наследия – беспризорщина, мелкое воровство будет процветать.

– Падла! – очнулся и завизжал Макинтош, обвисая на крепких Ленькиных руках.

– Товарищ, проверьте карманы, – обратился к девице Ленька. – Возможно, задержанный успел совершить кражу. В таком случае объявите сумму похищенных у вас ценностей.

Девица коснулась кармана и покачала головой.

– Все на месте.

– Пересчитайте деньги, – настаивал Ленька.

Девица вынула пачку (Макинтош, стиснутый Ленькиными клешнями, аж ахнул) и перелистала.

– На месте.

– Ну, если на месте, то и надобности в составлении акта нет. – Ленька отсалютовал ей свободной рукой и потащил Макинтоша, удерживая того за шиворот. Он не сомневался в том, что мальчик не выскочит из одежды даже ради обретения свободы: Макинтош слишком дорожил своим плащом.

Завернув вместе с Макинтошем за угол, Ленька вздохнул и выпустил его. Макинтош отпрыгнул на несколько шагов, встряхнулся и уставился на Леньку широко раскрытыми глазами:

– Ты чего?

– Все отлично, – сказал Ленька. – Просто в наилучшем виде.

– Ты чего хватаешься?

– Нужно ведь было задержать вора, – пояснил Ленька. – А как иначе?

Макинтош засопел, прищурился, тщетно пытаясь пронзить Леньку стрелами праведного гнева.

– Мог бы предупредить. А то как кинешься! Я не знал, что подумать.

– Ты ничего не должен был думать, – ответил Ленька. – Если бы я тебя предупредил, ты бы вел себя глупо. А так ты по-настоящему перепугался.

– Тебе это для чего? Теперь-то сказать можешь?

– Мне нужно познакомиться с этой девицей, – объяснил Ленька.

– Влюбился в нее, что ли? – высказал предположение Макинтош, вложив в свой голос все презрение, на какое только был способен.

Ленька негромко рассмеялся.

– Влюбился? Да ты хоть разглядел ее лицо? Впрочем, если она в меня влюбится, то это будет очень даже на пользу делу.

– Я одно знаю, – проговорил уязвленный Макинтош, – влюбляются в таких метелок, что полный ах и караул, как говорит Харитина. А которые красивые – те всегда страдают.

– Не мой случай, – отрезал Ленька. И, желая покончить с разговором о девице, он вынул пачку денег. – Держи. Честно заработанные.

Макинтош деньги прибрал, но с очень независимым видом.

– Это для чего? – уточнил он.

– Чтобы ты ерундой не занимался, – ответил Ленька. – Если в ближайшие дни попадешься, хоть на мелочевке, – весь мой план может пойти псу под хвост, чего бы решительно не хотелось.

– Я ерундой не занимаюсь, – сообщил Макинтош с достоинством.

Ленька пожал ему руку, и они разошлись – без лишних слов.

* * *

Шляпный магазин «Левасэра» помещался в маленьком, заново выкрашенном желтой краской доме на углу Старо-Невского. Дом принадлежал раньше лавре и глядел на лаврские ворота через площадь и широкую проезжую часть очень жалобно. Дом бессловесно умолял вернуть его обратно под теплое поповское крыло. Он морщил брови-наличники над окнами и пускал слезу по фасаду, но ничто не помогало. Новый владелец, хозяин «Левасэры», оставался неумолим.

Ольга впервые вошла в этот магазин ранней весной одна тысяча девятьсот двадцать второго года, по самой слякоти. Она немного смущалась и долго вытирала ботики о коврик, положенный у двери.

В магазине находилась рослая молодая женщина в хорошо пошитом темном пальто с меховым воротником. Женщина упирала подбородок в мех, наслаждаясь мягким прикосновением, и озабоченно рассматривала разные шляпы. Продавец ходил за ней, потирая руки в столь откровенном жесте алчности, что Ольга подивилась: как не боится он полного своего разоблачения. Он держался точь-в-точь как жадный торговец в пьесе «Робин Гуд». Товарищ Бореев, исполнявший роли всех отрицательных персонажей (не только главного угнетателя – шерифа), точно так же горбился, вытягивал шею, впиваясь глазами в спину возможной жертвы. И так же потирал руки.

Бореев всегда сперва показывал свое исполнение роли, а потом растолковывал, что он делает и почему.

«Жадный торговец – кровосос, потому что он продает свои товары втридорога. Фактически – тот же спекулянт», – объяснял Бореев.

Разговаривая, он оставался в роли, то есть горбился, ежился и то вжимал голову в плечи, то сильно вытягивал шею, совершенно как черепаха. Его глаза мрачно поблескивали, поджатые губы морщились.

«Театр представляет сущность человека через образ. То, что вы видите, – это явленная зрителю душа спекулянта, горбатая и вообще уродливая, – продолжал Бореев, зловеще ухмыляясь. – Однако не стоит полагать, будто в жизни они какие-то другие. В жизни они, как правило, точно такие же. Живут и не догадываются, что выглядят карикатурой на самих себя».

Ольга не знала, что такое карикатура, но догадывалась. Бореев вообще, как говорит Настя, многим открыл глаза, научил смотреть «в глубину обыденности». Поэтому он и гений революционного театра.

Некоторое время Ольга находилась под сильным впечатлением увиденного в студии. Ей все время чудилось, что она всюду встречает Бореева – в самых разных ролях. Что он перевоплощается то в дворника, то в нэпмана, то в извозчика на улице, то в рабочего из ремонтного цеха, который ругал Ольгу за какой-то якобы сломанный ею механизм.

А один раз ей помстилось, будто Бореев вселился в Фиму – настолько Фима с его вкрадчивыми намеками казался в тот вечер карикатурой на самого себя. Ольга не могла отделаться от навязчивого ощущения, что вот сейчас Фима перестанет кривовато улыбаться и говорить двусмысленности, выпрямится, сведет над переносицей прямые брови и строго произнесет: «А сейчас, товарищи, я поясню вам смысл этой карикатуры. Вы только что видели, как мужчина пытается купить благосклонность женщины путем оказания ей мелких услуг и с помощью жалких подачек, которые она, освобожденная Революцией гордая натура, с презрением отвергает».

Ольга, правда, не слишком-то чувствовала себя «освобожденной Революцией гордой натурой». Но, в любом случае, она очень ценила свою независимость.

Она так глубоко ушла в свои мысли, что не сразу заметила еще одного человека, находившегося в модном магазине «Левасэра». Это был молодой мужчина, одетый очень просто, но вместе с тем симпатично и с легкой претензией на моду, выразившейся в щегольски повязанном шейном платке. Он держался в тени и оттуда поглядывал то на покупательницу, то на продавца.

Встретившись с ним случайно глазами, Ольга вздрогнула.

В этот момент продавец повернулся к вновь вошедшей и растянул бледный рот в дежурной улыбке, и Ольгу вновь охватил кошмар: она отчетливо видела перед собой не незнакомого человека, а гримасничающего Бореева.

– Чем могу служить? – осведомился продавец. И тотчас устремил внимание вослед первой покупательнице: – Не смею более навязывать мои мнения, сударыня, осмотритесь, как вам угодно.

Ольга сказала:

– Я бы хотела померить синюю крепдешиновую шляпу, ту, что на витрине.

Продавец не двигался с места, ощупывая Ольгу взглядом и как бы прикидывая, достойна ли Ольгина голова синей крепдешиновой шляпы. Естественно, он не задавал вопросов вроде «Осмелюсь поинтересоваться, сударыня, куда же намерена ходить в такой шляпе простая работница, вчера только приехавшая из глухомани?». Точнее, он не задавал этих вопросов вслух, но они отразились на его лице с полной очевидностью.

Молодой мужчина чуть шевельнулся в своем углу, затем сделал незаметное движение и внезапно оказался прямо перед продавцом.

– Вас не затруднит принести шляпу, о которой спрашивает эта дама? – мягко осведомился он.

Продавец ответил как ни в чем не бывало:

– Разумеется.

На миг Ольге подумалось, что заминка и гримаса на лице продавца ей только почудились. Обычное бореевское наваждение, которое скоро прошло.

Она бережно приняла из рук продавца шляпу. Руки были неприятные, с красноватыми пятнами экземы.

В зеркале отразилась невыразимо прекрасная Ольга, почти ничем не напоминающая прежнюю Рахиль: густой каштановый завиток на округлой щеке, смело и плавно изогнутая линия синих полей шляпы над выпуклым лбом с соболиными бровями, глаза, утонувшие в полутени. Бесследно пропала былая местечковая карамельность; в облике преображенной Ольги неожиданно проглянули статность и порода.

Если мир человеческих душ и взаимоотношений оставался для Ольги областью непонятной и оттого полной чудовищ, то в предметном мире, в мире явленном и ограниченном вещественной оболочкой, она чувствовала себя более чем уверенно. Она не ошибалась в предметах, в их ценности и взаимном влиянии друг на друга.

– Я возьму эту шляпу, – объявила Ольга продавцу и вынула деньги. Ее первые трудовые накопления.

Тем временем женщина в пальто с меховым воротником брала с полок то одно, то другое и ни на чем не могла остановить выбор. Пока Ольгину шляпу укладывали в коробку, девушка краем глаза следила за спутником требовательной покупательницы. Он представлялся очень простым и понятным – проще вроде бы не бывает, но это только на первый взгляд. «Душа выражает себя через жест», – учил Бореев. А молодой человек все время сжимал и разжимал пальцы правой руки, и это нервное движение странно контрастировало со спокойным, даже веселым и, несомненно, располагающим к себе лицом. Было еще одно обстоятельство, смущавшее Ольгу: ей внезапно подумалось, что она когда-то встречалась с этим парнем. Виделась с ним, даже разговаривала.

Она не могла припомнить, где и при каких обстоятельствах это происходило. Да и было ли? Не почудилось ли? Ничего особенного в его наружности она не усматривала. Может быть, он тоже работает на бумагопрядильной фабрике… Мимолетная встреча в столовой или в цехе – вот и отложилось в памяти.

Внезапно ее охватила тревога. Нет, не в столовой, не на фабрике они виделись, а совершенно в другом месте, твердил ей голос.

Ольга подумала: «Глупости. Похож на кого-то, вот и все. Тем более, если бы мы впрямь встречались, он бы, наверное, ко мне признался».

Она приняла коробку со шляпой и направилась к выходу. У самой двери Ольга обернулась, чтобы вежливо сказать продавцу «до свидания».

Молодой человек уже держал свою спутницу под руку и что-то любезно нашептывал ей на ухо. Та чуть хмурилась, но кивала. Поймав взгляд Ольги, молодой человек вдруг улыбнулся – мгновенно, как молния, – и заговорщически подмигнул ей.

Ольга вспыхнула и поскорее вышла из магазина.

Глава восьмая

Ленька ухаживал за прислугой крупного меховщика Богачева уже почти неделю. Бронислава очень обрадовалась, когда случайно столкнулась с молодым сотрудником УГРО, который так удачно избавил ее от неприятных объяснений с господами по поводу утраты денег.

Она сама подошла к нему и поздоровалась с непосредственностью истинной субретки:

– Вы помните меня, товарищ? Вчера вы поймали карманника, который пытался меня обокрасть.

Ленька расцвел обаятельнейшей улыбкой:

– Это наш долг, товарищ, – по возможности обеспечивать безопасность граждан. Сейчас развелось очень много мелкой шпаны, ворья. Особенно опасно ночью – могут ведь и ограбить с применением силы, – но и днем нельзя ослаблять бдительность.

Бронислава намекнула:

– Я, собственно, сейчас занята, вышла в булочную – забрать свежие булки.

– У меня есть минутка, могу пройтись с вами, – предложил Ленька.

Бронислава оперлась на его руку и назвала свое имя. Ленька похвалил красивое имя и в ответ назвал свое.

– Что стало с тем вором, которого вы поймали? – спросила Бронислава.

– Он в тюрьме, – ответил Ленька. – С ним сейчас разбираются.

– Поделом! – резко высказалась Бронислава, не выказывая ни малейшего сострадания к Макинтошу. – Вы не представляете себе, какие у меня могли быть из-за всего этого неприятности. Ведь это были не мои деньги.

– Правда? – без особенного интереса спросил Ленька.

– Да, – подтвердила Бронислава. – Я сейчас работаю в качестве социальной прислуги… Временно, – прибавила она ровным, уверенным тоном. И вздохнула. – Сам Георгий Георгиевич – тот бы мне, конечно, сразу поверил. Он доверяет честности людей и во мне, во всяком случае, никогда не сомневается. Но мадам довольно подозрительна, а Эмилия – это их дочь – вообще может наговорить чего угодно. У нее сложный характер.

– Балованная, наверное, – предположил Ленька.

Бронислава повторила:

– Сложный характер.

Очевидно, такова была формулировка, принятая в семье. Ленька мгновенно сориентировался, втянул незримое ласковое щупальце, подобрался.

Бронислава продолжала:

– К тому же у Эмилии непростой возраст – шестнадцать лет. Можете себе представить. Только что обнимает и целует, как лучшую подругу, а тут же – ледяной взгляд, как у маркизы, и – «подай мне, голубушка, фруктовый нож». Какой такой нож, отродясь не помню фруктового ножа! – Бронислава вдруг улыбнулась. Улыбка окончательно изуродовала ее лошадиное лицо. – Оказывается – представляете? – она просто просила дать ей ножик, чтобы разрезать яблоко. Но сказать просто было нельзя, непременно надо с вывертом. «Фруктовый нож»!

– Да, – согласился Ленька, – с причудами барышня.

Они перешли Невский проспект и на углу возле Казанского собора расстались. Ленька простился с Брониславой чуть теплее, чем с просто случайной знакомой, и легким шагом двинулся в сторону Гороховой улицы. Он знал, что прислуга меховщика провожает его взглядом.

Ленька вообще нравился женщинам. Он жалел их, обходился с ними по-доброму, потому что к любой женщине относился как к одной из своих сестер.

Вера и Клаша были старше Леньки, но всегда смотрели на брата снизу вверх. Как он скажет, так и делали. Пока Ленька геройствовал на фронтах и боролся с контр-революцией во Пскове, они жили вроде как своим умом, но так тихонечко, что как будто и не жили вовсе.

Ленька, в свою очередь, никогда не забывал привозить им ленты, конфеты, следил, чтобы у них были справные ботики. Нельзя сказать, чтобы у Леньки так уж душа за них скорбела, он и вспоминал о них, наверное, не всякий день, но если объявлялся – то всегда с гостинцем. Мать больше всего любила Леньку за то, что он всегда был трезвый, не пил. Встречала его неизменно с поклоном и называла «Леонид Иванович».

«Женский пол очень угнетенный, – рассуждал сам с собой Ленька. – Если мужчины поблизости от них нет, они будут искать, к кому прибиться, и тут уж могут кого угодно найти, даже последнего пьяницу, чего после смерти папаши допускать было бы крайне нежелательно».

К такому отношению многие были непривычны, и потому Ленька производил неизгладимое впечатление.

Бронислава, конечно, девушка с сильным характером. Выговор у нее петербургский, правильный, рост гренадерский, а больше всего подкачала нижняя челюсть. Ленька инстинктивно нащупывал к ней ключики: в таких случаях он всегда позволял себе чуть-чуть увлечься женщиной, допустить, чтобы она краешком коснулась сердца.

«С такой заледенеешь насмерть», – подумал он, сворачивая в Гороховую: там у него была назначена встреча с Беловым и Варшулевичем – в маленькой распивочной, где, по уверению Белова, еще с царских времен задержался запах крысиного яда: якобы так попахивал привозимый из Крыма, но прокисший по дороге портвейн.

Варшулевич нервничал – тискал руки и беспричинно вздыхал, а Белов глядел на него, посмеиваясь. Когда Ленька вошел и уселся рядом, боком на широкий подоконник, Белов спросил:

– Понравилось тебе?

– Девица с норовом, но подходы найти возможно, – сказал Ленька. – Мне же не детей с ней крестить, а так, пару раз прогуляться.

– Не боишься разбить ее сердце? – серьезно спросил Белов.

Ленька пожал плечами:

– Как разобьется, так и срастется, ничего с ней не сделается, если и пострадает. От душевного страдания женщина становится мягче.

– Интересно рассуждаешь, – заметил Белов. – Прямо как в романе. – И перешел к делу: – Как по-твоему, сумеешь выспросить у нее насчет обстановки в доме?

– Хозяйка называется «мадам», дочь – Эмилия, шестнадцать лет, взбалмошная, – сказал Ленька. – В хозяине Бронислава души не чает. Наверное, еще кухарка есть… – Он задумался, замолчал.

Варшулевич проговорил:

– Он к концу недели ожидает привоз товара.

– Откуда знаешь? – спросил Белов, повернувшись к Варшулевичу.

– В магазине объявление прочел, – объяснил Варшулевич. – Мол, дорогие покупательницы, ждем вас в конце недели – и все такое.

Белов вдруг рассмеялся:

– Чего только люди в магазинах не пишут! Ладно, братишки, потолковали – и будет.

– Я послезавтра с ней опять случайно встречусь, – сказал Ленька. – Приглашу на карусели покататься. Может быть, что-нибудь еще узнаю ценное. Она вообще не очень болтлива, но когда говорит – то всегда по делу. Толковая барышня.

Он оставил Белова с Варшулевичем допивать бывший крымский портвейн и вышел на свежий воздух.

* * *

Ленька жил теперь не на Екатерининском, у матери, а прямо на Лиговке, недалеко от Крестовоздвиженья, в тихом переулке, где летом перед домами вырастали богатырского роста ромашки. Скорее всего, их занесло сюда из церковного садика. Эти цветы так и называли здесь – «монастырками». Они как будто источали тишину.

Тишину эту можно было уловить, лишь наклонившись к цветкам пониже. Хорошо улавливала ее, к примеру, Ленькина квартирохозяйка – старушка согбенная и богомольная, весьма подверженная наклонам и, как следствие, маленьким мистическим озарениям.

Впрочем, до ромашек было еще далеко – февраль нависал над городом толщей гнилых облаков, в которых прокисал, не проливаясь, застарелый дождь. Было, что называется, «скучно».

В один из последних дней унылого месяца квартирохозяйка пришла домой крайне взволнованная и сообщила постояльцу страшную весть: нашли зарезанным юродивого Кирюшку, который во все революционные годы ходил по Лиговке и изрекал зловещие пророчества.

– Святого человека убили, – убежденно прибавила старушка. – Вы кушать будете, Леонид Иванович? У меня сегодня картошечка с крупичкой. Очень питательно.

Ленька сказал, что картошечку кушать не будет, потому что пообедает в другом месте. Убийство Кирюшки заинтересовало его мало: юродивый бродил по улицам ночами и много видел и говорил лишнего. Кто угодно мог пырнуть его ножом.

– Он не сразу помер, Кирюшка-то, – прибавила вдруг квартирохозяйка, снимая с примуса свою кастрюльку, размерами чуть побольше микроба. – Дошел до церкви, там уж лег у ворот. Сторож нашел. «Что такое!» – Она аккуратно поставила кастрюльку на стол и всплеснула руками, показывая, как удивился сторож. – «Человек лежит мертвый!» Сторож подошел ближе, наклонился, – старушка зашевелила носом, как будто принюхивалась, – глядь: а человек еще живой! «Что такое! Живой человек лежит у ворот в самой луже!» Глядит – лужа темная, кровь в нее натекла. Тут сторож смекает, что дело нечистое. «Сестрочки, сестрочки!» – тоненько позвала старушка, как бы призывая на помощь. – Прибежали сестрочки, какие остались, подняли Кирюшеньку, понесли внутрь. А у него уже голова свисает, как у младенчика.

Ленька маялся и хотел уходить, однако хозяйка его не пускала – она даже распрямилась, впервые за время их знакомства, и голосок у нее звучал все более уверенно и громко. Весть об убийстве Кирюшки наполняла ее живительной силой.

– Тут Кирюшка заговорил, – продолжала она. – Сказал свое последнее пророчество. Вот вы, Леонид Иванович, надо всем смеетесь, потому что вы человек молодой и революционный, а ведь это большая ошибка! Большая ваша ошибка, – повторила она. – В пророчества верить надо. Они для того и даны, чтобы в них верили.

– Да этот ваш Кирюшка – он все больше ругался неприличными словами, – заметил Ленька. – И барышень смущал, за юбки их дергал.

Старушка даже покраснела от возмущения.

– Зря говорите такое. Он если и ругался, то все со смыслом. Все имеет смысл, – произнесла она раздельно, как бы настаивая на том, чтобы Ленька запомнил каждое слово.

– И что он сказал? – спросил Ленька, отчасти из любопытства, отчасти – чтобы хозяйка поскорее выговорилась и отпустила его наконец уйти.

– То! – произнесла старушка. Она понизила голос и неожиданным басом изрекла: – «Грядет убийца!»

После чего замолчала, рассматривая свои тоненькие ноги в необъятных валенках.

– Да тут не грядет, тут ходит взад-вперед, и не один к тому же, – не выдержал Ленька.

Старушка торжественно покачала головой:

– Нет, особенный убийца. Сестрочки сразу поняли, что особенный. Такой убийца, который если не будет убивать – сам помрет злой смертью.

Ленька сказал:

– Ну, Наталья Степановна, за рассказ спасибо. Пойду я теперь.

– Вы погодите, – всполошилась старушка. – Самое главное-то!

– Что? – Ленька остановился уже в дверях.

– Помер Кирюшка! – провозгласила квартирохозяйка Наталья Степановна. – Напророчествовал и помер. Его сегодня отпевают. Я пойду смотреть.

– В добрый путь, – пробормотал Ленька и поскорее ушел.

Он страсть как не любил и втайне боялся юродивых.

После этого разговора он решил поскорее съехать с квартиры и найти другую, поближе к Невскому.

* * *

Бронислава направлялась в модный шляпный магазин «Левасэра», когда опять повстречала знакомого из УГРО.

– Ой, опять мы с вами встретились! – воскликнула она. – Еще немного – и я подумаю, будто вы меня преследуете.

– Вовсе нет, – улыбнулся Ленька так открыто и ясно, что у Брониславы мигом развеялись все сомнения. – Я ведь работаю неподалеку, и здесь мой участок.

– Высматриваете, нет ли поблизости грабителей? – улыбнулась и она.

– Вроде того, – согласился Ленька. – Вы куда направляетесь? Могу проводить. Мне тут все по пути.

– Пойдемте тогда просто по улице, – сказала Бронислава загадочно.

– А куда вы идете – не скажете?

– Нет, не скажу.

– Почему?

– Так будет интереснее.

– Наверное, вы в какой-нибудь притон идете, где нюхают кокаин, – предположил Ленька.

Бронислава оперлась на его руку и проговорила:

– Вы большой шутник. Я плохими делами не занимаюсь.

На щеке у Леньки появилась ямочка.

– Разве что ходите взад-вперед по улице, такая неприступная, что прямо мороз по коже.

– Это запрещается?

– Мужчины всегда при виде таких женщин начинают страшно чудить. В УГРО подобные дела называются подстрекательством к преступлению.

– Я не знала, – высокомерно произнесла Бронислава и прижалась к Леньке боком.

Они миновали кондитерскую, потом магазин мехов, принадлежавший Богачеву (там действительно висело объявление, призывавшее дорогих покупательниц непременно посетить магазин в конце недели, когда будут новинки), еще десяток блестящих витрин, ресторан со ступенями, ведущими наверх к двери, и фонариками над входом. Бронислава помалкивала.

Ленька спросил:

– Вы о чем думаете?

– Да ни о чем особенном, – ответила она. – Необычная у вас, наверное, жизнь. Интересная.

– Не жалуемся, – согласился Ленька скромно.

– А расскажите какой-нибудь ужасный случай, – попросила она.

– Ужасный?

– Да. Со зловещим убийством. Который вы расследовали. Были такие? Я в газете читаю иногда, когда минутка выпадает.

Ленька подумал немного. Представил себе, как Бронислава читает газету, оставленную меховщиком Богачевым на столике в прихожей. Сперва подает ему шубу, а потом подбирает газету, идет к себе и читает. Почему-то ему стало неприятно, как будто он подсмотрел за чем-то недозволенным.

Ленька сказал:

– Вот, например, ужасное дело: пару дней назад на Лиговском проспекте зарезали юродивого Кирюшку.

– А вы в юродивых верите? – спросила Бронислава и прижалась к нему еще теснее.

– Как в них верить или не верить, они просто ходят и кричат непотребное, – ответил Ленька серьезно.

– Я, наверное, встречала его у вокзала, – сказала Бронислава. – Он действительно страшный. Так его зарезали?

– Ткнули ножом в сердце, – уверенно произнес Ленька. – А вот как было. Шел по черной улице бандит, известный бандит, убийца, какого УГРО уже пятый год поймать не может. Его еще при царском режиме ловили. Кирюшка – ему навстречу. И прошел бы мирно, если бы не вздумалось дураку закричать. Он и кричит: «Грядет убийца! Грядет убийца!»

– Он часто такие вещи кричал, – сказала Бронислава. – Я сейчас вспоминаю. Он и на господина Богачева так напустился. Завидел на нем шубу и ну кричать! Приседал вокруг и кружился. Господин Богачев меня послал, чтобы я ему денег дала. Я дала, а он как бросит их на снег! И плевать в меня вздумал, но не попал, конечно.

– Да, похоже на Кирюшку, – подтвердил Ленька. – Он, конечно, сеял суеверия и сильно досаждал гражданам своим антиобщественным поведением, но в данном случае решено было производить следствие. Потому что, во-первых, никаких граждан не дозволено убивать ножом на улице, а во-вторых – наверняка Кирюшка этот стал свидетелем какого-нибудь другого преступления, за что, в сущности, и поплатился.

– Да, интересная у вас работа, – вздохнула Бронислава. – Ну и как, нашли убийцу?

– Ищем, – кратко ответил Ленька.

Неожиданно Бронислава остановилась и показала на витрину шляпного магазина:

– Вот он.

В витрине Ленька увидел свое отражение.

– Кто? – спросил он.

– Не кто, а что, – засмеялась Бронислава. – Магазин. Мы сюда на самом деле шли.

Ленька тоже засмеялся – с облегчением.

– Что же вы раньше туману напускали?

– А может быть, вы бы со мной сюда идти не захотели, – ответила Бронислава с торжеством. – Это была моя хитрость.

– Я сразу понял, что вы себе на уме, – поддакнул Ленька, входя в магазин.

Бронислава принялась снимать с полок и примерять подряд все шляпки. Все они одинаково к ней не шли.

Ленька оглядывался в магазине, прикидывая, стоит ли как-нибудь сделать сюда налет. С первого взгляда не определишь, надо получше присмотреться. Да и шляпки – больно индивидуальный товар, их легко опознать.

– Мне Эмилия подарила денег к празднику, – объяснила Бронислава.

– К какому празднику? – удивился Ленька.

– К Международному женскому дню, – ответила Бронислава. – У господина Богачева очень передовая семья. Там отмечают все революционные праздники. И день Парижской коммуны тоже, кстати.

– Это вам повезло, – неопределенно проговорил Ленька.

К счастью, Бронислава скоро о нем как будто совершенно забыла. Выбор в магазине был большой. Приказчик бродил за ней, точно тень родового проклятия, волновался – боялся, что она все перетрогает да так и уйдет без толку.

И тут в магазин вошла еще одна посетительница.

Ленька почти сразу ее узнал, хотя она сильно переменилась со времени их первой встречи. Это была та самая еврейская девушка из сада возле разгромленной мельницы. Только тогда у нее были длинные волосы и глаза словно бы видевшие разрушение Иерусалима, а сейчас она сделалась современницей, коротко постриглась и глядела уже не в неизмеримую глубину веков, а прямо перед собой, на синюю крепдешиновую шляпку.

Ленька приветствовал подобное видоизменение, но подойти к девушке и поздороваться он не мог, поскольку был обременен Брониславой.

Девушка несколько раз бросала на Леньку любопытствующие взгляды и как будто пыталась вызвать в памяти их первую встречу, но, как видно, у нее ничего не получалось.

Ленька давно уже приметил за людьми такую странность: они запоминают не столько лица и фигуры сами по себе, сколько некие определенные обстоятельства, окружающие эти лица и фигуры. Положим, приходят они на прием в кабинет, на двери которого написано, допустим: «Рубашкин Андрей Артемьевич». Они читают надпись, входят и здороваются: «Здравствуйте, Андрей Артемьевич». Но если они потом наткнутся на этого же самого Рубашкина где-нибудь на рынке, то ни за что не узнают его. И если придут второй раз в тот же самый кабинет, а за столом будет сидеть совсем другой человек, они все равно назовут его «Андрей Артемьевич». Очень легко поэтому обмануть людей.

А вот Ленька был другой. Он запоминал лица, изымая их из обстоятельств. Без такого свойства он стал бы совсем пропащий.

Девушка купила синюю крепдешиновую шляпу и вышла, унося коробку. У нее был задумчивый, почти несчастный вид, какой бывает у человека, чья несбыточная мечта наконец-то осуществилась, и притом самым простым и прозаическим образом.

Бронислава в очередной шляпке обернулась к Леньке:

– Кто это был?

– Вы о ком?

– О той девице, которая только что вышла из магазина.

Ленька пожал плечами:

– Понятия не имею.

– Она определенно вас знает.

– Вряд ли, – мягко ответил Ленька.

– Точно вам говорю. – Бронислава начала волноваться. Она не терпела, если ей возражали. – Глаз с вас не сводила.

– Это только поначалу, – сказал Ленька. – Наверное, познакомиться хотела, а потом поняла, что я здесь с вами, – и отстала.

– Да, да, мне тоже так показалось. – Бронислава сменила гнев на милость. – Как по-вашему, мне идет?

– Очень модно и красиво, – сказал Ленька, глядя мимо Брониславы на шляпу.

– Я беру, – решилась она.

Они вышли вместе. Ленька объявил, что должен искать убийцу юродивого Кирюшки, и расстался с Брониславой возле лавры.

* * *

– Для этого дела много народу не потребуется, – сказал Белов, любовно оглядывая Казанский собор. – Хватит и нас троих.

Варшулевич попросил:

– Пойдем уже.

Он нервничал, и это было довольно странно: Ленька его таким еще не видел. Обычно Вашулевича невозможно было ни смутить, ни, тем паче, напугать, а сейчас он как будто боялся того, что они собирались сделать.

– Ты чего? – негромко спросил его Ленька. – Мы ведь никого убивать не собираемся. Просто заберем то, что было украдено Богачевым у трудового народа.

Белов вдруг повернулся к Леньке и посмотрел на него долго, внимательно. Ленька спросил:

– А ты чего?

Белов сказал:

– Так… Ты правда веришь, что Богачев – вор?

– В каком смысле – вор? – не понял Ленька.

– В самом прямом, – настаивал Белов. – Вор – значит, украл. Украл – значит, вор. Так?

– Я тебе вот что скажу, – ответил Ленька. – Если какой-нибудь голодный беспризорник заберется к Брониславе в карман, значит, этот беспризорник – вор, его надо арестовать, посадить в тюрьму, ну и желательно избить для назидания. А если господин Богачев натырил где-то больших денег и удачно пустил их в оборот, имея при том благочестивое выражение лица, то он… хуже, чем вор.

– Не пойму, – тихо проговорил Белов, – ты что, Ленька, идейный?

– Нет, – сказал Ленька хмурым тоном. – Просто мне их рожи не нравятся. Если Богачев украл, так и мне можно. И ты до моей совести не доцарапывайся, потому что это невозможно. Я не у старушки Натальи Степановны краду, хотя она, кстати, урожденная дворянка. Она вчера рассказывала.

– Четко трактуете образ классового врага, товарищ Пантелеев, – сказал Белов, посмеиваясь. – Радуете меня несказанно.

– Ну и… хорошо, – буркнул Ленька. – Идем, наконец.

Было четыре часа дня. Трое обогнули собор, свернули на Казанскую улицу и двинулись по ней, растаптывая погибающие сугробы.

– Убивать, значит, никого не будем, – продолжал Белов (Ленька, по правде говоря, уже надеялся, что тема иссякла и больше к этому они не вернутся). – Интересно. А наган тебе зачем?

– При чем тут наган? – не понял Ленька.

– Ну, наган ты с собой ведь взял, – объяснил Белов. – Расскажи, зачем, если стрелять не собираешься.

– Не собираюсь, – отрезал Ленька.

– Тогда зачем? – напирал Белов.

– Для порядка.

– Для какого порядка?

– Просто мне с наганом спокойнее. Привычнее, – сказал Ленька, приостановившись.

Варшулевич налетел на него и выругался.

– Привычка к огнестрельному оружию, – заметил Белов, – иногда сказывается на человеке самым роковым образом.

Ленька махнул рукой и больше ничего объяснять не стал.

Дом, где жил меховщик Богачев, имел два входа, парадный и черный. У парадного было даже подметено, хотя дворник отсутствовал. На лестнице – тоже никого. Ленька легко взбежал на второй этаж, позвонил в квартиру.

Спустя небольшое время голос Брониславы отозвался из-за двери:

– Кто там?

Ленька откликнулся:

– Дома ли мадам?

– Ушла. Да кто это? – опять спросила Бронислава. Голос казался ей смутно знакомым.

– А Эмилия? – поинтересовался Ленька.

– Эмилия хворает… Это ты, Ваня? – сообразила Бронислава.

Ваня был приятелем Эмилии и иногда захаживал в гости. Наверняка пожаловал, едва прослышал, что Эмилечка болеет. Конфет принес, книжку для развлечения. Очень хороший молодой человек. Это у него такой голос – ясный, звонкий, спокойный.

– Открывайте, Бронислава, – засмеялся «Ваня». – Что вы меня тут, в самом деле, на пороге держите. Нехорошо.

Звякнула цепочка, плавно проплыла по своему медному ложу задвижка. Дверь отворилась.

Внушительный силуэт Брониславы угадывался в полутьме прихожей. Лампа горела еле-еле над зеркалом, которое висело под странным углом и отражало нечто непонятное, имевшее сходство, впрочем, с углом дивана, подушкой и куском картины на стене, – вид из ближайшей комнаты.

Узрев трех мужчин, ни один из которых определенно Ваней не являлся, Бронислава утробно ойкнула и попятилась. В глубине зеркала вдруг сверкнул яркий белый огонек – свет, гуляющий по прихожей причудливыми путями, отразился от нагана, вынутого Ленькой.

– Не ори, – сказал Ленька, отодвигая Брониславу и проходя в квартиру.

За ним протиснулись Варшулевич и Белов. Варшулевич сразу же прищурился и начал оглядываться, живо интересуясь подробностями квартиры меховщика, а Белов просто стоял и смотрел на Леньку.

– Покажешь, где у хозяев драгоценности? – спросил Ленька.

– Да откуда ж мне знать, где они что прячут! – глухо вскрикнула Бронислава и сделала резкое движение, точно собиралась бежать.

Белов проскользнул мимо нее и почти мгновенно очутился на кухне, у черного хода. Оттуда сразу же понеслись причитания кухарки, включавшие в себя выражения «ироды» и «креста на вас нет». Затем что-то с грохотом упало, и тотчас из одной комнаты донесся капризный женский голос, растягивающий слова:

– Бронисла-ава! Что там у вас творится? Кто пришел?

Варшулевич отодвинул Брониславу и аккуратно закрыл дверь на задвижку. Затем обратился к ней:

– Не хочешь помогать – не надо, мы ведь и сами найдем все, что нужно.

– Ищите, если такие умные, – сказала Бронислава. Она устремила на Леньку горький взгляд, полный глубочайшего разочарования. Ленька ответил жизнерадостной улыбкой.

– Ты тут пока обыскивай, – кивнул Ленька Варшулевичу, – примени на практике свой богатый опыт. А я свяжу их, да и успокою заодно.

Бронислава было затрепетала, как пойманная рыбка, услышав про «успокою», но Ленька имел в виду исключительно то, что сказал. Он связал ей руки бельевой веревкой и, сняв с полки в прихожей шарф, затянул рот.

– Сядь и молчи, – приказал он. – Тебе никто зла не сделает. Поняла?

Бронислава даже не кивнула. Отвернулась с гордым видом.

Ленька крадучись направился в комнату Эмилии.

Та действительно хворала – лежала в постели и читала книгу. При виде незнакомого мужчины она застыла и очень сильно побледнела. От Леньки пахло улицей – холодным воздухом, табаком, сапогами. Все эти, с позволения сказать, ароматы были для Эмилии оскорбительны. Она презирала в себе и в других половое влечение. В книгах все это выглядело красиво, стерильно и одновременно с тем притягательно, как дорогая вещь на витрине; но в жизни Эмилия не желала иметь с «этим» ничего общего. Грубый, резкий запах, который мог исходить только от мужчины, молодого и агрессивного, казался Эмилии нестерпимым.

– Дайте руки, – сказал Ленька. – Не бойтесь, не обижу.

Она раздула ноздри.

– Я не боюсь, – ответила она.

– А что же с лица такие бледные?

– Вы отвратительны, – сказала Эмилия.

Ленька повторил:

– Руки давай сюда. Говорю же, что не обижу.

И, поскольку она не двигалась и только глядела на него темными, гневными глазами, он сам схватил ее запястья и связал их крест-накрест, потуже затянув узел. Затем отбросил с Эмилии одеяло и так же стянул щиколотки.

– Больно ты шустрая, – объяснил он свои действия. – А мне надо, чтобы ты здесь подольше полежала.

– Я кричать стану, – предупредила Эмилия.

– Хочешь, чтобы я тебе платок в рот засунул? – Ленька вынул из кармана беленький, в масляных пятнах платочек, в который был завернут наган.

Эмилия спросила, уже со слезами:

– Что вам тут нужно?

– Это налет, – поведал Ленька. – Сейчас заберем, за чем пришли, и уйдем. Сможешь дальше спокойно себе хворать и беседовать с преподобным Ваней на возвышенные темы.

Он выдвинул ящик ее туалетного столика, сгреб в карман несколько золотых безделок с камнями, махнул Эмилии рукой и вышел из комнаты.

Варшулевич тем временем уже складывал в корзину собольи шкурки. Мех действительно был очень хорош. Так хорош, что Богачев не стал хранить его на складе при магазине, принес домой.

Из кухни выглянул Белов. Обтер губы.

– Знатные соусы готовит богачевская кухарка. А уж как меня ругала! Я давно приметил: чем крепче женщина выражается, тем пикантнее у нее соусы.

Варшулевич показал на большой комод:

– Открыть бы этот верхний ящик. Что-то неспроста он заперт.

Белов вынул нож и взломал ящик. Там обнаружились деньги и еще несколько шкурок.

Деньги Ленька сразу забрал. Белов рассовал по карманам часы, кольца и браслеты, вытащенные из шкатулки Эмилии. Варшулевич бросил в корзину последнюю шкурку и направился к черному ходу.

Из кухни не слышно было теперь ни звука. Ленька так явственно вдруг представил себе Белова с ножом и все эти разговоры про женщин, которые крепко ругаются… Он пропустил Белова и Варшулевича вперед, а сам нырнул в кухню. Кухарки там не оказалось. Ленька насупился. Времени больше не оставалось. Он повернулся, чтобы уйти, и тут наконец заметил кухарку: связанная полотенцами, та следила за ним скорбным взглядом и отчаянно двигала бровью.

Ленька погрозил ей кулаком и выскочил наружу.

На улице они сразу разделились: Ленька пошел к себе на Лиговку, Белов просто махнул рукой на прощание, а Варшулевич сказал, что побродит немного кругами и к вечеру зайдет к Пантелееву – отдать корзину на сохранение. У Леньки уже имелся на примете подходящий, одобренный Беловым и прощупанный Гавриковым человек по фамилии Вольман. Вольман сидел в той же тюрьме, что и Ленька в свое время, но не за предполагаемый революционный грабеж, а за несомненную и контр-революционную спекуляцию. Подельники намеревались отдать Вольману товар на реализацию. Человечек ушлый, счел вслед за Ленькой и Белов, сообразит, куда и как пристроить собольи шкурки и золото с камушками.

* * *

Старушка Наталья Степановна, бывшая дворянка, пила в темной комнате чай и сама с собой вспоминала душераздирающие подробности похорон юродивого Кирюшки, убиенного жестоко и неправедно.

Например, следует непременно отметить, что юродивый в гробу лежал яко живой, глаза его сочились янтарными слезами, а свечи все время гасли, как бы указывая на то, что убийца святого человека расхаживает по городу безнаказанно. От этого было много волнений и пересудов. Сторож, который нашел Кирюшку, был отправлен отцом-настоятелем из обители подальше на все время похорон, чтобы он своими повествованиями не наводил жути и не собирал вокруг себя толпы любопытствующих.

Ленька оказался плохим слушателем, постоянно норовил уйти. От чая даже отказался! Так что в конце концов Наталья Степановна от него отцепилась. Ленька не стал ей заранее сообщать, что съезжает с квартиры. Решил просто оставить денег и уйти без всяких объяснений. Не хватало еще, чтобы она принялась его упрашивать.

Войдя к себе в комнату, Ленька завернул в платок наган и убрал его на полку, за икону Казанской Божией Матери. Разложил на столе и пересчитал деньги. Вышло около двенадцати миллионов. Ленька связал деньги обрывком бечевки и тоже спрятал за икону.

Посидел за столом просто так, ни о чем не думая. Белов ему говорил, еще до ограбления, при последней их встрече наедине: теперь пути назад уже не будет – вооруженный налет, да еще бандой, верная высшая мера социальной защиты, если поймают. Но ни тогда, ни потом у Леньки даже и тени сомнения не зародилось. И сейчас он чувствовал себя так же спокойно и уверенно, как случалось после хорошего выполнения любой другой работы.

Ленька не собирался, впрочем, восстанавливать попранную справедливость. Но уж если в ободранном, оголодавшем и озлобленном городе неизвестно как возникли богатые, грех было бы не воспользоваться и не вытопить из новых господ некоторое количество сала.

За окном медленно темнело, серый свет сменился синей тьмой. Ленька нехотя встал и зажег лампу.

Во входную дверь постучали и сразу же затрясли ее в нетерпении.

Ленька крикнул через всю квартиру:

– Открыто! От себя толкай!

Человек вбежал с улицы, прихлопнул дверь и быстро протопал к Леньке, стоявшему на пороге комнаты. Лампа светила Леньке в спину.

– Привык человек все на себя тянуть, – посмеиваясь, сказал Ленька (он узнал в позднем госте Варшулевича). – А у Натальи Степановны дверь от себя толкается.

Варшулевич влетел в комнату. Очутившись наконец в безопасности, он мгновенно обмяк и погрустнел. Кругленькое лакейское лицо его носило следы сильных побоев, шапка отсутствовала, губы и подбородок тряслись.

У Леньки сразу стянуло в груди от предчувствия. Он спросил:

– Что такое?

– Ограбили, – всхлипнул Варшулевич.

Ленька наклонился, схватил его за ворот. Варшулевич котенком обвис в Ленькиных руках.

– Да ты что говоришь? – прошептал, не веря, Ленька. – Это как так – тебя ограбили?

– Да вот и так… Я к тебе уже шел, на Лиговке остановили, – пробормотал Варшулевич. – Дай воды. Чаю дай. Говорить не могу.

– Чаю тебе? – Ленька оттолкнул несчастного Варшулевича так, что тот рухнул мимо табурета.

Побарахтавшись на полу, Варшулевич кое-как поднялся и взгромоздился на табурет.

– Ну, без чаю, ладно, – согласился он покладисто.

– Как ты мог допустить, чтоб тебя обокрали? – не унимался Ленька. У него вдруг мелко затрясся кулак.

– Да я откуда знал, что они догадаются! – ответил Варшулевич, размазывая слезы. – Корзина как корзина, с виду – будто барахло в ней, ну, нестоящее. Я еще сверху картошки набросал. Они, наверное, на картошку и польстились. – Варшулевич длинно потянул носом, потом высморкался в пальцы. – Там соболей было на миллиард по первой прикидке.

Ленька полез за икону, взял наган.

Варшулевич следил за ним собачьими глазами.

– Ты куда?

– Может, догоним еще. Какие они из себя? – быстро задал вопрос Ленька.

– Не догоним, – ответил Варшулевич, безнадежно покачивая головой. – Они же скрылись сразу.

– Ты как будто в Чрезвычайной комиссии не работал, – упрекнул Ленька. – Мы их по свежему следу отыщем. Просто расскажи, как выглядят. Да и по корзине опознаем.

– Корзину они выбросят сразу.

– Не выбросят, им ведь надо в чем-то картошку нести.

– По карманам распихают…

Ленька все-таки оставил Варшулевича у себя в комнате, а сам выскочил на улицу и пошел по Лиговке в сторону вокзала.

Сперва он просто ничего не видел, ни интересного, ни подозрительного, только девица прошла – почти пробежала, – кутаясь на ходу и всего опасаясь. Она скоро скрылась в подъезде.

Наконец возле одной из подворотен Ленька заметил темные пятна и пару картофелин. Очевидно, здесь и произошла драка, в которой так глупо пострадал Варшулевич. Леньке все не хотелось верить в то, что соболя безвозратно пропали. Не может ведь быть такого! Все было продумано до мелочей, проделано виртуозно и, главное, без капли крови – и вдруг нелепая случайность.

Чуть поодаль он отыскал и корзину. Все как говорил Варшулевич. Сунули меха за пазуху и скрылись. Теперь точно не найти.

Ленька вернулся домой, положил на стол две поднятые с тротуара картофелины.

– Это все, – хмуро сообщил он.

Варшулевич смотрел на картофелины, трясся и плакал.

Глава девятая

Юлий был человеком чрезвычайно сложной судьбы. Сложности в судьбе Юлия начались задолго до Революции. Сам он формулировал это в длинных поучительных беседах с Макинтошем таким образом:

– Все твои трудности, Макинтош, проистекают от того, что для тебя быть беспризорником – образ жизни, а для меня это всегда была профессия.

– Ты уже взрослый, – возразил Макинтош, которому чрезвычайно не нравилось, когда Юлий принимался его воспитывать. – Ты-то больше не беспризорник. Ты теперь обычный жулик.

– Все мы бродим по белому свету без всякого отцовского призора, – вздохнул Юлий и благочестиво возвел глаза к низкому грязному потолку полуподвала.

Выпив, Юлий становился ласковым и нудным и ничего так не жаждал, как долгих, изнурительных разговоров по душам.

Макинтош, зная это, сразу же попытался улизнуть, но Юлий поймал его за рукав:

– Выпей со мной.

– Пусти.

– Да что ты, мой хороший, посиди со мной, выпей, – принялся уговаривать Юлий.

– Если пить, то не вырастешь.

– Я же вырос, – возразил Юлий.

Он и правда вырос – почти под два метра ростом. Это мешало бы Юлию в его работе, делая его слишком заметным, но он ухитрялся создавать впечатление хлюпика, хрупкого, ранимого юноши. Именно так о нем и отзывались пострадавшие, если тех спрашивали, кто облапошил их, например, на пароходе, плывущем из Астрахани в Казань, во время игры в карты… Отсюда и у сыскной полиции сложилось мнение, будто Юлий роста среднего и сложения нежного.

От сидения на месте, когда не было работы, и таскания тяжестей, когда работа ненадолго появлялась, Юлий здорово раздался в плечах.

– Не быть тебе больше шулером, – высказался по этому поводу Макинтош.

Юлий на это ответил:

– Быть шулером – вот это не профессия, а образ жизни. Много ты во всем этом понимаешь, Макинтош!

– Может, и понимаю, – сказал Макинтош, покорно усаживаясь на табурет и со скукой глядя в сторону. Удрать сразу не получилось – Юлий преграждал ему дорогу к выходу. Следовало выждать, пока Юлий отвлечется, и сбежать. Потому что после четвертого стакана Юлий обычно становился подозрительным и злобным и лез драться, не внимая ни одному разумному доводу.

– А ты знаешь, например, что я с Деникиным сражался? – спросил вдруг Юлий.

– Ага, – усомнился Макинтош, – прямо вот лично с ним и сражался.

– Напрасно не веришь, – обиделся Юлий. Он налил себе еще стакан, но пить пока не стал.

Макинтош пристально следил за Юлием. Если мальчик соберется бежать, то у него будет только одна попытка. Провалится – все, исход заранее известный и печальный. Удастся – Юлий побушует-побушует, а потом непременно придет усатая старуха Валидовна и даст ему шваброй по голове. Валидовна, женщина с богатым жизненным опытом, исключительно ловко бьет мужчин шваброй по голове, и высокий рост Юлия ей отнюдь не помеха.

Юлий в одних случаях про швабру помнил, в других – нет. Когда помнил, просыпался сердитый и уходил из полуподвала на несколько дней. Когда не помнил – просыпался несчастный и потом ко всем приставал с извинениями.

«Скучно мужчине», – объясняла Валидовна, а Харитина вздыхала, гулко, но без всякого сочувствия.

– Ну, и как ты с Деникиным подрался? – спросил Макинтош.

– «Подрался»! – Юлий всплеснул руками. – Видишь? Я же говорил тебе: беспризорник ты с головы до пяток, а это никуда не годится. Что же, по-твоему, мы с Деникиным вот так же, как ты со своими дружками-босяками, сошлись и подрались?

– У меня нет дружков-босяков, – восстановил справедливость Макинтош.

Юлий пропустил это мимо ушей. Он целиком ушел мыслями в свое героическое прошлое.

Началось это прошлое в тот самый момент, когда его выбросили с парохода. Играли тогда не на деньги, что было бы бесполезным ухарством и даже ребячеством, а на кувшин простокваши и два каравая. Происхождение этих «сокровищ» было сомнительным. Юлий подозревал, что их владелец перед посадкой на пароход навестил чей-то нетронутый хутор. Юлий проиграл ему свои часы, потом выиграл у него картуз и после получаса захватывающего перемещения карт и «ценностей» предложил главную ставку – свое пальто против простокваши и хлеба. Мужичок к тому времени вспотел, разволновался и ставку принял.

В момент азарта, как и в минуты творчества, иной человек сильно дурнеет. Вот, скажем, играет человек на гармонике, так обязательно кривит рот во все стороны. Впрочем, самые жуткие рожи корчат скрипачи. Как их только в рестораны пускают! Юлий поэтому избегал ресторанов со скрипачами. Творческий процесс чрезвычайно уродует человека.

Азарт же, особенно сопряженный с алчностью, усиливает этот эффект многократно. Бледные люди становятся белыми как стена, смуглые от природы – те просто чернеют, круглые глаза расширяются, узкие вжимаются в веко, и у всех без исключения трясутся губы. Глядеть, в общем, неприятно.

Юлий всегда старался своих партнеров по картам приободрить. Похлопывал их по руке, говорил: «Мы ведь не на жизнь играем, а всего только на вещи». Это, разумеется, не помогало, зато совесть Юлия была по возможности чиста.

Юлий знал, что выиграет. И обреченный мужичок тоже это знал. Той частью своего сознания, которая отвечала за угадывание опасности и вообще была прозорлива. Как и все жертвы Юлия, мужичок упорно не слушал ее предостережений. И попался.

Юлий с ласковой улыбкой уже тянул к себе кувшин, когда мужичок вдруг взвыл: «Не отдам!», вцепился в свою собственность и потащил на себя. Юлий не ожидал такой прыти и разжал руки. Кувшин упал на палубу и разбился.

И сразу же возник, словно из пустоты, некий человек с растрепанной бородой в выбеленной солнцем рубахе распояской. Он невозмутимо вытащил из-за пояса деревянную ложку, присел на корточки и принялся быстро-быстро хлебать разлитую простоквашу, зачерпывая ее с палубы.

Бывший владелец кувшина испустил нечеловеческий крик и, наклонив голову, помчался прямо на Юлия. Никакой разумной цели подобный маневр не преследовал. Юлий не удержался на ногах. Мужичок ударил его кулаком по зубам и завопил снова. Толпа вокруг выросла немедленно, и кто-то спросил:

– А что происходит?

– Шулера бьют, – объяснил человек с ложкой. Он облизнулся в последний раз, перекрестил бороду, встал и удалился от греха подальше.

Юлий пришел в себя уже в воде – оттого что захлебывался и шел ко дну. Над ним сквозь толщу воды светило зеленое солнце. Это было солнце мертвых.

Юлий зашевелился и поплыл наверх. Раньше он никогда не верил, что может утонуть. И только оказавшись на поверхности, понял, что – может. Потому что до берега было невероятно далеко. Берег тянулся недосягаемой кривой, подскакивающей и постоянно меняющейся линией.

Юлий то греб руками, то позволял течению сносить себя. Парохода давно уже не было видно. Зато появилось бревно. Оно плыло, как крокодил, ныряя и снова высовывая из воды то, что можно было бы счесть мордой.

Наконец оно добралось до Юлия и сильно ткнуло его в ногу. Юлий даже не закричал, хотя было невероятно больно и, что еще ужаснее, он был убежден в том, что бревно нанесло ему смертельную рану. Он истекает кровью и, по всей вероятности, скоро умрет. В воде все мокрое, поди пойми, насколько сильно истекаешь ты кровью. Тем не менее Юлий одолел в себе страх перед бревном и забрался на него животом.

В конце концов бревно спасло ему жизнь, и Юлий добрался до берега.

На берегу уже вечерело (над водой еще разливался свет, отраженный и умноженный). Там горел костер, возле которого сидели и лежали люди.

Один из них заметил Юлия и показал на него рукой остальным. Его окликнули: «Кто идет?» Юлий сказал: «Пустите погреться, товарищи…» – и рухнул у костра.

Будучи шулером, он мгновенно догадался, как следует обращаться к этим людям, чтобы они не только не убили его, но и накормили.

Эту историю Юлий раньше Макинтошу не рассказывал, однако вовсе не потому, что стыдился своего бесславного падения с парохода, а потому, что попросту о ней забыл.

– Так я вступил в Красную армию.

В голосе Юлия появились слезливые нотки, словно у старика, который погрузился в сладкие воспоминания молодости про то, как воевали турка и государь император лично орден прикрепил. Юлий взялся за стакан, посмотрел на мутную жидкость, плескавшуюся в стеклянном плену, и быстро проглотил ее, словно лекарство.

Макинтош напрягся, готовясь к побегу. Но тут Юлий заложил руки за голову, хрустнул суставами и вытянул ноги поперек выхода.

– И вот, вообрази себе, – как ни в чем не бывало продолжал Юлий, – тут как раз началось наступление!

Макинтош съежился на табурете. Юлий вдруг посмотрел на него холодно:

– Что, скучно тебе? Скучно тебе, да?

– Пусти, – слабо сказал Макинтош.

– Я тебя еще не трогал, – заметил Юлий, мрачнея на глазах, – а ты уже сразу «пусти», да?

Макинтош выпучил глаза и страшно заорал, но это не произвело на Юлия никакого впечатления. Он встал и надвинулся на мальчика.

– Что, скучен я тебе? – повторил он. – Так и сдохнешь в этом подвале со старухами, – он вдруг ударил Макинтоша по голове, – так и сдохнешь, – новый удар, – и сдохнешь…

Внезапно Юлий пошатнулся, икнул и испустил странный звук, больше всего похожий на треск ломающегося дерева. Макинтош осторожно опустил руки, которыми закрывал лицо. Руки были распухшими и болезненными, лицо – мокрым. Юлий с криво подогнутыми коленями полулежал на полу, а над ним высилась Валидовна со шваброй.

Макинтош тупо посмотрел на старуху и, ни слова не говоря, стремглав выскочил из подвала.

* * *

Для крепдешиновой шляпки еще не наступил сезон, поэтому Ольга надела фетровую, одолженную у Маруси, и так вышла на улицу. Она хотела купить для Маруси пирожное в бывшем Елисеевском магазине.

Маруся в последнее время почти утратила всякий интерес к жизни. У нее очень не ладилось с ее кавалером – военным, Митрофаном Ивановичем. Красный командир начал как-то тревожно темнить в делах и разговорах: то он не мог встретиться, то вдруг во время прогулки сворачивал с улицы куда-нибудь в подворотню – для того якобы, чтобы лишний раз поцеловать Марусю. Но делал это неохотно и даже как будто с неприязнью, из чего Маруся вывела, что причина маневров совсем другая.

Все свои наблюдения Маруся пересказывала дорогой подруге Оленьке, но совета не спрашивала, а только вздыхала, закончив очередную повесть. Ольга считала, что Митрофан Иванович собирается Марусю бросить, чем и продиктовано его странное поведение. Но Маруся пока что не готова была поверить в такой роковой поворот.

Она хирела, грустнела, вздыхала и почти ничего не кушала в столовой, отчего глаза у нее обвелись темными кругами, а вокруг рта образовались скорбные морщины.

– Вчера он назначил встречу, а сам пришел с опозданием и почти на меня не смотрел, – повествовала Маруся. – И глаза отводил, как будто врал. Я ему: ты любишь, мол, меня? А он: «Конечно, Марусечка, люблю, почему ты все время про это спрашиваешь?»

– А ты что? – жадно допытывалась Ольга.

– Я – ничего…

– Плакать нельзя, – волновалась Ольга. – Мужчины этого очень не любят. Плакать только потом можно, когда тебя никто не видит или видит только близкая подруга, которая не предаст. А показывать слабость – последнее дело.

Маруся вела себя совсем не гордо. Она бегала за своим Митрофаном Ивановичем, даже звонила ему несколько раз из фабричной проходной!

Ольге давно уже было ясно, что красный командир не намерен оставлять свою жену. Небось гложет его теперь раскаяние – зачем завел шашни с молодой работницей втайне от супруги! Вместе с эпохой всеобщего равенства нищеты заканчивалась и эпоха свободной революционной любви. Брак возвращался в толстое, густо свитое буржуазное гнездо, хотя говорить об этом вслух было пока что не очень прилично.

Поэтому Ольга решила купить Марусе пирожное. Смутно Ольге казалось, что это каким-то образом поможет подруге восстановить попранную гордость. Об этом она, разумеется, Марусе не сказала, а только попросила:

– Одолжи мне, Маруся, твою фетровую шляпку.

Маруся лишь махнула рукой в сторону шляпки, о которой шла речь, в знак того, что Ольга может взять ее. И Ольга, одевшись, вышла.

Возле Елисеевского магазина она приостановилась, чтобы получше осмотреть витрины. Город был такой большой, что, казалось, жизни не хватит, чтобы все здесь запомнить и выучить. И все же Ольга смело расширяла круг своего обитания, отходя от фабрики на Обводном и общежития на Лиговском все дальше и дальше.

Невский – точнее, проспект Двадцать Пятого Октября – притягивал ее особенно. Иногда ей казалось, что и дня нельзя прожить, не побывав там. Как будто только здесь и кипела настоящая жизнь, а во всех других улицах – лишь бледное отражение ее, и чем дальше от проспекта, тем бледнее.

Скажем, во многих частях города можно было увидеть хорошие магазины, но бывший магазин Елисеевых представлялся как бы их многочадной матерью, наиболее полным воплощением продуктового магазина в принципе. Если уж пирожное, купленное в этом средоточии благоденствия, не окажет на Марусю целительного воздействия, значит, Марусино сердце и впрямь погибло.

Войдя в бывший Елисеевский, Ольга мгновенно раздробилась на тысячи отражений. Блестящие поверхности зеркал и упаковочных коробок разбили ее на мириады движущихся фрагментов, смешали с такими же осколками чужих личностей, – и все это ползало по стенам и полкам, мерцало, переливалось, соединялось с горами конфет и прочих деликатесов, с настоящими конфетами и деликатесами и с их отражениями.

Ольга постояла немного, привыкая к изобилию. Ей вдруг показалось, что у нее до смешного мало денег. Это огорчило Ольгу. Ей хотелось бы иметь денег гораздо больше, чтобы приходить сюда часто, чувствовать себя здесь свободно и покупать все, что пожелается.

«Когда-нибудь так и будет», – поклялась себе Ольга. И это счастливое будущее показалось ей очень далеким, но таким же неизбежным, как взросление, замужество, старость.

Она стала медленно обходить прилавки, рассматривая выставленные в них товары. Больше всего ее поразили красиво вырезанные из бумаги кружева и множество неизвестных ей доселе фруктов.

Мир за пределами родного дома действительно оказался гораздо обильнее и разнообразнее, чем могла когда-либо вообразить Ольга, даже несмотря на все прочитанные ею романы и очерки криминальной хроники. Когда Ольга мысленно оборачивалась назад, к местечку, где выросла, все там казалось ей теперь крохотным, и она удивлялась малочисленности и неинтересности вещей, которыми пользуются тамошние жители. И только сад ее воспоминаний неизменно оставался огромным, и тайны, связанные с этими деревьями, не утратили своей силы.

Неожиданно в одном из зеркал Ольга уловила смутно знакомое ей отражение. Точнее, часть отражения – половину лица с небольшим ясным глазом и улыбчиво-извилистым ртом.

Она осторожно повернулась, краешком зрения отмечая, как принялись послушно вращаться и видоизменяться десятки ее собственных отражений.

В отдаленном углу Елисеевского магазина, оживленно рассматривая колбасы в их кружевных бумажных постельках, стоял тот самый парень, что подмигнул Ольге в шляпном магазине «Левасэра». В первое мгновение Ольга испугалась: уж не преследует ли он ее с какой-либо дурной целью? Но какую дурную цель мог иметь этот человек относительно Ольги и почему? В городе полно привлекательных и сговорчивых женщин – если, конечно, дело заключается именно в этом…

И, кстати, одна из таких крутилась возле этого парня. Точнее, стояла неподалеку от него и тоже делала вид, будто рассматривает колбасы. Затем он подошел к ней и о чем-то коротко переговорил. Женщина сперва улыбнулась, затем пожала плечами. Неизвестный смотрел на нее без улыбки, холодно, как на склонного к вранью делового партнера, а вовсе не как на молодую женщину, но та, казалось, этого совершенно не замечала. Или значения не придавала? Может, она и была деловым партнером? Во всяком случае, ее и симпатичного, смутно знакомого Ольге парня связывали деньги.

Ольга догадалась об этом еще до того, как парень сунул руку за пазуху, мгновенным жестом вытащил пакетик и вручил женщине. Та тут же бросила пакетик в сумочку и произнесла еще несколько слов. Парень облокотился о прилавок, небрежно поглядывая то вокруг себя, то на красиво отделанный потолок (Ольга вслед за ним машинально подняла голову и поняла, что потолок Елисеевского так же насыщен роскошью и ложью, как и стены, и витрины).

Собеседница симпатичного парня прошла совсем близко от Ольги. От нее сильно пахло дорогим мылом. Она, казалось, сердилась на кого-то.

Только когда женщина исчезла за массивной дверью магазина, Ольга вернулась к своей изначальной цели – покупке пирожных. Она осторожно приблизилась к прилавку и стала рассматривать выставленные там лакомства. Ей хотелось выбрать не слишком дорогое пирожное, но чтоб побольше сахара и крема. Она боялась ошибиться. Кроме того, она не знала, что как называется.

– Берите эклеры, – прозвучало над ее ухом.

Ольга вспыхнула и хотела уже попросить, чтобы к ней не лезли с советами, раз не просят, но голос был такой дружеский, такой теплый, что Ольга поневоле прикусила язык.

Она повернулась, уже не сомневаясь в том, кого увидит.

Давешний молодой человек смотрел на нее и улыбался.

– Вы здесь первый раз? – спросил он.

– Мы раньше встречались? – вопросом на вопрос ответила Ольга.

Парень пожал плечами и загадочно ответил:

– А вы что помните? Какие наши встречи?

– Шляпный магазин, – отозвалась Ольга и глянула на собеседника испытующе.

Но он ничем себя не выдал и ни одной подсказки ей не дал. Продолжал улыбаться. Углы его рта извивались: то приподнимались, то опускались, но улыбка не прекращалась.

– Вы что, нанимаете женщин за деньги? – спросила Ольга. И прибавила: – Я не такая. Когда я приехала, меня было приняли за такую, потому что я не знала, как одеваться, и была в красной косынке, но теперь всё иначе.

– Да вы хоть как оденьтесь, – сказал парень, – вас никто не примет за гулящую. У гулящей лицо совсем другое.

– Какое?

– Тусклое.

Ольга опять подумала о той женщине, пахнущей дорогим мылом. У нее точно было тусклое лицо. Как на такую можно польститься, да еще за деньги! Ольга чувствовала себя почему-то немного разочарованной.

– Вас как зовут? – спросил парень.

– Ольга.

– Меня – Леонид, – представился он.

– Вы где работаете? – поинтересовалась Ольга.

– В разных местах, но все по коммерческой части.

Слово «коммерческий» производило на таких девушек, как Ольга, очень приятное впечатление. Оно звучало по-иностранному и внушало впечатление надежности.

– А я на бумагопрядильне, – сообщила Ольга.

– Вы за пирожными сюда пришли? – прибавил он. – Ну так берите эклеры. Они самые сладкие.

Ее округлые щеки залились нежным румянцем.

– Откуда вы догадались, что я думаю про сладкие?

– Все девушки про это думают. – Леонид взял ее под руку. – Идемте, я сам куплю. Будет подарок.

Она дернула рукой, чтобы высвободиться, но он не пустил.

– Я не вас ведь покупаю, а пирожные, – произнес он с легкой укоризной. – Вы про меня дурное считаете, а этого не надо.

Ольга покраснела еще пуще.

Тем временем Леонид набрал для нее целую коробку сладостей и, успевая строить глазки сразу и продавщице в белоснежной короне, и своей спутнице в миленькой фетровой шляпке, расплатился из большой пачки денег. Ольга даже зажмурилась, чтобы не видеть, сколько он потратил.

Он вручил ей коробку:

– Прошу.

Ольга приняла большую коробку. Та оказалась довольно легкой и от этого представилась Ольге почему-то еще более драгоценной. Там, внутри, наверное, целое море бумажных кружев, и каждое пирожное возлежит, как кольцо с бриллиантом.

– Мы ведь еще где-то встречались? – спросила Ольга наконец. – Не только в шляпном магазине, да?

Ее брови дернулись, и гладкая кожа на лбу слегка сморщилась.

– У вас тогда были длинные волосы, – напомнил Ленька. – И это было не в Петрограде.

Ольга замолчала, замкнулась. Теперь ей стало по-настоящему не по себе, как будто она вдруг осознала, что беспечно идет над пропастью по шатким мосткам.

– Под Витебском, – сказал Ленька.

Ольга все еще настороженно молчала.

– Мы с товарищами искали тогда переправу, – продолжал Ленька, безжалостно, хотя, впрочем, без всякого злого умысла возвращая Рахиль в ее прошлое, из которого она сбежала, – а вы были в саду. В большом саду. Там было очень тихо. А кругом стреляли. Теперь вспоминаете? Вы помогли нам разгромить батьку Балаховича. Если б не та переправа, еще на сутки бы затянулось.

Ольга смогла только кивнуть и, прижимая к груди коробку с пирожными, медленно, как будто ступая за гробом, вышла из Елисеевского магазина.

* * *

Катя Шумилина работала у военного врача Грилихеса, выражаясь по-старорежимному, «прислугой за всё». Грилихес был человек раздражительный и придирчивый; лучше всего он чувствовал себя на фронте, где можно было орать на пациентов и сестер и никто не обижался. Он считал себя победителем кровавых ран, ожогов и даже тифа. Испанка несколько раз брала над ним верх, но все же многократно доктор Грилихес одолевал и ее.

Это был высокий красивый человек со жгучими черными глазами и оливковой кожей. Ему очень шла военная форма, и даже в мирное время он продолжал носить френч. Открыв частную практику, доктор Грилихес стал преуспевать. Пациентки его обожали, особенно которые с нервами, а его грубость, проявляющаяся время от времени, казалась всем признаком гениальной натуры.

Однако Катя Шумилина не обладала достаточной утонченностью, чтобы должным образом оценить вспышки хозяйского гнева. Она работала в меру своих сил: и прибирала в доме как могла, и готовила как умела. Грилихес иногда хвалил ее, чаще не замечал, но случалось – принимался ужасно кричать за какую-нибудь совершенно ничтожную провинность, и тогда его глаза сверкали адским огнем.

За три миллиона наличными Катя с удовольствием рассказала Леньке Пантелееву про хозяйские сокровища и деньги.

– Он хоть и глядит испанским грандом, – сказала Катя мстительно (она любила кино и знала про испанских грандов гораздо больше, чем можно было бы ожидать от такой простой девушки), – а по сущности своей обычный жид. Жадный и хитрый. Недавно вторую прислугу нанял. Меня теперь на кухне оставил, а эту корову – в комнаты. – Катя изобразила, как некто с глупым лицом смахивает метелочкой пыль.

– Ясно, – сказал Ленька. – А пациентов принимает он где – только на дому или еще в больнице?

– И там, и там, – Катя махнула рукой, – у него расписание есть. Я для вас переписала.

– Молодец, – похвалил Ленька, забирая у нее исписанный каракулями листок.

– И с армейскими ведет дела, – прибавила вдруг Катя. – С крупными чинами, я думаю. Иногда к нему лично приходят, а иной раз по телефону звонят, и он едет.

Она прибрала пакет с деньгами, полученный от Леньки, и вышла из Елисеевского магазина – и довольная собой, и чуть смущенная тем, как просто и буднично осуществилась ее месть неблагодарному и грубому доктору.

* * *

На это дело Ленька пошел с Сашкой Рейнтопом по прозванию Пан. С Рейнтопом его познакомил Белов. Сашка Пан был человек абсолютно надежный, однако, в отличие от располагающего к себе Леньки, сразу же вызывал у людей подозрения: от него исходило ощущение опасности. Поэтому он не снимал военной шинели – это отчасти объясняло производимое им впечатление.

Рейнтоп был родом из Витебска и, по его уверению, после детства среди пятнадцати братьев и сестер, маминой стряпни и двух еврейских погромов навсегда утратил способность испытывать какой-либо страх. Внешность у Сашки Пана была вроде как неприглядная, но запоминалась сразу: правильный удлиненный овал лица, небольшие глаза, прямой нос; не столько само лицо запоминалось, сколько выражение глубоко укорененной, ничем не поколебимой ненависти к людям. Не то чтобы Пан так уж стремился уничтожать все живое на своем пути, этого не было; но у него отсутствовало всякое представление о возможной ценности жизни. Люди были в Сашкином представлении дешевы и легко заменяемы один другим. Пантелеев тем и вызывал его уважение, что заменить такого человека кем-либо, по мнению Пана, было трудно, если не невозможно, а подобные люди вообще редкость. Сашка Пан таких встречал – раз-два и обчелся. Ну вот еще Белов, может быть.

Парадную дверь в доме заколотили еще в революционные дни, когда Петроград был охвачен лихорадкой. Несколько раз доски пытались отодрать и даже поджигали, но все без толку.

Ленька с Паном вошли в подворотню и свернули к черному ходу. Здесь было открыто и даже замечались следы дворницкой работы: мокрый грязный снег смели на середину двора, от двери прочь, чтобы жильцы не испытывали больших неудобств, покидая жилище.

На лестнице оказалось натоптано, но тепло, из квартир пахло жильем, едой. Было уже шесть часов вечера, начинало темнеть.

Пан поднимался по лестнице первым, уверенно топоча сапогами. Он был высокого роста, но шинель доставала ему почти до пят, а на спине морщилась под ремнем. Ленька шел следом быстро и почти невесомо.

Дверь в квартиру доктора найти было несложно – на ней красовалась медная табличка с именем. Табличку сделали недавно – буквы «еръ» в надписи не имелось.

Пан позвонил.

– Кто там? – негромко, почти интимно спросил женский голос. – Доктора нету.

Деревенская, отметил про себя Ленька, сразу определив выговор.

– Открывай, записка из штаба товарищу Грилихесу, – резко проговорил Пан.

– Откудова? – переспросила служанка.

– Из штаба, товарищ. Открывай, не мешкай, – повторил Пан.

Прислуга завозилась с засовом. Нежно звякнула цепочка. Дверь отворилась, и двое вошли.

При виде двух мужчин в шинелях служанка попятилась в кухню, но не испугалась. Не сообразила еще, что происходит. И впрямь корова, вспомнил Ленька разговор с Катей. Плотная, щеки подушками.

Сашка Пан сунул ей в руки какую-то бумажку.

– Это чего это? – проговорила она, наклоняя голову и силясь разобрать написанное на бумажке.

Ленька без лишнего разговора достал револьвер.

– Ой, – сказала служанка, выронив «записку из штаба». Теперь она вся побелела, рот округлился и задрожал.

– Говори, одна дома? – спросил Пан грубо. – Да не ори!

Девушка перевела дух, потом кивнула.

– Точно никого больше? – настаивал Пан.

Ленька покачал револьвером – вверх-вниз. Служанка следила за дулом, как кошка за фантиком на веревочке.

– Не, – подумав, повторила она. – Я одна. Никого нету. День Парижской коммуны. Барин ушли праздновать.

– Где деньги, золото? – спросил Сашка Пан.

– Что – где? – еще больше растерялась бедная девушка. И вдруг заплакала. Слезы щедрым горохом покатились по толстым щекам, бесформенные розоватые пятна поползли по трясущейся шее. – Я не знаю, где у него чего…

Ленька, не убирая револьвера, взял служанку за руку, как на гуляниях, и повел по квартире. Возле каждой комнаты он останавливался и спрашивал:

– А здесь у него что?

– Ой, тут столовая… – шептала служанка. – Тут они кушают.

Ленька ласково втолкнул ее в столовую и остановился возле стола, все так же левой рукой держа руку молодой женщины, а правой – револьвер.

Сашка Пан пробежал пальцами по полкам и ящикам, вытряхивая в расстеленную на полу скатерть серебро. Служанка беззвучно шевелила губами, словно подсчитывала что-то, но вслух ничего не произносила. Тепло Ленькиной руки действовало на нее успокаивающе. Пан связал скатерть в узел, встал. Серебро запело в своем узилище.

Ленька притянул служанку поближе к себе и спросил:

– Деньги у него где?

– Ой, не знаю я, не знаю… – Она перепугалась еще пуще. – Где же мне такое знать, голубчик.

– Идем дальше, – решил Ленька.

Ее ладонь вспотела. Ленька крепче обхватил ее пальцами.

– Не бойся, не трону. В этой комнате – что?

– Ой, тут моя, – сказала служанка.

Комнатка прислуги была маленькая, с крохотной, жмущейся в углу иконочкой, а во всем остальном безликая, почти казенная. «Был бы я богатеем, здесь бы все и спрятал, под сундучком, – подумал Ленька с презрением к недогадливому Грилихесу. – Здесь ни один грабитель не догадается искать».

Сашка, уходивший искать вперед, не дожидаясь Леньки и его спутницы, внезапно вынырнул из полумрака – из докторского кабинета, расположенного возле мертвого парадного хода.

– Нашел, – сказал он.

– Сними еще шубу, – посоветовал Ленька. – На что ему две шубы, спрашивается?

Пан избавил вешалку от лишней одежды и, устроившись в столовой, снова расстелил скатерть. Узел стал теперь ощутимо больше.

– Я за извозчиком, – сказал Пан. – А ты эту дуру посторожи, чтобы орать не начала.

Ленька привел служанку доктора в ее комнатку и кивнул на кровать:

– Ложись.

Она зажмурилась, не переставая плакать, и полезла на кровать. Ленька осторожно связал ей руки и ноги полотенцами, стянул узлы потуже, приказал:

– Подергай.

Она послушно подергала ногами.

– Держится вроде, – одобрил Ленька и еще раз перепроверил узлы. Служанка следила за ним вытаращенными глазами и вздыхала.

Пан позвал от входа:

– Извозчик ждет, пошли.

Ленька еще раз огляделся в комнате, даже не взглянув в сторону служанки, как будто ее и не существовало, и вышел в коридор. Пан, держа узел с награбленным на плече, с грохотом спускался по лестнице. Ленька напоследок обвел вокруг себя револьвером пустое пространство квартиры, начертив в воздухе незримый круг. Он исчез без единого звука. Аккуратно притворил за собой дверь и тихо сбежал по ступенькам.

Глава десятая

Почти полная неделя прошла для Юлия в сплошном тумане. Точнее сказать, каждый отдельный миг его жизни обладал кое-какой определенностью, однако в общее целое, в единую картину все это ни в какую не складывалось, хоть тут пополам разорвись. Да Юлию ведь этого и нужно было – рассыпать свое бытие по бусинке, по горошинке и не собирать обратно на нитку как можно дольше.

Бусинки эти были различными, совсем различными, но по большей части стеклянными – жемчуга в заводе не водилось. В некоторых Юлий представлялся даже почти героем и добряком к тому же, которого люди обижают ни за что ни про что (и неблагодарный сопляк Макинтош – в том числе).

Впрочем, куда чаще попадались бусины совсем другие, и вот там-то Юлий выглядел таким, каким и был на самом деле, – человеком категорически невезучим, которого угораздило родиться в противопоказанную для него эпоху. Окружающие при таком варианте становились очевидными злодеями и пытались Юлия погубить.

Встречались и совершенно черные бусины, где ни у Юлия, ни у кого другого вообще не имелось мало-мальской надежды…

А главным врагом для Юлия был тот, кто попытается все эти бусины упорядочить и нанизать на единую нить. Вот чего ему было совершенно не надо. Наоборот. Чем мельче дробится жизнь, тем лучше.

Самоосознание посещало Юлия в те минуты, когда он как бы зависал в пустом пространстве, переходя от одной бусины к другой. Это вызывало у него неприятные душевные судороги и острые приступы отвращения.

И вот во время одного из таких переходов Юлия задержали. Задержали умело и ловко, так что он и опомниться не успел, а реальность уже смотрела на него из умных глаз абсолютно незнакомого человека.

Юлий спросил:

– Я тебя знаю?

Человек не ответил. Где-то внизу деликатно булькнуло. Юлий понял, что ему подают похмелиться, и испытал прилив восторга. Затем его взяли под руку и вытолкали на свежий воздух.

Петроград насосался тающих снегов и был пьянее Юлия во сто крат. И точно так же разваливалась на подвижные фрагменты жизнь бывшего имперского города; пьяно передвигались, не пересекаясь, отдельные миры, и внутри этих миров тоже застывали, не желая сливаться воедино, отдельные кусочки.

Юлий замер, ошеломленный. Он смотрел то на витрину и людей внутри стеклянной коробки, то на разлохмаченную театральную тумбу со свеженаклеенной газетой и обрывком кафешантанной ноги в растрепанном кружеве, то на стриженую женщину в солдатской шинели, которая, опустив голову, шла по тротуару… Во всем он ощущал такую полноту, такую яркость, что в сердце очень больно делалось от одной только силы впечатлений.

Человек, поддерживавший Юлия, что-то оживленно говорил. Юлий вдруг сообразил, что они беседуют, и притом довольно давно, и что он сам, Юлий, даже что-то отвечает.

Юлий сипло произнес:

– И о чем мы в конце концов договорились?

Человека звали Артемий Монахов. Он хотел купить вагон.

* * *

Монахов занимался торговлей не только ради наживы, но и по душевной склонности. Разумеется, ему нравились деньги. И широкие возможности, которые они дают, и само вожделенное «тельце» денег – ощущение зажатой в руке пачки ассигнаций. Однако нравились ему и риски, и переговоры с разными людьми, в том числе и опасными. Он любил почти масонские иносказания в этих переговорах и не переставал удивляться интуиции торговцев, доходящей подчас до чтения мыслей, но при случае мог ошеломить и солдатской прямотой; словом, в своем деле являл собой артиста.

Виртуозничать в переговорах Юлий был не в силах и попросту сказал, что знает, где стоит подходящий вагон. Неучтенный и без хозяина. Точнее, хозяин у вагона есть – это сам Юлий. Который к тому же может сообщить, как перегнать этот самый вагон на нужные пути и прицепить к локомотиву. В общем, с какой стороны ни посмотри – а Юлий тот самый человек, к которому и следовало обратиться насчет вагона.

Монахов ни словом не возразил, отчего Юлий почему-то почувствовал себя скверно. Мимолетный восторг, охвативший Юлия после вовремя поданной ему стопки, уже повыветрился, и мир опять предстал бывшему шулеру цельнокройным – то есть скучным и сереньким. Единственным цветным пятном в этом мире был Монахов.

Дела у Монахова шли хорошо. Он был богато одет и не боялся так ходить по городу и даже по Сортировочной. В этом человеке очень было много уверенности.

Вот сейчас, например, Монахову требовался вагон. И он не сомневался в том, что Юлий доставит ему потребное, и притом за приемлемую для самого Монахова сумму. Юлию втайне претила мысль о том, что он, Юлий, имеет определенную ценность не сам по себе, но лишь в качестве одного из элементов, составляющих благополучие Артемия Монахова.

«А может быть, это Артемий Монахов – часть моего благополучия? – Юлий пытался дать мыслям иное направление. – Может, он для того и прислан в этот мир, чтобы купить у меня краденый вагон и тем самым обеспечить меня средствами?»

Но мысль была слабенькая, малоубедительная. Поэтому Юлий отринул всякую мысль вообще.

Артемий в своей толстой шубе вилял между вагонами с легкостью и грацией балерины и ни разу нигде не зацепился. Юлий, куда менее ловкий и успевший уже перемазаться, добрался наконец до облюбованного на продажу вагона. Тот, точно угнанная цыганами лошадь, ждал с полным фатализмом, когда за ним придет новый хозяин.

Монахов окинул вагон взглядом лошадиного барышника, постучал кулаком по стене, отсчитал Юлию часть обговоренной суммы и весело спросил:

– Подходяще. Сумеешь прицепить?

Юлий ничего не ответил, поскольку ответ был очевиден. И к тому же, кажется, насчет «прицепить» они уже обсуждали. Юлий не был уверен.

Монахов снова зачем-то постучал кулаком по стене – с каждым разом его прикосновения к тощим доскам становились все более хозяйскими, – и вдруг дверь поползла вбок, открывая пустое пространство внутри вагона, где валялся, замешкавшись на пути к полному небытию, разбросанный хлам.

Большое, кстати, заблуждение считать, будто каждый предмет на свете, даже ни на что не годный и сломанный, имеет название. На последней стадии существования предметы напрочь утрачивают и достоинство, и имя, и обращаются в ничто, и даже их происхождение больше не поддается определению. Теперь это просто «хлам» – говоря проще, эфемерное, обманчиво материальное нечто, готовое к окончательному возвращению в изначальный хаос.

Монахов забрался в вагон и потопал там среди хлама. Затем он вдруг застыл. Юлий, привыкший к его постоянному деятельному движению, насторожился. Сердце Юлия нехорошо, с обрывом ухнуло.

– А ты что же, паскуда, вздумал мне подсунуть? – вопросил Монахов странно спокойным голосом.

Он показался из вагона, спрыгнул и подошел к Юлию.

Юлий отодвинулся.

– Ты чего? Обговорено же все, чего «подсунуть»? – проговорил Юлий бесполезно.

– Думал, я дурак такой, ничего не проверю, так и увезу отсюда? – продолжал Монахов, мелко посмеиваясь. – Да я тебя, паскуду, чеке сдам, пусть разбирается, а мне такого не надо…

– Не надо тебе вагона, так и вали отсюда, – сказал Юлий, плюнув себе под ноги. – Не очень-то хотелось. Вагон один, покупателей много.

Но Монахов не двинулся с места.

– Деньги верни, – потребовал он.

– Какие тебе деньги? – удивился Юлий. – У нас все по марксизму. Ты мне деньги, я тебе товар. Не хочешь забирать – не забирай, а до моих денег не касайся.

Монахов слегка покраснел, лицо его сделалось твердым. Ему не впервой были подобные разговоры, а субчиков наподобие Юлия он обычно отделывал без большого напряжения.

– Это уже не твои деньги, – пояснил Монахов. – Они снова мои, потому что твой товар мне не нужен.

– Да чем тебе не угодило? – закричал, потеряв самообладание, Юлий. – Бархатной обивки внутри нету? Белый рояль не завезли?

– Ты загляни, что там внутри, а потом надрывайся, – посоветовал Монахов. – И за дурака меня больше не считай. Кого другого считай, а меня – не надо. Для тебя же добром не кончится.

Юлий с усилием поднялся в вагон. Он ожидал, что Монахов сейчас ударит его в спину или задвинет дверь, чтобы запереть внутри, или еще какую-нибудь подлость сотворит, но все равно полез в вагон. Не выдержал спора с Монаховым – тот и вправду был сильнее, согнул Юлия, как медную проволоку. Впрочем, лазая по вагону, можно было хотя бы отсрочить момент возвращения денег.

– Видишь? – Физиономия Монахова замаячила в просвете. Юлий вдруг заметил, что Монахов напуган, только глубоко скрывает это.

– Что? – спросил Юлий с досадой. Он не усматривал пока ничего предосудительного.

– Гляди лучше, – не то приказал, не то попросил Монахов и притом таким голосом, словно надеялся, что Юлий сейчас посмотрит и скажет – «да тут нет ничего».

Юлий послушно присел на корточки, разворошил хлам на полу и вдруг обомлел: груда тряпья и старых мешков оказалась тугой, и из этой бесформенной массы внезапно выпала и откинулась на пол человеческая рука.

– Понял теперь? – негромко произнес Монахов. – Труп там, в вагоне. И лежит-то недавно, а, Юлий? – Злость постепенно вытесняла в нем испуг. – Думал, я заберу вагон и увезу куда подальше, а когда обнаружится – уже и концов не сыскать. Всегда можно сказать, что я же сам и подложил…

Юлий больше не слушал. Всякая способность соображать у него внезапно отключилась, как будто вывернули фитиль у лампы. В этих потемках одно только и булькало, неопределенное, без вектора направления: «Ой, влип, влип, влип…»

Юлий обреченно вылез из вагона.

– Отдай деньги, и я уйду, а ты сам разбирайся, что за труп, откуда здесь взялся и как с ним дальше поступать, – приказал Монахов. – Жаль вагона, но мне такого не надо. В моем занятии одно с другим смешивать – подрасстрельное дело.

Юлий не пошевелился.

Монахов протянул руку.

– Давай деньги.

Юлий посмотрел на эту уверенную, ждущую денег руку и вдруг резко, быстро ударил Монахова в лицо. Тот пошатнулся, но не упал, только сделал пружинистое движение вбок. Юлий занес кулак опять, и тут Монахов скрутил его и принялся бить головой о стену вагона. Торговец оказался крепким, он гнул Юлия книзу, к колесам, о которые запросто можно разбить череп.

В густом, насыщенном злобой воздухе гудели голоса, и Юлий поначалу их даже не слышал, только ощущал вибрацию, от которой болели уши. Потом кто-то ударил Юлия по-другому, не как Монахов, и гораздо больнее, а затем сразу стало легче дышать.

Юлий открыл глаза и увидел рельс и колесо вагона, а рядом – сапог и край шинели.

– В участок обоих, там разберутся, – говорил кто-то.

Безвольного Юлия подняли. Голова у него закружилась. Он беззвучно проговорил: «Сейчас стошнит», но его никто не услышал. И Юлия не стошнило. Он утвердился на ногах. Те, кто его держал, дали ему время очухаться. Мимолетно Юлий увидел Монахова – в толпе, не то свободного и злорадствующего напоследок, не то тоже схваченного, этого Юлий не понял.

Человек в длинной колючей шинели вытаскивал из вагона тело, укладывал на сильно мятую рогожу. Донесся высокий певучий клик, словно летели журавли, – «ой, уби-иии-ли!..» – потом опять прозвучал твердый голос человека в шинели:

– Носилки надо.

Юлий хотел обернуться и посмотреть на труп, но ему не позволили – потащили через рельсы и дальше к выходу из депо, и более Юлий не видел ничего, кроме собственных ног, странно заплетающихся на каждом шагу.

* * *

Следователь пришел утром, вскорости после того, как Юлий наконец погрузился в болезненный, беспокойный сон. В участке сразу началось шевеление, жизнь снова медленно поползла по своим кривым путям.

Человек, видный сквозь решетку камеры, и жил, и двигался совершенно иначе – скупо, уверенно. Он в точности знал, чем занимается и для чего. У него все было упорядочено, и имелись стол, перо с чернильницей, бумаги в папке. Он и одет был чисто и строго, без причуд.

Больше всего следователь напоминал циркового борца. Его широкие плечи неплохо чувствовали себя внутри пиджака, но куда лучше им было бы на воле, в одной лишь борцовской майке.

Он вошел в тюремный коридор со стаканом горячего чая, который пил на ходу. В этом тоже было что-то цирковое. Если бы он вдруг выдохнул пламя, Юлий нисколько бы не удивился.

Следователь поставил стакан на стол, подошел к решетке и стал вызывать по именам задержанных. Многих он знал в лицо и с них начал. Большинство просто отпустил, записав сначала все фамилии и обстоятельства ареста.

Задержанные, как это свойственно людям загадочных профессий, изъяснялись витиевато и избегали точных определений, но следователь непостижимым образом вычленял из их речей смысловое ядро и вносил в протокол пару кратких фраз.

Юлий оставался одним из последних. Следователь ни разу даже не посмотрел на него. Наконец в окне окончательно просветлело. Следователь допил чай и встретился с угрюмым, безнадежным взглядом Юлия.

– Кто? – отрывисто спросил следователь.

С мелким ворьем и бродягами он говорил куда проще, даже приветливее, а на Юлия смотрел с нескрываемой враждой, хотя, если разобраться, что дурного ему сделал Юлий?

– Я? – переспросил Юлий.

Следователь промолчал.

Юлий сказал:

– Юлий Служка. – И прибавил, упреждая другой вопрос: – В ваших записях моей фамилии нет.

– Почему вы так уверены? – поинтересовался следователь, листая бумаги.

Юлий криво пожал плечами.

– Например, потому, что я здесь в первый раз.

– Это не значит, что вас не упоминали… – Он осекся, вынул какую-то бумагу, посмотрел в нее, положил исписанной стороной вниз и сделался очень строгим. – Пройдемте в кабинет.

Юлий захромал за следователем в отдельную комнату, где никого больше не было. За ночь, проведенную в тесноте и неудобстве, у Юлия страшно затекли ноги. И он по-прежнему плохо соображал. Надо бы покурить, а еще хорошо бы чаю.

Юлий посмотрел в жесткий, красноватый, грубо выбритый затылок следователя и не посмел даже заикнуться насчет чая.

Кабинет оказался тесной комнатой, где почти впритык друг к другу стояли два стола. За одним сидел молодой сотрудник и что-то писал. При виде вошедшего он привстал и сказал:

– Здравствуйте, Иван Васильевич.

Следователь, чуть помолчав, сказал в ответ:

– Ладно. Ты ступай. Видишь – поговорить надо.

Молодой сотрудник встал, надел кепку, лежавшую на краю стола, и вышел.

Юлий пробубнил «простите», протиснулся боком в кабинет и неловко встал. Иван Васильевич уселся. Юлий остался стоять.

– Закройте дверь, – сказал ему Иван Васильевич.

Юлий подчинился и опять встал посреди комнаты.

– Вы работаете на Сортировочной?

– Да.

– Кем?

– Ну…

– Без «ну»! – прикрикнул следователь. – Кем?

– Грузчиком…

Иван Васильевич подался вперед, положив обе ладони на стол.

– Вы сами-то верите в то, что говорите, Служка?

– Да… – неуверенно ответил Юлий.

– Хотите меня убедить, будто вы работаете грузчиком?

– Если кухарка может управлять государством… – удачно сумел ввернуть Юлий, после чего опять обессилел.

– Убедили. – Следователь постучал карандашом по столу и убрал карандаш в стаканчик. – В каких отношениях вы были с Валидовой Фаридой Валидовной? – спросил он неожиданно.

– С кем?

Юлий даже проснулся, и в голове у него прояснилось.

– Вы знали Валидову?

– Ну… да, – сказал Юлий. Как он ни напрягался, он не мог понять, какое отношение к его драке с Монаховым имеет старуха Валидовна. Однако послушно ответил: – Жил у нее с Харитиной в полуподвале. Иногда. Не постоянно. Еду туда приносил, деньги, когда были.

– В карты играл, – прибавил следователь, щурясь.

– Мы по маленькой, – разволновался Юлий. – Только на интерес.

– На интерес или по маленькой? – уточнил следователь.

– Когда как…

– Давно ее видели?

Юлий честно задумался. Потом так же честно признался:

– Не помню.

– При каких обстоятельствах?

Юлий опять задумался.

– Она меня по голове шваброй угостила, – признался он.

Следователь даже не улыбнулся, хотя стоило бы.

– При каких обстоятельствах она вас, как вы выражаетесь, угостила?

– Ну, я был… не очень трезв… и глупо себя вел… Послушайте, я не…

Иван Васильевич хлопнул ладонью по столу.

– Что вы делали, когда она вас ударила по голове? Это вы помните?

Юлий быстро сдался:

– Я был пьян. Помню плохо.

– Где спиртное достали?

– Они не представились.

– Купили у спекулянта?

– Виноват.

– Ночью, как говорит дежурный, вы дрались с другими задержанными, – внезапно сменил тему Иван Васильевич. – Почему?

– Дрался? – удивился Юлий и машинально поднес руку к плечу. Точно, болит.

– Да, – терпеливо подтвердил следователь. – Вы дрались. Почему?

– Наверное, меня обокрасть хотели, – догадался Юлий.

– А было что красть?

– Наверное…

– А вы не помните?

– Нет…

– Вас не обыскали, но это не значит, что не обыщут, – предупредил Иван Васильевич. – Так где вы достали спиртное?

– Когда?

– Что, вы не один раз незаконно доставали спиртное? – Иван Васильевич выглядел неприятно удивленным.

Юлий сказал, разом рассекая все мучительные узлы:

– Да.

– Почему Валидова ударила вас по голове?

– Не помню.

– Постарайтесь вспомнить.

И оба замолчали. Иван Васильевич спокойно листал какие-то бумаги, а Юлий стоял перед ним и тупо смотрел на край стола. Там была щербинка, вот ее-то Юлий и изучал с предельной сосредоточенностью идиота.

Внезапно Иван Васильевич спросил:

– Ну как, вспомнили?

– Можно мне… покурить? – шалея от собственной храбрости, спросил Юлий.

Иван Васильевич быстрым, четким жестом сдвинул пачку папирос и спички на край стола, как раз к этой щербинке.

– Курите.

Юлий воскрес.

– Я тогда сильно выпил, – сказал он. – А там подвернулся Макинтош.

– Это что за персонаж?

– Беспризорник один. Его Харитина с Валидовной подкармливают и ночевать пускают. Он иногда неделями не приходит, а то вдруг придет и из подвала не вылезает. Себе на уме. А меня терпеть не может.

Иван Васильевич молчал. И не моргал. Его руки с узловатыми пальцами покойно лежали на столе.

Юлий вздохнул.

– Макинтош мне что-то сказал… не помню. Я, когда выпью, бываю раздражительный.

– Вы его ударили, верно? – уточнил Иван Васильевич.

– Наверное, – не стал отрицать Юлий. – А Валидовна таких дел не одобряет. Она и сама на расправу очень скорая. Если кто при ней буянит, она не разговаривает, сразу по голове бьет чем потяжелее.

– Стало быть, вы по пьяной лавочке избили беспризорника по кличке Макинтош, а Валидова, пресекая ваше рукоприкладство, ударила вас шваброй? – сформулировал Иван Васильевич.

– Точно, – сказал Юлий, избегая кивать. У него опять кружилась голова.

– Чем вы занимались после того, как расстались с Валидовой? – спросил следователь.

– Расстался? – возмутился из последних слабых сил Юлий. – Да я едва унес от нее ноги! Уполз куда-нибудь, наверное…

Следователь молчал, безмолвием своим требуя, чтобы Юлий рассказал главное. Юлий вздохнул, очень осторожно. Этот вздох неожиданно отозвался болью в животе. Туда тоже, наверное, напинали.

– Ну, я пил несколько дней, а потом встретил Монахова.

– Гражданин Монахов задержан, – сказал Иван Васильевич. – Учтите, с него тоже будут сняты показания, поэтому рекомендую говорить правду.

– Монахову нужен был вагон, а я знал, где украсть, – вывалил Юлий. – А в вагоне был труп. Монахов говорит: мол, ты убил, а теперь на меня вешаешь. И мы подрались. Наверное, сторож видел и вызвал милицию.

– Сами не помните?

– Вас бы так избили, как меня вчера, тоже ничего бы не помнили, – позволил себе огрызнуться Юлий.

Вряд ли человек с такими плечами, с такой крепкой шеей и уверенной осанкой позволил бы кому-нибудь избить себя. Вздумай кто дотронуться до него пальцем, он бы этот палец из руки вырвал. Да. Не всякому дано.

– Вы рассмотрели тело, найденное в вагоне? – спросил следователь.

– Откуда? – Юлий вздохнул и выложил на стол пачку денег.

Следователь чуть отодвинулся, посмотрел на деньги с любопытством.

– Это что?

– Сами не видите? – со слезой протянул Юлий.

– Людям свойственно придавать предметам некий смысл, – сказал следователь. – И чем более отвлеченный предмет, тем интереснее этот смысл. Деньги, например. Чистая абстракция. Что вы имеете в виду?

Юлий ничего не понял, но сказал:

– Забирайте все, а я никого не убивал.

– Да? – прищурился Иван Васильевич. – А деньги здесь к чему?

– Это за вагон, – объяснил Юлий.

– Вы из-за этих денег подрались с гражданином Монаховым?

– В общем да, – признался Юлий.

Иван Васильевич молчал некоторое время, потом кивнул Юлию:

– Садитесь, Служка.

Юлий рухнул на табурет. Ему хотелось заплакать, но ни слез, ни даже сил сотрясаться в рыданиях у него не осталось.

– Пять дней назад у вас произошел инцидент с Валидовой и вы, уходя, угрожали ей. Вчера вы пытались продать украденный вагон гражданину Монахову, но в вагоне вовремя был обнаружен труп гражданки Валидовой, зарезанной ножом. Теперь попробуйте, ради интереса, убедить меня в том, что между этими обстоятельствами нет никакой связи.

Секунду назад Юлий полагал, будто у него иссякла всякая способность испытывать какие-либо чувства. Но тут он понял, насколько ошибался. От известия о смерти Валидовны у него перехватило дух.

Иван Васильевич пристально наблюдал за ним.

– Затрудняетесь с ответом, Служка?

Юлий хотел было что-то сказать, открыл рот – но вдруг спрятал лицо в ладонях и расплакался, как маленький.

* * *

В смертях юродивого Кирюшки и старухи сторожихи с Сортировочной имелось нечто общее, о чем Юлию, естественно, ничего не было известно. Зато это было известно Ивану Васильевичу. Кирюшка был убит точно так же – удар ножом в левую сторону груди – и точно тем же орудием, что и старуха. Оба были безобидны, оба пользовались авторитетом в определенных кругах – и оба погибли одинаковым образом. Больше их ничто не связывало.

Юлий Служка сильно не понравился следователю. Такие, полагал Иван Васильевич, темнят даже в тех случаях, когда темнить незачем, и при любом выборе между правдой и ложью безошибочно предпочитают ложь. Для одних людей мир прост и ясен, для других – печален и полон боли; а вот для Юлия Служки в мире не существует никаких иных путей, помимо скользких и окольных. С подобными персонажами Иван Васильевич сталкивался не в первый раз; он невзлюбил их еще с юности и всегда угадывал темненькую муть, плескавшую на дне их души.

Однако глубокая неприязнь к Юлию не могла затмить в глазах Ивана Васильевича одного отчетливого факта: убить юродивого Кирюшку Юлий никак не мог. Поскольку находился в запое и не покидал злачных заведений, а Кирюшка к таким местам и близко не подходил. Следователь вообще сомневался в том, что Юлий способен кого-то убить, даже в пьяной драке. Мошенники редко бывают на это способны, а Юлий мошенник давний, если не сказать прирожденный.

Впрочем, своими соображениями Иван Васильевич с Юлием не поделился. Ход мыслей следователя, таким образом, остался полной тайной для несчастного Юлия. И хорошо. Пусть понервничает. Глядишь – придет в чувство, соображать начнет. Завравшиеся люди часто утрачивают полную связь с реальностью.

– Вы утверждаете, что продавали Монахову вагон? – спросил Иван Васильевич.

– Утверждаю, – сказал Юлий, обессиленный.

– Монахов отрицает факт покупки им вагона.

– Врет! – закричал Юлий с внезапной горячностью.

«Удивительно! – подумал Иван Васильевич, разглядывая раскрасневшееся и похорошевшее от гнева лицо Юлия. – Сколько праведного негодования выказывают вруны, когда сами становятся жертвой чьей-либо неправды…»

Он чуть повысил голос:

– Извольте не кричать в присутственном месте.

Подействовало. Юлию, без всякого сомнения, приходилось знакомиться с «присутственными местами» еще до Революции.

Глубоко опечаленный, со всех сторон обложенный врагами, как зримыми, так и незримыми, Юлий снова обмяк на табурете.

Иван Васильевич сказал:

– Я отпущу вас, но это не значит, что вы совершенно свободны. В любую минуту будьте готовы ко мне явиться. Вы поняли, Служка? Я не запираю вас в тюрьме в основном потому, что там не хватает места. А вы человек относительно благоразумный.

Юлий поднял голову:

– Вы что имеете в виду?

– Сформулируйте вопрос точнее, – попросил следователь.

– Я спрашиваю – где подвох? – сказал Юлий довольно грубо и тут же вжал голову в плечи.

– Подвоха нет, – медленно проговорил следователь. – Ступайте пока.

– У вас ведь нет никаких определенных оснований меня арестовать, – сказал Юлий. – Да?

Следователь закурил, пустил дым в потолок. Юлий смотрел на него разгорающимся, жадным взглядом.

– Нет оснований, – повторил Юлий. – Не закатать вам меня никак. Улики ерундовые, и Монахов действительно спекулянт, и вы его уже проверили. Вот Монахов – он враг, а я – ни тэнда, ни сэнда. И как поступать со мной – вы еще не знаете. Вот поэтому. Так что я…

– Слушай, ты, – тихо сказал Иван Васильевич, – богиня Флора. Я тебе уже сказал, в тюрьме не хватает места. Смоешься из города – найду хоть в Финляндии и там же и пристрелю, на месте. Ты все понял?

«Богиня Флора» чрезвычайно обидела Юлия. Он надул губы, встал и молча поклонился, отчетливо нагнув и затем вскинув голову.

– Вот и хорошо, – равнодушным тоном промолвил Иван Васильевич. – Ступайте отсюда, Служка. Будет что рассказать толкового – возвращайтесь. А то я сам вас кликну. Вы уж не разочаруйте, голубчик, приходите с первого раза.

* * *

Юлий вышел на набережную Фонтанки и остановился, втягивая мокрый воздух дрожащими ноздрями, как будто вдыхал кокаин. Скоро у него закружилась голова, а затем, как будто бы само собой, пришло осознание случившегося.

Следователь, похожий на циркового борца, вовсе не считал Юлия виновным в убийстве, что бы он там ни утверждал. Более того, он, кажется, готов был закрыть глаза на попытку продажи краденого вагона. Потому что от Юлия он ожидает одной совершенно определенной услуги. И недвусмысленно дал это понять.

Ну, положим, также дал он понять и кое-что еще. Например, что считает Юлия мелкой сошкой. А Юлий, между прочим, никогда и не претендовал на то, чтобы вырваться в крупные сошки. Ничего зазорного в том нет, чтобы заниматься своим делом и не прыгать выше головы. «Прыгнешь выше головы – сверкнешь жопой, потом от людей неудобно будет», – говорил Юлию один его приятель. (Жизнь потом непоправимо развела их.)

Так что напрасно следователь пытался обидеть его. Ничего тут обидного нет. Одни ворочают судьбой всего мира, другие горят, как факелы, на алтаре любви, а кому-то просто выпало мелкое жульничество и игра в карты. Так на роду написано.

Юлий подумал о том, чтобы зайти в ресторан, но вспомнил, как оставил деньги Монахова в кабинете Ивана Васильевича, и расстроился. Сразу и пить расхотелось. Мысли всякие в голову полезли, не имеющие отношения к делу.

Юлий шел по Невскому в сторону вокзала и не замечал, что разговаривает сам с собой. Пару раз от печальных мыслей у него даже наворачивались слезы на глаза.

На Сортировочной, положим, работает всякий сброд, рассуждал Юлий. Но среди сброда имеется собственная аристократия. Уважаемые люди. Валидовна была таким вот уважаемым человеком. Мать Таисья – тоже… Однако нет, мать Таисья к делу не относится. А Валидовну убили. Взять с нее было нечего, после ее смерти даже завидное место на станции не освободилось – подумаешь, сторожиха… В основном она обходила пути, светя себе фонарем, и смотрела, заперты ли вагоны. Ей даже жалованье не платили.

Юлий вошел на вокзал и сразу ощутил на себе косые, цепкие взгляды. Кожа у него начала зудеть, как будто по ней побежали дюжины паучков со щекочущими ножками. Среди беспризорников Юлий был известен: иногда у него водились деньги, и он не брезговал играть в карты с детьми. Иногда даже проигрывал небольшие суммы, причем – учитывая, как огорчался при этом, – совершенно не нарочно.

Юлий прошел вокзал насквозь беспрепятственно, миновал перроны и пустился в путь по шпалам, сильно при том рискуя угодить под маневровый паровоз. Угадать, куда направится паровоз или дрезина, было невозможно, кругом сплошные стрелки, расходящиеся рельсы, тупики и развилки. Поэтому Юлий искал способа поскорее очутиться на запасных путях.

И там, между немыми вагонами, его встретил серый неприметный человек, который знал абсолютно обо всем происходящем на вокзале и в окрестностях.

– Тьфу, – вместо приветствия произнес Юлий, когда тот вынырнул из-под колес и беззвучно выпрямился.

Человек скользнул по Юлию взором и отвернулся, но уходить не спешил.

Юлий заговорил ломким голосом:

– Людей пугаешь, Козлятник… Просто страшно здесь стало ходить.

Козлятник едва слышно скрежетнул зубами и не ответил.

– Я тут уже с неделю не был, – сказал Юлий. – Бродил незнаемыми дорогами.

– Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей, – прошелестел Козлятник бесцветным голосом. – Как в книжке с цветными картинками. Ты видел цветные картинки? А, Юлий?

Юлий вздрогнул, на мгновение заново пережив свое похмельное состояние. Цветных картинок ему теперь точно не хотелось.

– Вот, вернулся, – пробормотал он.

– Возвращение блудного сына, – изрек Козлятник. – Как думаешь, а?

– Ну, думаю, да. – Юлий мямлил и ненавидел себя за это весьма люто.

– Возвращение? – повторил Козлятник. – Блудного, да?

– Да, – чуть увереннее повторил Юлий.

– Валидовну зарезали, слышал? – вдруг сказал Козлятник.

Юлий молчал. Черты Козлятника заострились, сделались четкими.

– Вы ведь с ней повздорили? – настаивал Козлятник. – Про это разговоров много ходило. И как она тебя по голове огрела… А? Было?

– Клянусь, я чист! – сказал Юлий и приложил руку к груди, сильно выгнув пальцы.

– Мы же не в карты играем, – напомнил серый человек и опять скрипнул зубами, на сей раз громче. – И ты не чист. Ты подрался с ней. И ее зарезали ножом.

Юлий заплакал. Козлятник посмотрел на него с проснувшимся интересом.

– Ты чего сырость развел? Снова испугался?

– Тебе какое дело? – сказал Юлий. Несмотря на слезы, голос у него не дрожал и даже совершенно не изменился. – Может, я Валидовну жалею.

– Ничего ты ее не жалеешь, – фыркнул Козлятник. – Себя вот точно жалеешь.

– Мы же с ней в ссоре расстались, нехорошо… – вздохнул Юлий, не вытирая слез. Сами высохнут. Плаксивый стал, нервный.

– На том свете помиритесь, – сказал Козлятник утешительно. – На том свете все мирятся. Мне Кирюшка покойный так не раз говорил. Знаешь юродивого Кирюшку? Тоже убили. Слышал про такое?

Юлий сказал:

– Я не убивал Валидовну. Я очень уважал ее. Ну и боялся тоже, – прибавил он честно.

Иногда он действительно побаивался усатую старуху.

– А, – выговорил Козлятник, – ну так никто же и не сомневается. – И внезапно отвлекся от темы: – Ты Макинтоша давно видел?

Заслышав это имя, Юлий весь подобрался.

– А что? – спросил он с замирающим сердцем.

Ему так и чудилось, что Козлятник сейчас скажет: «Да ведь Макинтоша тоже вчера зарезали. Жалко, хороший был такой мальчишечка, с пониманием».

– Да ничего, – неопределенно проговорил Козлятник, жуя серыми губами. – Дней уж сколько я его не видел и ничего о нем не слыхал. Хороший такой мальчишечка, с пониманием…

У Юлия сделалось очень холодно в груди. Сердце забилось медленно, как будто погрузилось в ледяную воду. Юлию даже казалось, что он слышит вкрадчивое, шуршащее движение льдинок при каждом сердечном ударе: стук – звяк, звяк, звяк…

– Нет, – сказал Юлий. – Я Макинтоша тоже давно не видел.

– Гордый стал Макинтош, – произнес Козлятник задумчиво. Его лицо оставалось совершенно неподвижным, как будто было затянуто марлей. – Как думаешь, а? Гордый стал наш Макинтош или не гордый?

Юлий неопределенно дернул плечом. Козлятник тускло посмотрел на него.

– И ты стал гордый. Да? Здороваться никогда не заглянешь. Неродной сделался, неродной. Как будто не мать тебя родила. И все гуляешь где-то. На неведомых дорожках следы невиданных зверей…

– Козлятник, – взмолился Юлий, – я ведь пришел!.. Вот, поздороваться пришел, спросить новости…

– Да ты разве ко мне пришел? – Козлятник и не думал смягчиться. – Ты разве с открытой душой пришел? «Здравствуй, мол, Козлятник, весь я твой, и вот он я, с открытой душой». Разве так? – Он покачал головой, сокрушаясь. – Нет же, нет, ты с каким-то делом сюда заявился, и с нехорошим, и душа у тебя оттого тяжелая, а не было бы у тебя этого дела – так и вовсе бы носу не казал.

– Ладно, – Юлий отступил, кося по сторонам честными глазами. – Может, ты и прав. Может, я и по делу.

– Говори про свое дело, – тихо приказал Козлятник.

И вот тут-то Юлий замолчал. Во внезапно охватившей его панике подумалось ему, что это ведь невозможно – взять и просто выложить Козлятнику все как есть.

Козлятник медленно зажмурился, и Юлий понял, что у него осталось лишь несколько секунд, чтобы рискнуть. А потом все закончится. Козлятник просто прекратит разговор и уйдет.

– Мне бы узнать, не появлялся ли кто новый на бане, – решился Юлий. – Совсем новый, кого здесь пока не было.

В ответ Козлятник заморгал, туго сжимая безволосые края век. Он не произносил ни слова, его гладкое, без признаков пола и возраста лицо было неподвижно. Только веки двигались с тупой сосредоточенностью, все быстрее и быстрее.

Юлий заглянул в себя и нашел только какие-то обломки: кусочек храбрости, обрывок любопытства, самую малость сострадания. Такую малость, что и непонятно, на кого оно направлено, это сострадание: то ли на убитую старуху, то ли на самого Юлия, а может быть, и на Макинтоша.

Юлий старательно собрал все это вместе и сказал как можно более отчетливо:

– Кто чужой приходил на Сортировочную? Ты ведь все знаешь, Козлятник.

Тот перестал моргать и стоял теперь с закрытыми глазами.

Юлий повздыхал, потоптался на месте. Иван Васильевич, конечно, был совершенно прав в том, что касалось масштабов личности Юлия: мизерабельный масштаб, что и говорить. Сравнительно с Козлятником – так почти что от земли не видать.

Юлий хотел было уже сдаться и уйти, как Козлятник вдруг шевельнул губами и еле слышно произнес:

– Белов.

Юлий так и застыл на месте.

– Что?

– Белов приходил, – повторил Козлятник. Создавалось такое впечатление, что он говорит, не двигая губами и даже не раскрывая рта. – Белов сейчас в банде Леньки Пантелеева. Белов, Сашка Пан, Корявый и еще какой-то Митя Гавриков, из бывших комиссаров.

– Ясно, – сказал Юлий.

Козлятник широко распахнул глаза. На безжизненном лице они выглядели абсолютно сумасшедшими, белыми, со скачущим, пульсирующим зрачком.

– Что тебе ясно? – прошептал Козлятник. – От лишних слов язык треснет. Вот что должно быть ясно. – Он помолчал еще немного и прибавил: – Это Белов так убивает – ножом в грудь. У него нож особенный. Говорят, рукоятка из человечьей кости.

– А, – бормотнул Юлий. – Ясно.

Он проклял себя за это второе «ясно», но на сей раз Козлятник почему-то не обратил на «лишнее слово» никакого внимания.

– У Белова здесь, должно быть, оставалось одно маленькое дело, – продолжал Козлятник.

– Убийство? – переспросил Юлий. – Это – «маленькое дело»?

– Может быть.

– Этого не может быть! – возразил Юлий.

– Откуда тебе знать, что может быть и чего быть не может? – осведомился Козлятник.

Юлий понял, что неоткуда.

– Все равно не понимаю, – упрямо повторил он.

– Только до окончательного смысла доискиваться не надо, – предупредил Козлятник. – Господь Иисус Христос дошел до самой сути – а чем закончилось? Как жили по закону Каина, так и живем.

Юлий смотрел на Козлятника не моргая. Ждал, пока тот хоть словечко еще выцедит.

– Белов, – нехотя добавил Козлятник, – здесь один должок отдавал. Ясно тебе?

– Ясно, – в третий раз произнес «запретное» слово Юлий.

– Ничего тебе не ясно, – сказал Козлятник. – И очень хорошо… А теперь уходи. Не надо, чтобы нас с тобой видели.

– Почему? – спросил Юлий.

Козлятник ответил:

– А подумают еще, будто ты меня чему-нибудь нехорошему учишь. Ты ведь шулер, от тебя чего угодно можно ожидать.

И громко, с неподвижным лицом захохотал.

Глава одиннадцатая

– Иван Васильевич, взяли двоих с богачевскими соболями!

Иван Васильевич сильно вздрогнул всем телом и понял, что спал прямо за рабочим столом. Он не стал притворяться, будто вовсе не спал, а был погружен в глубокие раздумья о вещах государственной важности. Просто потер лицо руками, помял себе щеки пальцами и в один глоток допил холодный крепкий чай.

Молодой оперативник смотрел на него нетерпеливо.

– Прошу вас, повторите, – сказал Иван Васильевич, проделав все эти бодрящие манипуляции. – Я не вполне расслышал.

– Взяли двоих с богачевскими соболями, – послушно повторил оперативник.

На нем была кожаная куртка, поблескивающая от влаги: только с улицы, а на улице дождь. Весна, будь она неладна. Затяжная, с мокрым и резким, как кашель, ветром.

– Хорошая новость, – спокойно обрадовался Иван Васильевич. Он встал, одернул френч, пригладил волосы. – Где они?

– Здесь. Прикажете ввести?

Иван Васильевич опять сел. Хорошо, что никуда сейчас не надо идти под дождем, подумал он с благодарностью.

– Откройте форточку, – попросил он.

Молодой сотрудник встал сапогами на табурет, открыл форточку. В кабинет потекла прохлада. Иван Васильевич глубоко вздохнул, улавливая струю свежего воздуха. Окончательно проснулся, достал нужную папку, взял бумагу и посмотрел на карандаш, но прикасаться к нему не стал.

– Ладно, – промолвил он, – а теперь закройте форточку и ведите… этих.

Он опустил голову, перечитывая заявление от пострадавшего Богачева. Мехов было похищено на двадцать миллиардов. Приличная сумма, прямо скажем. И еще осталось.

Преступление настораживало не столько размахом, сколько тем, что оно было очень тщательно спланировано. Налетчики точно знали, куда идут, где брать вещи и когда лучше нанести визит в богачевские апартаменты. И точно так же четко сработали они через две недели, обчистив доктора Грилихеса.

Банда новая, думал следователь, раньше так не действовали. Большинство налетчиков – и прежде, да и теперь – палят во все, что движется, забирают все, что под руку попадется, а потом направляются прямиком в модный ресторан и спускают награбленное под крики, драки и цыганское пение.

В образе мыслей главаря налетчиков следователь явственно ощущал нечто знакомое. Получив донесение о втором налете – близнеце первого, Иван Васильевич положил ладонь на исписанную бумагу и выговорил слова, произносить которые ему очень и очень не хотелось:

– Такое впечатление, будто орудует один из моих сослуживцев.

Но теперь, с появлением следа, словно бы чьим-то благодетельным мановением неприятное впечатление было смазано и, возможно, скоро окажется, что оно было ошибочным. Когда у зла появляется лицо, а у лица – имя, можно начинать действовать.

Впрочем, лица, возникшие в кабинете, можно было бы охарактеризовать как «зло россыпью, пятак кучка». Иван Васильевич на таких насмотрелся и обычно предпочитал сбагривать их кому-нибудь другому. Мелкая спекуляция, торговля краденым, но не из первых рук, как водится, а уже из вторых-третьих, от перекупщика.

Оба арестованных были напуганы.

Один держался более уверенно и был постарше, потолще; он напоминал персонажа русской сказки из иллюстрированной хрестоматии для младшего возраста: мягкие светлые волосы на пробор, красноватое, чуть помятое лицо, улыбка одновременно и заискивающая, и хитроватая. Второй был посуше, почернее, позлее, и боялся он гораздо больше, чем его товарищ.

К нему первому Иван Васильевич и обратился:

– Имя.

Тот как будто очнулся от сна, полного кошмаров, вздрогнул и боязливо уставился на следователя.

– Что?

– Имя свое назовите.

– Игнатьев.

– Хорошо, Игнатьев. Что вы можете сообщить по существу дела?

Его компаньон шевельнулся и спросил:

– Почему нас здесь держат?

Иван Васильевич сказал молодому сотруднику:

– Выведите этого гражданина в соседнюю комнату.

Второго развернули лицом к двери и вывели. Тот протестовал, но с таким видом, будто больше забавлялся.

Иван Васильевич опять обратился к Игнатьеву:

– А вы знаете, почему вас здесь держат?

– Взяли в магазине, – сказал Игнатьев, глядя в сторону. Белки глаз у него были желтоватые, болезненные, радужка – ярко-коричневая, какого-то неестественного цвета.

Молодой сотрудник вернулся с корзиной и поставил ее Ивану Васильевичу на стол. Следователь опустил руку в корзину, нащупал что-то мягкое, пушистое и вынул соболиную шкурку.

При виде мехов Игнатьев весь сжался.

– Узнаете? – сказал Иван Васильевич безразличным тоном, показывая, что вопрос представляет собой чистую формальность.

Игнатьев отмолчался.

Иван Васильевич сказал:

– Вас взяли с этой корзиной, когда вы пытались продать в меховом магазине этих соболей. Чему имеются свидетели.

– Тогда зачем спрашиваете? – буркнул Игнатьев.

– Вы корзину узнаете?

– Узнаю.

– И меха эти узнаете?

– Да.

– Чьи они?

– Наши, – сказал Игнатьев. – Мои и его, Крылова. – Он кивнул на закрывшуюся за его товарищем дверь в соседний кабинет. – Наш мех. А что?

– Вы его со своего загривка снимали или, виноват, с загривка гражданина Крылова? – мягко спросил Иван Васильевич.

Игнатьев поперхнулся и уставился на следователя злющим взглядом.

– Издеваться хочете? Ладно, ваш верх, вы и издевайтесь. Воздастся вам когда-нибудь. Узнаете, как оно – перченые слезы хлебать.

Иван Васильевич смотрел на Игнатьева с глубокой, застарелой скукой. И ничего не говорил. Игнатьев опустил голову, задумался о чем-то.

Выждав недолго, Иван Васильевич опять спросил:

– Откуда у вас этот мех?

– А почему вы Крылова не спросите? – взъелся Игнатьев. – Почему меня одного пытаете?

– Пытают, голубчик, на дыбе или если иголки под ногти втыкают, – вздохнул Иван Васильевич. – А я просто задаю вопросы. Откуда вы мех взяли?

Игнатьев процедил сквозь зубы:

– Один знакомый на продажу дал.

– Имя, фамилия знакомого.

– Не знаю.

– Игнатьев, вы слыхали когда-нибудь о том, что мой непосредственный начальник, товарищ Рябушинский, вышел из самых глубин трудового народа? – вдруг произнес Иван Васильевич.

Игнатьев застыл. Он не понимал, откуда такой странный поворот разговора.

Иван Васильевич вздохнул, раскрыл папку, пошуршал в ней бумагами, отодвинул обратно на край стола. И пояснил наконец:

– Товарищ Рябушинский ничего так в жизни не желает, как очистить Петроград от нежелательных элементов. Вы подпадаете под определение нежелательного элемента, Игнатьев, поскольку вы – спекулянт и мелкобуржуазная морда. Как раз таких товарищ Рябушинский весьма охотно ставит к стенке. Невзирая на все заковыристые тонкости нового момента Революции.

– Но я же не… – слабо бормотнул Игнатьев и затих.

Медленно, слабо зашевелилась в его голове мысль о том, что ни о каком товарище Рябушинском в Петрограде никогда не слышали. Но его ведь могли прислать совсем недавно. Мысль упала ничком и сдохла еще до того, как сумела приподняться хотя бы на колени.

Иван Васильевич сказал:

– У меня тут несколько нераскрытых убийств…

– Нет! – сломался Игнатьев. – Никого мы не убивали. Получили мех от знакомого, он попросил пристроить. Вот и все. А у Крылова есть свои хорошие знакомые, вот мы и…

– Эти знакомые вас сдали, – сообщил Иван Васильевич. – Пора заставить их захлебнуться перчеными слезами.

– А Крылова почему не спрашиваете? – настаивал Игнатьев.

– Вы за себя отвечайте, – посоветовал Иван Васильевич. – Что вы о Крылове-то так беспокоитесь? Каждый человек – творец собственной биографии.

– Есть у меня один приятель, – выговорил Игнатьев. – Неблизкий. Так, знались еще в старые времена.

– Насколько старые?

Игнатьев задумался.

– Года два назад, – выговорил он.

По нынешним меркам это действительно было очень давно.

– Где знались?

– Во Пскове.

– А, – сказал Иван Васильевич, – значит, во Пскове?

– Можно так сказать, что во Пскове, – подтвердил Игнатьев.

Многократно повторенное «во Пскове» вдруг стало придавать диалогу оттенок абсурдности, но почему – Игнатьев не понимал. Просто в какой-то момент все зазвучало неестественно, как в пьесе, где сам Игнатьев, в образе потертого провинциального трагика, твердит одну и ту же фразу до полной потери смысла. Он был в таком театре только однажды и злился, что пошел. Лучше бы в кабак сходил.

– И что этот ваш знакомый, который был во Пскове? – опять осведомился Иван Васильевич.

Лицо Игнатьева болезненно передернулось. Он сказал, чтобы разом покончить со всей этой ерундой:

– Ладно. Его имя – Варшулевич. Варахасий Варшулевич. Работал там в местной чеке. Реквизиции. Ну и кое-что прилипало к рукам. А я знал, где продать. Вот так познакомились.

Иван Васильевич разом помолодел, посвежел. Он взял карандаш и как бы между делом черкнул на листке бумаги.

– Итак, вы утверждаете, что соболей получили от гражданина Варшулевича, вашего знакомого по временам жительства вашего во Пскове?

– Да, – сказал Игнатьев. В противоположность следователю он старел на глазах, покрывался рябью морщин.

– Адрес, – приказал Иван Васильевич.

– Что?

– Петроградский адрес этого вашего Варшулевича. Где он живет?

– Сейчас?

– Да, – кивнул Иван Васильевич. – Где сейчас проживает гражданин Варшулевич?

Игнатьев безнадежным тоном назвал адрес и скис, разглядывая углы комнаты.

Иван Васильевич потер руки.

– Дзюба! – кликнул он молодого сотрудника.

Тот явился на пороге, бодрый и румяный.

– Звали, Иван Васильевич?

– Ведите Крылова, – весело распорядился следователь. – И готовьте оперативную группу. Едем делать обыск.

И протянул бумажку с написанным на ней адресом.

* * *

На звонки и стук никто не отвечал. Квартира Варшулевича была заперта, так что пришлось аккуратно вскрыть дверь, прибегнув к отмычке.

Две комнаты здесь были нежилые и использовались как склад. В одной ночевали, но не вчера и даже не несколько дней назад, и там застоялся запах несвежего белья. Окна давно не открывались. На тумбочке из темного дерева лежала несвежая салфетка, связанная крючком, и на ней – несколько окурков.

Иван Васильевич прошелся по комнате, брезгливо поворошил смятое одеяло на узкой кровати. По всей квартире разносился грохот: люди в сапогах разбирали ящики, отодвигали мебель, выгребали содержимое кладовок. Но, невзирая на этот грохот, здесь по-прежнему висела удушливая тишина. Как будто где-то под кроватью притаился покойник.

Повинуясь мгновенному подозрению, Иван Васильевич заглянул под кровать.

Покойника там не обнаружилось. Из-под кровати глядели блестящие, совершенно не испуганные глаза.

* * *

– У вас чутье как у черта, – промолвил Варшулевич восхищенным тоном. – Я ж почти не дышал и точно не шевелился.

– Выйдите в прихожую, возьмите щетку и почиститесь, – велел Иван Васильевич. – А с вами там для порядку побудет товарищ Дзюба. Учтите, у него револьвер. И еще имейте в виду, что товарищ Дзюба – человек крайне жизнерадостный, то есть стреляет быстро и метко. Поэтому не размахивайте щеткой, когда будете снимать пыль. Делайте плавные движения.

– Учту, – сказал Варшулевич.

Когда он вернулся в спальню, там уже было открыто окно. Салфетка лежала на полу, а на тумбочке Иван Васильевич разложил бумаги и соболиные шкурки.

Войдя, Варшулевич сразу посмотрел на шкурки.

– Узнаете? – осведомился Иван Васильевич.

Варшулевич сморщился:

– Что вы хотите от меня услышать?

– Отвечайте правду, – предложил Иван Васильевич. – Это сбережет нам много времени.

Варшулевич пожал плечами.

– Мне это незачем – беречь ваше время, а моего у меня и так полным-полно.

– Вы узнаете соболя, Варшулевич?

– А с чего это вы взяли, что я – Варшулевич? – внезапно осведомился человек, обнаруженный под кроватью.

Иван Васильевич положил карандаш и посмотрел на своего собеседника с живейшим любопытством.

Тот пожал плечами.

– Видите? В УГРО всегда торопятся с выводами. Эдак и невиновного человека посадить недолго, не говоря уж о том, чтобы расстрелять.

– Что ж, вы меня убедили, – вздохнул Иван Васильевич, складывая бумаги. – Товарищ Дзюба, оставь здесь двоих сотрудников – пусть все соберут и запишут в протокол. Мы едем в участок. Будем допрашивать неизвестного. Очную ставку с другими задержанными сделаем. Может, опознает его кто-нибудь.

– Понял, – сказал товарищ Дзюба и, сняв кожаную фуражку, весело почесал бритый череп. Кобура при этом шевелилась на его боку, как живая.

Человек, задержанный на указанной Игнатьевым квартире, сказал:

– Погодите. Ну ладно, я – Варшулевич.

– Это вам еще придется доказать, – ответил Иван Васильевич. – Документы имеются?

– Да.

– Предъявите. – Он покосился на Дзюбу. – Только не спешите. Постарайтесь не вздрагивать.

– А кто тут вздрагивает? – пробурчал задержанный.

Он наклонился над одеялом, пошарил, вытащил мятый пиджак, из кармана пиджака извлек мятую бумажку, которую и протянул Ивану Васильевичу.

– Вот, нате.

Иван Васильевич разгладил бумажку. Это было удостоверение сотрудника псковской ЧК, выписанное на имя Варахасия Варшулевича. Удостоверение было настоящее и очень жеваное.

– Просрочено, – сказал Иван Васильевич. – Это ж когда было! А теперь что?

– Я до сих пор Варшулевич, – парировал Варшулевич. – Служил у вас.

– А теперь у кого служите? – поинтересовался Иван Васильевич мягким тоном.

– Да ни у кого… – Варшулевич вдруг сменил манеру, заговорил плачуще: – Пристали к честному человеку! Чека сокращали, стольких кадров на улицу выкинули. Что я, виноватый? У меня, может, происхождение подкачало, что я при трактире вырос, а меня разве спрашивали, при ком мне вырасти? Дядя Мокий кормил – и ладно. А может, он и вовсе не родной мне дядя? Теперь кто разберет? А они – «сокращение штатов».

– Вы работали во Пскове, в ЧК, и были сокращены? – уточнил Иван Васильевич.

– Я и говорю.

– Где вы взяли соболей?

– Каких соболей?

– Вот этих. – Иван Васильевич показал на шкурку, свисавшую с края тумбочки. – Где вы их взяли?

– А вы их где взяли? – спросил Варшулевич, засверкав глазами. – Сами к вам прибежали?

– Они нам позвонили по телефону, – сказал Иван Васильевич. – Из мехового магазина «Шубы Сандукеева».

Варшулевич молчал.

Дзюба опять с хрустом почесал голову, потом затрещал пальцами рук, потом потянулся и крякнул. Кожаная куртка Дзюбы дьявольски скрипела.

Варшулевич сказал:

– Я дал несколько шкурок своему старому приятелю по фамилии Игнатьев. Это он звонил?

– Нет, – ответил Иван Васильевич. – Позвольте, я обрисую вам ситуацию. В начале марта сего года на квартиру гражданина Богачева, известного в городе меховщика, человека весьма богатого, был совершен грабительский налет. Во время налета у Богачева было похищено мехов на сумму приблизительно в двадцать миллиардов. Налетчикам удалось скрыться.

– Ну да, ходили слухи, – протянул Варшулевич. – Кажется, даже в газете писали.

– Богачев, конечно, буржуй, – продолжал Иван Васильевич, – и вроде бы не должен иметь права на наше пролетарское сочувствие, однако ж он не то позабыл об этом, не то обнаглел свыше всякой меры и явился в УГРО с жалобой.

– Ну надо же, – сказал Варшулевич.

– Да, вообразите себе, гражданин Варшулевич, такой вот казус случился. Пришел к нам гражданин Богачев с жалобой и попросил отыскать меха. Нам, разумеется, очень не хотелось этого делать. Но, чтобы занять молодых сотрудников (а то они, знаете ли, очень много думают о женщинах), мы все же приняли решение и направили их ко всем петроградским меховщикам с заданием: рассказать всем и каждому о несчастье, которое постигло гражданина Богачева.

Товарищ Дзюба закурил, наполнив комнату удушливым запахом дрянной махорки. Ему абсолютно не интересен был рассказ Ивана Васильевича. Товарищ Дзюба и так знал, как дело было.

– Поэтому как только в магазине «Шубы Сандукеева» возникли граждане Игнатьев и Крылов с соболями неизвестного происхождения, – продолжал Иван Васильевич, – к нам поступил звонок. Последовало вполне закономерное задержание. Игнатьев назвал вас. А вы кого назовете? Учтите, Варшулевич, если вы не назовете никого, мы арестуем вас как налетчика, а это означает совершенно другой приговор.

– Можно подумать, за спекуляцию меня по голове погладят, – буркнул Варшулевич.

– Желаете расстрела? – спросил Иван Васильевич. И слегка повысил голос: – Откуда взяли соболей?

– Ленька Пантелеев дал, – сдался Варшулевич.

– Ленька Пантелеев? – переспросил Иван Васильевич с недоумением. – Кто такой Ленька Пантелеев?

* * *

В пивной «Бомбей» Юлию показали Леньку Пантелеева. Перед Ленькой стоял стакан с мутноватой жидкостью, но Ленька не пил. Зато пил второй человек, с ним бывший. Пил и с каждым глотком делался все трезвее. Время от времени он что-то говорил, а Ленька молча слушал.

Ленька выглядел как обыкновенный рабочий, и сосредоточенность его была как у рабочего, привыкшего внимательно следить за появлением на свет какой-нибудь детали из станка или, скажем, новой подметки из-под ножа. Заметив, что Юлий его рассматривает, Ленька кивнул ему, чтобы подошел.

Юлий приблизился, ощущая, как ладони у него становятся липкими.

– Меня искал? – поинтересовался Ленька.

– Если ты Пантелеев, то тебя, – не стал отпираться Юлий.

– Предположим, я Пантелеев. – Ленька рассматривал Юлия приветливо, даже весело. – А ты кто?

– Юлий Служка.

– Вот и познакомились, – вставил Ленькин спутник.

– Пить будешь? – спросил у Юлия Ленька.

– Не сегодня, – ответил Юлий.

– Дело твое, – беззлобно согласился Ленька. – Садись, посиди с нами просто так, всухую.

Юлий настороженно уселся.

– Ты с откуда? – продолжал расспросы Ленька.

– С Сортировочной, – представился Юлий.

– А ты не слишком хорош для Сортировочной? – чуть удивился Ленька.

– Оттуда не жаловались, – отозвался Юлий.

Ему, пожалуй, и хотелось бы сейчас выпить, но хотение это было исключительно рассудочное. Когда же мысль об алкоголе достигала телесного воспоминания, Юлия охватывала настоящая жуть.

Второй человек, бывший при Леньке, жестом показал, чтобы принесли еще стакан, проглотил плескавшуюся в нем жидкость и стал смотреть на Юлия так, словно в мыслях перебирал пальцами все его кишки.

– Ты, Корявый, сходи проветрись, – обратился к нему Ленька. – Заодно погляди там по сторонам, нет ли поблизости кого лишнего.

– Я один сюда пришел! – возмутился Юлий.

Ленька не обратил на это ни малейшего внимания. Корявый поднялся и вышел, огибая по дороге встречных людей и острые углы с завидной, практически невозможной гибкостью.

– Ну, поговорим. – Ленька повернулся к Юлию. – Ты зачем меня искал?

– Хочу кой-что спросить.

– Спрашивай, – позволил Ленька.

– Знаешь такого человека – Белова по фамилии?

– Ты меня для этого искал? – Вот теперь Ленька, кажется, удивился.

Юлий слегка покраснел.

– Возможно… а что, нельзя было? Ты мне заранее тогда скажи, что можно, а чего нельзя, а то ведь я никого обижать не хочу. Я человек мирный.

– Да я разве тебе учительница – объяснять, что можно, что нельзя… Ты уже взрослый, сам должен догадываться.

– Давай так примем, что я недогадливый, – предложил Юлий.

– Недогадливый ты далеко не уйдешь, – предупредил Ленька.

– Мне далеко и не надо.

– Что тебе до Белова? – прямо спросил Ленька.

– У Белова были какие-то дела на Сортировочной, – сказал Юлий.

– Может, и были, – ответил Ленька. – Тебе что до этого?

Юлий пожал плечами:

– Положим, меня эти дела зацепили.

– Сильно зацепили? – Ленька, казалось, забавлялся.

– Краем…

– Ты разбираться, что ли, пришел? – Ленька веселился все больше.

– Нет, – сказал Юлий хмуро, – я только хотел спросить, зачем это было.

– Зачем – что?

– Зачем он старуху Валидову убил.

– Если убил, значит, и причина была. Спросил бы лучше его самого. Или боишься? – Ленька посмотрел на Юлия в упор. – У Белова большой авторитет, вот ты и боишься, да? А меня ты вовсе не боишься. Думаешь, со мной можно запросто?

– Белова здесь нет, а ты есть, – возразил Юлий. – Если он действительно с тобой в банде, то тебе об этом что-нибудь да известно.

– Откровенные разговоры ведешь, – предупредил Ленька.

Юлий ответил с хорошо рассчитанным простодушием:

– А что еще мне остается? Ты, Пантелеев, знаешь, ведь я до сих пор на Сортировочной числюсь. Могу и на работу туда вернуться, если надо.

– Надо? – Ленька удивился. – Кому это может быть надо?

– Например, тебе.

Ленька облокотился на стол, выдвинул вперед плечи и вдруг показался Юлию лет на десять старше: отяжелевшим, с обвислыми морщинами у рта. Впрочем, длилось странное видение только миг и могло означать лишь одно: Ленька обладал самой обыкновенной внешностью и стареть будет предсказуемо.

– Мне? – удивленно переспросил Ленька.

– Ищу сейчас, куда прибиться, – ответил Юлий.

– Неужто ты хлам какой-нибудь, чтобы тебя прибивало к любому берегу? – продолжал спрашивать Ленька.

Юлий решил уйти от скользкой темы:

– Разве у тебя не будет еще дел на Сортировочной?

– Будут – позову да скажу, а пока – никаких.

Ленька неприязненно отодвинулся от Юлия, мельком глянул на человечка с прилизанным пробором на голове и фартуком на вихлявых бедрах. Тот как-то по-особенному нагнул голову и скоро принес стакан чая. На поверхности чая плавали тонюсенькие веточки какого-то растения, возможно брусники.

В единый миг Юлию сделалось грустно, невыразимо грустно. Не захотел Ленька Пантелеев иметь с ним никаких дел, презрел все намеки, и остался Юлий наедине со следователем Иваном Васильевичем. Последняя кривая дорожка была теперь навсегда для него отрезана. Юлий прежде и не знал, какая это тоска, когда из всех возможных в мире путей остается у тебя только один – и так уже до конца дней.

– Ступай-ка ты отсюда, Юлий Служка, – негромко приказал Пантелеев. – Нечего тебе возле меня делать. И к Белову никогда не подходи. Замечу где поблизости – шею тебе на сторону отверну. Ты никто, был никем – никем и оставайся. А теперь уходи, понял?

– Понял, – сказал Юлий и побрел к выходу.

Он не видел, как незаметный человек лет сорока, востроносый, с темными усами и небольшими глазами, скромный такой, подобрался к Леньке и, устроившись сбоку, так и впился взглядом в спину уходящему Юлию.

Ленька бегло обменялся с ним рукопожатием.

Белов спросил:

– Кто это был?

– Так, – откликнулся Ленька. – Никто. Человечек один.

– С Сортировочной? – прищурился Белов.

– Да.

– Я его там еще раньше приметил – так, издалека, наметочкой… Ты никак прогнал его?

– Да, – подтвердил Ленька. – Точно.

– Зачем?

Ленька удивился:

– Что – зачем? Просто выгнал, и все.

– Мог бы пригодиться.

– Нет, – покачал головой Ленька. – Этот никак не пригодится.

– Ну, – вздохнул Белов, – дело твое. Не пригодится – так и не надо. Таких как он полно.

– Точно, – подтвердил Ленька, улыбаясь. – Полным-полно.

Глава двенадцатая

Ольга шла, задумчиво слушая, как постукивают по мостовой каблучки ее новых ботиков. Негромко, уверенно и очень легко. Так ходят девушки, умеющие танцевать.

Татьяна Германовна учила участников молодежного театра разным танцам, и притом не только тем, которые необходимы были для постановки «Робин Гуда», но и, по желанию ребят, модным. Делать это приходилось в глубокой тайне от товарища Бореева, который презрительно аттестовал вальс, фокстрот и кадриль «гнусными пережитками позорного прошлого, когда женщина служила объектом купли-продажи».

– Пластические композиции в нашей постановке – это выраженный в телесно-вещественной форме накал внутреннего состояния персонажей, – разъяснял товарищ Бореев. – А развратные телодвижения, именуемые в буржуазном обществе танцами, предназначены для нелепого в наших условиях флирта с целью завлечения в сети брака слабовольных субъектов. В лучшем случае это имитация охоты, но куда чаще подобные манипуляции воспроизводят обычный рыночный торг, где женщина выступает и как товар, и как продавец этого товара. В нашем театре такое попросту недопустимо и будет караться в соответствии с законами революционного времени.

Товарищ Бореев вдохновенно чертил схемы живых пирамид и мимических сцен, которые Татьяне Германовне следовало воплощать с помощью хореографии. Схемы эти очертаниями напоминали распластанных птиц, припечатанных к стене, рыб, выброшенных на берег и застывших в мучительном изгибе. Татьяна Германовна обладала несокрушимой бодростью духа и никогда не пугалась, когда Бореев с мрачным лицом вручал ей запечатленный на бумаге проект очередной «живой фигуры».

– Мне нужно выразить в безмолвном крике всю степень отчаяния, которое охватывает крестьян, когда они узнают о грабительском повышении налогов со стороны принца Джона, – объяснял Бореев, делая судорожные жесты. – Это будет в дальнейших сценах выражено и словесно, однако наш основной принцип – действие, бескомпромиссное и стремительное действие. Отсюда – весь ужас, весь трагизм замирания, когда кажется, будто мгновение остановилось. Вот отсюда, – он вынимал из кармана смятые, измазанные листки пьесы, разворачивал их и указывал Татьяне Германовне пальцем на реплику, – «Слушайте все!» – и дальше: «Так надо для блага королевства».

Татьяна Германовна спокойно кивала и только иногда вставляла короткое замечание:

– А вы знаете, что подобное построение невозможно анатомически?

Бореев приподнимал бровь:

– В каком же отношении невозможно?

– В том отношении, – Татьяна Германовна улыбалась ему доброй, понимающей улыбкой, – что человеческое тело самой природой не предназначено принимать такие положения.

Бореев, выслушав, безмолвствовал некоторое время, а затем взмахом руки прекращал разговор:

– Вы уж как-нибудь постарайтесь. Надо.

И Татьяна Германовна репетировала «живые картины», доводя до автоматизма каждый жест. Ей достаточно было хлопнуть в ладоши и скомандовать: «Картина номер три: весть о прибытии шерифа Ноттингамского!» – и все бежали занимать места. Ольга стояла с самого края, повернувшись лицом к зрителю и заломив руки над головой. Поза была неестественная, вывернутая, но, по мнению Татьяны Германовны, смотрелась очень эффектно.

Когда они показали это Борееву, тот сморщился, словно готовясь чихнуть:

– Татьяна Германовна, вы отдаете себе отчет в том, что наша массовая сцена составлена из представителей трудового крестьянства? А вы их выстроили так, словно это какие-то дриады или феи волшебного озера, где вместо камышей растут рыцарские мечи. Это же крепостные! Кре-пост-ные! Откуда в них столько жеманства?

– Позвольте с вами не согласиться, Бореев, – произнесла Татьяна Германовна неожиданно строгим и твердым тоном. – Я готова привести вам ваши же собственные слова. Мы творим искусство. Да, это новое искусство. Принципиально новое. И оно не должно рабски копировать действительность, как это предложил бы нам буржуазный театр с его постановками нудных чеховских пьес. Напротив, наше новое искусство целиком и полностью состоит из условности.

Она подбоченилась, вздернула подбородок, приняла вдруг горделивую позу.

– Неужели вы полагаете, Бореев, будто я, актриса императорского театра, согласилась бы иметь дело с таким, как вы, – простите, энтузиастом и недоучкой, – если бы не разделяла ваших воззрений? А я их разделяю, между прочим, целиком и полностью! Я больше, чем вы можете думать, пострадала от скуки и требований абсолютной натуральности сценического действия. Мне ненавистно это!.. Видели бы вы, например, господина Лярского-второго, когда он играл подагрического старика в пьесе «Утерянное наследство»! – Она покачала головой. – Вообразите, появлялся на сцене сгорбленный, с невыносимой жидкой бородкой, которую он перед выходом для вящего правдоподобия еще и обмакивал в суп или что-нибудь липкое, и начинал расхаживать вот эдак, – Татьяна Германовна сделала несколько мелких, шаркающих шажков, – трясти бородой и мычать бессвязно. Реплик у него было немного, но если уж в спектакле задействован господин Лярский-второй, будьте благонадежны: задержит время на полчаса самое малое. Господи, да он на сцене даже сморкался! И публика аплодировала, потому что ее так научили – что это правильно. А я была тогда молодая, – она повела плечами, – и симпатичная. И все думала: неужели искусство только про старых да некрасивых! Должно быть, так надо, чтобы смотреть на старых и некрасивых. От этой мысли мне плакать хотелось.

– Революция освободила искусство, Татьяна Германовна, – сказал Бореев. – И мне нужна «живая картина», которая не вызывала бы в памяти ни дриад, ни сильфид, ни миленьких утренников на детском празднике у Матильды Кшесинской.

Татьяна Германовна всплеснула руками:

– Да я ведь об этом и толкую! Голубчик Бореев, – при этом обращении Бореев болезненно поморщился, – вы подумайте только: кто наш зритель? Наш зритель – новый человек. Новый для искусства, для театра. Неужто захочется ему видеть на сцене все то, что он и без того каждый день видит на улице? Вы сами говорите – постановка романтическая в самом высоком понятии романтизма. Наш зритель никогда не видывал дриад и уж тем более не бывал на детских праздниках Матильды Кшесинской.

– Татьяна Германовна, – двигая артистическими морщинами на лбу, проговорил Бореев, – отчего у меня возникает стойкое чувство, будто вы исключительно ловко морочите мне голову?

– Потому что я актриса, а вы простой революционный гений, – лукаво улыбнулась Татьяна Германовна. – Я своим ремеслом владею лучше, чем вы своим. Это все опыт, милый мальчик.

Бореев побледнел.

– Не забывайтесь… «Милые мальчики» остались в вашем буржуазном прошлом.

– Голубчик Бореев, мое прошлое вовсе не буржуазное… Я дочь фабричного рабочего, потомка крепостных графа Шереметева. Отсюда и наша тяга к театру.

Ольга почти ничего не понимала из этого диалога. Знала только, что у нее начинает невыносимо болеть спина и возникает соблазн опустить руки, трагически заломленные над головой. А тут еще Бореев подошел и подтолкнул носком сапога кокетливо отставленную Ольгину босую ножку.

– Все равно дриада, а это практически разврат, – буркнул он.

Ольга от толчка потеряла равновесие и чуть не упала. Хорошо, ее подхватил Алеша, который в полуугрожающей-полуиспуганной позе, согласно авторскому замыслу, застыл поблизости.

– Да вы что! – сказал Алеша Борееву. – Не толкайтесь, это же девушка, а не чушка вам какая-нибудь.

– Это актриса, – ответил Бореев. – Материал, из которого я леплю мои идеи.

Алеша покачал головой:

– Не царское время, товарищ Бореев, чтобы видеть в актрисе – вещь.

– Точно! – воскликнула Татьяна Германовна. – Браво! Долой тирана!

Бореев засмеялся и махнул рукой.

– Ладно, начнем сначала. Оля, встань сюда. Ногу все-таки не оттопыривай. Давай руку, я тебя поставлю.

От душевного обращения «Оля», в устах Бореева вообще-то почти немыслимого, Ольга сразу растаяла и все простила. Она взяла Бореева за сухую, как ветка, руку и позволила ему поставить себя в новую позу.

Бореев отошел и взглядом художника оглядел «живую картину».

– Так вроде бы хорошо, – сказал он наконец.

После репетиции Татьяна Германовна водрузила посреди залы самовар. Бореев никогда не оставался на чаепитие – небожители не снисходят до того, чтобы вкушать пищу на глазах у простых смертных. С Бореевым обычно покидали клуб и двое-трое фаворитов. Прочие, подкрепившись чаем, учились у Татьяны Германовны фальшивому смеху, фальшивому плачу, а под самый конец – танцам. Татьяна Германовна с одинаковой легкостью танцевала и за кавалера, и за даму.

Плакать понарошку у Ольги не выходило, смеяться она кое-как научилась, зато танцевать у нее получалось замечательно. «Чем больше расстояние между кавалером и дамой, – сказала как-то раз Татьяна Германовна, – тем сильнее между ними притяжение. Помните об этом, когда хотите выразить сильную страсть или просто желаете привлечь внимание партнера, и никогда не прижимайтесь».

Эти субботние вечера после репетиций в студии Ольга любила больше всего. Она возвращалась домой уже за полночь, опираясь на Алешину руку. Обычно Ольга болтала, пересказывая разные эпизоды из фабричной жизни или обсуждая с Алешей совершенно неинтересную тому личную жизнь Маруси Гринберг. Когда Ольга заговаривала о Марусе, Алеша просто переставал вникать в смысл слов и слушал только Ольгин голос. Он наслаждался этим голосом, его интонациями, неожиданными смешками или внезапной певучей печалью.

Ему нравилось Ольгино произношение – немного странное. Например, Алеша заметил, что одни слова Ольга произносит с южным «г», на выдохе: например, «подруга», «иногда», – а другие с твердым, звонким северным «г», например, «деньги» или «Ольга»…

Над последним обстоятельством Алексей, человек вдумчивый, размышлял некоторое время и в конце концов пришел к выводу, что слова, знакомые с детства, Оля выговаривает так, как это принято у нее на родине, а новые – так, как это делают в Петрограде.

Оставался, впрочем, последний вопрос: почему в категорию «новых слов» попало собственное Ольгино имя…

– …Я говорю, что Маруся совсем не гордая, – перебил Алешины размышления Ольгин голос. Алеша решил, что пора ему вставить какое-нибудь замечание, и начал слушать более внимательно. – Нельзя так страдать по мужчине. Он ведь женат. Он бросит Марусю. Уже почти бросил. Я боюсь, случится что-нибудь ужасное.

– Что может случиться такого ужасного? – удивился Алеша.

– Например, она может убить жену…

– Зачем ей убивать жену? – не понял Алеша.

– Чтобы самой выйти замуж.

– Это редко бывает, – сказал Алеша.

Ольга вздохнула и покрепче к нему прижалась.

– Убийства из-за ревности случаются очень часто. Когда идешь на такое, не думаешь о последствиях. Кажется, что между тобой и твоим счастьем стоит только один человек…

– И этот человек – ты сам, – заключил Алеша.

Ему хотелось спросить Ольгу – как она сама относится к любви. Считает ли, например, ревность буржуазным пережитком. Но Ольга ловко увиливала от разговоров о себе. Так диктовало и требование «гордого» поведения – барышня непременно должна быть загадочной.

Быть загадочной без перестука каблучков, по мнению Ольги, было невозможно, поэтому она до поры темнила и скромничала, но стоило ей обзавестись новыми ботиками – ах, пропал бедный Алеша, пропал совершенно…

Лиговка была нехорошим местом, и Алексей всегда Олю провожал до самых дверей общежития.

– Да я ведь живу здесь, на Лиговке, я тут своя, – смеялась Ольга и льнула к нему. – Меня здесь никто не тронет.

Алеша не любил обсуждать эту тему. Иногда он замечал на улице темные тени. У Алеши оставалось оружие еще с войны, но ему не хотелось ни в кого стрелять. Он не знал, как к этому отнесется Оля.

– Бореев прав, – сказал Алеша, когда они благополучно добрались до освещенной части проспекта. – Искусство, а особенно театральное или кино, ни в какой мере не должно отражать ту действительность, в которой мы живем каждый день.

Ольга удивленно посмотрела на него. Она размышляла сейчас сразу о двух вещах: во-первых, о неудачном романе Маруси (отличный урок для самой Ольги!) и, во-вторых, о блузке с десятью обтянутыми шелком пуговками на спине, которую недавно видела на главном бухгалтере фабрики, элегантной женщине в мужском пенсне с темным шнурком. Алешина фраза застала Ольгу врасплох.

– Представь себе только, Оля, – продолжал Алеша, – если бы мы ставили пьесу про жизнь Маруси Гринберг!

– Чем тебе не нравится Маруся? – удивилась Ольга.

– Сама Маруся – ничем не не нравится, – ответил Алеша. Не кривя душой, он не мог бы сказать, что Маруся ему нравится. – Но ее характер и вся ее история…

Ольга напряглась:

– Что?

– Ничего. – Алеша отдавал себе полный отчет в том, что задевает Ольгу неприязненным отзывом о ее подруге. Но ему казалось – еще пара фраз, и Оля его поймет и потому не рассердится. – Я хочу сказать, что сама Маруся, конечно, неплохой человек и не заслуживает таких страданий. Все близкие за нее, конечно, переживают… Но если все это рассказывать посторонним людям, то будет скучно.

– Скучно? – переспросила Ольга. – И что, тебе скучно?

– Мне – нет, но это потому, что ты рассказываешь… Я вообще говорил о пьесе. Если попробовать сделать из Марусиной жизни пьесу…

Ольга выдернула у него свою руку. Алеша испугался возможной ссоры, но Ольга сделала это лишь для того, чтобы протанцевать перед ним по улице и потом, весело дыша полной грудью, опять просунуть ладошку под его локоть.

– Думаешь, Бореев и вправду выгонит нас из студии, если узнает про танцы?

Алеша ласково вздохнул.

– Нет, Оля, я уверен, что Бореев знает.

– Откуда? – Она удивилась. – Разве проболтался кто?

– Он все знает, что происходит в его студии. Он это может чувствовать.

– Как это? – не поняла Ольга.

– Слыхала, что птица не вернется в гнездо, если яйца потрогал человек? Она чувствует, и все. И Бореев такой же. Как птица. Я все думаю, Оля, – продолжал он медленно, – как же мне повезло! Сколько всего передо мной открылось.

– А я? – спросила Ольга ревниво.

– И ты… И для тебя все открылось…

Он даже не обратил внимания на ее ревность, и она вдруг догадалась: говоря «я», он на самом деле имел в виду «мы», и это «мы» включало в себя не только Алешу и Ольгу, но и Настю, и тысячи других молодых людей, которым внезапно предоставилась неповторимая возможность уйти из колеи, натоптанной мозолистыми пятками их родителей…

– Представь себе, Оля, – задумчиво говорил Алеша, – какая это огромная жизнь, сколько в ней воздуху и простора! И эту жизнь необходимо украшать – вот для чего нужны и музыка, и театр, и кино, и даже цирк… Не старый буржуазный цирк, когда все смеются над уродами, а настоящее свободное искусство свободных людей!.. Людям необходима красота. Иногда даже больше хлеба необходима. Ты знаешь, Ольга, ведь многие так считают, будто вся красота только в том и заключается, чтобы одеться покрасивее, во что-нибудь модное, и пойти в ресторан, где еда на хрустальных тарелках. Но ведь это не истинная красота. Так, нэпмановский угар, одна только мишура. Нет, если украшать жизнь – то по-настоящему…

– Как это – по-настоящему? – тихо спросила Ольга, смутно благодарная Алеше за то, что он высказался о фальшивой красоте вещей материального мира раньше, чем Ольга успела ляпнуть что-нибудь невпопад, и как раз о хрустальных тарелках и модной одежде.

– Как, Оля? – Алеша мечтательно смотрел на фонарь и выше фонаря, на луну, куда более тусклую, чем фонарь, и вместе с тем полную подлинного, неугасимого света. – Да вот так – когда мир, как говорит Бореев, весь пропитан искусством…

Переполненный чувством, Алеша привлек Ольгу к себе и погладил ее по щеке.

В Алеше, несмотря на его сомнения – продолжать ли военную службу, – Ольга постоянно ощущала армейскую выучку, и это, безусловно, привлекало ее. Алексей любил во всем ясность. Чтобы у каждого предмета имелось собственное, определенное место. У каждой мысли, у каждого поступка. Размытость нравственных правил, характерная для революционных времен, почти не смутила его; он всегда четко знал, где правда, а где ложь.

Это было так же, как в тех книгах, которые нравились Ольге. Сочинители таких книг тоже без колебаний определяли, кто прав, а кто виноват.

– А танцы, по-твоему, как – тоже искусство? – спросила Ольга.

Это был хороший вопрос: и об искусстве, и о том, что интересовало саму Ольгу.

– Как посмотреть…

Ольга разволновалась. Ей вдруг почудилось, что от решения Алеши многое зависит. Вот сейчас скажет Алеша, что Бореев прав и что танцы – ханжеский буржуазный пережиток, а на деле ничем не отличается от пляски индюшкиного самца – «голдер-голдер-голдер», – которая одно только и означает: пришла пора потоптать самочку. И все, как только Алеша отменит танцы, не станет танцев совсем…

Но Алеша сказал:

– Товарищ Бореев сильно перегибает палку. Я думаю, танцы – это искусство. Ну и что с того, что в них есть подоплека влечения и пола? Эта подоплека, если подумать, везде найдется, даже когда просто хорошо работаешь у себя на заводе. Потому что если ты чего-то стоишь, то и девушки на тебя будут смотреть.

– И на тебя смотрят? – спросила Ольга нехорошим тоном.

Алеша засмеялся:

– Еще как смотрят!

– Дразнишься, – надула губы Ольга.

Он продолжал смеяться:

– Да нет же, я серьезно говорю. Отбою нет. Так и вешаются мне на шею. И все хорошие такие девчонки, ты бы видела!..

– Пусти.

Ольга вырвала руку, на этот раз не шутя.

Алексей озадаченно смотрел, как она быстро, стуча каблуками, уходит по темной улице. Ну ничего себе характер. Он пошел за ней – просто чтобы удостовериться, что с Ольгой ничего по дороге не случится. Она ни разу не обернулась, хотя, он мог бы поклясться, по одной только ее походке видно было: она знает, что он за ней идет.

* * *

Ольга вошла в комнату с новостями про студию, танцы и Алешу, готовая выпалить все с ходу, – но так и застыла на пороге.

Маруся Гринберг горько, безутешно плакала, сидя на кровати.

Рядом толпились соседки по общежитию. Суровая комсомолка Настя Панченко говорила:

– Так невозможно дальше продолжать, Маруся. Ты и сама это еще заранее понимала. Нужно иметь мужество принимать последствия.

Маруся же просто заливалась слезами. Ничего она сейчас не понимала и никакого мужества не имела. Пришла толстая комендантша Агафья Лукинична, принесла чай.

Настя взяла чашку, самолично подала Марусе:

– Выпей горячего. Тебе будет легче.

– А что случилось? – спросила Ольга от порога.

Все разом замолчали и повернулись в ее сторону. Настя поджала губы, как будто Ольга сказала что-то не вполне уместное. Коменданшта тяжело вздохнула и пошла к выходу. Отстранив возле двери Ольгу, она сказала:

– Вот что бывает, когда на чужой кусок разеваешь роток. Толку-то от такого не было и не будет, что при царе, что при Революции вашей. Люди-то не меняются. Как был мужеской пол злодейский, такой и остался. Поморочит голову нашей сестре да забросит, а куда она теперь пойдет, порченая-то? Никакого ей выходу. Хорошо хоть при Революции за такие дела больше не карают…

И комендантша уплыла, ворча, по коридору.

Ольга вошла наконец в комнату.

Настя сказала:

– Оля, сделай мокрое полотенце. Надо ей лоб остудить, а то жар начинается. А ты, Маруся, ложись. Мы за тобой будем ухаживать. Только недолго, потому что завтра в первую смену вставать.

Маруся улеглась, не сняв туфли.

Ольга намочила полотенце и подала Насте. Настя помахала полотенцем, чтобы еще больше охладить, и положила Марусе на лицо. Маруся вытянула руки вдоль тела и замерла.

– Бросил ее офицер-то, – сказала Настя, не стесняясь присутствием Маруси. – Не выдержал революционного момента в отношениях полов.

– Это что комендантша говорила? – уточнила Ольга, с любопытством поглядывая на неподвижную Марусю. – Про чужой кусок?

– Он ведь обещал жениться, – продолжала Настя безжалостно, – всякие обязательства брал, но потом все же возвратился к своей буржуазной жене, на которой венчался в церкви. А нашей Марусе – от ворот поворот.

– Не больно-то и хотелось, – сказала Ольга. – Он ведь еще и старый, этот Митрофан Иванович. Ему уже сорок лет небось. А мы получше найдем. Верно, Маруся?

Маруся не ответила. Ее грудь вдруг мелко-мелко задрожала, а потом опять затихла.

– Не померла ли? – испугалась Ольга. Она покойников не боялась, но сильно брезговала.

Маруся тоненько постонала под полотенцем, и Ольга сразу успокоилась.

– Ты иди, – обратилась она к Насте. – Я за ней посторожу.

Настя кивнула:

– Если что случится, сразу разбуди. Я коменданта предупредила – может, фельдшерица понадобится, она вызовет.

Но за ночь ничего не случилось. Маруся, как камень, проспала под влажным, нагревшимся от дыхания полотенцем. Утром она встала вместе с Ольгой и объявила, что готова выйти на работу.

По дороге на фабрику Ольга наконец улучила момент и рассказала про Алешу.

– По-моему, он ко мне неровно дышит, – сообщила она, не замечая безучастного вида Маруси. – Морочить голову вздумал! Девушки на него вешаются, надо же. Прямо так и сообщил. И следит, как я отнесусь. Ты слушаешь, Маруся? – спохватилась она, сообразив, что от собеседницы давно уже не было никакой реакции.

– Да…

– А я и говорю: «Ну и иди к своим девушкам, на что тебе я-то сдалась! Вешаться на тебя – не в моих намереньях». Вырвала руку и ушла. И вот поверишь, он за мной шел. Следил, не встречаюсь ли с кем еще.

Маруся глубоко вздохнула.

– Тебе хорошо, Оля. Ты гордая. А я так не могу.

Ее глаза стали мутными, и она опять заплакала.

– Тебе пальцы оторвет станком, если будешь плакать, – сказала Ольга.

Но Маруся благополучно отработала половину смены, только на обед не пошла. Ольга обнаружила это обстоятельство уже в столовой и, наскоро покончив с борщом и хлебом, поспешно вернулась обратно – искать Марусю.

Подруга сидела в цеху на краю холодного железного стана и глядела прямо перед собой остановившимися глазами. Ольга подбежала к ней:

– Маруся, что с тобой?

Та безучастно посмотрела на Ольгу и не ответила.

– Простудишься, слезай, – настаивала Ольга. – Детей потом не будет.

Маруся слезла, неловко поправила платье.

– Я для того и сидела, чтоб остудиться, – пробормотала она. И шатающейся походкой направилась к выходу из цеха.

Ольга удивленно проводила ее взглядом. Жалкая, спотыкающаяся Маруся с мокрой прядью на виске – она была ведь на самом деле героиней. Только героини сходят с ума из-за любви. В обычной жизни Ольга такого никогда не видала и, очевидно, именно поэтому и не узнала, когда наконец встретила. Товарищ Бореев оказался совершенно прав: сильные страсти должны быть облагорожены искусством, иначе они предстают абсолютно безобразными, отталкивающими. Такое и в быту-то недопустимо, так что говорить о сцене! А реалисты, вроде Чехова, этого не понимают. «Впрочем, – прибавил, помнится, товарищ Бореев пренебрежительным тоном, – у Чехова и сильных страстей-то не бывает…»

* * *

Маруся скоро съехала из общежития. Ольга попереживала, но не очень сильно. Просто грустно стало.

Вечером к Ольге пришла Настя Панченко.

Настя сильно осуждала Марусю – за все ее поступки.

– Я принесла нам с тобой конфет, – сказала она, выгружая из кармана кулек. – А насчет Маруськи ты зря печалишься. Гнилой она была человек.

– Как ты можешь так говорить! – возмутилась Ольга. Но конфетку взяла. – Маруся наша подруга.

Настя фыркнула:

– Ты хоть слышишь себя со стороны, Оля? Подруги остались в прошлом, там же, где и календарь для благородных девиц «Подруга». Знаешь такой? «Веруй в Бога, молись, будь скромна и трудись, будь покорна судьбе – вот совет мой тебе». Не попадалось?

Ольга покачала головой. Неожиданно у нее вырвалось:

– Моя мама такой была.

– Какой? – удивилась Настя. – Как Маруся?

– Нет – «будь скромна и трудись, будь покорна судьбе»… Вот в точности такой.

– А где теперь твоя мама? – с интересом спросила Настя. – Умерла?

– Почему – умерла? – испугалась Ольга. – Жива, и отец мой тоже жив. Только… Не знаю, Настя, как выразить. Я так жить не хочу, как мама.

– Вот! – сказала Настя и энергично перекусила пополам твердую конфетку. – Вот именно, Оля! Для этого и произошла социальная Революция. Чтобы мы никогда больше так не жили, как наши родители. Маруся этого не понимала. Маруся предпочитала буржуазное счастье. Богатый муж, который будет ее содержать и при котором она будет лишь игрушкой для наслаждения. Какая же это мечта? Стыд один. Это ведь низко, Оля!

Ольга кивнула.

– В сообществе полов должно быть равенство, – продолжала Настя.

Дверь отворилась, вошла комендантша. Обе собеседницы повернулись к ней.

– Я чаю принесла, – сообщила комендантша.

– Садитесь, Агафья Лукинична. Побудьте с нами, – пригласила Настя, перебираясь на кровать и освобождая комендантше стул.

Комендантша устраивалась на стуле долго и старательно, так что в конце концов Ольге стало казаться, будто в комнате не еще один человек у стола уселся, а вообще полную перестановку мебели сделали.

Агафья Лукинична сунула конфетку за щеку, набрала в рот чая и сказала:

– Маруся сделалась совсем плохая. Фельдшерица говорит – ее хорошо бы в сумасшедший дом поместить… Этот, офицер ее, – он же приходил. Митрофан Иванович. Расстроенный такой. С виду – очень приличный. Орден Красного Знамени. Я ему все высказала про Марусю. «Не могу, говорит, больше с ней встречаться». Вроде как он и любит ее, но ответственность брать не хочет. Жена прознала, грозит начальству жаловаться, он и обещал, что, мол, Марусю оставит.

– А зачем приходил? – спросила Настя и разгрызла еще одну конфету. – Полюбоваться, что натворил?

– Да так, – сказала комендантша. – Прощенья просить. Только все это без толку. Если женатый, так не стоило и отношения с другой заводить, а то страм один вышел, и ничего больше. Я ему: «Ты ступай, ступай тихонько, покудова тебя не видели, и про Марусю забудь – теперь она не твоя забота». И вытолкала его поскорее.

– Надо было ему по морде, – сказала Настя мстительно. – Чтобы сполна, развратник, осознал равенство полов.

– Нет никакого равенства, – отмахнулась, как от неразумной, комендатша и снова набрала в рот чая. – Это в тебе все по молодости разная глупость бродит, Настасья. Замуж выйдешь, быстро окоротишься.

– Значит, не выйду! – заявила Настя. – Вот еще, «окоротиться». Другие пусть окорачиваются, а я не буду!

– Надо такого найти, чтобы понимал, – вставила Ольга.

– Да где ты такого найдешь! – всплеснула руками комендантша. – Ты для начала сыщи хотя б непьющего. Сейчас даже евреи пьют. Добывают водку и сами же и пьют. Ввели народ в сущий грех.

Ольга замолчала.

Комендантша продолжала:

– Все потому, девочки, что Маруся как женщина очень горячая. Я ей так и говорю. Ты, говорю, Маруся, как женщина очень горячая, с этого все твои беды… Снасильничают ее в сумасшедшем доме, а она и знать не будет. Ей без мужчины плохо.

– Неужто от этого рассудок теряют? – спросила Настя. Неудавшаяся карьера проститутки утвердила ее в противоположном мнении.

– Сама же видела… – указала комендантша.

Настя озадачилась и замолчала, обдумывая что-то.

– А где теперь Маруся? – спросила Ольга.

– Спасибо, Ефим Захарович выручил, – с сердцем произнесла комендантша, – мне ведь сумасшедшую в общежитии держать не позволят, а на улицу такую тоже не выставишь. У Ефима Захаровича знакомства. За несколько часов все устроил. Золото человек, хоть и еврей, – прибавила Агафья Лукинична. – Евреи все друг за дружку держатся. Вот бы так нам, русским. У Ефима Захаровича знакомый есть, Раевский по фамилии, а у того дядя комнату сдает на Петроградской. Удачно сложилось. А водочки у вас, девочки, часом не припрятано? Я б сейчас, наверное, выпила.

Глава тринадцатая

Раевский, чернявый, вертлявый, лет тридцати, производил впечатление нездорового и очень нервного человека. Глаза у него все время шарили по сторонам, как будто отыскивая, на чем успокоиться, и бесконечно не находя искомого. В противоположность ему Ефим Гольдзингер выглядел солидно и внушал уверенность с первого же взгляда. Даже странно казалось, что Раевский никак не обретал в нем нравственной опоры.

Раевский согласился принять участие в устройстве несчастной Маруси Гринберг. Дядя его, доктор, владелец большой квартиры на Петроградской, держал частную практику и пользовался определенной популярностью. Раевский считал его буржуем, потому что дядя прятал от него морфий и не пускал к себе в кабинет. Через Марусю Раевский рассчитывал сделаться завсегдатаем дядиной квартиры. Он даже внес деньги за первый месяц Марусиного проживания. Фима, в свою очередь, обещал подыскать Марусе работу, например, в кинематографе «Аквариум» – уборщицей или билетершей.

Оба приятеля, обмениваясь замечаниями о том, как каждый из них намерен осыпать несчастную Марусю благодеяниями, приятно прогулялись до Петроградской. Доктор Левин, дядя Раевского, обитал в районе, где сохранялись все признаки глубокой русской провинции. Дыхание столичного города почти не долетало сюда; тут и там можно было видеть дощатые заборы и деревянные строения. Впрочем, дядин дом был каменный, постройки начала века. Отчасти он напоминал средневековый замок, таким суровым был его фасад, сложенный из серого булыжника.

Доктор Левин согласился пустить жиличку и приглядывать за ней. Ему не чужда была снисходительность к человечеству в лице отдельных его, пусть даже и заблудших, представителей. Впрочем, снисходительность эта, полностью пренебрегая святостью родства, упорно не распространялась на Раевского; тот по-прежнему оставался отлучен от дядиных запасов морфия и потому невыразимо страдал.

* * *

Начало лета в Петрограде было как неожиданный праздник, и бледные жители бывшей имперской столицы, чахнущего в болотах града, передвигались по улицам с робкой радостью, словно гости, забредшие к соседям занять соли и вдруг угодившие на свадьбу. Ольга несколько раз сходила в ресторан с Фимой, а потом, к большому неудовольствию своего родственника, совершенно помирилась с Алешей. «Гляди, Роха, ведь он тебе не пара», – предупредил Фима.

Ольге не нравилось обращение «Роха», не нравилось и покровительственное отношение к ней Фимы, поэтому она только пожала плечами и выставила Фиму за дверь, сославшись на то, что хочет читать книгу.

Алеша должен был прийти с минуты на минуту. Фима об этом не знал, но догадывался каким-то звериным чутьем собственника, поэтому медлил, топтался на пороге, придумывал предлоги задержаться и даже пару раз возвращался, якобы что-то забыв. В конце концов он все-таки столкнулся с Алешей в дверях и, сладко улыбнувшись, удалился.

Алеша спросил Ольгу, входя:

– А что это он? И смотрел так сердито, точно мерку для свадебного костюма с меня снимал.

Ольга надулась:

– Он мой родственник.

Алеша засмеялся:

– И что с того, что родственник? Что он на меня так смотрит?

Ольге не хотелось обсуждать Фиму, поэтому она сказала:

– Он вообще странный. У него было тяжелое детство. Бедность, пьяный отец-сапожник и много больных, постоянно умирающих братьев-сестер. Ну его совсем. Что, уж и поговорить не о чем?

Она была почти готова к выходу и выставила теперь Алешу из комнаты, чтобы надеть заранее отглаженную кофточку. Воротничок был еще Марусин, самый ее любимый, с длинными «носами». Маруся позабыла его на кровати во время своего поспешного бегства из общежития, да так за ним и не вернулась. Ольга пока носила его.

Густые каштановые волосы Ольга подвила щипцами. Надела крепдешиновую шляпу. Очень Оля сейчас была хороша – с озорными зелеными в желтых крапинках глазами, с круглыми щеками и капризным ртом-бантиком. А Алеша смотрел на нее так, словно бы и нет особой важности в том, как хороша Оленька. Это у него такой характер – сдержанный. Но Ольга ведь все равно вила из него веревки.

Татьяна Германовна из студии послала их к прихворнувшему Борееву на квартиру – передать кое-что из реквизита, чтобы Бореев оценил и вынес свои вердикты. Реквизит находился в корзинах: какие-то шелковые потертые тряпки и что-то очень мягкое, бархатное. Алеша, человек нелюбопытный и исполнительный, даже не потрудился заглянуть и выяснить, что же там такого интересного.

– Ты точно на танцы вырядилась, – сказал Алеша, когда Ольга предстала перед ним. – Товарищ Бореев – мужчина строгий и даже аскетичный. Он излишеств не одобряет.

– Если рассудить, то весь театр – это излишество, – возразила Ольга.

– Театр есть революционная необходимость, – ответил Алеша.

Они вместе вышли на улицу и даже зажмурились – таким ярким показалось солнце.

Товарищ Бореев снимал полуподвальную комнату на Боровой улице. Ольга даже растерялась поначалу: берлога Бореева была практически лишена признаков человечьего жилища. У себя на родине Ольге доводилось, конечно, видеть и бедные, и убогие хижины, и совершенно нищие лачуги; но все они так или иначе были приспособлены человеком для своих нужд. Этот же полуподвал как будто вообще не имел никакого отношения к живым существам, если в них души чуть-чуть больше, нежели в крысе. И не бедность здесь устрашала, не запущенность и грязь, а именно вот эта полная обезличенность. Только такой отрешенный от обыденности человек, как Бореев, мог обитать в подобном месте.

Свет едва сочился из узкого оконца, на две трети съеденного мостовой, и размазывался по стене желтым пятном, не достигая пола. На полу, на грязном тюфяке лежал Бореев. Рядом валялся пиджак и несколько мятых исписанных листков бумаги. Дверь не была заперта. Когда Алеша с Ольгой вошли, Бореев приподнял голову и безразлично взглянул на них.

– Можно, товарищ Бореев? – спросил Алеша.

– Что нужно? – осведомился он.

– Татьяна Германовна прислала, – объяснил Алеша.

– Что, и ее тоже? – Бореев кивнул на Ольгу.

– Я сама вызвалась, – храбро сказала Ольга. – Слух прошел, что вы больны.

– Слух прошел, смотри ты… – проворчал Бореев. – Ровно в императорском театре. Делать больше нечего, пускать слухи. Да какое дело до того, что я болен, если все равно спектакль состоится и в пьесе все пребудет неизменно. Что там с хореографией последней сцены? Опять без меня все переделали по-своему? Татьяна Германовна жалеет вас, ищет легких путей, а этого не надо, потому что путь искусства должен быть колючим.

Он заворочался на тюфяке и с трудом сел. Алеша наклонился, подал ему корзину.

– Что здесь? – раздраженно спросил Бореев и выбросил себе на колени огромный кусок ярко-фиолетового бархата. – Что здесь такое?

– Не знаю, – сказал Алеша. – Татьяна Германовна прислала.

– Заладил, – буркнул Бореев. – Своего ума, что ли, нет, чтобы ответить?

– Своего ума у меня довольно, чтобы не копаться в чужих вещах, – отрезал Алеша.

Бореев несколько секунд созерцал его с ироническим вниманием, а затем покачал головой.

– В нашем революционном театре нет ничего чужого, запомни. Мы делаем общее дело. Сдается мне, Татьяна Германовна экспроприировала старый театральный занавес. Откуда, хорошо бы еще выведать. Впрочем, неважно. – Он приподнялся, опираясь на локоть. – Революционное мародерство мы приветствуем. В нем заключается нечто созвучное нашему спектаклю. – Бореев уселся, скрестив ноги и отбросив бархат в сторону, вынул из корзины большую белую булку и начал жадно рвать ее зубами. Глаза у него поблескивали в полумраке и даже, кажется, светились.

Алеша взял Ольгу под локоть, и они вышли на улицу. Солнечный свет сразу же облагодетельствовал их.

Ольга сказала с силой, волнуясь:

– Он там сидит по целым дням, больной и голодный, а мы тут как ни в чем не бывало гуляем!

– Это его осознанный выбор, – возразил Алеша, уловив движение Ольги – вернуться к Борееву. – Возможно, только в таких условиях и выковывается истинный талант революционного режиссера. Мы же не знаем, какой работой он там занимается.

– Так ведь у него и денег нет, – продолжала беспокоиться Ольга. – Как тут выйдешь на улицу, когда денег нет?

– Гулять по солнцу сейчас можно вполне бесплатно, – сказал Алеша. – Нет, Оля, в этом подвале сознательно выращивается какой-то особенный цветок, который поразит потом публику в самое сердце. – Он прибавил: – Я здесь уже второй раз, и ничего не изменилось. У него даже посуды своей нет. Он из банок пьет, из черепков, а то и из ведра. И ложки нет, ест руками. Так сильно он презирает частнособственнический инстинкт.

Ольга долго шла молча. Она не произносила ни слова, только поглядывала на нарядных, расцветших по случаю наступления лета прохожих, на витрины магазинов, на редкие, чудом сохранившиеся еще деревья в крохотных скверах. Впечатление от Бореева, похожего на живого мертвеца, сильно врезалось в ее мысли. Однако и оно постепенно развеивалось под влиянием хорошей погоды.

* * *

Доктор Левин слишком был занят своей практикой, чтобы тревожиться еще и из-за жилички. Племянник жены, рекомендовавший ему Марусю Гринберг, был типом скользким и беспокойным. Левин не любил его, считал бездельником, а Марусю пустил в основном потому, что за нее заплатили за месяц вперед и выглядела она очень тихой. К тому же Левину не хотелось долго объясняться с Раевским, а потом еще иметь по этому поводу длинный разговор с женой. Жиличка, как она объявила, собирается устроиться билетером в «Аквариум». И вроде бы даже начала работать. Фаина, жена, иногда для развлечения беседовала с ней на кухне.

Прислуги в доме не держали. Доктор Левин по этому поводу говорил жене: «Древние римляне не дураки были, хоть и вымерли, а у них имелась, между прочим, очень правильная пословица: сколько рабов – столько врагов. Сейчас кругом ограбления, и чаще всего прислуга воров и пускает. Они же завистливые, Фая. Сами работать толком не хотят, да и не умеют, и все высматривают тех, кто и работать может, и зарабатывает дай всем боже, и, между прочим, кой-чего стоит».

Фаина с мужем охотно соглашалась и сама вела хозяйство, без всякой прислуги. Ей это даже нравилось. А больше всего она любила делать покупки в продовольственном магазине. «Кому-то приятно выбирать модные туалеты, шляпки разные и туфли, а меня хлебом не корми – дай раздобыть колбас десятка сортов или пирожные. Кажется, уже привыкнуть бы к такому изобилию, но вот все не могу…» – признавалась она, весело смеясь. Притом у Фаины вовсе не было голодного детства, которое, как можно подумать, приучило ее к бережливости и привило жадность к пище. Просто вот такой она человек.

Среди пациентов доктора Левина числились не только военные и штатские чины нового городского руководства (а также их жены, дочери, племянники и прочая родня), но и совершенно простые люди «с улицы». Левин немного гордился своим демократизмом в этом отношении. Он даже плату со своих пациентов брал всегда разную, с богатых больше, с бедных меньше. А иной раз и вовсе ничего не брал. Словом, доктор Левин существовал на белом свете в полной гармонии с собой и своими воззрениями.

В полдень двадцать шестого июня вера доктора Левина в человечество была основательно подорвана.

Подорвал ее балтийский матрос – краса и гордость Революции. Матрос позвонил в дверь и, когда Левин подошел открыть, глухо проговорил:

– Доктора надо…

Левин отворил дверь и очутился лицом к лицу с человеком одновременно и красивым, и опасным. Оторванный ради военной службы от родной деревни русский крестьянин, лет десять уже обычной жизни не видевший, зато повидавший много всяких вещей, ненужных в быту и неправедных, вроде расправ над офицерами или массовых расстрелов. По-своему, конечно, этот типаж привлекателен, думал Левин, особенно для барышень, навроде той же товарища Коллонтай.

Левин отступил на пару шагов в глубину квартиры, впуская пациента. Тот вошел, внося с собой кислый запах барахолки. Взгляд светлых глаз под почти белыми ресницами пробежал по стене над головой доктора Левина, скользнул вслед за узором обоев. У Левина неприятно шевельнулось под ложечкой, однако он вежливо спросил:

– Вас что-то беспокоит?

– Беспокоит, – сипло ответил матрос.

– Прошу в смотровую, – пригласил Левин. – Вам придется снять бушлат.

Матрос снял бушлат и послушно пошел за доктором по коридору.

– Прошу, – повторил доктор, открывая дверь в смотровую и указывая на диван, застеленный простыней. Простыня была жестко накрахмалена и казалась синюшной.

Матрос ввалился в комнату, сел на простыню и начал сдирать с себя тельняшку, точно вторую кожу. Доктор стоял наготове со стетоскопом и наблюдал за пациентом.

А тот неожиданно перестал снимать тельняшку и снова натянул ее на живот. Левин удивленно посмотрел на пациента и уже поднял подбородок, чтобы подчеркнуть повелительным жестом абсолютную необходимость первичного осмотра, но, увидев ухмылку на физиономии матроса, остолбенел. Матрос смотрел на что-то за плечом доктора Левина. Тот наконец медленно повернулся.

На пороге комнаты стоял второй матрос – синеглазый, приятной наружности. Он приветливо улыбался. В руке он держал револьвер.

– Здравствуйте, доктор Левин, – проговорил этот второй матрос, – и без паники. Я – Пантелеев. Дайте, пожалуйста, руки.

«Я ведь запер дверь, – думал доктор. – Точно запер и даже заложил на цепочку. Я всегда так делаю. Навык отточен годами. Как же вышло, что она оказалась открытой? И кто такой Пантелеев?»

Больше всего доктора Левина поразило, что в этот момент он не испытывал ровным счетом никаких чувств. Лжепациент обмотал его руки платком и связал медицинским бинтом. То же он проделал и с ногами доктора.

Назвавшийся Пантелеевым заглянул в коридор и позвал:

– Сашка! Все комнаты обошел?

– Никого, – донесся голос.

«Сколько их всего? – думал доктор, устраиваясь боком на смотровом диване. – Трое? Четверо? И сколько из них вооружены? В любом случае, самое умное – молчать».

– А, – сказал Пантелеев преспокойно, – вот и хорошо, что никого. Сходи в кладовку, возьми там корзину, чемодан, что еще надо.

Затем он вернулся в комнату и обменялся быстрым взглядом с красой и гордостью Революции.

– Помогу Пану, – сказал лжепациент, поднимаясь и лениво потягиваясь.

Пантелеев наклонился над лежащим доктором.

– Где вы храните морфий, гражданин Левин? – спросил он.

Левин не ответил.

Ленька поиграл револьвером. Вроде бы страшно, но и не страшно. В поведении Леньки не было ничего, что заставляло бы его бояться. У таких и револьвер случайно не выстрелит, и нервы не расшалятся; если уж сделает что Ленька – то осознанно и с совершенно холодной головой, без сердца. Помимо этих качеств ощущалась в нем также полнейшая уверенность в правомочности своих действий. А когда человек не испытывает сомнений, с ним легко иметь дело.

– Морфия в доме нет, – объявил Левин.

– Ну, за дурочку-то меня не держите, – посоветовал Ленька.

– Правда, нету, – повторил Левин.

– У некоторых моих знакомых, – заметил Ленька, – на сей счет образовалось иное мнение.

– Раевский навел? – вскрикнул доктор и дернулся одновременно всем туловищем, как креветка. – Раевский, паскудина!.. Он ведь наркоман, ему морфий позарез нужен. Это ведь он? Да?

– Совершенно с вами согласен насчет характеристики гражданина Раевского, – вздохнул Ленька и сунул револьвер в кобуру. Он оперся обеими ладонями о диван и низко-низко навис над поверженным доктором. – Так где же морфий?

– В доме нет, – повторил упрямо доктор. – Поймите и вы меня, я не имею права навредить…

– Поставим вопрос иначе, – предложил Ленька. – Бриллианты-то вы держите в доме?

– У Фаечки есть несколько украшений, но они вовсе не такие уж и… – пролепетал доктор Левин.

Тут в дверь позвонили. Левин затрясся на диване. Ленька опять вынул револьвер. Теперь он и прикасался к оружию иначе, и держался иначе – в повадке появилось звериное, глаза стали холодными, настороженными.

– Кричать не советую, – предупредил он.

Слышно было, как Сашка Пан открывает дверь, как входит, разговаривая на ходу и освобождаясь от покупок, Фаина. Левину чудилось, что он улавливает каждый вздох жены.

– Фая, беги! – вскрикнул он, и тут Ленька ударил его по голове кулаком. Искры погасли во мраке перед глазами Левина, и он на миг потерял сознание, а очнулся оттого, что Ленька умело и бесцеремонно впихивал кляп ему в рот.

– Не хочешь по-хорошему – получишь по-обычному, – сообщил Ленька.

– Что здесь проис… – лепетала в коридоре Фаина. Ее ноги в туфлях на каблуках заплетались, когда «балтийский матрос» Гавриков втащил ее в смотровую комнату.

Доктор из-под кляпа неблагозвучно просипел и снова задергался. Теперь Ленька уже не обращал на него внимания. Гавриков на глазах у Левина связал и его жену и утащил, чтобы запереть в ванной. Левин ужасно страдал, не зная, что случилось с супругой.

Тем временем Сашка Пан, сосредоточенно закусив губу, ходил по всей квартире, обстукивая стены. Несколько раз в дверь звонили – это были пациенты. Пан строгим голосом отвечал, что доктор занят и сегодня не принимает.

– Экстренный вызов! – надрывался кто-то на лестнице. – Резь в животе, помирает.

– В больницу поезжайте помирать, а здесь частная практика, – веско отвечал Сашка Пан, после чего возвращался к своему прежнему занятию.

Левин закрыл глаза и погрузился в тяжелый полусон-полубред без всякой надежды на то, что кошмар когда-нибудь закончится и что все эти незнакомцы, воняющие барахолкой, наконец уйдут из его квартиры.

Гавриков обыскивал квартиру куда менее деликатно, чем Сашка Пан: он распахивал дверцы шкафов, вытаскивал и переворачивал ящики и потом ворошил на полу их содержимое.

Украшения – действительно с бриллиантами, как и говорил Раевский, – обнаружились в шкатулке, лежавшей в комоде под бельем Фаины. По первой прикидке Гаврикова, здесь было миллиардов на сто пятьдесят – двести. Он заботливо рассовал цацки по карманам.

Раевский просился пойти с налетчиками, но Ленька даже обсуждать это не стал – отказал, и все. Напрасно Раевский, чуть не плача, доказывал, что он в таком деле необходим, поскольку знает квартиру и все ее тайники. Ленька почти не слушал. После того как Варшулевич ухитрился потерять богачевские меха и попасть в руки УГРО, Ленька сделался гораздо осторожнее. Кто другой, может, и не извлек бы полезного урока из случившегося, но у Пантелеева было мало времени: иногда он почти физически ощущал, как иссякают отпущенные ему дни. Он не мог ошибаться. Раевского в деле ему не нужно.

Пришлось Раевскому, взволнованному, серо-бледному, с трясущимися руками, ожидать результатов налета в пивной «Бомбей». Ленька обещал угостить его морфием и с этой призрачной надеждой оставил.

Сашка Пан уже заканчивал сортировать вещи и раскрыл приготовленный заранее чемодан, когда в дверь снова позвонили.

– Да уймутся они, наконец! – возмутился Пан. Он даже не стал подходить и спрашивать «кто?», а потом врать про занятость доктора Левина. Надоело. Позвонят-позвонят – и сами уйдут.

Но тут в двери заскрежетал ключ. Пан насторожился, встретился взглядом с Ленькой, показал пальцем на дверь. Ленька бесшумно подошел и встал рядом.

Натянулась цепочка, в просвете между дверью и косяком показалось хорошенькое женское личико в обрамлении черных вьющихся волос.

– Фаина Марковна! – позвала девушка. – Да что, в самом деле, на цепочку закрыто! Фаина Марковна! Это я, Маруся.

Ленька снял цепочку и быстро отворил дверь. От неожиданности Маруся уткнулась лицом прямо ему в грудь и сказала:

– Ой.

– Не бойся, – сказал ей Ленька. – Я пациент доктора, Пантелеев моя фамилия.

Маруся раскрывала глаза все шире. Она уже увидела беспорядок в коридоре и каких-то чужаков, шаривших среди разбросанного добра.

– Ой, – прошептала Маруся и вдруг сильно дернулась и заверещала: – А-ай, грабю-ют!..

Ленька стиснул ее плечо так сильно, что она вскрикнула.

– Тихо ты, – сказал Ленька. – Говорят тебе, не трону. Что орать? Веди себя тихо. Ты ему кто, родня?

– Жиличка, – опять еле слышно отозвалась Маруся. И вдруг прижалась к Леньке, провела ладонями по его щекам. – Болезный, – сказала она. – А-ай, ты такой болезный…

Она вытянула губы, чтобы поцеловать его.

Он быстро отодвинул ее – все-таки очень крепкие у него оказались руки – и втолкнул в ванную, где сразу подала голос и заплакала Фаина.

– Тьфу ты, – пробормотал Ленька. – Вот блажная.

Он вернулся к приятелям. Те уже складывали в чемодан последние вещи: легкую женскую шубку, хороший костюм, трость с серебряным набалдашником…

– Пойдем? – полувопросительно произнес Сашка Пан.

Ленька кивнул и выглянул в окно. Бросил камушек в форточку. Извозчик, дремавший неподалеку от дома, поднял голову, пошевелил вожжами и опять впал в неподвижность.

– Пора, – решил Ленька.

Он вышел из квартиры, сохраняя спокойную повадку только что излечившегося человека. За ним показались Пан с корзиной и Гавриков с чемоданом. Все трое не спешили. Спустились по лестнице, вышли на улицу, постояли, привыкая к яркому свету. Извозчик почти наехал на них и только в последний момент придержал лошадь.

– Тьфу, оглашенные, кто ж так ходит, – сказал он. – По сторонам бы смотрели.

– А кто тут по сторонам не смотрит? – засмеялся Ленька. Он запрыгнул в пролетку и протянул руки, чтобы принять у Гаврикова чемодан. Последним уселся Пан с корзиной.

И только когда экипаж отбыл, в подъезд незаметно пробрался Раевский.

* * *

Следователь Иван Васильевич оглянулся на Юлия. Тот был белый как бумага, с потемневшими глазами. Усики казались нарисованными тушью на вспотевшей верхней губе.

– Волнуетесь, Служка? – осведомился Иван Васильевич.

Юлий пожал плечами:

– Не особо. Что волноваться-то?

– Да так. Просто вы какой-то бледный.

– Не выспался, – буркнул Юлий.

Отчасти это было правдой, но только отчасти. Следователь вызвал его повесткой, присовокупив к бумаге вооруженного человека, неразговорчивого и несклонного улыбаться. Юлий вошел в уже знакомый кабинет и сказал:

– Прибыл, как приказано.

– Что-нибудь новое узнали? – осведомился вместо приветствия Иван Васильевич.

– Так, по мелочи… Хотел к нему в банду пристроиться. К Пантелееву.

– Не взял? – проницательно спросил Иван Васильевич.

Юлий покачал головой.

– Ваши соображения – почему?

– Он странный, – вырвалось у Юлия. – Я таких еще не видел. Он как будто… Как будто у него своя судьба.

– Выражайтесь точнее, Служка, – строго молвил Иван Васильевич. – Поскольку своя судьба – абсолютно у каждого человека, даже у полового в распивочной, хотя вы об этом, конечно, не задумывались.

– У него совсем особенная, – сказал Юлий. – Он сразу видит, подходит ему человек или не подходит.

– И вы не подошли, – заключил Иван Васильевич, разглядывая Юлия с неожиданным интересом. – Есть соображения почему?

Юлий пожал плечами весьма уныло:

– Нет.

– Может быть, вы слишком хороши?

– Нет…

– Или настолько готовы встать на стезю добродетели, что это прямо-таки бьет по глазам?

Юлий молчал.

Следователь встал.

– Ладно, Служка, едемте сейчас на Петроградскую. Мне сообщили по телефону о новом налете этого вашего Пантелеева… Посмотрим вместе. Возможно, что-нибудь и поймем.

На Петроградской было тихо. Серый дом с фасадом из дикого камня с северной надменностью взирал на людей, приехавших на моторе. Дом казался крепостью, но в действительности крепостью не являлся.

Иван Васильевич в сопровождении Дзюбы, еще двоих сотрудников и недоумевающего Юлия поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру стояла незапертой. Когда они вошли, то сразу услышали сдавленные рыдания Фаины. Доктор Левин быстрым шагом выступил навстречу посетителям из кабинета. Он был бледен и взъерошен, с немного распухшими губами, но в целом держался молодцом.

Иван Васильевич сказал:

– Здравствуйте. Где бы нам удобнее поговорить?

Левин показал на свой кабинет и промолвил:

– Спасибо, что скоро приехали.

Иван Васильевич не ответил.

Юлий не знал, куда ему примкнуть: то ли идти вместе со следователем и принимать участие в беседе с пострадавшим, то ли отправляться с Дзюбой осматривать разгромленную квартиру в поисках каких-либо следов, возможно оставленных преступниками.

Иван Васильевич вспомнил о Юлии в последний момент.

– Служка, поступаете в распоряжение Дзюбы.

Дзюба сразу же отправил Юлия на кухню за холодной водой.

– Надо хозяйку успокоить, – озабоченно проговорил Дзюба, снимая фуражку и морща бритый череп. – Потом с ее помощью осмотримся и определим, что украли. Нужно список составить.

Он похлопал себя по нагрудному карману, где у него имелся сложенный вчетверо листок бумаги.

Юлий принес воды в стакане. Фаина, совершенно распухшая от плача, жадно выпила воду, закашлялась, потом завздыхала и попросила влажных салфеток – протереть лицо. Юлий опять сходил на кухню, намочил там полотенце и подал Фаине.

Все это время Дзюба терпеливо смотрел в окно. Его обтянутая гимнастеркой спина не шевелилась, как будто была отлита из металла.

Фаина промокнула лицо, поморщилась.

– Вонючее какое-то полотенце… Мне теперь все, наверное, будет казаться вонючим…

Юлий понюхал полотенце.

– Да нет, – сказал он успокоительно, – оно и впрямь не очень чистое. Наверное, тарелки им вытирали плохо вымытые.

Фаина только вздохнула и неожиданно улыбнулась. Это была увядшая женщина, но вместе с тем симпатичная. С такой хорошо чай пить, особенно если забот никаких нет.

– Вы очень молоды, – сказала она Юлию. – И вон тот товарищ, – она кивнула на Дзюбу, – тоже. Время такое. Все вдруг стали молодыми. Прежде везде были старики, на всех должностях. А теперь стариков отменили. Наверное, так было надо.

– Разве это плохо? – спросил Юлий.

Фаина пожала плечами:

– Мне нравились старики…

Дзюба повернулся от окна.

– Вы готовы, гражданка Левина?

– К чему?

– Нужно осмотреться и определить, что украли.

– У меня забрали все драгоценности, – сказала Фаина. – Мой Левин говорит, там миллиардов на двести…

– Можете описать?

– Да…

– Я дам листок бумаги, – сообщил Дзюба, поднося руку к нагрудному карману, – а вы сами напишете.

Фаина взглянула на нечистый, мятый листок, на огрызок карандаша, которые протягивал ей сотрудник, и мягко улыбнулась.

– У меня есть почтовая бумага и хорошее перо, – сказала она. – Позвольте, я пройду к себе и там составлю опись.

Когда она ушла, Дзюба обтер лицо платком и сказал Юлию дружески:

– Видал, какая барыня… почтовая бумага у ней есть.

Юлий сказал:

– Богато они живут. Говорят, обокрали их, а я вот гляжу и даже не понимаю, что тут украли. Вещей на десять семей хватит и еще останется.

Дзюба не успел ответить. Из кабинета Левина выскочил Иван Васильевич и рявкнул:

– Дзюба!

Дзюба вышел в коридор, о чем-то переговорил со следователем и вернулся к Юлию.

– Тут еще жиличка была. Пришла в разгар грабежа, на свою голову…

– Где она? – спросил Юлий.

– Пострадавший в точности не знает, но подозревает дурное, поскольку она не дает о себе знать.

– Может, без сознания лежит где-нибудь, – предположил Юлий, глядя на гору одежды, валяющейся посреди комнаты.

– Нужно искать, – заявил Дзюба. – Заглядывайте в шкафы, ворошите одежду. Не исключено, что она прячется. Пострадавший говорит, она немного не в себе. – Он постучал пальцем себя по виску. – Тихая, аккуратная, но со странностями. Как будто когда-то снасильничали ее и она до сих пор отойти не может. Знаешь, бывают такие. Прибитые.

– Знаю, – сказал Юлий, морщась. Он побаивался женщин с подобными печальными историями в прошлом. Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Могут ни за что ножиком ткнуть – от расстроенных чувств.

Он обошел несколько комнат – никаких признаков жилички. Третья комната оказалась спальней, и там находилась Фаина. Она писала. Заслышав шаги, она повернула голову.

– Я еще не закончила, – сказала она.

Насколько мог видеть Юлий, она исписала уже два листка с обеих сторон тонким, кудрявым почерком. Драгоценностей у дамочки было много, это точно. И излагает, наверное, с художественными подробностями.

Юлий кашлянул.

– Тут еще, говорят, должна быть жиличка…

Фаина отложила перо.

– Да, мы пустили жиличку, – подтвердила она. – Опрятная девушка. – Неожиданное подозрение омрачило чело Фаины: – Она оказалась как-то связана с бандитами?

– Неизвестно, – ответил Юлий. – А я к тому, что ее найти не могут. Она ведь здесь была во время ограбления?

– Собственно говоря… да. Сначала вместе со мной в ванной комнате, но потом она выбралась. Разве она не с вами? – обеспокоилась Фаина. – Я считала, что это она позвонила в УГРО.

– Нет, звонил ваш супруг…

Фаина задумалась.

– Я лежала на полу ванной совершенно без сил, – сказала она наконец. – Маруся, конечно, девушка молодая и более крепкая, как и должно быть согласно законам природы. Она выползла из ванной… Я полагала, что она ищет способ избавиться от веревок. Мне еще показалось странным, что она вышла из квартиры, не позаботившись ни обо мне, ни о докторе.

– Она вышла из квартиры? – удивился Юлий. – Но почему, в таком случае, мы ее ищем здесь?

– Понятия не имею! – отрезала Фаина. – Я слышала, как хлопнула входная дверь. Говорю вам, я была совершенно уверена, что это Маруся вышла и что именно она звонила в УГРО.

И тут из соседней комнаты донесся громкий, отчетливый голос Дзюбы:

– На-шел!

* * *

Тело Маруси, задушенной шарфом, увезли. Фаина, напившись успокоительных таблеток, обморочно дремала с компрессом на диване. Доктор Левин, очень мрачный, подбирал с пола вещи и складывал их стопками на столах, стульях, даже на диване в ногах жены.

Иван Васильевич забрал листки с описью похищенного, пожал доктору руку и поблагодарил за помощь, которую тот оказал следствию.

Затем все уехали.

* * *

Чай подали в кабинет Ивана Васильевича. Для Юлия принесли стул, и Служка пристроился сбоку к столу Дзюбы.

Иван Васильевич отхлебнул из стакана и сказал:

– Ваши соображения, товарищи.

Дзюба высказался:

– Все грабежи банды Пантелеева очень хорошо спланированы. Везде имелся наводчик. В последнем случае подозреваю жиличку.

– Почему? – сразу спросил Иван Васильевич.

– В других случаях это была, вероятно, женская прислуга, – объяснил Дзюба. – Согласно приметам, Пантелеев – личность для женского пола неотразимая.

– Согласно каким это, интересно, приметам? – удивился Иван Васильевич. Он взял листок и прочитал: – «Рост средний, сложение стройное, лицо обыкновенное: глаза небольшие, светлые, волосы негустые, светлые…» Где же здесь неотразимость?

Он строго посмотрел на Дзюбу, безмолвно призывая того объясниться.

Смутить Дзюбу было так же трудно, как и застать врасплох.

– С такими данными любую женщину очаровать очень даже запросто.

Иван Васильевич перевел взгляд на Юлия. Юлий Дзюбу поддержал:

– Согласен.

– По-моему, жиличка тут ни при чем, – сказал Иван Васильевич. – Наводчик кто-то другой.

– Почему жиличка ни при чем? – удивился Дзюба. – Потому что убили ее – вы это имеете в виду?

– Нет, товарищ Дзюба, – ответил Иван Васильевич, – я имею в виду нечто совершенно иное. Обаяние Пантелеева следует учитывать, однако не переоценивать. Судя по тому, что мы о нем узнали, Пантелеев – человек трезвый и расчетливый. Для него что синие глаза на «обыкновенном лице», что револьвер в руке – одно и то же: орудие…

– Покойная Маруся Гринберг, – сказал Юлий, – работала в кинематографе «Аквариум». Пантелеев мог познакомиться там с ней, очаровать…

– Мог, но не знакомился, – стоял на своем Иван Васильевич. – Пантелеев не стал бы грабить квартиру в присутствии своей наводчицы. Покойная Маруся была очень нервной. Пантелеев наверняка это учитывал. К тому же она являлась всего лишь жиличкой и мало осведомлена была об имуществе хозяина и расположении шкафов в квартире. Нет, я по-прежнему склоняюсь к мысли, что наводчик – кто-то другой. Кто-то, кто был куда ближе к доктору Левину, нежели жиличка. И мы непременно выясним это… Теперь второй вопрос: кто убил Марусю Гринберг?

Юлий грустно покусал губу. Покойников он, как и все в России, навидался за эти годы и бояться их совершенно перестал. Бедная Маруся с вытаращенными глазами, распухшим языком, ужасно некрасивая, вызывала у него глубочайшую печаль. Жило на свете такое вот уродливое и бесполезное существо, желало какого-нибудь маленького счастья, а потом умерло жестокой смертью. И даже памяти от нее никакой не останется.

– Так небось Пантелеев и убил, – сказал Дзюба.

– Почему? – строго осведомился Иван Васильевич.

– Известно почему: бандит, – кратко отвечал Дзюба.

– Нет, – покачал головой Иван Васильевич, – и еще раз нет. Пантелеев не боится, что его опознают, называет пострадавшим свою фамилию, не скрывает лица. И он ни разу никого не убивал – до сих пор, по крайней мере… А вот вам еще загадка: доктор Левин утверждает, что бандиты спрашивали его, где он хранит морфий. По словам пострадавшего, он твердо стоял на том, что морфия в квартире не держит. Бандиты долго искали тайник, простукивали стены.

– То есть они заранее знали, что у доктора Левина имеются запасы морфия? – уточнил Дзюба. – Но ведь он доктор, такое и предположить нетрудно.

– Они знали наверняка, и знали это именно от наводчика, – сказал Иван Васильевич. – Надо бы нам хорошенько потолковать с доктором.

Глава четырнадцатая

Юлий наконец решился зайти к Харитине – впервые после смерти Валидовны. Забрать кой-какие вещи, например. Да и вообще – нехорошо получалось: то носу оттуда не казал, а теперь туда носу не кажет. Самое неприятное заключалось, однако, в том, что Юлий по какой-то причине чувствовал себя виноватым. Не по-доброму они расстались с Валидовной, вот уж точно. И теперь не помиришься, разве что за гробом, как говорится. Утешение слабое. И хоть это его по голове огрели, а не иначе, все равно Юлия глодала тягучая тоска. Может быть, если поговорить по-хорошему с Харитиной, будет полегче.

Но Харитины в полуподвале не оказалось, и Юлий почувствовал облегчение, даже развеселился. Неизвестно ведь, как бы его Харитина встретила. Вдруг тоже убийцей считает. Еще хуже тогда выйдет.

Ничего из своих вещей Юлий ни забирать, ни даже искать не стал, вышел из подвала на улицу – точно на волю выбрался, заложил руки в карманы, присвистнул.

И тут он лицом к лицу столкнулся с Макинтошем.

– Ух ты, – сказал Юлий, изобразив на лице удивление, – да это же Макинтош.

– Собственной персо, – отозвался Макинтош независимо. – А ты чего приперся? Харитины нет, она теперь в сторожихах. Слыхал, как Валидовну убили?

– Слыхал, – хмуро ответил Юлий.

– С подробностями слыхал или в общем? – настаивал Макинтош.

– С подробностями, – буркнул Юлий.

– А слыхал, на тебя говорят, будто ты ее убил?

– И это слыхал, но только это неправда.

– Точно, – сказал Макинтош, на всякий случай держась от Юлия на безопасном расстоянии, – где уж тебе убить.

– Негде, – не стал отпираться Юлий. – Я Валидовну и пальцем не трогал.

– Ее опасно трогать, – сказал Макинтош мстительно и вынул из кармана раскладной ножик. – Видишь? И ко мне близко подойдешь – я тебе под ребра засажу.

– Не подойду, – обещал Юлий. – Я теперь долго пить не буду. Может, никогда.

Макинтош сунул ножик обратно в карман и проговорил как ни в чем не бывало:

– Тогда хорошо.

Они пошли рядом, беседуя, как добрые приятели.

Юлий спросил:

– Ты про Леньку Пантелеева знаешь?

Макинтош кивнул, внимательно глядя себе под ноги. Он явно думал о чем-то – о чем-то важном, прикидывая, стоит ли об этом вообще с Юлием разговаривать. Слова так и вертелись у него на кончике языка, не решаясь, однако, сорваться.

Юлий решил подтолкнуть его:

– А что ты про него знаешь?

– И про него знаю, и его знаю… Тебе-то что? – дерзко ответил Макинтош.

– Любопытно, – сказал Юлий.

– Ты, Юлий, иногда просто как маленький, – с досадой произнес Макинтош. – Неважное для тебя главное, а главного ты вовсе не видишь.

Юлий почувствовал себя уязвленным и хотел было уйти, оставив сопляка наедине с его тайнами, но тут Макинтош вдруг сказал, понизив голос:

– На Лиговке объявился Фартовый человек. Понял?

Юлий запнулся и уставился на него:

– Кто?

– Фартовый человек, – повторил Макинтош. – Все банщики уже знают. Только о том и говорят. А нам Козлятник рассказал. Мне, Шепелявке и еще одному, ты не знаешь… Идем, угостишь меня чаем, тогда расскажу.

– Ты мне так расскажи, по дороге, а то у меня денег-то на чай может не хватить, – сказал Юлий. Ему вовсе не хотелось тащиться с Макинтошем в чайную.

– Нет, – уперся Макинтош, – это не такой разговор, чтобы на ходу.

Пришлось тащиться с ним в чайную, брать там чай и булочки, а еще Макинтош выпросил колотый сахар на блюдечке. Он грыз сахар, не торопясь приступить к рассказу, а Юлий смотрел на него и думал о том, что отвык, оказывается, разделять представителей человечества на взрослых и детей. Как только не делились для Юлия люди! На умных и глупых, на полезных и бесполезных, на глупых и опасных, на богатых и бедных, даже на мужчин и женщин… А ведь Макинтош совсем маленький.

Юлий вдруг смутился, как будто подглядывал за какой-то тайной. Все дело в том, как он ест. Взрослые люди не способны грызть сахар с таким удовольствием. «Тьфу ты, – думал Юлий смятенно, – когда же я в последний раз видел ребенка?»

Он почувствовал себя совсем глупо и решил поскорее выбросить все эти мысли из головы – просто чтобы окончательно не терять ясность соображения. С Макинтошем, будь он даже разребенком, все равно приходится держать ухо востро.

– Насосался сладкого? – осведомился Юлий как можно более неприветливо. – Теперь давай рассказывай.

Макинтош вздохнул, облизал липкие пальцы и сказал:

– А чего тут рассказывать… Ты вот веришь в дьявола, Юлий?

Юлий неопределенно пожал плечами.

– Слушай, – сказал Макинтош, не снисходя разбираться в мистических верованиях Юлия. – Время от времени дьявол самолично является на землю и бродит среди людей, выискивает себе напарника.

– Неужто подолгу искать приходится? – удивился Юлий.

– Так ему же не кто попало нужен, а особенный человек, понимаешь?

– Понимаю, – прикинулся Юлий. Макинтош его досадовал. Юлий думал – мальчик дело скажет, а он ему рассказывал какую-то старую байку.

– И вот когда видит дьявол нужного человека, – продолжал Макинтош увлеченно, – он ему является зримым образом, обычно в обличье плешивого старичка в облезлом пиджачонке. Тот человек смотрит – ага, дьявол.

– А как он признает дьявола?

– По зрачку. Зрачок у старичка обычно какой-нибудь неправильный – в форме звездочки или как у кошки. Иногда в одном глазу, иногда и в обоих, – объяснил Макинтош. – Ну и вот, тут плешивый старичок спрашивает того человека, чего он хочет. А когда тебя нечистая сила спрашивает, чего ты хочешь, ни в коем случае нельзя отвечать. Иначе он выполнит твое желание, только шиворот-навыворот, а потом заставит платить.

– Все жулики так делают, – сказал Юлий.

– Тебе видней, – как бы между делом вставил Макинтош.

– Будто ты сам не жулик, – огрызнулся Юлий.

Макинтош пропустил это мимо ушей. Он слишком хотел рассказать про Фартового человека, чтобы обращать внимание на мелкие выпады Юлия.

– Ну и вот. Узнав, чего хочет человек, дьявол сразу ему предлагает: я тебе, мол, дам неслыханный фарт, потому как ты теперь – мой избранник, фактически родственник. И это очень большой фарт, понимаешь, Юлий? Настоящий. Больше, чем в карты выигрывать, больше, чем много денег наворовать… Это – удача, которая от тебя никогда не отступится. Никакой сыщик тебя не найдет, даже будь у него все твои приметы и адреса. Даже лицом к лицу с тобой столкнется – и то не узнает. А если и узнает – выпустит из рук, понимаешь? Ну а случится такое, что все-таки схватят тебя, так это ненадолго, и ни одна тюрьма тебя не удержит, будь она хоть сто раз укрепленная, вроде той Бастилии, которую разрушили парижские коммунары…

– Так не бывает, – усомнился Юлий, подумав об Иване Васильевиче. От такого никто не уйдет, такого не обманешь – узнает по любой примете, пусть даже это всего лишь «сложение стройное, лицо обыкновенное».

– А вот и бывает! – с жаром заявил Макинтош. – Он ведь с дьяволом сделку заключил. Ну, Фартовый-то человек.

– А что взамен? – спросил Юлий, сдаваясь. Больно уж напирал на него Макинтош. Тут волей-неволей поверишь во что угодно.

– Взамен? Ну угадай! – предложил Макинтош, азартно впиваясь зубами в булочку.

«Передний зуб у него уже сколот, – заметил вдруг Юлий. – Когда ухитрился? Расставались – вроде нормальный был…»

– Откуда мне знать, – сказал Юлий нехотя, – я ж не дьявол. И фарта у меня кот наплакал, сам видишь.

Макинтош сказал:

– Да уж вижу… – Он поднял палец и прошептал: – Взамен дьявол хочет, чтобы для него убивали невинных людей.

– Это как?

– Ну, он же дьявол. Ему ж позарез нужно, чтобы помирали невинные люди.

– Будто они и так не помирают… – сказал Юлий. – Да и найди сейчас невинных. Все в чем-нибудь да повинны.

– Дьявол все-таки не Чека, для дьявола есть разница, – сказал Макинтош. – Он же не дурак, понимает: кто живет, тот согрешает. Нет, он жаждет смерти таких людей, которые перед убийцей лично ни в чем не провинились. Ну и перед другими тоже… Кто ни в чем преступном не замешан.

– Погоди, я тут не все понимаю, – остановил его Юлий. – Ленька же Пантелеев никого не убивал.

– Ленька? – удивился Макинтош. – Да я ведь не об Леньке. У Леньки и фарта никакого толком нет. Фарт – у другого человека. Он-то, я так думаю, и зарезал ножом нашу Валидовну. – Он помолчал и с достоинством прибавил: – Я тебя поэтому и не подозреваю. Другие, может, и думают на тебя, что ты ее пырнул, но я знаю, кто это сделал. И зачем.

Юлий вспоминал слова Козлятника, когда тот говорил о Белове. Все сходилось, только как-то очень странно. Белов – Фартовый человек. Если, конечно, верить байке Макинтоша. Чтобы удержать при себе свой фарт, Белов должен убивать. Обязан. Неясно только, сколько и при каких условиях.

И Кирюшку юродивого – тоже он… Без сомнения.

Для того чтобы картина мира окончательно сделалась кристально ясной, оставалось последнее. Оставалось поверить в дьявола. В то, что дьявол действительно существует. Не в виде абстракции, а в виде совершенно конкретного плешивого старичка в ободранном пиджачонке. И будто бы этот старичок ведет со своими подручными вполне нормальные беседы, обсуждает условия договора…

– Небось еще и подпись кровью потребовал, – сказал Юлий. Ему очень не хотелось верить в то, что все рассказанное Макинтошем правда.

– Это неизвестно, – строго ответил Макинтош. – Я тебе все как есть выложил, Юлий, ты учти и не сомневайся. Или можешь не верить, как тебе угодно, – прибавил он с презрительным смешком.

– А если он перестанет убивать, этот твой Фартовый человек?

– Все, уйдет от него фарт.

– А если фарт уйдет, что будет?

– Убьют очень быстро, – сказал Макинтош. – Он и подозревать беду не будет, а его уж хлопнут.

– И куда же фарт подевается – в воздухе расточится? – провокаторски спросил Юлий.

– Может, в воздух, а может, к кому другому перейдет.

– Это Козлятник так складно излагает? – осведомился Юлий, демонстрируя полное свое недоверие к услышанному.

Однако сбить Макинтоша ему не удалось. Мальчик ответил, не скрывая насмешки:

– Это если мозгами пораскинуть, так получается, Юлий. Сам посуди, дьявол ведь что-то вроде банкира. У него строгий учет. Не заплатил по процентам – все, прощайся. Залог отбирается… У меня так часы однажды пропали, – прибавил он задумчиво.

– Банкиры не ходят в обтрепанных пиджачишках, – заметил Юлий.

– Которые не ходят, а которые и ходят, – уперся Макинтош.

Юлию вдруг почудилось, что Макинтош вхож в самые влиятельные финансовые сферы. Как всякий беспризорник, Макинтош вообще чрезвычайно много знал о нравах высшего света.

– Скажи-ка, Макинтош, – вдруг проговорил Юлий, – а для чего вам Козлятник все это рассказывал?

– А чтоб ходили с опаской, – ответил тотчас Макинтош. – Мы ведь для такого, как Фартовый человек, самая лакомая жертва.

* * *

У Петербурга – теперь Петрограда – всегда была душа кикиморы. Вся красота парадных набережных с панорамами и мостами – она ведь для отвода глаз, а истинное нутро города скрывалось в проходных дворах, дворах-колодцах, флигелях и темных фасадах. И тоже: если разглядывать один фасад, то он вроде бы и хорош, и с задумочкой, но глянешь на улицу и видишь, нет, никакой тут красоты не заключается, наоборот, все так сделано, чтобы человеку казалось одиноко и страшно, чтобы знал человек, что никто ему, кроме него самого, не поможет. И если принять такую судьбу, как она представлена, тогда, конечно, все меняется. Тогда раскрываются и проходные дворы, и те лазы, о которых мало кто знает, тогда и под землей сыщется убежище. Город разинет темное чрево и сокроет плоть от плоти своей внутри плоти своей. На то он и большой город, чтобы было в нем где спрятаться.

Ленька проложил сквозь Петроград собственные маршруты. Мало кто так знал город, как Ленька, а все потому, что он умел слышать темную душу кикиморы и угадывать все ее тайные извилины.

Никто не обучал его этому искусству. Ленька и во Пскове так умел. Но Псков против Петрограда – все равно что гармоника против органа: звук и тянется, и в душе по живому рвет, а все-таки куда более бедный, без многослойности.

Белов этот талант в своем молодом напарнике особенно ценил.

– Ты как та стрекоза, – сказал он как-то Леньке. – И под каждым ей кустом был готов и стол, и дом.

Ленька о стрекозе не ведал, но насчет «стола и дома» охотно соглашался.

Он подозревал, что его уже начали искать. Фамилия Пантелеева и его приметы были известны УГРО уже не первый день, по всем улицам ходили патрули – рано или поздно на Леньку должны были наткнуться.

Так и случилось, когда он с Беловым и Гавриковым шел по Загородному проспекту. Город чутко следил за своими обитателями, город улавливал их дыхание, их потребности. Мало кто из прохожих любовался красотой зданий или радовался зелени редких садов, стиснутых камнем; большинство глядело на витрины или друг на друга, но тоже не удовольствия ради, а с какой-то определенной целью, в поиске – как можно использовать увиденное.

– Документы.

Ленька приостановился, рядом с ним остановились и Белов с Гавриковым. Митя Гавриков напрягся, глазами побелел. Отчего-то Митя верил, что документ о человеке может рассказать все. Белов стоял, хмуро глядя то на патрульных, то на своих спутников. Что-то в происходящем Белову сильно не понравилось, и вдруг тревога взяла его мягкими губами за нижний край сердца и начала сосать.

– Документы? – медленно переспросил Гавриков.

Место, где их остановили, было неудачное: с одной стороны – жилой дом с наглухо заколоченным парадным подъездом, с другой – здание отделения Госбанка, и там большое окно на втором этаже. В окно, если выглянуть на улицу, все видно. Прохожих на улице почти нет, что и неудивительно: час ранний, многие на работе.

Патруль был конный – младший командир и двое красноармейцев. Ленька смотрел на них без страха и почти без интереса.

– Документы, – повторил младший командир. Ему было совсем не любопытно. Он просто проверял документы на улице. Пришло такое распоряжение от начальства. Ходить и спрашивать. Не очень-то он рассчитывал таким способом выйти на бандитов.

Лето только началось, а город уже устал от жары и пыли. Лошадь переступала с ноги на ногу, отмахивала хвостом мух. От лошади пахло деревней, от разогретой брусчатки – железнодорожным полотном, от каменной пыли – городом. На Загородном Петроград казался обманчиво провинциальным, тихим, и только Леньке по-прежнему внятна была его болотная душа.

Гавриков неожиданно произнес дрожащим, неприятно-высоким голосом:

– Документы тебе, паскуда? Вот тебе мои документы!

И вытащил револьвер.

Ни Ленька, ни Белов ничего даже сказать не успели, а Гавриков уже выстрелил. И промахнулся – у него дрожали руки.

Младший командир тотчас развернулся на лошади, извлек маузер из гигантской кобуры и пальнул в ответ, и тоже промахнулся. Ленька с Гавриковым бросились бежать в одну сторону, Белов – в другую. Белов не бежал, а стелился вдоль стены, как будто не человеком был, но тенью от человека, и притом человека невидимого. Поднялась беспорядочная пальба, лопнули и зазвенели стекла, и сразу же по стеклам прохрустели сапоги. Перед Ленькой выскочил рослый, тяжелый человек в армейской форме. Он раскинул руки, намереваясь задержать преступников, и крикнул зычно:

– Хватайте его! Это Пантелеев!

Не задумываясь ни на миг, Ленька выдернул револьвер из кармана и пальнул в этого человека. Тот изумленно крякнул, отпрянул затылком к стене и сполз на мостовую, где остался сидеть, раздвинув толстые ноги.

Ленька прыгнул в подворотню. Гавриков побежал следом. Сзади топотала погоня – в темноте проходных дворов, где путалось эхо, невозможно было разобрать, как много человек гонится за беглецами. Может, пятеро или шестеро, а может, только двое. Пару раз пчелами пели пули, отлетая от стен.

Ленька уходил уверенно и быстро, и Гаврикову временами чудилось, будто Ленька несется с закрытыми глазами. Он петлял, безошибочно угадывая следующий двор, иногда заскакивал в подъезды – и те действительно оказывались незапертыми, хотя соседние – Гавриков мог бы поклясться – стояли заколоченные, выбраться через них наружу было невозможно. Ленька ни на миг не останавливался, не мешкал, он даже не озирался по сторонам.

Преследователи не отставали, бежали, точно привязанные за нитку, в точности повторяя все извивы Ленькиного пути. Потом вроде бы оторвались, заплутали: лабиринт сбил их с толку. Казалось, город весь пронизан сквозными ходами – он же и сыр, он же и мышеловка.

Очередной двор оказался тупиком: каменный мешок с лысыми, без единого украшения, стенами грязно-желтого дома. Немытые окна смотрели подслеповато и пьяненько, и ни души ни в одном окне – здесь никому не было любопытно, что же такое происходит внизу.

Ленька влетел в подъезд. Гавриков, не раздумывая, последовал за ним. Дверь подъезда хлопнула. Второго выхода отсюда не было; это был флигель, и черный ход не предусматривался. Впрочем, Ленька даже не стал это проверять, а быстро побежал наверх.

Выбраться наружу через чердак – дело также невозможное, поскольку флигель намного ниже соседних домов. На два этажа самое малое. Тем не менее Гавриков по-прежнему не отставал от Леньки ни на шаг. Тот запыхался, при беге забирал вбок, как будто что-то тяготило его, а когда обернулся, Гавриков увидел залитое потом лицо, похожее на восковую маску, совсем неподвижное, мертвое, с побелевшими глазами.

В три прыжка Ленька достиг площадки второго этажа и распахнул окно. Прямо перед ними была крыша дровяного сарая, и на нее-то беглецы и спрыгнули, а затем спустились вниз и снова побежали по мостовой.

Еще две улицы, и преследователи потеряли след.

Ленька наконец остановился, прижался спиной к стене, тяжело задышал открытым ртом. Гавриков стоял напротив, навалившись на стену рукой. Потом видение восковой маски схлынуло, и явился прежний Ленька, уставший, но очень довольный.

– Как ты это сделал? – спросил Гавриков. – Ты знал про тот двор и сарай?

Ленька пожал плечами:

– Сделал – и ладно. Идем теперь.

– Погоди. – Гавриков пошел рядом. Он раньше думал, что ни Пантелеев, ни кто другой ничем его удивить не сможет. – Погоди, скажи: как ты это сделал? Ты ведь не можешь знать все дворы в Питере?

– А может, и знаю, – сказал Ленька.

Гавриков покачал головой и переменил тему:

– Надо Белова найти.

– Не надо, – ответил Ленька, не изменяя выражения лица. Оно выглядело безмятежным, словно Ленька только что умылся.

– Почему же не надо? – удивился Гавриков.

– Подстрелили его, – ответил Ленька.

– Ты видел?

– Слушай, – Ленька замер на миг и жутко, тяжко уставился на Гаврикова, – если я говорю, что Белова подстрелили, значит, все равно что видел.

– Так ты же не видел, – настаивал Гавриков, – мы в разные стороны побежали.

– Если бы Белов сейчас был жив, – сказал Ленька, – мы бы с тобой точно от погони не ушли. Теперь идем отсюда. Надо бы пару дней отлежаться.

* * *

Иван Васильевич приехал на моторе. Командир конного патруля, спешившись, встречал его на углу Загородного и Можайской. Двое других, на лошадях, оттесняли любопытных. Застреленный почти в упор начальник охраны Госбанка товарищ Чмутов лежал, раскинув руки, на мостовой. Крупный человек с умиротворенным лицом и неуместной, неопрятной красной дырой в горле. Возле стены дома скорчился второй труп. Одна нога его как-то нелепо и длинно была вытянута, другая поджата.

– Тела не трогали? – спросил Иван Васильевич. Он вынул из футляра фотоаппарат и сделал снимки.

Командир патруля чувствовал себя виноватым. Ивану Васильевичу не хотелось избавлять его от этого полезного чувства. Поэтому он поначалу даже ничего не спрашивал, ходил и смотрел. Командир патруля следовал за ним хвостом в ожидании, когда начнется беседа.

Наконец Иван Васильевич повернулся к нему:

– Расскажите, как было.

Командир поправил ремень, кашлянул и основательно произнес:

– Собственно, уже все сообщили по телефону. Мы остановили троих для проверки документов, поскольку один сильно походил на описание. Соответствие было обнаружено. Они в ответ выстрелили.

– Кто? – спросил Иван Васильевич.

Командир патруля сдвинул брови:

– В смысле – «кто»?

– Кто первым выстрелил? Тот, который походил на описание Пантелеева?

– Другой, – сказал командир с видимым облегчением. – Пальнул и побежал. Они сразу разделились. Этот, – он кивнул на убитого, – в одну сторону, те двое – в другую. Этого я подстрелил. А те, гляжу, виляют и уходят так ловко. Почти сразу из здания Госбанка, – еще один кивок, в направлении банка, – выскочил начальник ихней охраны, товарищ Чмутов. Руки раскрыл. Я сзади настигаю. Все, думаю, субчик, не уйдешь, попался. – Постепенно командир оживлялся, вспоминая подробности и заново переживая случившееся. – У него даже оружия в руках не было, и вдруг раз! И стреляет. Когда выхватить успел… Никто вообще не понял, что он вооружен.

– Пантелеев всегда вооружен, – медленно проговорил Иван Васильевич. – И выстрелит при первой же необходимости не задумываясь. – Он с сожалением посмотрел на товарища Чмутова: храбрый человек, но безрассудный. – Нужно убрать тела, – распорядился Иван Васильевич.

– А этот кто? – спросил командир патруля. – Его тоже разыскивали?

– Этого мы заберем и опознаем, – сказал Иван Васильевич уверенно. – Наверняка кто-нибудь из старых знакомых.

Он не мог это объяснить, но во всем облике застреленного бандита угадывалось нечто неуловимо старорежимное, в своем роде созвучное самому Ивану Васильевичу. Как будто он встретил наконец себе ровню. Не новичка в уголовной среде, не ядовитое порождение социальной революции, которое отведало вседозволенности и теперь хочет красивой жизни; нет, это был несомненно уголовник прошлых времен, играющий по заранее установленным и хорошо известным правилам. Сыщики ловят, преступники скрываются. Таких Иван Васильевич понимал с полуслова, хоть те и предпочитали изъясняться загадками.

Тем временем приехала карета скорой помощи, и тела стали загружать. Иван Васильевич с досадой вспоминал, как пьяным семнадцатым годом разгромлены были все архивы уголовной полиции. Уничтожены картотеки, сожжены дела. И ведь почти наверняка в беснующейся толпе имелись люди, которые действительно верили в то, что новый век свободы, равенства и братства отменит насилие и злобу и уголовная полиция останется не у дел, а результаты многолетней борьбы с преступностью будут отныне не нужны.

Если бы всего этого не случилось, Иван Васильевич опознал бы убитого очень быстро. Впрочем, у него под замком сидит человек из пантелеевской банды – Варшулевич. Возможно, Варшулевич назовет имя застреленного.

* * *

Варшулевич обитал в своей камере до странности деловитый. Как будто не в тюрьме находился, а в лавке и готовился что-нибудь продать доверчивому покупателю, на роль которого, собственно, и был назначен следователь.

– Собирайтесь, Варшулевич, едете с нами, – сказал Иван Васильевич кратко.

– Могу осведомиться – для чего? – спросил, поднимаясь, Варшулевич.

– Можете, но сейчас не скажу, а только по дороге, – ответил Иван Васильевич. – Времени нет.

– Только что времени было довольно, и вдруг его не стало, – удивился Варшулевич.

– Хватит болтать. – Иван Васильевич поморщился. Ему до смерти надоели эти словесные игры. Иногда Варшулевич действительно являл себя подлинным воспитанником трактирщика. Еще «милостивым государем» сейчас начнет именовать. – Сказано вам, собирайтесь.

– Все мое ношу с собой и на себе, – заявил Варшулевич.

Он вышел из камеры. Его встретили на пороге с наручниками. Варшулевич поморщился, но подчинился.

Они ехали в Обуховскую больницу – в морг.

Узнав о цели путешествия, Варшулевич разволновался, и на сей раз, кажется, непритворно. Он боялся покойников. Боялся больниц, больничного запаха, белого цвета.

– Не понимаю, – сказал Иван Васильевич, без всякого, впрочем, любопытства, – вы же не испугались тюрьмы, отчего бояться больницы, тем более – морга?

– Тюрьма есть несвобода исключительно внешняя, – пояснил Варшулевич. Глаза его ходили из стороны в сторону, зубы постукивали, на лбу выступила испарина. – Из тюрьмы можно сбежать…

– Положим, из «Крестов» не сбежишь, – возразил Иван Васильевич.

– Мы теоретически сейчас говорим, – быстро произнес Варшулевич. – Теоретически, теоретически. Никакой практики, теоретически. Мне, знаете, это слово очень нравится. Часто встречаю в газетах. В тюрьму ты вошел, из тюрьмы ты вышел.

– Чем же больница страшнее?

– Тем, что из больницы ты прежним уже не выйдешь… Там и наручников не надо, там твое собственное тело хуже тюрьмы, и из него уж не сбежишь.

– Странно мне слушать вас, Варшулевич, – сказал Иван Васильевич, – вы ведь вроде бы матерый преступник, вы, извините, бандит, и вдруг такая чувствительность. Еще скажите мне, что покойников боитесь и что вас потом будут дурные сны мучить.

– Боюсь! – горячо сказал Варшулевич.

– Будто сами не убивали.

– Убивал… Кого убивал – тех не боюсь, поскольку достоверно понимаю, откуда проистекло их нынешнее бессловесное положение. Всякий иной покойник для меня загадка и врата в иное царствие.

– Где вас, как закоренелого злодея, ничего хорошего не ожидает, не так ли? – уточнил Иван Васильевич.

– Можно и так сказать, – не стал отпираться Варшулевич и надолго замолчал.

В анатомическом театре он совершенно стал белый и, часто облизывая верхнюю губу, пошел за местным работником и следователем на онемевших ногах. Выкатили на тележке тело убитого, сняли серую простынь. Подозвали Варшулевича. Тот приблизился, как жертва на заклание, покраснел и сильно зажмурился.

– Откройте глаза, Варшулевич, и перестаньте же наконец ребячиться! – сердито сказал Иван Васильевич. – Сколько можно, в конце концов. Взрослый человек – и вдруг такое отношение.

Варшулевич открыл глаза и долго рассматривал мертвое лицо. Потом попросил:

– Накройте его.

– Кто это? – настаивал следователь.

– Белов Андрей Захарович, прозваньем Сахар, – сказал Варшулевич с протяжным вздохом. – Фартовый был человек, да…

Глава пятнадцатая

Фима все-таки отважился на решительный шаг – пригласил Ольгу в кино. Она подумала-подумала и согласилась. Не заставит же он ее, в самом деле, замуж после этого выходить! Не царское время.

Для такого случая Фима повез кузину на извозчике. Фильм был совершенно новый, только что снятый в Америке.

Ольга пока что не выработала собственное отношение к Америке. Несомненно, это страна во многом прогрессивная в смысле развития техники, например, там много автомобилей. Но, с другой стороны, там много неравенства.

Фима объяснял это Ольге, пока они ехали на извозчике.

Ольге хотелось смотреть на красивые дома, на Летний сад. Все это было таким нарядным. В саду при родительском доме деревья не казались предметами роскоши, напротив, представлялись чем-то изначальным, неизменным, вроде нарисованного задника в фотоателье. Но в большом каменном городе все было иначе. Здесь каждое дерево, каждый куст выглядели так, словно их покупали за очень большие деньги и выставили напоказ, как драгоценность.

Ольга не могла подобрать подходящие слова, чтобы выразить эту свою мысль, и ерзала, плохо слушая Фиму. Рассуждения Фимы о том, как в Америке угнетают негров, ее раздражали.

Наконец она сказала:

– Ну угнетают они там этих негров, нам-то что! Мы, во-первых, ни в какой не в Америке…

Фиме совсем не понравилось, что кузина оставалась все еще такой темной.

Он попытался объяснить:

– Это ведь несправедливо, Роха. Человек не выбирает, кем ему родиться. А там могут убить просто за то, что у тебя черная кожа.

Ольга сказала:

– У нас Настя ходила в музей, смотрела, как жили цари. Богато очень жили, Насте не понравилось. А я бы посмотрела. Сходим как-нибудь?

Фима сказал:

– Это как с евреями, понимаешь? Ты не виноват, что ты еврей. Может быть, ты даже гордишься тем, что ты еврей, потому что действительно есть чем гордиться, но другие не понимают и приходят тебя за это убить. Вот и с неграми так же.

– Нет, не так же! – отрезала Ольга, решив покончить надоевший ей разговор насчет угнетения негров раз и навсегда. – Не так же вовсе. Негры – не евреи. И потом, если ты не хочешь быть евреем, можешь не быть евреем, а поменять имя и всю повадку.

– Не всегда это удается, – заметил Фима.

Ольга ехидно сказала:

– Ну да, если ты похож на еврея, то будут затруднения, а вот если ты с лица похож на белоруса и нос у тебя бульбой – тогда все проще. Но из черного ты в белого никогда не перекрасишься, так что проще смириться с тем, каков есть… А про что кино?

В кинематографе Ольге понравился, во-первых, буфет, где было много зеркал, так что сначала ей даже показалось, что помещение гораздо больше, нежели на самом деле: зеркала увеличивали пространство.

Продавали пирожные, и Ольга съела эклер. Фима пирожных не ел. Утверждал, что пирожные – это исключительно для девушек, а не для мужчин, но на самом деле просто экономил, только признаваться не хотел.

Потом еще была певица. Она исполнила романс, по содержанию напомнивший Ольге один из очерков из ее любимой рубрики «Суд идет». В романсе на народные слова пелось про страстную полюбовницу, которая предлагает мужчине убить его детей. «Вот тогда мы заживем, заживем…» Мужчина, что характерно, с легкостью соглашается на такое злодеяние, поскольку жены у него больше нет (очевидно, умерла еще в предыдущем романсе), а оставшиеся от первого брака дети явно мешают новому счастью. Тут же он и полюбовница режут всех детей, невзирая на мольбы младшенькой оставить хоть ее «на развод». Чем дело закончилось, узнать не удалось, поскольку прозвонили к началу сеанса и певица, оборвав пение, сунула в рот папиросу и с полным равнодушием ушла с эстрады.

Экран был закрыт занавесом, как в театре, но потом занавес раздвинулся и пополз в стороны. Открылась неровная белая простыня. Вышла сердитая женщина, выпирающая из белой блузки и полузадушенная брошью под горлом. Что-то сказала, глядя вверх, на невидимого человека. Тотчас затопали сапоги, явился рабочий, беспечный и чуть навеселе, и поправил экран. Затем все они скрылись из виду, и начался фильм.

Это был «Робин Гуд», только, по мнению Ольги, какой-то странный. Начиналось действие в пустыне. По пустыне скакали рыцари в плащах с крестами. Одного звали Хантингтон, другого – Гисборн. Хантингтона Гисборн ложно обвинил в измене, и тот вынужден был бежать от королевского гнева.

Ольга совершенно не понимала, который из героев Робин Гуд и почему дело происходит среди песков, а не в лесу. Но потом многое прояснилось, когда Хантингтон уехал в Англию, взял себе имя Робин Гуд и начал разбойничать в лесах вместе с верными сподвижниками.

В фильме все представлялось Ольге гораздо интереснее, чем в театре. В театре лес, например, изображался нарисованными деревьями – куда более условными с виду, чем даже те, с задника для фотографии. А в кинематографе лес был самый настоящий. Ольга сразу же перестала замечать экран, который перед сеансом пришлось поправлять, чтобы не морщинился, не замечала она и того, что черно-белое изображение подпрыгивает. Она воочию видела далекий день в далекой стране, где Робин Гуд освобождает принцессу и женится на ней. Никогда не существовавший мир внезапно сделался жизнью.

Фима по этому случаю сказал после сеанса, что кинематограф – живое свидетельство прогресса.

Ольга была пленена, оглушена… И вдруг она повернулась к Фиме – такая сияющая и прекрасная в свете уличных фонарей, что Фима даже ахнул. Не замечая впечатления, которое она производила на собеседника, Ольга спросила:

– Фима, а ты можешь меня устроить так, чтобы я работала в кино?

Он надолго замолчал. И пока он молчал, выражение счастливого ожидания постепенно угасало на Ольгином лице. Наконец Фима сказал:

– Оленька, у меня же нет таких связей…

– Если ты меня устроишь в киноартистки, – сказала Ольга страстно, – я за тебя выйду.

* * *

О смерти Маруси Гринберг Ольга узнала от Насти, а та прочитала в «Красной газете».

– Не может быть! – усомнилась Ольга.

– Смотри, это она, – настаивала девушка. – Гринберг Мария, двадцати одного года, снимала комнату на квартире пострадавшего… Сходится. Задушена при невыясненных обстоятельствах.

– Да сам доктор небось и задушил, – сказала Ольга.

– Зачем ты говоришь такие глупости, Оля! – возмутилась Настя. – Ты ведь так не считаешь на самом деле. Откуда бы доктор ее задушил, когда его самого ограбили!

– А вдруг я так и считаю? – ответила Ольга. – Ну и что с того, что он доктор или что его ограбили! Можно подумать, если тебя ограбили, то ты уже порядочный человек. Я с некоторых пор вообще не знаю, какому человеку верить. Иной раз люди бок о бок сражаются, а потом предают.

Она подумала о Робине Гуде и Гае Гисборне, как они были показаны в фильме. Сперва боевые товарищи, а потом – зависть, донос и клевета.

– Это от характера сильно зависит, – заключила Ольга. И вернулась к изначальной теме: – А что про Марусю еще написано?

– Да ничего…

– Она ведь была сумасшедшая, – напомнила Ольга.

– Не сказано. Написано, что устроилась на работу, вела себя положительно. Доктор Левин о ней отзывается с симпатией. Вряд ли это он ее убил. Нет, я так не думаю. Психология совсем другая. Согласно психологии, он, наоборот, должен был бы очернить свою жертву, показать, что правильно поступил, убив ее.

– Почему? – удивилась Ольга. – Это же выдаст его намерения.

– Они о таком не думают, что их что-то выдаст, – заявила Настя. – Человек по своей природе вовсе не злодей. Он должен всегда найти себе оправдание. Убийца оправдывает себя тем, что убитый, дескать, был скверным типом, недостойным жить, и все такое. Поэтому-то психология так часто помогает раскрыть преступника.

– Умная ты девушка, Настя, но иногда такие глупости говоришь! – сказала Ольга в сердцах. – А Марусю наверняка налетчики убили.

– Ты же только что твердила, что доктор.

– Это я так, чтобы тебя позлить…

Обе замолчали, и вдруг им стало очень грустно. С Марусей они расстались уже довольно давно – если судить по нынешним временам, когда и месяц считается за долгий срок, – но только сейчас начали за ней по-настоящему скучать. Даже мысль о том, что не придется возвращать Марусе ее красивый воротничок, навевала на Ольгу уныние и тоску. Вот так уходит человек навсегда, больше не пошепчешься о тайном, не выпьешь вместе чаю, не вернешься со смены с подругой, всегда готовой поболтать и помечтать… Странно, что Марусю сгубила любовь. Маруся ведь была совсем простая. Не маркиза, даже не дворянка.

– Согласно психологии, обычно с ума сходят люди хорошо образованные, начитавшиеся книг, – заметила по этому поводу Настя.

Ольга не выдержала:

– Ни гроша, похоже, она не стоит, эта твоя психология.

Настя не стала возражать и спорить. Вздохнула да и признала:

– Выходит, так…

* * *

Юлий долго колебался – пересказывать ли Ивану Васильевичу легенду о Фартовом человеке. С одной стороны, эта история как будто бы снимала с Юлия все подозрения, потому что какой у Юлия фарт! Попадался сразу – и порой за то, чего вовсе не совершал. С другой стороны, Юлий не без оснований подозревал, что следователь попросту посмеется над ним. Не в лицо, конечно, и не откровенным смехом, а просто глянет с юмором – и все, прощай, Юлий, иди вешайся, потому что если на тебя эдак смотреть начинают, твое время коптить небеса явно иссякло.

Когда Юлий все-таки зашел к Ивану Васильевичу (его уже знали и пропустили; очевидно, следователь не сомневался в том, что Служка придет еще не раз, и отдал соответствующие распоряжения), тот был занят разговором с доктором Левиным. Юлию он указал на подоконник, где тот и уселся, молча наблюдая за допросом.

Странно, что Иван Васильевич допустил практически постороннего человека к допросу. «А может, я теперь не посторонний», – подумал Юлий, качая ногой.

Дзюба сидел за соседним столом и писал. То ли записывал ход допроса, то ли излагал какие-то собственные мысли. Лицо его выразительно двигалось. Юлий впервые видел такое разнообразие гримас, обозначающих мучительные раздумья.

– Мы работаем по вашему списку пропавших драгоценностей, – сказал Иван Васильевич.

Доктор Левин сильно беспокоился. Он ерзал на стуле, сжимал руки между колен.

– Видите ли, Фаина очень огорчена… Дело вовсе не в стоимости похищенного, хотя это, разумеется, играет роль… Но память… Она любила эти вещи.

– Мы в любом случае продолжаем поиски, – заверил Иван Васильевич. – Ювелиры уже оповещены, так что при малейшем подозрении…

– Да, да, – бормотал доктор Левин.

– Мы вызвали вас для того, чтобы уточнить некоторые детали, связанные с убийством, – продолжал Иван Васильевич.

– Фаина безумно расстроена, – сказал доктор Левин, блуждая глазами по голому кабинету. – Она успела привязаться к Марусе… к гражданке Гринберг. Постоянно плачет. Пройдет мимо ее бывшей двери – и плачет. Хоть бы вы скорее задержали этих бандитов! – прибавил он в сердцах.

– Возможно, вас удивят мои слова, – произнес Иван Васильевич, – но мы убеждены в том, что это убийство совершено отнюдь не членами банды, вас ограбившей.

– Что? – сдавленно вскрикнул доктор.

Иван Васильевич сказал:

– Служка, подайте доктору воды.

Юлий сполз с подоконника, вышел в коридор, прошел до служебного помещения, где стоял холодный самовар, и нацедил в стакан воды.

«В лакея меня превратили, – думал Юлий, почему-то без обиды. – Сначала Дзюба гонял, теперь Иван Васильевич… Очевидно, так выглядит искупление грехов. Тоска».

Доктор выпил, сунул неприятно прыгающий стакан обратно в руку Юлия. Юлий со стаканом вернулся на подоконник. Ему хотелось послушать продолжение разговора, хотя сидеть на подоконнике с пустым стаканом в руке было очень глупо.

– Для этой банды нехарактерно совершать подобного рода убийства, – продолжал следователь. – Люди не склонны изменяться или изменять своим привычкам. Пантелеев – артист, чрезвычайно хладнокровный и уверенный в себе. Он обладает способностью подавлять волю своей жертвы и даже принуждать ее к сотрудничеству. Судя по тому, что нам известно о гражданке Гринберг, подавить ее волю было нетрудно. Вряд ли она оказывала сопротивление, тем более такому привлекательному мужчине, как Пантелеев.

– На что вы намекаете? – возмутился доктор. – У нас приличная квартира, и мы бы не пустили к себе, конечно, такую женщину, которая…

– А вы на что намекаете? – прищурился Иван Васильевич. – Я говорю о том, что Гринберг послушно дала себя связать и никак не проявляла возмущения, пока шел грабеж. Это ведь ваши показания.

– Я, собственно, не был свидетелем, но…

– Ваша супруга это подтвердила, – настаивал Иван Васильевич. – Маруся погибла позднее.

– Возможно, кто-то из банды… потом…

– Вы ведь сами в это не верите, не так ли? – сказал Иван Васильевич безжалостно. – Вы говорите, у вас пропал морфий.

– Да.

– Но бандиты его вроде бы не нашли.

– Да.

– Господин Левин, мы с вами сейчас стараемся выявить наводчика. Понимаете серьезность задачи?

– Да, но…

– Кто-то связался с Пантелеевым и указал на вашу квартиру как на желательную цель ограбления. Среди ваших знакомых – простите, что спрашиваю, – есть ли такие, кому необходим морфий?

Левин долго молчал. Иван Васильевич не торопил его. Встал из-за стола, одолжился у Дзюбы папироской, покурил. Иронически поглядел на стакан в руках у Юлия.

«Зачем он задает Левину все эти вопросы? – думал Юлий. – Ведь Ивану Васильевичу давно уже все ясно…»

Левин сказал наконец:

– Возможно, это Раевский…

Иван Васильевич сразу насторожился:

– Раевский?

– Племянник жены… Раевский давно пристрастился к морфию. Он, случалось, просил у меня морфий, но я никогда не давал. Мне даже пришлось одно время отказать ему от дома, хотя наша размолвка до крайности огорчила Фаину.

– И вы молчали! – укорил Иван Васильевич.

– Все-таки родственник… Не хотелось выставлять его в таком дурном свете.

– Вы понимаете, что препятствовали следствию?

Левин подавленно произнес:

– Фаина будет очень расстроена…

Иван Васильевич подошел к Дзюбе и негромко продиктовал ему несколько фраз, показав пальцем, где нужно исправить. Затем опять обратился к доктору:

– Можно предположить, что гражданин Раевский навел бандитов на вашу квартиру, а платой за свои услуги выставил морфий?

– Возможно, – сказал Левин.

– Но бандиты, кажется, не нашли морфия? – настаивал Иван Васильевич.

– Нет. На моих глазах не нашли.

– Зато нашел Раевский – ведь он знал, где у вас тайник.

– Я Раевского не видел, – заметил Левин.

– Вы лежали связанный в запертой комнате, – напомнил Иван Васильевич. – А ваша супруга слышала, как хлопнула входная дверь. Она подумала, что это вышла из квартиры Маруся, но ошиблась. Из квартиры не вышли, в квартиру вошли. И именно когда Пантелеев с сообщниками скрылись, Раевский проник в дом, забрал морфий – и был таков.

– А Маруся? – не выдержал Юлий.

Иван Васильевич мельком глянул в его сторону.

– У Маруси, очевидно, был несчастный дар многие вещи делать не вовремя, – медленно проговорил Иван Васильевич. – В этом вся ее беда…

Иван Васильевич взял у Дзюбы крупно исписанный лист, проглядел и положил на стол перед Левиным:

– Подпишите показания.

Левин прочитал.

– Я не утверждал положительно, что Раевский вошел в квартиру после того, как ее покинули бандиты с награбленным. Я лишь говорил, что Раевский пристрастился к морфию и что ему было известно, где я храню препарат.

Иван Васильевич зачеркнул фразу, вписал поверх нее другую, и Левин поставил свою подпись.

Когда он удалился, сутулый и печальный, Иван Васильевич повернулся к Дзюбе:

– Необходимо отыскать Раевского. Если при нем будет обнаружен морфий, арестуйте его и тащите прямиком сюда. Думаю, что Гринберг именно он убил.

Дзюба прихорошился, взял фуражку и вышел.

Юлий подождал, пока за ним закроется дверь.

Иван Васильевич кивнул Юлию:

– А вы с чем, собственно, пожаловали, Служка?

Юлий встал, украдкой избавившись от стакана – поставив его у себя за спиной на подоконник.

– Так, одну историю услышал. От одного знакомого беспризорника.

– Рассказывайте, – велел Иван Васильевич.

Юлий произнес:

– Объявился Фартовый человек. И этот человек – в банде Леньки Пантелеева. Но это не сам Ленька.

– Имя, – повелел Иван Васильевич.

«Поверил?!» – мысленно ахнул Юлий.

– Белов, – выпалил он.

– Белов? – медленно повторил Иван Васильевич. – Фартовый человек? Интересно…

– Правда? – удивился Юлий.

– Да, – кивнул Иван Васильевич. – Потому что буквально вчера при попытке задержать пантелеевских орлов патрулем этот самый Белов был застрелен во время погони. Его опознали. Что говорит ваш беспризорник – какие варианты существуют на случай, если Фартовый человек погибает?

– Фарт переходит к наследнику, – сказал Юлий. – Но это из области идей… Никто ведь в точности не знает.

Он смутился и замолчал под взглядом следователя. У того глаза делались все более светлыми, вот-вот заискрятся.

– Продолжайте, продолжайте, Служка, – подбодрил Иван Васильевич.

– Иван Васильевич! – взмолился Юлий. – Не надо совсем уж дураком меня выставлять. Вы же не верите в Фартового человека!

– Зато верят многие другие. А идеи, овладев массами, превращаются в материальную силу, – сказал Иван Васильевич.

* * *

Раевский был задержан, разоблачен и приговорен к расстрелу. На судебном процессе Фаина упала в обморок, а доктор Левин во время дачи показаний плюнул обвиняемому в лицо. Об этом, без особых подробностей, писали в «Красной газете».

Марусю все жалели, даже корреспондент. Бывает такое невезение: вроде ничего дурного в жизни не сделаешь, а войдешь в квартиру не вовремя, попадешься на глаза кому не надо – и все, прощай, молодая жизнь. Бедная Маруся…

Глава шестнадцатая

– Как вы могли, простите за выражение, купиться на такую дешевку? – сердился Иван Васильевич, рассматривая бумаги, которые лежали перед ним на столе.

Человек, сидевший напротив следователя, выглядел сконфуженным. Совершенно было очевидно, что человека этого одурачили впервые в жизни и что этот новый опыт для него и странен, и тягостен.

Он развел руками:

– Все выглядело очень убедительно.

– Гражданин Аникеев, – сказал ему следователь, – давайте еще раз, по порядку. Вы даже не заподозрили, что действует банда?

– А вы бы заподозрили? – горячо возразил Аникеев. – Будь вы на моем месте?

– Я не ювелир и никогда им не был, – заметил Иван Васильевич. – Поэтому, очевидно, вы правы: у нас с вами разный склад ума и характера. Вы склонны проявлять подозрительность в одном отношении, я – в другом.

Аникеев обладал приятной наружностью такого рода, которая появляется у людей, никогда не сталкивавшихся с настоящей нуждой, заставляющей и агнцев напяливать волчью шкуру. Аникеев же всегда оставался упитанным, хорошо ухоженным овном. И не намеревался изменять свое обличье и впредь. Насилие, учиненное над ним бандой Пантелеева, было грубейшим посягательством на этот священный принцип, и Аникеев чувствовал себя растерянным, едва ли не оскверненным. Он даже не возмущался.

– С этими новыми властями никогда ведь не знаешь заранее, – сказал он. И тотчас покраснел, спохватился: – Виноват, я, кажется, вас задел.

– Отчасти я представляю новую власть, – согласился Иван Васильевич, – поэтому впредь рекомендую вам быть осмотрительнее в высказываниях. Вы хотели сказать, что намерение группы сотрудников ГПУ произвести обыск на вашей квартире не вызвало у вас удивления?

– Да.

– Почему?

– Потому что я богат, – просто сказал Аникеев.

– Резонно, – вздохнул Иван Васильевич. – А никакими незаконными делами вы, случайно, не промышляли? Скажем так, прибавочно к основному занятию?

– Что считать незаконными делами? – ничуть не смутившись, ответил Аникеев. – Вчера что-нибудь считалось почтенным занятием, а сегодня за то же самое арестовывают и топят на барже посреди Невы… Как можно предугадать? Как вам уже известно, я ювелир. Продажа и покупка ювелирных украшений.

– И больше ничего?

– Ничего-с, – отрезал Аникеев.

– Откуда же в таком случае подспудное чувство вины перед новой властью?

Аникеев отмолчался.

Иван Васильевич сказал:

– Ну хорошо. Оставим тонкости классовой борьбы в целом и вашего душевного устроения в частности и вернемся к фактам.

– Факты, – сказал Аникеев, – таковы. Посреди дня в мою квартиру в Чернышевом переулке позвонили. Домработница Стефания Ломакина открыла дверь. Вошли двое. Одеты чисто. У одного френч, у другого кожаная куртка. У обоих фуражки военного образца. Предъявили документы.

– Гражданка Ломакина посмотрела документы?

– Гражданка Ломакина вчера как из деревни и к тому ж неграмотная, – сказал Аникеев. – Запугать такую ничего не стоит.

– А они запугивали?

– Нет, напротив. Любезно ей показали печать и подпись самого товарища Дзержинского.

– Понятно, – сказал Иван Васильевич. – Положим, гражданку Ломакину убедить оказалось нетрудно вследствие ее неграмотности, но вы-то!

– А что я? – пожал плечами Аникеев. – Они и мне эти удостоверения предъявили. Я посмотрел – что я понимаю? Подпись, печать. Агенты ГПУ. И предписание у них с собой имелось. Мол, товарищам Рейнтопу и Пантелееву предписывается произвести обыск на квартире гражданина Аникеева, поскольку, по имеющимся сведениям, у него, то есть у меня, много золотой валюты, поскольку он, то есть я, имеет сношения с заграницей.

– А вы имеете? – спросил Иван Васильевич.

– У меня племянница в Сербии, – ответил Аникеев нервно. – Уехала сразу в семнадцатом году.

– Бежала от гнева революционного народа? – поинтересовался Иван Васильевич.

Аникеев вытер лоб платком, подышал, широко раздувая ноздри, и ответил наконец:

– Какое там – от гнева… За любовником она бежала, понимаете? Семейная трагедия, можно сказать.

– А кто ее полюбовник?

– Один офицерик, – сказал Аникеев презрительно. – Влюбилась без памяти, отца-мать и слушать не стала, тем более – дядю. А тут – такие события в стране. Она и сбежала. Что с ней там теперь?

– Что, и писем не пишет?

– Пишет, – нехотя сказал Аникеев. – Полный рай у нее там. В шалаше. Подумывает перебираться в Париж. Офицерик на ней обвенчался, а теперь ходит кислый, денег заработать не может, плетет какие-то заговоры в пользу покойного государя императора…

– Ясно, – сказал Иван Васильевич.

Аникеев посмотрел на него недоверчиво.

– Что вам ясно?

– Что семейная трагедия… Продолжайте про ограбление.

– Я прочитал все бумаги, – сказал Аникеев, – подделки не заподозрил. Держались грабители очень спокойно и доброжелательно. Им понравилось, что я готов сотрудничать. Я всегда сотрудничал с властями, между прочим, – прибавил Аникеев. – Хотя вы, вероятно, считаете, что это не относится к делу.

– К делу относится все, – ответил Иван Васильевич.

– Они произвели обыск, забрали золотую валюту и ювелирные украшения, которые, как они сказали, числятся в розыске.

– А вам случалось приобретать краденое?

– Опять же, что считать за краденое… Положим, нечто экспроприировали у буржуя, а потом этому буржую вследствие новой экономической политики вернули права. И вот теперь кому по законности принадлежит украшение? Экспроприатору или прошлому владельцу? Или другой случай. Принесут и скажут, что, дескать, унаследовали. А потом выясняется, что попросту украли. Так ведь тоже бывает.

– Да, – согласился Иван Васильевич. – Бывает абсолютно все. Итак?..

– В общем, они сложили в корзину все деньги и драгоценности, оставили у меня протокол обыска, расписались… Ну и ушли.

– Когда вам пришло в голову, что вас попросту обокрали? – спросил Иван Васильевич.

– Спустя пару часов, – ответил Аникеев. – И не то чтобы какие-то определенные факты, а просто детальки… Например, когда они вошли. Помню, я смотрел их документы, а они рассматривали меня с каким-то насмешливым любопытством. Тогда-то я счел это просто классовым признаком.

– Что вы имеете в виду? – удивился Иван Васильевич.

– Я объясню, – ответил Аникеев. – Для человека из высших слоев общества трудно бывает принять, что персонажи низших слоев принадлежат к тому же самому биологическому виду, что и они сами. Что они так же способны любить и ненавидеть, а если их приодеть, умыть и обучить грамоте – то они и вовсе не будут отличаться от тебя самого. Понимаете? Иногда через эту пропасть бывает трудно перешагнуть.

– Интересно рассуждаете, – задумчиво промолвил Иван Васильевич.

– Будто вам самому такое в голову не приходило!..

– Не в подобных выражениях, – ответил Иван Васильевич. – Вы излагаете слишком уж откровенно… Впрочем, оно и похвально, поскольку свидетельствует о вашей искренности.

– Исходя из этого предположения, я и решил, что для некоторых представителей победившего класса мы, так называемые буржуи, – точно так же нелюди… Возможно, думал я, эти молодые комиссары в кожаных куртках пытаются увидеть во мне, их классовом враге, человека, и их это весьма забавляет.

– Вас бы забавляло? – тихо спросил Иван Васильевич.

– Наверное… – Аникеев пожал плечами. – Но потом я подумал о другом. Потом я вдруг совершенно отчетливо понял, что они попросту потешались над моей наивностью. Им было весело видеть, как я серьезно рассматриваю эти поддельные документы, как начинаю волноваться и изъявляю полную готовность сотрудничать с властями. С мнимыми властями! Это поразительно. Затем пришли и другие воспоминания… Опять психологические мелочи. Например, как Рейнтоп потянулся к одному браслету, а Пантелеев ему сказал, что, мол, этот браслет не проходит по описаниям как краденый. И как Рейнтоп разозлился. Сейчас-то я понимаю: ему попросту хотелось прикарманить именно этот браслет, а Пантелеев не позволил.

– Почему? – спросил Иван Васильевич. – Почему, как вы думаете, Пантелеев ему этого не позволил?

– А кто его знает? Может быть, хотел показать свою власть… В общем, я засомневался и обратился в ГПУ с вопросом: поступал ли на меня какой-либо донос и было ли распоряжение из ГПУ прийти ко мне с обыском и изъятием.

– И вам ответили…

– Именно, – уныло подтвердил Аникеев. – Впрочем, я уже почти был уверен.

– Подождите, я закончу записывать, – попросил Иван Васильевич. – Прочитайте свои показания и подпишите.

Аникеев прочитал и поставил подпись.

– Вы не единственный попались на эту удочку, – сказал ему на прощание Иван Васильевич. – Неделю назад было точно такое же ограбление. Не знаю, утешит ли вас это обстоятельство.

– Не утешит, – проговорил Аникеев и ушел.

* * *

У Алеши насчет Марусиной погибели сложилось собственное мнение, и Ольге это очень не понравилось. Ольга считала, что главный виновник всего – женатый командир, с которым у Маруси был роман.

– Если бы он голову покойной Марусе не морочил, ничего бы и не случилось, – уверяла Ольга. Слово «покойная» она произносила сквозь зубы, как что-то неприличное, например «проститутка».

Алеша, подумав, сказал:

– Нет, Оля, тут ты не права. Маруся была из тех людей, которые сами шли навстречу гибели.

По рекомендации Бореева он читал сейчас Шекспира и вовсе не скрывал этого обстоятельства. «Шекспир, конечно, много писал о королях, полководцах и прочем дворянском классе, – заметил между прочим Бореев, собственноручно вручая Алеше пахнущий крысами томик – с ятями, без обложки и первых двух страниц. – Но есть у него и глубоко верные наблюдения, а главное – абсолютно нет этого мещанского болота, которое грозит всех нас засосать».

– Маруся вообще, возможно, обладала шекспировскими страстями, – не вполне искренне прибавил Алеша, видя, как Ольга насупилась.

И вдруг Алеше так скучно стало уже в который раз обсуждать эту историю – просто сил нет. Лето цвело из последних сил, цветы уже увяли, листва покрылась пылью, но тепло и зелень, как казалось, утвердились в городе навсегда. Не верилось, что вся эта роскошь вдруг пожелтеет, облетит и останутся лишь сырые голые ветви. Лето как будто приоткрывалось в вечность, указывало на ее возможность – пусть ненадолго…

– Давай больше не будем о Марусе, – предложил Алеша примирительно. – Не то мне, в самом деле, захочется петь про «Маруся отравилась, в больницу повезут…».

– Как ты можешь! – вспыхнула Ольга. – Про нее даже писали в рубрике «Суд идет», а ты…

Алеша вовсе не догадывался о том, какую важную роль играет для Ольги эта рубрика в газете. Поэтому он бессердечно пожал плечами. Ему хотелось говорить о королях, о призраках, о Джоне Фальстафе и прочем дворянском классе. И если уж признаваться честно, то кисловато-сундучный привкус Марусиной драмы никак не тянул на шекспировскую страсть. Надо всей этой историей витал неистребимый мещанский дух. Так что покривил душой Алеша, пусть даже ради любви к Оленьке, когда пытался отыскать в Марусиной судьбе что-то эдакое…

– Бореев говорит, что, возможно, попробует в следующем году поставить «Генриха Пятого», – сказал Алеша.

– Это что? – спросила Ольга. – Ну, Генрих этот?

– Шекспир.

– Да нет, Генрих – это что?

– Король.

– Странно. – Ольга поджала губы.

– Там главное – не про короля, а про людей, – сказал Алеша примирительно.

– Если тебе интересно про людей, почему ты отказываешься говорить про Марусю? – спросила Ольга. – Она что, не человек? Может, потому что еврейка?

Такого поворота Алеша никак не ожидал. Он даже опешил.

– При чем тут – еврейка?

– При том! – отрезала Ольга сердито. И замолчала.

Алеша сказал:

– Да дело вовсе не в том, что еврейка, а в том, что скучная. Я вот думаю, Оля, в человеке должна быть важна не какая-то внешняя деталь, а он сам, отдельно от всего. Взять Шекспира. В Генрихе, скажем, интересно не то, что он король, а какой он человек. Или в Джульетте – не то, что ей четырнадцать лет, а ее характер. И Джессика тоже, в ней не еврейка главное, а другое.

– Что другое?

– Какая она.

– И какая?

– Любящая.

Ольга сказала:

– Ты – собственник и антисемит.

Алеша даже опешил от такого обвинения:

– Почему ты делаешь подобные выводы, Оля?

– Мы не на собрании, чтобы делать выводы, – сказала Ольга. – Просто ты так говоришь, что… мне неприятно. – И прибавила: – До свидания.

Он остался стоять, глядя, как она убегает.

Наступал вечер. Белые ночи уже отошли, но на улицах все еще было светло, и в тяжелом пыльном воздухе как будто навсегда завис запах сирени. Не той милой провинциальной сирени, которая так хороша рядом с барышнями, прудами и гусями, переходящими через дорогу, – нет, городской сирени, пропыленной, пропитанной духом человечьего жилья, сирени, пахнущей резиной, а не цветами. Наверное, это резина сейчас и пахла, но казалось – кусты еще не отцвели…

Беловатый молочный сумрак поглотил Ольгу. Алеша стоял теперь один и думал: почему Оля так часто и так сильно на него обижается?

Друзей – таких, чтобы поговорить по душам, посоветоваться, – у Алеши не было. Обычно он вообще избегал близких отношений и с товарищами держался особняком, но сейчас позарез требовался собеседник, и Алеша направился прямиком в подвал к Борееву. Преимущественно, впрочем, для того, чтобы обсудить Шекспира.

* * *

Чем дальше Ольга уходила, тем сильнее душили ее слезы. Глупо все складывалось, глупее некуда. Вроде бы хороший парень Алеша, но вот чего-то ему явно не хватает. Ольга вспомнила вдруг, совсем некстати, как мама готовила блюда из овощей. Посолит, прибавит чеснока, уксуса, потом позовет младшую дочь: «Рахиль, иди попробуй – чего не хватает». Рахиль прибегала, вытягивала губы и облизывала протянутую мамой горячую ложку. «Всего хватает». «Всего? Точно?» – озабоченно спрашивала мать. «Точно. Всего». И Рахиль поскорее убегала обратно в сад.

Ей нравилось пробовать еду, нравилось и то, что мама и вся ее судьба как будто зависели от решения младшей дочери: как скажет Рахиль – так и будет. Скажет, что не хватает чеснока, и сразу вся судьба мамы разом переменится, надо будет докладывать чеснок, тушить дольше. Рахиль обычно бывала милостива и ничего такого не говорила.

Наверное, мама хотела таким образом заинтересовать дочку, постепенно приучать к хозяйству. Показывать ей, как готовить разные блюда, объяснять, какие продукты сочетаются между собой, какие нет. Но Рохе было все равно. Она даже сейчас, став самостоятельной и взрослой, не сумела бы отварить картошку – просто не знала как.

«Если бы Бог лепил Алешу и позвал меня попробовать, всего ли хватает, я бы не церемонилась, – думала Рахиль. – Я бы сразу сказала: много чего не хватает…»

«Чего, например? Соли, перца, чеснока? Может быть, петрушки? – спрашивал встревоженный Бог маминым голосом. – Как твое мнение – чего?»

«Всего!» – сказала бы непреклонная, жестокая Рахиль.

А Бог бы ответил, совсем как мама в подобных случаях: «Все и ничего – это пустое место».

Вот теперь думай… Но ничего не придумывалось, и в сердце Ольги вползла горькая обида, так что к себе на Лиговку Ольга подходила уже чуть не плача.

Она срезала путь проходными дворами. Ей нравились эти дворики, где по целым дням и до ночи сидели мужчины – беседовали, выпивали; встречаясь, здоровались за руку или молча разглядывали друг друга, прежде чем заговорить. Здесь никто их не мог тронуть, даже домоуправ или милиция. Иногда они зазывали проходивших мимо женщин – посидеть с ними, предлагали угощение. Те шли с гордым видом, как бы не замечая, и тогда мужчины беззлобно смеялись им вслед. А бывало, что женщины подходили и впрямь угощались. Этих они шумно одобряли, но потом провожали ехидными взглядами.

Ольга знала некоторых постоянных сидельцев по имени.

– Здрасьте, дядя Миша, – поздоровалась она с одним из таких знакомцев.

– Фью, запомнила старика! – обрадовался дядя Миша. – Что ты смурная, красавица? Кавалер обидел?

– Сильно я позволю кавалеру себя обижать, – гордым голосом ответила Ольга и зашагала прочь.

Вслед ей летели смешки и шумные голоса, но она не поворачивалась. И только оставшись наедине с собой, в следующем дворе, где были голые стены до самых небес и ни одной лавочки, Ольга расплакалась. Ну чего же ей в Алеше не хватает? Чего?

* * *

Бореев ничем не показал своего удивления, когда Алеша постучал в подвальное окошко, а потом вошел в незапертую дверь.

– Будь как дома, красноармеец, – приветствовал его Бореев.

Алексей вошел, озираясь чуть настороженно, как всегда делал, очутившись в чужом жилище. Бореев кивнул ему на связанную бечевкой стопку книг.

– Садись пока. Стульев нет и не предвидится.

Алеша устроился.

– Что в корзине? – спросил Бореев.

– Так, немного сушек достал.

– Хорошо. Давай.

Бореев взял сушку и начал жадно грызть, но тут же сморщился.

– Тьфу ты, забыл, что зуб болит.

– Зуб? – обеспокоился Алеша. – Надо доктору показать.

– Доктор сразу скажет: рвать. Или того хуже, начнет лечить, а от этого никакого толку. Опять же, денег нет.

Тут Бореев окончательно сморщился, а Алеша сильно огорчился.

– Я тебе нарочно сушки купил, – сказал он, – думал порадовать.

– Ты меня порадовал, – усмехнулся Бореев. – Только вот воспользоваться этой радостью я совершенно сейчас не в состоянии. И такова, полагаю, общая метафора всей моей жизни, и личной, и творческой.

– Возможно, это так потому, что ты отказался от собственности, – предположил Алеша.

Бореев нахмурился.

– А ты разве не отказался?

– Подумав хорошенько, я пришел к выводу, что такое невозможно. Например, кое-что из одежды или еды. Особенно еды. Я не могу отдать свою еду.

– В каком отношении – свою?

– Ту, которую я ем. Еду или я ем, или кто-то другой. Третьего не дано.

– Логично. – Бореев был мрачнее тучи. – Я все же попробую осилить сушку. Полтора дня точно не ел.

– Чем ты здесь занимался? – изумился Алеша.

– Я думал.

– Ты умрешь от чахотки, если будешь так много думать, – сказал Алексей.

– Ничего, скоро ночь, и можно будет выйти на улицу прогуляться. Надоело, в самом деле, дышать здешним воздухом, – решил Бореев.

– Ночь еще не скоро, – возразил Алексей.

– Разве? Мне показалось, уже почти полночь.

– Ночь – это еще через месяц, – объяснил Алеша. – Светло же на улице.

– Ничего, для моего променада как раз, – ответствовал Бореев.

– А при солнечном свете ты почему не выходишь? – заинтересовался Алеша.

Бореев глубоко вздохнул.

– Жаль, что ты не чувствительная барышня с воображением, Алексей, – сказал он. – Таковой барышне так просто бывает объяснить, что ты плохо переносишь яркий солнечный свет. Тут можно также разные причины привести. Например, связь с «детьми ночи». Ты читал про «детей ночи», красноармеец?

Красноармеец превозмог грамотность не слишком давно и до сих пор осилил только пару выпусков Ника Картера, подшивку журнала «Природа и люди», выпущенного еще при царе и даже до войны, а теперь вот осваивал Шекспира. Бореев ничего не стал объяснять, только махнул рукой.

– Вот я и говорю, с барышней было бы проще… Другое объяснение – что мое лицо обезображено шрамом, который можно разглядеть только при солнечном свете…

– Коль скоро я не барышня, – улыбнулся Алексей, – так скажи правду.

– Какой бы ужасной она ни была? – подозрительно осведомился Бореев.

– Точно.

– Я дурно одет.

Сказав это, Бореев тяжко замолчал и сделался мертвецки бесшумен. Он почти не дышал и избегал глядеть в сторону Алексея.

– Носи полувоенное, – предложил Алеша как ни в чем не бывало. – Сейчас многие носят.

– Глупо, – отрезал Бореев.

– Что глупо? – опешил Алексей.

– Прятать свою бедность под френчем или шинелью – глупо. Архиглупо. Я ведь не госслужащий, тем более не армейский. Мне подобает другое одеяние…

– Носи реквизит.

– Костюм шерифа Ноттингамского? – страшным голосом осведомился Бореев.

Алеша подумал немного и признал, что это тоже идиотизм.

– Проще дождаться ночи, – заключил Бореев. – А у тебя какая беда?

– Женщина, – вздохнул Алексей.

– Плохо, – сказал Бореев. – Куда ни посмотри, везде беды и несчастья. Что будем делать? Напьемся?

– Не хочется, – отказался Алеша.

– Точно, – подумав, признал и Бореев. – Не хочется. И чаю, проклятье, нет! Никакого.

– Спроси у хозяйки, – предложил Алеша.

– Ага, а хозяйка спросит денег за квартиру. Я ведь не собственник, и денег у меня тоже не водится.

– Послушай, Бореев, ведь это же невыносимо! – не выдержал наконец Алеша. – Ты здесь страдаешь почти до смерти, и все из-за принципа, который тебя же и убивает. Смысла в таком принципе я лично не вижу.

– Я не женщина, чтобы сегодня – всем сердцем за Революцию, а завтра – с тем же сердцем в нэпмановский ресторан и полное стяжательство, – заявил Бореев. – Впрочем, и мужчины так многие делают, – присовокупил он, желая быть справедливым.

Алексею нравились в нем эти порывы к справедливости.

– Такие как я – гумус и удобрительная почва для произрастания нового искусства, – продолжал Бореев. – Мы сами по себе – экспериментаторы и эксперимент. Мы ставим опыты на живых людях, но начинаем всегда с самих себя! Отказ от собственности – хорошо! Начнем с себя – собою же и закончим, потому что другие не выдерживают. Другие – слабы. Но художник, творящий новое искусство, должен быть готов к тому, чтобы погибнуть, лечь под ноги тем, кто придет следом, чтобы наши потомки казались выше. Но не забывали при этом, что стоят они на наших спинах. Пусть еще пока согбенных – однако уже выпрямляющихся! У искусства, Алексей, всегда должен быть выбор. Выбор, по какому пути пойти. И мы предоставляем ему этот выбор. Может быть, наши искания тщетны. Может быть, искусство лишь несколько шагов пройдет по дороге, которую мы прокладываем собственной кровью, а потом свернет на проторенный тракт, на широкую дорогу, утоптанную Чеховыми и Островскими. Что ж! Мы все-таки жили не зря.

– Мы еще живы, – напомнил Алеша. – Мы еще не умерли, Бореев. И искусство еще не бросило нас, чтобы вернуться к Чехову.

– И опять ты чертовски прав! – вскричал Бореев. Слезы блеснули на его глазах.

Он приподнялся, вглядываясь в тьму за окном.

– Кажется, уже ночь, – сказал он. – Выходим.

На улице оказалось куда светлее, чем хотелось бы Борееву, но все-таки достаточно сумеречно. У Алеши так же сумеречно было сейчас на душе. Хотелось посоветоваться насчет Ольги, да и тревожно за нее было. Где она сейчас? Не попала ли в беду? Больно уж своевольная, а времена сейчас неспокойные. Но как скажешь об этом Борееву? Того мало заботят частности – судьбы отдельных людей или его собственная. Вон, у человека зуб болит, а он только об искусстве печется. Алеша бы так точно не смог.

Бореев втянул ноздрями воздух и затрепетал.

– Люблю здешнее лето! – проговорил он. – Здешнее отвратительное питерское лето. Говорят, будто оно слишком пыльное и будто бы в городе ужасно душно, все рвутся на дачи. Для чего эти дачи? Буржуйское изобретение. Да только тогда и можно жить в Петербурге, когда белая ночь и тепло, так нет же! Непременно нужно закопаться в деревню, в навоз по самые уши, и там наслаждаться сельскими красотами. Тогда как самая красота – здесь, дома… Здесь я живу, здесь кипит мысль! – Он нервно зашагал по тротуару. Алексей поспешил за ним. Бореев говорил, как в полусне, словно думал вслух и сам не понимал, беседует он со своим спутником или же лежит у себя в подвале и грезит наедине с собой. – Говорят, нет благородства. Говорят, каждый благородный поступок прячет под собою нечто неблаговидное, нечто такое, о чем лучше бы и не знать. А я тебе так скажу: единственный способ воду пройти яко посуху – это не видеть подлости, видеть одно лишь благородство. Это не даст утонуть, только это! Взять хотя бы Робин Гуда. Что только не говорят!

Алеше было немного дико узнать о том, что о Робине Гуде, оказывается, говорят и спорят до сих пор. Некоторое время он вообще полагал, что Робин Гуд есть измышление самого Бореева; однако чуть позднее оказалось – нет, народное предание, правда английское. И до сих пор оно будоражит умы.

– Считают, к примеру, что не был он никаким народным защитником, а был дворянином, землевладельцем, у которого отобрали поместье, а он, не будь дурак, собрал своих крепостных и подался в разбойники, вроде нашего Дубровского… – Бореев покачал головой. – Но разве это так важно, кем был Робин Гуд на самом деле и чего он на самом деле добивался? Да в этом ли смысл нашей, к примеру, драмы? Вот приходил ко мне на днях один бывший профессор. Умный такой, лысина, в очках. Пиджак на нем засаленный, но когда-то хорошего покроя. Посидел на репетиции, потом ко мне: дозвольте с текстом ознакомиться. Я говорю: на что вам текст, придете на спектакль – из первых рук все узнаете. Нет, говорит, желательно бы ознакомиться. Я чисто теоретически. Вы, говорит, практик, потому что спектакль делаете, а я, говорит, чистый теоретик. Ну, думаю, не такой уж ты и чистый, а, напротив, очень даже засаленный. Ты слушаешь, Алексей?

Алексей вздрогнул.

– Да, да.

Ему вся эта сцена в Бореевском изложении представлялась очень живо. Так живо, что он даже утратил на время представление о том, где в действительности находится.

– В общем, – продолжал Бореев, мрачно кривя губы, – пролистал этот теоретик мои листки и раскритиковал в пух и прах! Нарочно задержался, пока народ с репетиции разошелся, вынул из кармана конфетку, сам же ее и съел (для умственной деятельности, по его словам, полезно), и так, с конфеткой за щекой, давай объяснять! А у самого слюна липкая изо рта течет. А он мне – про классовую борьбу и про сценическую неправду.

– А ты?

– Я его слушал и ничего ему даже говорить не стал. Потом он выдохся, я говорю: закончили, господин профессор? Ну так и до свидания.

– Ловко, – восхитился Алексей.

– Я это к тому, что не важно, кем или чем был Робин Гуд. Нам важна – идея, и притом идея, поданная революционно и романтически. Иначе в нашем театре совершенно не будет смысла, а будет одно только достоверное сценическое сморкание, как у господина Лярского-второго, о котором любит вспоминать наша Татьяна Германовна. Нам, быть может, даже психологическая достоверность не важна… Впрочем, я глубоко убежден в том, что любое психологическое действие, хорошо отыгранное на сцене, непременно, слышишь ли, непременно потом отыщется и в жизни… Чего нельзя достоверно сыграть, того нельзя и отыскать в натуре, а если что-то, пусть даже кажущееся совершенно невозможным, все-таки было представлено на театре – это верный показатель того, что и в натуре оно существует и даже благоденствует.

– Например? – тихо спросил Алеша.

– Например, благородный разбойник, который отбирает ценности у богатых и раздает их бедным… Думаешь, такого не было и быть не может? А вот теперь и в газете пишут, что имели место точно такие же случаи.

* * *

Вообще, если принять приглашение дяди Миши, например, и посидеть рядом с ним на лавочке, это не разрушит идеалов гордого поведения, рассудила Ольга. Поэтому она вернулась и сказала, немного поломавшись:

– Я ни пить с вами, ни курить папиросы не буду, а немного посижу.

И устроилась сбоку, на самом краешке.

Дядя Миша подмигнул своим приятелям и объявил:

– Вот это наша девчонка, лиговская! Сразу видать – приличная, фабричная. – И пропел: – Чики-брики нам не надо на высоких каблуках, будьте личиком поглаже – мы полюбим в лапотках…

Ольга глубоко вздохнула:

– Это у кого как. Кому-то точно надо чики-брики.

– Кавалер все-таки обидел, – проницательно сказал дядя Миша. И предупреждающе прибавил: – Ты ему не позволяла, это мы понимаем, а он все же обидел. Кавалеры – они такие.

– Он красноармеец, – сказала Ольга. – Какой он кавалер, в самом деле!

Она покраснела, зажмурилась и все-таки заплакала.

– Ну, ну, – сказал дядя Миша, не сделав даже движения, чтобы вытереть ей слезы, – ты это оставь. Еще надумала – плакать. Вот гляди-ка, я что тебе подарю. Ты ведь, говорят, на театре теперь играешь? Я тебе цацку подарю, а ты не плачь.

Ольга открыла глаза.

На заскорузлой ладони дяди Миши лежало ожерелье. Оно переливалось и сияло в сумерках белой ночи, совершенно как живое и мокрое, будто бы из морской пучины.

– Ндравится? – спросил дядя Миша. – У меня еще есть, а это ты бери. Мне не жалко.

Ольга поневоле потянулась к ожерелью и в какой-то миг все позабыла: и печали свои, и разочарование в Алеше и себе, и даже неопределенность своего будущего… все. Она видела, конечно, украшения на нэпманшах, мелькавших в витринах или входящих в рестораны, но издалека, вскользь, как что-то ненастоящее. А тут оно лежало совсем близко, и можно было потрогать.

Она коснулась камней. Они были теплыми, живыми, так и льнули к пальцам.

– Ндравится, – удовлетворенно произнес дядя Миша. – Я старик, мне и то ндравится, а ты же молодая и красивая, ты по таким вещам помирать должна.

Ольга долго смотрела на ожерелье.

– Да бери, – дядя Миша двинул к ней ладонь, – и не бойся, я не обижу.

– Откуда оно у тебя?

– Подарили, – сказал дядя Миша загадочно. – Чтобы мне или, к примеру, тебе такую вещь купить – это всей жизни не хватит заработать. Честным трудом такие вещи не зарабатываются. А в подарок, я думаю, принять вполне даже можно.

– А кто… подарил? – спросила Ольга, замирая окончательно, потому что дядя Миша почти совершенно ее убедил.

– Ленька Пантелеев, – ответил дядя Миша. – Он мне полушубок подарил для зимы, хороший очень, а то мой-то пообносился. Ты думаешь что? Ленька меня еще с зимы заприметил. Хороший парень, да. Встретит и смеется. Ты, говорит, дядя Миша лохмач такой, просто как медведь, вся одежонка на тебе клочьями, но ты, говорит, не печалься, поскольку Революция скоро подарит тебе новую шубу. Век, говорит, мерзнуть не будешь. Я ему говорю: такие, говорю, обещания протухли еще восемнадцатым годом, а уж теперь и подавно, так что жить и помирать мне в старом моем тулупчике. А он только смеется… И вот смотри ты, обещанье выполнил. А в кармане эта цацка лежала. Ну, думаю, подарю какой-нибудь графине, какая подвернется поласковее.

– Я не графиня! – Ольга вспыхнула.

– Так я не в дурном смысле, – вздохнул дядя Миша. – Мне уж поздно во всех этих смыслах рассуждать… А вы, кобели, не смейтесь! – цыкнул он на своих соседей по лавочке, которые подслушивали беседу и веселились. «Цацка» мало их интересовала, поскольку ни продавать такую вещь, ни тем более связываться с Пантелеевым никто охоты не имел.

– Я возьму для театрального реквизита, – решила Ольга. Она взяла украшение и завязала его в платок. Затем встала. – Ну, спасибо, дядя Миша. Ты помог революционному театру.

– Иди, иди, – добродушно сказал дядя Миша. – И не плачь боле. Другой кавалер найдется. Особенно теперь…

Ольга ушла, провожаемая взглядами. Ей было не по себе: а ну как догонят и отберут! Но никто даже не пошевелился, чтобы встать и пойти следом.

И вдруг ей стало так тепло и хорошо! Это было ее место на земле – место, где все ее знали, где о ней заботились, где, может быть, и жили злые люди, но не было незнакомцев… Ей не хотелось сейчас думать о том, что когда-то таким местом был ее родной городок. И тогда тоже казалось, будто и мельница, и сад, и самый городок с его жителями всегда будут защищать Рахиль, младшую дочку мельника, всегда будут для нее убежищем и надежным укрытием от любой беды; а повернулось все иначе… Она тряхнула головой, отгоняя воспоминание о том, как отец выл над искалеченной матерью, и о том, как старший брат Моисей уезжал из дома на войну, такой красивый и строгий. Теперь и сама Ольга уехала, и у нее новая жизнь. И здесь, на Лиговке, все останется как было, здесь не произойдет ничего такого, о чем страшно будет вспомнить потом. Здесь ее дом, и она на удивление хорошо себя чувствовала.

Глава семнадцатая

Алеша не придавал большого значения их размолвке и потому как ни в чем не бывало пришел к Ольге в общежитие на следующий же день, чтобы потом вместе идти в клуб на репетицию.

Он постучал в дверь.

Девочки, которые уже были в курсе всех происходящих событий, бесшумно хихикая, собрались поближе – слушали. Ольга подошла и строго спросила:

– Кто там?

– Мне бы Ольгу, – сказал голос Алеши.

– Ольгу? – переспросила Ольга. – Но ее нет.

– Как это – нет? – удивился Алеша.

– Так – нет дома. Ни для кого нет.

Алеша помолчал немного, видимо осознавая наконец серьезность ситуации. Потом спросил:

– А не она ли сама это говорит?

– Считайте как хотите, – ответила Ольга и отошла от двери.

Она залилась горькими-горькими слезами, но к Алеше все-таки не вышла.

На следующий день к Ольге явился Фима. Неизвестно, кто рассказал Ефиму Захаровичу историю про разрыв Ольги с Алешей, только Фима сиял и был с Олей вдвойне предупредителен. Несколько раз он, попивая добытый у комендантши чай, позволял себе реплики насчет русских мужчин и их непонятливого характера касательно общей чувствительности женщин, делал замечания о пьянстве русских мужей, их неумении воспитывать детей и вообще об очень большой их ненадежности в плане создания и поддержания семьи. Но в основном Фима рассказывал о том, как завязал кой-какие знакомства на киностудии и уже даже дважды пил чай с одной родственницей одного кинорежиссера. Точнее, помощника кинорежиссера, зато самого главного помощника – того, что отвечает за подбор актеров.

Ольга прониклась к Фиме таким искренним интересом, что показала ему подарок дяди Миши.

– Если мне придется играть принцессу, то реквизит есть! – сказала она возбужденно.

Фима осторожно, как к гремучей змее, прикоснулся к ожерелью.

– Ты где это взяла, Роха? – спросил он с неподдельным ужасом.

Ольга пока еще не замечала надвигающейся грозы.

– Подарили, – ответила она немного загадочно.

Фима слегка отодвинулся и пристально посмотрел на нее, как бы требуя – на правах родственника – дальнейших объяснений. Ольга вдруг залилась горячей краской:

– Перестань называть меня Рохой, я не люблю этого. Меня и мамочка так не звала, а звала Рахиль…

– Кто подарил? – спросил Фима сдавленно.

– Знакомый. Дядя Миша.

– Дядя Миша? А что ты с ним делала, с этим дядей?

– Да ничего не делала, разговаривала! В чем ты меня подозреваешь?..

Она чуть не плакала и вдруг, недолго поразмыслив, взяла себя в руки. А в самом деле, подумала Ольга, что он сует свой нос в мою жизнь? Ему-то какое дело, как я себя соблюдаю?

– У тебя нет надо мной власти меня подозревать, – сказала Ольга с неожиданным спокойствием. – Ты сперва женись.

– Да я бы хоть завтра… – опрометчиво начал Фима.

Ольга демонически рассмеялась. У нее было неподвижное лицо, как ее учили в студии, только изо рта вылетало отрывистое «ха, ха, ха». Оттого ненатуральный Ольгин смех казался просто ужасным. Фима побелел.

– Ты, Оля, меня не так все время понимаешь… В конце концов, какая разница, что там у тебя с этим дядей Мишей, в самом деле… Ожерелье очень дорогое.

– Точно, – сказала Ольга весело. Ей нравилось, что она победила.

– Откуда оно у этого твоего дяди Миши?

– Говорит, Ленька подарил.

– Какой Ленька?

– Тот, про которого «Красная газета» пишет.

– Пантелеев, что ли?

– Вроде того.

– Олечка, но ведь он бандит. И про это тоже газета пишет. Почитай сама, если мне не веришь.

– Может, он и бандит, но он – за справедливость, – запальчиво произнесла Ольга. – Он у богатых забирает и бедным отдает. Как Робин Гуд, например. А про Робин Гуда даже кино снимают. Что, разве у нас такого не может быть? По-твоему, все хорошее – оно только в Америке?

– Робин Гуд не в Америке, – зачем-то сказал Ефим Захарович.

– Я про кино.

– Оля! Эту вещь надо немедленно сдать милиции. Ты не можешь хранить у себя такие ценности.

– Почему? – Ольга не верила своим ушам. – Почему это я не могу?

– Потому что тебя сочтут соучастницей. Вещь-то наверняка краденая и где-нибудь числится в розыске… – Фима схватился за голову. – Роха, ты всех нас погубить хочешь.

– Подумаешь, а гиц ин паровоз,[4] просто блескучая цацка, – сказала Ольга в сердцах. – Будто они вообще заметили, что у них там пропало. Да у них там мильен таких, и ничего, живут как-то, а мне и одной иметь нельзя?

Ольга проплакала всю ночь, но утром благоразумный Фима снова пришел и сообщил, что уже звонил в милицию и что Ольгу там ждут.

– Ты мне сама потом скажешь очень большое спасибо, – прибавил Фима, – потому что с такими ожерельями всегда бывают очень большие неприятности.

* * *

Иван Васильевич с интересом смотрел на девушку с заплаканным лицом. Фиме он сказал:

– Вы можете подождать в коридоре.

– Я ее родственник! – заявил Фима. – Я привел ее, между прочим.

– С вас снимут показания, – успокоил его Иван Васильевич и позвал Дзюбу.

Дзюба сказал Фиме:

– Прошу.

И увел в другую комнату.

Дзюба Фиме очень не понравился.

Ольга после ухода Фимы уселась свободнее, тяжко вздохнула и попросила платок или воды, а лучше – и то, и другое. Иван Васильевич подал ей свой чай, предупредив:

– Горячий.

Она отпила и сказала:

– Я думала, здесь лучше чай подают. Мы однажды в общежитии очень хороший чай пили. Комендантша достала. А ваш еще хуже, чем наш, столовский.

– Потому что мы служим народу, а не обкрадываем его, – сказал Иван Васильевич. – Впрочем, насчет чая я с вами полностью согласен. Предпочел бы получше. Иногда, кстати, мы тоже достаем.

Он улыбнулся Ольге, и она немного осмелела.

Иван Васильевич осторожно вытряхнул из бумажного кулька ожерелье. Ольга посмотрела на блескучую змею с прощальной тоской, как будто всегда знала, что это дикое существо от нее уползет.

– Ваш родственник настоял на том, чтобы вы избавились от этой вещи?

– Да, – вздохнула Ольга и повернулась в сторону двери, за которой исчез Фима.

– Вы не должны на него сердиться, – мягко произнес Иван Васильевич. – Он совершенно правильно поступил. Сейчас могут убить за пачку чая, за новые туфли, а вы рискнули держать у себя ожерелье стоимостью несколько миллиардов рублей.

Ольга вздрогнула и сжалась:

– Такое дорогое!

– А что вы думали? Это ведь настоящие бриллианты. Кстати, товарищ Гольдзингер и в другом прав: оно действительно проходит у нас как улика по делу о грабеже. Мы предполагаем, что это ожерелье из квартиры доктора Левина. Последний бандитский налет Леньки Пантелеева. Вы читаете «Красную газету»?

– Там погибла моя подруга, – сказала Ольга, широко раскрывая глаза. – При том налете. Маруся Гринберг.

– Видите, как все взаимосвязано… – Иван Васильевич вздохнул. – Я должен с вас снять показания. При каких обстоятельствах вы получили ожерелье, как выглядят все действующие лица. Постарайтесь вспомнить как можно больше деталей.

– Я ведь играю в постановке, – заявила, подбодрившись, Ольга, – нас этому учат – запоминать детали. Чтобы потом лучше сыграть, понимаете?

* * *

Август постепенно сгущал краски, и с каждым днем все очевиднее: небо делалось более синим, зелень листвы темнела, а в ночной воздух подмешивались фиолетовые чернила. Город задремывал в забвении зимы, по-прежнему опасный, но так было даже приятнее, в крови разливался рисковый холодок, и когда музыка размыкала объятия, выпуская клубных завсегдатаев из безопасности людного помещения на пустынную улицу, там, в темноте, подстерегало приключение…

Мгновение назад на круглой площади перед клубом «Сплендид-палас» никого не было. Смутно белели полуколонны Манежа, и островком первоначального леса тянулась аллея от площади до самого Михайловского замка. Небо мерцало в ожидании рассвета – было четыре часа утра. Клуб постепенно затихал, темный, со зловещими каменными фигурами в глубине лестницы, где особенно хрупкой и незащищенной кажется женская фигурка в причудливом туалете.

Трое уже садились на извозчика – девушка, мужчина лет тридцати и второй, лет сорока. Возбужденные музыкой и танцами, немного навеселе, куда более пьяные от этой ночи и пощипывающей кожу прохлады, они негромко переговаривались, и девушка смеялась.

– Добрый вечер, – произнес веселый голос.

Все трое замолчали.

Из темноты колонн на свет фонаря вышли двое, приблизительно одного роста, с неприметной внешностью. Один перебрасывал из ладони в ладонь маленький блестящий предмет.

– Здравствуйте, – повторил голос, – и без паники. Я – Пантелеев.

Девушка сказала:

– Ой.

И прижалась к молодому мужчине, своему спутнику. Второй напрягся, повернулся было к извозчику, чтобы приказать ехать, и побыстрее, но Пантелеев опять перебросил револьвер из руки в руку и сказал:

– Ну и без глупостей тоже.

Извозчик опустил руки с вожжами, ожидая, пока закончатся разговоры. Он втянул голову в плечи, не желая даже поворачиваться. За минувшие годы и не такого навидался, а здесь вроде как стрелять не собираются.

Мужчина махнул безнадежно рукой.

– Что надо? – спросил он у Пантелеева.

– Побрякушки с барышни снимите, – сказал Ленька, показывая револьвером на тонкую шею девушки. – И сережки не позабудьте. Ушки ей не пораньте, ручки-то у вас, чай, трясутся, вы уж поосторожней.

– Я сама, – глухо проговорила девушка и с досадой вытащила серьги.

– Накидочку, – сказал Пантелеев.

Девушка сдернула с плеч меховое боа, бросила на руки Леньке. Тот ловко увернулся, боа упало на землю.

– Аккуратней, барышня, – укоризненным тоном произнес Ленька. Он поиграл револьвером и кивнул ее молодому спутнику: – Пальто, будьте любезны, часы. И бумажник. Только не швыряйтесь, покажите воспитание.

– Куда класть? – спросил молодой человек.

– На землю положите, – кивнул Ленька.

Второй бандит насмешливо наблюдал за происходящим. Сцена разыгрывалась почти в полной тишине и без всяких попыток сопротивляться. Мужчина постарше, правда, отказался снять кольцо:

– Это обручальное.

– Если вы женаты, зачем по клубам ходите? – удивился Пантелеев. – Сидели бы дома с женой.

– Моя семейная жизнь до вас не касается, – с достоинством произнес мужчина.

– Снимай кольцо, сволочь, – распорядился Ленькин спутник.

– Для вас нет ничего святого, – с сердцем произнес мужчина, сдергивая с пальца кольцо.

– Будто для вас есть, – огрызнулся бандит. – Жируете, когда народ с голоду пухнет.

– Кто тут пухнет? – закричала девушка. – Ты, что ли, пухнешь, бандитская рожа?

– Митя, – вмешался Ленька, останавливая своего спутника, когда тот двинулся было к обидчице, закусив губу, – что ж ты с барышней воевать надумал? Покричит по женскому делу и успокоится, а ей кавалеры других серег накупят.

Молодой мужчина вздохнул:

– Что делается…

– Документиков при себе не имеете? – обратился к нему Ленька. – Нам позарез документики разные нужны.

Мужчина кивнул на свой бумажник, лежащий на земле:

– Поищите, там и документ есть.

– Вот как ладненько все получилось, – обрадовался Ленька. – Ну, граждане нэпманы, благодарим вас за понимание и сотрудничество.

Он забрался в пролетку. Митька Адъютант поднял с земли боа и бумажник и сел рядом с Ленькой.

– Доброй вам ночи, – весело крикнул Ленька и подтолкнул извозчика: – Поехали!

* * *

Иван Васильевич разложил на столе бумаги.

Ограбление пролетки у «Сплендид-паласа». Затем – склад на Садовой, выгребли все подчистую. Налет на квартиру гражданки Громовой. Странно, потому что Громова не так уж была и богата. Однако затем – почти триумфальное ограбление ювелира Рожанского. Налет на хлебопекарню, забрали выручку за день. «Обыск сотрудниками ГПУ» квартиры гражданки Ищенко – владелицы процветающего трактира. Ограбление фабрики пищевого треста, бывшей «Блингкен и Робинсон». Налет на железнодорожный кооператив.

Широко зажил гражданин Пантелеев… Кое-кто был по горячему следу арестован и дожидался завершения следствия. Однако без главаря это по-прежнему было невозможно.

Для каждого налета Ленька набирал в банду новых людей. Они-то по большей части и попадались, если попадались вообще. Сам Ленька и его ближайшие подручные – Пан, Гавриков-Адъютант и Мишка Корявый – были неуловимы.

– Что нового по делу Манулевича? – Иван Васильевич узнал Юлия по шагам и задал вопрос, даже не поворачиваясь к вошедшему.

Юлий скользнул к столу. Он был бледный, но больше от усталости, а в общем довольно спокойный. И выглядел неплохо – перестал жить с постоянной опаской и даже как будто обрел себя. Ивана Васильевича это обстоятельство немного забавляло, когда он давал себе труд размышлять о Юлии.

– О том, что Манулевич понесет деньги, знали трое, – сообщил Юлий. – Все из начальства.

Артельщик пожарного телеграфа Манулевич должен был доставить из пункта А в пункт Б большую сумму казенных средств, но по дороге был остановлен Пантелеевым. Это произошло среди бела дня. Ленька просто подошел, представился и вежливо попросил отдать деньги. Пантелеев всегда был вежливым. Здоровался, рекомендовал не нарушать общественного спокойствия. Манулевич ощутил револьвер, прижатый к его боку сквозь карман, и быстро выпустил из рук баульчик. Ленька поблагодарил и ровным шагом ушел с добычей, а Манулевич тотчас побежал в УГРО – сдаваться, поскольку не меньше, чем смерти от бандитской пули, боялся обвинений в хищении и растрате.

Иван Васильевич сказал Юлию:

– Вот вам ордер, возьмите трех красноармейцев и арестуйте всех, кто знал о деньгах.

– Может, двое из них невиновны, – предположил Юлий.

– А может, и виновны, – возразил Иван Васильевич. – Вы их для начала арестуйте и привезите сюда, а я побеседую. Пантелеев совершенно обнаглел, и с этим нужно что-то делать. Сознательные товарищи поймут и не будут держать зла на правоохранительные органы.

Юлий встал, отсалютовал как умел и вышел. Ему, пожалуй, нравилось работать в этом учреждении. Больше, чем грузчиком. Хотя Дзюба и продолжал посматривать на него иронически.

* * *

На исходе лета городские власти вынуждены были признать, что положение дел с бандитизмом в Петрограде становится просто критическим. Теперь улицы постоянно патрулировались конной милицией. Помогало это, разумеется, плохо, хотя кое-какие положительные сдвиги в плане пресечения хулиганства намечались.

Ленька несколько раз встречался с патрулями и по первому же требованию охотно предъявлял им разные документы. Его проверяли и отпускали. Леньку это ужасно веселило.

– Ничего они не поймут, – говорил он в таких случаях своим спутникам. – Кишка у них тонка – взять Пантелеева.

– Ты, наверное, лошадиное слово знаешь, – сказал ему однажды Гавриков, – больно уж ловко отводишь глаза милиции.

– Может, и знаю, – не стал отпираться Ленька.

Они с Гавриковым разошлись неподалеку от Миллионной, после чего Ленька направился в сторону Невского – на квартиру, которую снял несколько дней назад. Таких квартир по всему городу у Леньки было больше десятка – он не любил ночевать дважды на одном месте и часто перемещался.

Что ему не понравилось, так это цокот копыт, и притом сразу с двух сторон: навстречу ехал конный патруль, а сзади догонял извозчик. Ленька не прибавлял и не сбавлял ход, как шел себе – так и продолжал идти, но сердце неприятно бумкнуло, словно друг, который пришел с дурной вестью и теперь стучит в дверь, чтобы отворили.

Пролетка внезапно приостановилась. Сидевший в ней гражданин схватил извозчика за плечо, приподнялся и закричал, показывая на Леньку:

– Налетчик!

Тотчас конный патруль, ни о чем не спрашивая, развернулся и двинулся Леньке наперерез. Командир патруля, товарищ Никитин, человек с хорошим боевым опытом, отослал красноармейца к пролетке – записать имя свидетеля, а затем сразу к ближайшему телефонному аппарату – вызывать подмогу. Сам же товарищ Никитин выхватил револьвер и помчался вслед за убегающим Пантелеевым.

Красноармеец придержал коня, потанцевал перед пролеткой и спросил:

– Фамилия!

– Пантелеев, Пантелеев! – возбужденно ответил мужчина, сидевший в пролетке.

Извозчик пробурчал:

– Отпусти плечо, барин. Вишь вцепился, как утопающий.

«Барин» поспешно разжал пальцы и плюхнулся обратно на сиденье. Извозчик пошевелил поводьями, потрогал кнут и ушел в себя.

– Не его фамилия, твоя! – рявкнул красноармеец.

Лошадь заржала. Это была красивая лошадь, породистая, ей хотелось сейчас чего-нибудь безумного. Она, кажется, даже пыталась подбить на выходку смирную извозчичью лошадку, но та не реагировала – и не таковских видывала.

– Выгин Михаил Иванович, – назвался седок. – Выгин. Этот Пантелеев нам лично представился: имя, фамилия. Поздоровался, паскуда, и потребовал, чтобы разделись. Все забрал.

– Завтра дайте показания, – сказал красноармеец и полетел через Марсово поле – к телефонному аппарату, как и было велено.

Телефонный звонок увенчался большим успехом: из ближайшего отделения, расположенного в двух шагах, в начале Садовой улицы, выскочил наряд милиции с собакой-ищейкой на поводке. Пес жал уши к голове, косил глазами и был очевидно счастлив. Проводник собаки выглядел озабоченным.

– Пантелеев, – доложил красноармеец. – Прямо здесь наткнулись, лицом к лицу.

Ленька убегал от погони, вихляя по Марсову полю. Товарищ Никитин несколько раз придерживал лошадь и стрелял. Ленька не останавливался, чтобы отстреляться в ответ, даже не вздрагивал от выстрелов. С каждой минутой становилось темнее, и Никитин сердился, кусал губу, щурился. Он вдруг понял, что Ленька вот-вот уйдет, и это понимание внезапно внесло в его душу ясность и полное спокойствие. Он опять поднял револьвер и пустил пулю вдогонку убегающему.

На этот раз Ленька метнулся в сторону, упал, покатился по траве, снова поднялся и, сильно забирая вбок, опять побежал, но теперь уже не так резво. Навстречу ему из отделения на Садовой бежали милиционеры. Они пока Леньку не видели, но он как будто почуял их издалека, приостановился и внезапно резко изменил направление.

Никитин со вторым красноармейцем выехал на край Марсова поля. Впереди видна была смутная и печальная громадина Михайловского замка.

Темнота ожила, наполнилась голосами.

– Товарищ Никитин? – послышалось еще издалека, и скоро перед Никитиным появился человек в мятом пиджаке и кепке.

Собака послушно остановилась рядом. Хвост пса стучал о землю, горло клокотало: хотелось бежать, преследовать и рычать. Но собака ждала команды.

– Это точно был Пантелеев? – спросил проводник собаки.

Никитин сказал:

– Его опознал один из недавно ограбленных. Завтра он явится для дачи показаний. Я стрелял и, кажется, попал.

– Куда он побежал?

– Мне казалось – туда. – Никитин показал рукой в направлении замка.

Проводник отпустил собаку и крикнул:

– Она взяла след!

На земле отчетливо было видно темное пятно – кровь.

– Попал, – повторил Никитин сам себе, удовлетворенно улыбаясь. Ему стало хорошо при виде Ленькиной крови. Не потому, конечно, что товарищ Никитин отличался какой-то особенной кровожадностью или вообще был бездушным человеком; просто кровь главаря означала, что скоро всей банде Пантелеева придет конец.

Собака уверенно вела людей к ограде замка. Очевидно было, что здесь Ленька, собрав силы, перебрался через ограду… но затем произошло нечто странное.

Пес остановился, прижал уши, потом лег и виновато посмотрел на проводника.

– Что такое, что? – повторял тот, поглаживая собаку и запуская пальцы в пушистую холку. – Да что с тобой?

Собака тыкалась в него мордой и пару раз лизнула лицо, но объяснить, естественно, ничего не смогла.

– Потерял след! – сокрушенно произнес наконец проводник. – Да этого просто быть не может… Он ведь кровит, такой след не потеряешь…

Но пес ничего больше не чуял. Преследователи разделились – двое побежали вдоль ограды замка, трое свернули к Пантелеймоновской церкви.

Церковь стояла открытой, несмотря на поздний час, и там, в глубине, тлел остаток огня в лампадке. Ни души внутри не наблюдалось. Впрочем, красть из церкви было уже нечего: совсем недавно арестовали петроградского митрополита Вениамина, а попов хорошенько порастрясли на предмет изъятия ценностей. Несколько голых, с ободранными ризами, икон, пара железных подсвечников. На такое ни один вор не позарится.

Никитин всецело поддержал отмену веры в Бога, поскольку его в свое время сильно угнетали набожные мать и тетка, требовали послушания и запугивали адом. Тем не менее врываться в церковь на лошади он все-таки не стал. Не монголо-татар он, а русский человек, чтобы по храму на лошади разъезжать.

Никитин кивнул сопровождавшему его милиционеру:

– Загляни-ка поглубже, есть там кто. Может, он внутри прячется.

Тот вошел, гулко стуча сапогами. Погремел в алтаре, заглянул в закуток за колоннами. Вышел поскорее со словами:

– Ну и жуть там внутри, просто страх берет. Нету никого.

– Что же двери открыты? – усомнился Никитин и тут наконец приметил у другой стены церкви, подальше от входа, дворника.

Дворник сидел на тумбе, обернутый тулупом. Он держал в руке метлу, воткнув ее в землю и прислонившись лбом к черенку.

Никитин приблизился к нему на лошади.

– Эй, дворник! – сказал он. – Слышь, проснись, дядя.

Дворник пошевелился, поднял голову. Смятая шапка съехала на затылок, открылась удивленная физиономия, довольно молодая и приятная с виду, однако сонная и тупая.

– Эй, дядя, не слыхал чего? – продолжал Никитин.

– Чаво слыхал, чаво не слыхал? – пробурчал дворник. – Задремал малость, тут же будят.

– А не спи на посту! – засмеялся Никитин.

– Вишь начальство нашлось, когда спи, когда не спи, – заворчал пуще прежнего дворник. – Я из деревни, может, три дня как приехамши, мне отец пономарь говорит – при церкви послужи, все богоугодно дело, а там иное место, может, приищем. Вишь, отец пономарь, – дворник двинул черенком метлы в сторону церкви, – он моей невестке кум, и человек непьющий.

– Ты здесь человека видел? – спросил Никитин.

– Какого человека, я сам человек, может быть, – сказал дворник.

– Такого – твоих лет, может, помладше, лицо чистое и правильное, глаза небольшие, светлые, близко посаженные, нос прямой, подбородок небольшой, лицо бреет. Роста среднего, худой, хорошо сложен. Такого не видел?

– Как одет? – спросил дворник.

– Что? – не понял Никитин.

– Мы на лицо не глядим, – пояснил дворник, – мы глядим, как одет. Барином или там товарищем.

– Скорее товарищем, – решил Никитин.

– Видал такого, но давно, – сказал дворник.

Никитин насторожился.

– Как давно?

– Днем, может быть. Приходил тут один. Интересовался изъятием ценностей. – Дворник опять показал метлой на церковь. – А тут ценностей – один Господь Бог остался, и тот весьма сомнительно после такого-то разоренья. Кум невесткин-то, пономарь, он много чего порассказывал.

– Погоди, днем человек приходил? – не понял Никитин.

– Ты мне спать не мешай! – рассердился дворник. – Я человек трудящий, а ты мне спать мешаешь. Думал, в городе культурно, а здесь та же некультурность, что в деревне.

Никитин выпрямился в седле и разочарованно оглядел Пантелеймоновскую улицу. Она была совершенно пустынна, и кровавых следов на ней тоже не наблюдалось. В храме – никого, на улице – никого. Дворник опять задремал.

Никитин заторопился на Садовую. Не хотелось упустить Леньку.

Когда милиционеры исчезли из виду, дворник встал с тумбы, прихватил метлу и вошел в маленький домик сбоку от церкви. Там он поставил у входа метлу, положил тулуп и сказал связанному человеку:

– Одолжил, брат, век не забуду. Ну, прощевай.

И легкой походкой вышел на улицу.

* * *

Показания с гражданина Выгина снимал Юлий, поскольку ничего особо важного узнать от потерпевшего не ожидалось; а Никитин докладывал Ивану Васильевичу.

Выгин подробно живописал эпизод ограбления возле «Сплендид-паласа». Особенно поразила его вежливость Леньки Пантелеева, которая, по мнению ограбленного, свидетельствовала о крайней наглости бандита.

– Он нам еще и доброго вечера пожелал! – кипятился Выгин. – А что его не задержали-то? Я ж точно на него указал.

– Гражданин Выгин, – произнес Юлий, стараясь говорить как можно более веско, – у следствия имеются собственные причины, о которых ни вы, ни даже я не имеем точного понятия.

– Как это – не имеем точного понятия? – возмутился Выгин. Даром что северянин, нравом он бывал почти испанец. – Одно только точное понятие я насчет этого всего имею: вы его упустили.

– Необходимо не одного Пантелеева взять, а всю банду… Но это, собственно, работа УГРО, а вам мы приносим благодарность за ваши показания и за проявленную бдительность.

С этим Юлий пожал Выгину руку и поскорее его выпроводил.

У Ивана Васильевича дела шли туже. Никитин был совершенно обескуражен случившимся и потому мрачен и неразговорчив.

– Вы услышали, как гражданин Выгин громко произнес: «Это бандит», так? – подталкивал Никитина Иван Васильевич.

– Точно.

– Каковы были ваши действия после этого?

– Направил красноармейца сообщить в ближайший участок, а сам погнался за подозреваемым.

– Как вы вели погоню?

– Выстрелил четыре раза, вот как, – хмуро сказал Никитин.

– Позвольте, товарищ Никитин, разве так можно – стрелять?

– Я предупредил, потом выстрелил, – сказал Никитин. – Это был бандит, точно.

– Откуда такая уверенность в том, что это был именно бандит? – настаивал Иван Васильевич. – А вдруг мирный человек, а вы в него палите, как в белый свет?

Никитин наклонился вперед и спросил:

– Вы на чьей стороне?

– Я на стороне правопорядка… Вы остановили человека, он не подчинился и побежал, и тогда вы стали в него стрелять.

– Да.

– А если бы он оказался не бандит?

– Если не бандит, так и убегать незачем, – сказал Никитин упрямо.

– Может быть, он нервный.

– Нервный – сиди дома, нечего по улицам расхаживать.

– Вдруг его нужда выгнала?

– Нужда выгнала? – взъелся Никитин. – Шел себе ручки в брючки, какая, интересно, тут нужда…

– Положим, жена рожает, – сказал Иван Васильевич. – Бывали прецеденты.

– Жена рожает? – Никитин побледнел. – Вы смеяться изволите?

– Товарищ Никитин, – Иван Васильевич стал очень серьезен и даже печален, – вы упустили опаснейшего бандита. Поверьте, мне абсолютно сейчас не до смеха. Давайте вернемся к началу. Вы стали стрелять.

– Да.

– Он побежал.

– Да.

– Вы попали в него?

– Точно попал, клянусь! – Никитин приложил ладонь к груди и растопырил пальцы. Между средним и указательным попала пуговица.

– Из чего вы сделали такой вывод?

– Из того, что он вильнул, даже упал, кажется, а потом захромал дальше.

– А перед тем бежал не хромая?

– Я видел кровь, – упрямо заявил Никитин. – Когда подъехал к тому месту, где он упал. Большое пятно, с две ладони. – Он посмотрел на свои руки. – Даже с две с половиной, – прибавил он, стараясь быть как можно более точным.

– Как вы полагаете, какое именно ранение вы ему нанесли?

– Судя по тому, как он бодро бежал, – несильное, – признал Никитин. – Да в любом случае болело у него, говорю вам, и кровь текла!

– Дальше.

– Явились сотрудники УГРО с собакой-ищейкой.

– Быстро?

– Буквально в считанные минуты. Когда они появились на Марсовом поле, я еще видел бандита.

– Куда он бежал?

– Мне показалось – в сторону Михайловского замка.

– Скажите, товарищ Никитин, как вы объясняете тот факт, что собака потеряла след?

Никитин молчал.

– Согласно вашим показаниям, Пантелеев был ранен. Пусть несильно, но болезненно, а главное – его рана кровоточила. Каким образом животное, в десятки раз более чуткое, чем человек, ухитрилось не найти его?

– Я не знаю, – признался Никитин. – А проводник что говорит?

– Проводник пьян, – сказал Иван Васильевич, – думаю, от ужаса происходящего. Спит у себя на квартире, а собака лижет ему лицо и очень беспокоится.

– Ясное дело. – Никитин философски вздохнул. – Единственное средство у русского человека постичь непостижимое.

– Если он еще раз попробует таким способом постичь непостижимое, его уволят из органов милиции, – заметил Иван Васильевич. – Я ему, конечно, не начальство, но общая закономерность везде одинакова.

– Угу, – сказал Никитин, – а я ему, между прочим, не приятель и даже не сослуживец.

– Мы все здесь товарищи, – примирительно произнес Иван Васильевич. – Рассказывайте дальше.

– Дальше… – Никитин помрачнел. – Я с товарищем пошел в сторону Пантелеймоновской церкви.

– Кого там встретили?

– Дворника…

– Дворника?

– Спал, сидя на тумбе. Хотел, наверное, утром пораньше подмести, а потом уйти к себе. Не знаю. Из деревни дворник. Разговор у него такой… не здешний. Может, пермяк или еще что-то.

– Что дворник сказал?

– Что не видел никого.

– Вы ему приметы описали?

– Да…

– Товарищ Никитин, – сказал Иван Васильевич, – у нас имеются показания красноармейца, который сопровождал вас вчера ночью.

– Да?

– Он утверждает, что возвращался к церкви уже под утро, чтобы проверить одно подозрение.

Это подозрение уже несколько часов шевелилось в душе Никитина, поэтому он отвел глаза и вздохнул.

– Да? – тихо переспросил Никитин.

– На тумбе обнаружилось пятно крови. Небольшое. – Иван Васильевич сложил руки на бумагах, подался вперед и посмотрел прямо Никитину в лицо. – Вы ведь с Ленькой Пантелеевым разговаривали… И все приметы вам были известны. Как же вы его не признали?

– Не знаю, – сказал Никитин. – Вот поверите – понятия не имею. Отвел глаза, дьявол.

Он хотел было перекреститься, но вместо этого в сердцах плюнул.

* * *

К артельщику пожарного телеграфа Михаилу Манулевичу требовался особый подход, как сразу определил Юлий. Манулевич был среднего роста, но из-за худобы и привычки сутулиться казался выше, чем на самом деле. Когда он говорил, дышал или глотал, то есть постоянно, на горле его двигался кадык, и это поневоле привораживало взгляд собеседника.

Юлию указали на Манулевича в столовой «Петроградпожартреста», где тот в скорбном одиночестве вкушал компот.

– Позволите? – Юлий змеей вполз на стул напротив Манулевича и уставился на стакан в его руке.

Рука Манулевича задрожала, и артельщик устремил на Юлия мученический взгляд.

– Что вам нужно? – спросил Манулевич.

– Я из УГРО, – сообщил Юлий тихо, – но кричать об этом мы не будем.

Манулевич отмолчался.

Юлий спросил:

– Хорошо здесь кормят?

– Сравнивать не с чем, – буркнул Манулевич.

– Да бросьте! – развязно воскликнул Юлий. – Разве вы домашней еды не пробовали?

– Нет, – сказал Манулевич.

– А в детстве? – наседал Юлий.

– У меня не было детства, – сказал Манулевич. – Меня многие как видят, так сразу думают, будто у меня была толстая еврейская мама, ну так это совершенно не так. Ни мамы, ни детства. Я то, что называлось раньше голодранец. Поэтому и работу в артели получил.

– Непростая биография, – согласился Юлий.

– Вам-то что надо?

– Желаете допрос в участке? – поинтересовался Юлий.

Манулевич сказал:

– Человек кушал обед, доедал компот, но надо было прийти и даже здесь мучить. Очень умно.

– Не пытайтесь пробудить во мне совесть, Михаил Осипович, – сказал Юлий. – Меня, кстати, зовут Юлий, по фамилии Служка.

– Не скажу, что мне очень приятно, – буркнул Манулевич. – Однако задавайте ваш вопрос.

– Ладно… Расскажите еще раз, как вас ограбили.

– Очень мне интересно это в десятый раз рассказывать, – съязвил Манулевич.

Юлий счел этот тон признаком пробуждения в собеседнике некоторой живости и мысленно поздравил себя.

– Я-то ведь не слышал, – заметил Юлий. – Мне бы из первых уст, так сказать, а не в пересказе товарища Дзюбы.

При упоминании товарища Дзюбы Манулевич болезненно сморщился, и Юлий опять себя поздравил.

– Я должен был снести деньги из банка на работу, – тихо проговорил Манулевич. При этом он беспокойно водил глазами, словно пытаясь выследить незримого соглядатая. – Я так иногда делаю по вторым и восемнадцатым числам, когда зарплата.

– Иногда? – удивился Юлий.

– Иногда отправляют не меня, – пояснил Манулевич.

– А вас почему выбрали для такого дела? – спросил Юлий.

– А вы как думаете? – Манулевич посмотрел на Юлия с хмурым вызовом.

Юлий смерил его взглядом, раз и другой. Манулевич был хилым – отбиться от нападающих он явно бы не смог. Ничем не выдающаяся персона.

– Вы не похожи на человека, у которого вообще могут быть деньги, – сказал наконец Юлий. – Если б я выслеживал, кого ограбить, на вас бы последнего подумал.

– Наш начальник, товарищ Коновалов, так и говорит. У тебя, говорит, товарищ Манулевич, лицо хронически недоедающее, почему ни один грабитель в твою сторону и не высморкается.

– Умно, – восхитился Юлий.

– Вы считаете?

– Товарищ Манулевич, – сказал Юлий проникновенно, – если глядеть всеохватно, саваофовым оком, то я считаю, что все должны быть хорошо поевши, и притом по возможности с мясом, и хорошо одеты, чтобы глядеть приятно, но при существовании социального неравенства такое невозможно. Поэтому тех, кто зарится на наши деньги, следует сажать в тюрьму или сбивать с толку.

– Вы считаете, – перевел эту тираду для себя Манулевич. – Ну ладно, кто я такой, чтобы спорить с двумя уважаемыми людьми. Впрочем, мне даже лестно, потому что меня почитают человеком надежным и честным.

– Не сомневаюсь, что так и есть, – вставил Юлий и тотчас пожалел о своей реплике: Манулевич подозрительно уставился на него и замолчал. – Слушайте, Манулевич, я вам еще компот закажу, – сказал Юлий. – Мне позарез надо кое-что из вас выпытать, так вы мне помогите.

– Не надо больше компота, – наотрез отказался Манулевич. – Я все-таки рабочий человек, а не беспризорник.

– На вашем месте я бы пользовался, – сказал Юлий.

Манулевич пожал плечами:

– Ну а я на своем месте, и у меня, между прочим, есть гордость. Про что вы хотели спросить? Задавайте вопрос, я хочу с вами расстаться.

– О том, что вы понесете деньги, знали трое, – начал Юлий.

– Я это уже и сам говорил, для чего вы пересказываете?

– Чтобы выстроить цепочку событий, для того и пересказываю… Коновалов – ваш начальник. Он знал.

– Это его поручение, как же ему не знать! – сказал Манулевич.

– Кто еще?

– Грошев – другой артельщик, он иногда сам ходит с таким поручением.

– Третий?

– Рябых. Наш бухгалтер.

– Что с вами случилось, когда вы несли деньги?

– А вы не знаете?

– Меня там не было.

– Хорошо, – страдальчески проговорил Манулевич, – я снова пройду через этот ад и больше не хочу вас видеть. Я нес эту сумму, всю зарплату, из банка. Деньги лежали завернутые в газету и перевязанные бечевкой в небольшом саквояже. Когда я пересекал Марсово поле, ко мне подошел человек.

– Как он выглядел?

– Обычный русский человек, – сказал Манулевич. – Как выглядит русский человек?

Юлий мысленно перечислил Ленькины приметы, начиная с «лицо обыкновенное», и вдруг почти въяве увидел Леньку. В этот миг Юлий не сомневался в том, что узнает его, если встретит на улице, узнает из тысячи, и ни одна примета, будь это даже багровый шрам через все лицо, не помогла бы определить его точнее, чем это словцо – «обыкновенное». Потому что эта «обыкновенность», как серый фон для яркого пятна, наилучшим образом подчеркивала невероятную Ленькину наглость… и фартовость.

– Поблизости я увидел еще двух человек, один был тоже русский, постарше и, по-моему, выпивши, а другой точно был еврей, чернявый и… – Манулевич подумал немного, подбирая слово: – Знаете, похож как на сына сапожника.

– Ясно, – быстро сказал Юлий.

– Тот, первый, говорит: «Здравствуйте, я – Пантелеев. А вы, должно быть, Манулевич?» Я остановился и ответил: «Прошу меня пропустить». Тогда он засмеялся и говорит: «Точно, он!» Это он не мне сказал, а тем двоим. Они подошли тоже поближе. Первый сказал: «Слушайте, Манулевич, нам тут не надо ни шума, ни трупа, ни мне, ни уж тем более вам, а лучше вы нам отдайте саквояж и ступайте себе».

– А вы как поступили? – спросил Юлий, видя, что Манулевич замолчал и явно не хочет продолжать.

– Никак, – после долгой паузы ответил Манулевич. – Меня парализовало. Я стоял и на них смотрел. Потом у меня рот раскрылся. Знаете, челюсть свело судорогой, и рот раскрылся. Тут он говорит: «Вы без паники, гражданин Манулевич, просто отдайте, и ничего вам не будет». Наверное, он подумал, что я сейчас будут кричать, поэтому так и сказал.

И снова Манулевич погрузился в похоронное молчание. Юлий совершенно не жалел его, напротив – настойчиво заставлял заново переживать весь этот позор.

– Потом что?

– Я говорю: «Ну это как же, гражданин Пантелеев…» Бессвязное что-то. Он протянул руку, взял у меня саквояж, поблагодарил и пошел прочь. И те двое тоже с ним пошли. Все, больше ничего не случилось.

– Нет, – покачал головой Юлий, – что-то еще случилось.

– Говорю же вам, нет.

– Если бы больше ничего не случилось, вы бы до сих пор стояли на Марсовом поле, – заметил Юлий, – а вы сидите здесь, в столовой.

– Вы меня упрекаете, что я могу кушать после того, как отдал бандитам всю зарплату артели? – Манулевич дернулся, выпрямился, даже кадык втянулся в шею.

– Нет, я просто спрашиваю, что вы потом делали, когда Пантелеев с компанией ушел, – примирительно произнес Юлий. – Вы не то про меня подумали.

– Я подумал то, что все подумали, – сказал Манулевич горько.

– Да бросьте вы! Вы ведь жизнью рисковали, – попытался утешить его Юлий.

Но Манулевич утешаться не хотел. Он смотрел на Юлия как на врага.

– Я не знаю, чем я рисковал, – сказал Манулевич. – Может быть, моя жизнь и не стоила этой зарплаты. А может быть, они бы и не стали стрелять.

– Пантелеев иногда стреляет, – утешил Манулевича Юлий. – Когда видит в том надобность. И не колеблется.

– Промахивается? – спросил Манулевич. – Или точно в цель бьет?

– Точно в цель. Он раньше воевал, – сказал Юлий. – Он хорошо стреляет. Соплей и переживаний не разводит, а от этого всегда большая меткость в стрельбе.

– Угу, – сказал Манулевич. – Я вижу, что вы хотите меня успокоить. Я уже успокоился. Я пошел звонить в УГРО и рассказал, что случилось. Потом меня допрашивали. Теперь вы еще допрашиваете, а зачем все это надо? Деньги все равно не вернуть.

– Пантелеев в точности знал, как вас зовут и что у вас в саквояже. Все, что с вами случилось, – случилось не просто так. Следовательно, бандитов на вас навели.

– Как это теперь узнаешь – кто? – вздохнул Манулевич.

– Вас же предали, – сказал Юлий. – Помогите мне разобраться.

– Как? – опять вздохнул Манулевич.

– Вы курите? – спросил Юлий.

– Что?

– Просто отвечайте.

– Курю.

– Утром того дня, когда вас ограбили, вы курили на улице?

– Странный вопрос.

– Просто отвечайте.

– Не помню…

– Вспоминайте, – приказал Юлий.

Манулевич задумался.

– Кажется… – нерешительно начал он.

– Смелее! – кивнул Юлий.

– Да, – проговорил Манулевич, – я подходил к конторе, когда меня остановил Грошев. Он заговорил о… жене Коновалова… она модница большая, и мы это иногда обсуждаем… – прибавил он, чуть покраснев. – Потом сказал, что достал американский табак, и угостил.

– Вы с ним долго стояли?

– Минут десять.

– Больше вы ни с кем в тот день не разговаривали?

– Я еще много с кем разговаривал.

– Нет, а на улице?

– На улице – ни с кем. Я сразу зашел в контору и прошел к аппарату, где работал до полудня.

Юлий хотел похлопать Манулевича по плечу и произнести что-нибудь вроде «Вы чрезвычайно помогли следствию», но, встретив кислый взгляд, пробурчал «ясно» и встал из-за стола. Манулевич спросил:

– Это все?

– Да, – сказал Юлий. И прибавил: – Спасибо.

– Угу, – сказал Манулевич. Было совершенно очевидно, что его жизнь отравлена.

* * *

– Нет надобности арестовывать всех троих, кто знал про деньги, – сообщил Юлий Ивану Васильевичу.

Тот поднял брови:

– Я присутствую при пробуждении признаков умственной деятельности?

Юлий понимал, что именно сейчас следовало бы оскорбиться, хотя бы мысленно, или ответить остроумной шуткой, но вместо этого он просто кивнул.

– Пантелеев знал о поручении Манулевича все. Где, когда. Более того, он знал Манулевича в лицо. А это значит, что Манулевича Пантелееву показали.

– Продолжайте, – заинтересовался Иван Васильевич.

– В день инцидента Манулевича остановил на улице его сослуживец Грошев, – сообщил Юлий. – Грошев знал о деньгах, поскольку сам иногда выполнял ту же работу. Грошев угостил Манулевича табаком, и они немного посплетничали. Совершенно очевидно, что Пантелеев находился где-то неподалеку и мог Манулевича видеть. Это очень старый трюк.

– Да? – переспросил Иван Васильевич.

– Шулера так делают, – сказал Юлий и вдруг сообразил, что Ивану Васильевичу все это давным-давно известно. Жар так и бросился Юлию в лицо. – Вы ведь это и без меня знали? – сказал он с укоризной.

– Мне был известен только общий принцип «поцелуя Иуды», – утешил его Иван Васильевич. – Но существенные для нас детали преступления выяснили вы, Служка. Вы успешно применили в интересах следствия навыки карточного шулера, а это говорит о прогрессе вашего социального сознания.

– Мне за это полагается доппитание? – спросил Юлий.

Иван Васильевич засмеялся.

– Вам за это полагается арестовать Грошева и препроводить его в камеру предварительного заключения. Вечером можете сходить в театр. Вы давно не были в театре, Служка?

Глава восемнадцатая

Юлий бывал в театре очень давно, еще при царе, и больше ходить туда не имел никакой охоты. Случилось его появление в театре по стечению обстоятельств, в глубочайшей российской провинции. Ничто из постановки не отложилось в памяти Юлия, кроме разве что мятых пирожных в антракте и еще того, что у главной актрисы на платье сзади была дырка возле плеча. Актриса была некрасивая, чернявая, с капризным и голодным лицом. Прореха в ее одежде Юлия весьма раздражала, а сам театр для него надолго стал символом убогой попытки скрыть нищету.

Кино – вот это совсем другое дело. В кино и роскошь, и правда жизни хлестали через край, а билет, кстати, стоил совсем недорого.

* * *

Андрей Иванович Кравцов являлся вторым человеком на съемках картины «Княжна-пролетарка» – помощником главного режиссера по подбору основных кадров.

Сюжет картины предполагался такой: во время Революции семейство князей Строговых бежит за границу, но в неразберихе революционной смуты теряет младшую дочь, которая становится беспризорницей, коротко стрижет волосы и выдает себя за мальчишку. Затем бывшая княжна попадает в приют для беспризорных детей, где получает хорошую рабочую специальность и, в общем, становится настоящим человеком, пролетаркой. В то время как ее родители влачат бесславное существование в эмиграции и в своем моральном падении скатываются все ниже. Например, старшая сестра поет в кафешантане и под конец делается совершенно погибшей женщиной.

Картина должна была выйти в пяти частях.

Если судить здраво, то второй человек на съемках был на самом деле именно что первым человеком. Ведь только от него, от товарища Кравцова, в сущности, сейчас и зависело – кто будет играть и где достать одежду для актеров. Все это Фима подробно разъяснил Ольге по дороге в студию.

Ольге предлагалось пробоваться на роль старшей сестры, той, что поет в кафешантане, носит роскошные туалеты и всячески морально разлагается, то есть томно смотрит на мужчин и медленно опускает густо накрашенные веки.

– Это ведь кино, Оля, – объяснял по дороге Ефим Захарович, – оно тем хорошо, что петь-то тебе и не придется, а ты только должна будешь показывать, что поешь. Войти в роль, так сказать, и убедить.

Ольга очень волновалась. Она оделась как можно более лучше. Все девочки из общежития, как могли, ей помогали, а Агафья Лукинична даже подарила по такому случаю красивые длинные бусы из речного жемчуга, которые приносят счастье. Ольга закрывала глаза и мысленным взором видела женщин с тяжелыми ресницами, в головных уборах с перьями и в невероятных туалетах со стеклярусом вдоль подола.

Ольга пыталась идти так, словно на ней похожий туалет, – пусть помощник режиссера видит, что она привыкла к подобным одеяниям, – но только зазря спотыкалась.

Проницательный Фима ей сказал:

– Ты не волнуйся. Тебя точно возьмут, потому что им, главное, надо красивую.

Здание киностудии находилось на Петроградской, недалеко от бывшего штаба Революции. Там было тихо и просторно повсюду: площадь с маленькой старой церковью, широкий въезд на мост, небольшой, заплеванный семечками парк. За деревьями проглядывалась мечеть с круглым куполом, похожим на бритую голову большого татарина.

Фима не позволял Ольге останавливаться и озираться по сторонам, а поскорее тащил ее под руку ко входу со скромными белыми колоннами.

Внутри здания оказалось суетливо и гулко, многие помещения были перегорожены досками, и повсюду шевелилась разная деятельность. Фима несколько раз спрашивал у рабочих Кравцова, иногда даже без особой надобности. Кравцова все знали, и все показывали дорогу до Кравцова в одном направлении, отчего уверенность Фимы в грядущем успехе постоянно возрастала.

– Видишь, – говорил он Ольге, – товарищ Кравцов – большая фигура.

Ольга с интересом осматривалась на киностудии. Посреди хаоса декораций вдруг появлялись рельсы для кинокамеры или неожиданно открывалась небольшая комната, обставленная роскошной, но ненастоящей мебелью. Фима увлекал Ольгу за собой очень стремительно, поэтому все перед ее глазами мелькало фантастическим калейдоскопом.

Кабинет Кравцова помещался в выгороженном закутке. В длинном блекло-зеленом ящике с надписью GEWEHRE,[5] сделанной по трафарету, горой были навалены неопрятные толстые папки, а к дощатой стене криво были приколоты фотографии разных актеров и актрис в вычурных позах. Сам Кравцов что-то раздраженно кричал в телефон, но при виде вошедших сразу же швырнул трубку и уставился на них.

Это был человек среднего роста, рыхлый, светловолосый, с пухлой бородавочкой на подбородке. Глаза его, в контраст к партикулярной наружности, горели злобой бегущего в атаку сенегальца.

– Слушаю вас, товарищи, – бросил Кравцов.

Фима заговорил интимным тоном:

– Я вам звонил… Я Гольдзингер, а это, будьте любезны познакомиться, Ольга, моя кузина.

Эти простые слова, кажется, немного смягчили Кравцова.

– Кузина! – куда более мирно хмыкнул Кравцов, окидывая Ольгу взглядом работорговца.

Ольга не знала, как себя вести, поэтому надулась.

– Мы с вами обсуждали возможность получения роли в картине, – напомнил Фима, облизывая губу.

– Уточните, – буркнул Кравцов.

– Старшая сестра, – Фима был сама обходительность. – В «Княжне-пролетарке».

– А она петь-то умеет? – осведомился Кравцов и простучал пальцами по колену какой-то замысловатый ритм.

Ольга сказала:

– В картине ведь не будет слышно.

– Зато будет видно! – рявкнул Кравцов. – У вас имеется опыт?

– Я играю в постановке, – сообщила Ольга.

– Интересно, – протянул Кравцов, всем своим видом показывая, что ему это совершенно неинтересно. – И у кого ж то, позвольте спросить?

– В каком смысле – у кого? – не поняла Ольга. – Это молодежный театр, революционный. У нас, в рабочем клубе возле фабрики. Там, между прочим, нет хозяев.

– Кто руководитель, я имею в виду. Заправляет там у вас кто? – Непонятливость Ольги начала его раздражать.

Фима забеспокоился. Он рассчитывал на то, что Ольгина наивность в сочетании с ее миловидностью вызовут у Кравцова по меньшей мере умиление.

– Товарищ Бореев у нас главный, – гордо сказала Ольга. – Он и пьесу написал, и учит, как делать постановку.

– Знаю Бореева. Дилетант и бездарность, – отрезал Кравцов.

– Он, между прочим, не только руководит, но и играет сам наравне с другими товарищами, а не отлынивает, – возразила, обидевшись, Ольга.

– Чему он вас там научил, позвольте узнать? – буркнул Кравцов. – Сейчас все кругом мастера кричать о революционном искусстве, а на практике дело оборачивается исключительно построением живых пирамид и мимических фигур при полном отрицании всего предшествующего опыта. При чем тут театр? И где здесь какая-то особая «революционность»? Массовые немые сцены, надо же! Да такое еще при Гоголе было – «к нам едет ревизор»!

Кравцов произносил приговор Борееву небрежно, как нечто давно решенное. За его плечом Фима делал Ольге отчаянные знаки, призывая кузину образумиться, но та только покраснела и на предостережения Фимы никак не реагировала. Ей ужасно хотелось, чтобы Кравцов принимал всерьез и Бореева, и его постановку в революционном молодежном театре – а значит, и самоё Ольгу.

Ольга выпалила:

– Между прочим, про Робин Гуда, про которого наша постановка, в самой Америке кино снимали! Я в кинематографе видела. Если уж даже в Америке, где угнетают негров, и то знают про Робин Гуда, значит, товарищ Бореев написал очень полезную пьесу.

Теперь Кравцов смотрел на Ольгу с любопытством.

– Вот, значит, как? – произнес он. – Робин Гуд, да… Любопытно. Ну так что, вы умеете петь?

Ольга ответила:

– Я умею смеяться и немножко умею плакать, если надо. Только я должна сосредоточиться.

Кравцов откинулся на своем стуле, сцепил пальцы на животе. По правде сказать, живота почти не было, худосочен был пока что товарищ Кравцов для подобной позы, хотя задатки имелись.

– Ну, читайте, – распорядился Кравцов.

– Что читать? – Ольга сразу растерялась.

– Что хотите. – Он нетерпеливо побарабанил пальцами. – Басню, стихи. Наизусть.

Ольга сказала, подумав:

– Я прочитаю статью из рубрики «Суд идет». Про Ольгу Петерс и ее разбитую любовь.

Кравцов, казалось, был несколько озадачен подобным выбором, однако, уловив молящий взор Фимы, все же кивнул:

– Хорошо. Читайте.

Ольга опустила веки. Ей вмиг все так ясно вспомнилось: Руина Вздохов, одиночество после отъезда Доры, газета с очерком о несчастной Петерс… Она набрала в грудь побольше воздуха и начала:

«…Застав возлюбленного с другой, Ольга Петерс не выдержала. Свершилось то, о чем она подозревала с самого начала. С громким восклицанием она извлекла пистолет и несколько раз в упор выстрелила в изменника. Обливаясь кровью, он упал, а Петерс сдалась полиции…

– …Встать! Суд идет!..»

Ольга остановилась.

– Здесь надо заплакать, но у меня это еще плохо получается, – прибавила она.

– Гм, – выговорил Кравцов. – Оригинальный выбор. Не знал, однако, что криминальная хроника превратилась у нас в объект искусства. Впрочем, она всегда была немного искусственной…

Ольга сочла замечание помощника режиссера шуткой и засмеялась.

Смеялась она не по-настоящему, потому что на самом деле ей вовсе не было смешно. Она, как умела, воспользовалась уроком, полученным от Татьяны Германовны: с неподвижным лицом приподняла брови и округлила губы:

– Ха, ха, ха.

Теперь Кравцов уставился на молодую девушку с откровенным ужасом. Затем он перевел взгляд на Фиму и тихо попросил:

– Уведите ее.

– Что? – не понял Фима.

– Не подходит, – объяснил Кравцов.

Ольга перестала смеяться, но бровей не опустила и по-прежнему держала губы буковкой «о».

– Почему? – спросил Фима с отчаянием. Он не мог поверить в окончательность неудачи и все еще не хотел сдаваться.

Кравцов подался вперед. Глядя Фиме прямо в лицо, он отчетливо проговорил:

– Аб-солютно без-дарна.

Повисла пауза. Фима глупо моргал. Итак, его красавица кузина все-таки отвергнута. О последствиях подобной катастрофы жутко было даже помышлять.

Ольга медленно повернулась к Фиме.

– Фима! – трагическим голосом прошептала она. – Ты же обещал, что… Да? Ты же обещал!

После чего громко, с воем, разрыдалась. По-настоящему. Это был, товарищи, полный натурализм, во всем его несценичном, некинематографичном безобразии, с искривленным ртом и часто мигающими, мгновенно распухшими глазами.

Фима глядел на Ольгу и с каждой секундой все более явственно догадывался о том, что между ними все кончено.

* * *

В студии Ольга даже не обмолвилась о том, что пыталась устроиться на роль в кинематограф. Еще не хватало обсуждать это, например, с Настей Панченко. Настя сразу спросила бы, какую роль собиралась играть Ольга в той картине. Пришлось бы отвечать, что роль старшей сестры, белогвардейской эмигрантки, которая от страха перед Революцией покинула социалистическое Отечество и теперь поет в парижском кафешантане. Настя сморщила бы нос и объявила роль гнилой и недостойной. «Товарищ Бореев говорит, что изображать врагов трудового народа должны только самые сознательные, кто хорошо видит разницу между театром и жизнью, между образом и актером. Иначе тебе вдруг захочется тоже стать развращенной. Не сознательно, конечно, а неосознанно, но все же захочется. Тут много опасностей, потому что эта твоя гнилая героиня наверняка хорошо одета. Такое затягивает».

Выслушивать подобное нравоучение от Насти Панченко, несостоявшейся проститутки, комсомолки-ригористки? Нет уж. Лучше вообще промолчать. Безмолвно проглотить свою скорбь.

Помимо всего прочего, Ольге предстояла довольно щекотливая встреча с Алешей. Избежать этой встречи, если уж Ольга решилась прийти в студию, никак невозможно. Алеша играет теперь одного из стрелков Робина Гуда (его повысили до ответственной роли!) и наверняка уже на месте.

Нужно сделать вид, будто ничего особенного не случилось. Во всяком случае, лично Ольга не придает случившемуся никакого значения. Так, пустяки.

Ольга высоко подняла голову, входя.

Алеша репетировал и даже не посмотрел в ее сторону. Ольгу будто холодной водой окатило. Вот, значит, как! Он ее больше не замечает… Ладно.

Она шепотом поздоровалась с Настей и села в зале на стул.

Настя шепнула:

– Ты почему опоздала?

– Было одно несущественное дело.

– А плакала почему? – проницательная Настя, конечно же, все видела.

– На гвоздь наступила, – сказала Ольга. – А ты как считаешь?

– Никак… – Иногда даже Настя соображала проявить деликатность.

Когда эпизод, в котором был занят Алеша, закончился, стали отрабатывать массовые сцены. Вечер прошел незаметно, Ольга отвлеклась от своих неприятностей и немного повеселела. В конце концов она догадалась, кто виноват в ее провале у Кравцова, и это, ясное дело, был Фима.

Она уже собиралась уходить вместе с Настей, когда к подругам наконец-то подошел Алеша.

– Я вас провожу, – сказал он просто.

Ольга глянула исподлобья:

– Мы ведь не маленькие и сами можем дойти.

– Что-то ты, Ольгина, сегодня не в духах, – сказал Алеша.

– Устала, – ответила она небрежно.

– Я тут заходил к тебе, – прибавил он (Настя внимательно следила то за Алешей, то за Ольгой, переводя глаза с одного на другую). – Да тебя дома не оказалось.

– Да, – Ольга пожала плечами, – мне передавали, что ты заходил. Ну, идем.

Это «идем», с одной стороны, прозвучало как обращение к Насте, а с другой – не исключало из компании и Алешу. Проделано тонко, что и говорить. Алеша, разумеется, истолковал Ольгину реплику в свою пользу и покинул студию вместе с подругами.

Впрочем, ничего «решительного» в тот вечер так и не произошло. Настя подробно рассказывала о комсомольском собрании, а потом – о новой ватермашине (американское изобретение), на которую она сейчас перешла работать.

– Главное преимущество – в том, что у этого ватера усовершенствованные веретена системы Раббета и скорость до двенадцати тысяч оборотов в минуту, – увлеченно говорила Настя, делая короткие, энергичные взмахи рукой.

Она обладала счастливой способностью подробно повествовать о вещах, которые совершенно не были интересны ее собеседникам, и не испытывать при том ни малейшего неудобства.

Возле общежития Алеша простился с обеими девушками за руку и ушел.

* * *

Иван Васильевич в который уже раз разгладил на столе измятый листок. На листке было написано с простодушной откровенностью:

ДОНОСЪ

Почерк с зачатками каллиграфических умений, но рука писавшего явно подрагивала и вообще плохо слушалась. «Спившийся служащий, например, банка, – думал Иван Васильевич, всматриваясь в кривые росчерки. – Буква М у него явно выводит мыслете…»

Шутка была вроде бы смешная, но разделить ее оказалось не с кем, поэтому Иван Васильевич даже не улыбнулся. Продолжал читать.

Писал некто Вольман, в печальном своем прошлом – скупщик краденого. Уверял, витиевато и лживо, будто уже в достаточной мере покаран властями, и притом неоднократно, отсидел свое в тюрьмах, где натерпелся, по грехам своим, всяких страданий. Сейчас, испытывая непреодолимое желание помочь властям, Вольман считает своим ДОЛГОМ указать, что виновный в убийстве начальника охраны Госбанка товарища Чмутова Ленька Пантелеев скрывается на одной квартире в Эртелевом переулке, у своей полюбовницы, где его можно будет арестовать, сделав соответствующую засаду.

Задерживать самого Вольмана и допрашивать его лично Иван Васильевич не видел пока большого смысла. Скорее всего, тот действительно был скупщиком краденого. И скорее всего, вопреки заверениям, до сих пор не оставил своего ремесла; однако сейчас это не имело значения. Важно было другое: Вольман по какой-то причине рассорился с Пантелеевым и решил его сдать УГРО.

К дому в Эртелевом переулке была отправлена оперативная группа во главе с товарищем Дзюбой. Сотрудников после повсеместного сокращения штатов не хватало, поэтому Дзюба предложил взять на операцию также Юлия.

Юлий был этим обстоятельством немало удивлен. Ему-то всегда казалось, что Дзюба его не то что недолюбливает – а считает, в принципе, ничтожным. Что ж, в системе координат того мира, который порождает таких, как товарищ Дзюба, Юлий действительно немногого стоил. И Юлия растрогало, когда он выяснил, что товарищ Дзюба, оказывается, умеет делать кавалерийские вылазки за границы своего мира и по достоинству ценить выходцев из других миров.

Ивана Васильевича тоже несколько удивил выбор товарища Дзюбы. Впрочем, Иван Васильевич умело скрыл свое удивление.

Один только Дзюба, существующий в полной гармонии с собой, ничем не был смущен.

– Может, стреляет он и плохо, – объяснил товарищ Дзюба, нимало не беспокоясь присутствием тут же обсуждаемого Юлия, – но наблюдательный, черт, и в драке, я так полагаю, через два на третий прикладывает кулак куда надо.

Эта характеристика полностью убедила Ивана Васильевича и втайне польстила Юлию.

Когда вошли в Эртелев переулок, Дзюба сказал:

– Ты, Служка, здесь останешься. Вот, я думаю, хорошая подворотенка. Тут и базируйся с товарищами, – он кивнул отдельно еще двоим красноармейцам, приданным оперативной группе вследствие особой ответственности дела. – Глазок у тебя шулерский, на разные странности наметанный, поэтому примечай и пресекай по мере надобности. Главное – если Пантелеев от нас вырвется, чтобы он мимо тебя не пробежал. Отрезай ему все пути.

– Понял, – сказал Юлий.

Он вместе с двумя товарищами направился в подворотню, а Дзюба еще с двумя зашагал к подъезду дома напротив.

Квартиру, указанную в ДОНОСЕ раскаявшегося Вольмана, занимала гражданка Цветкова Валентина Петровна, которая и отворила дверь.

Дзюба показался в дверном проеме и сразу же внушил гражданке Цветковой очень много уважения: кожаной курткой, крепкой, бритой головой, уверенным выражением лица – словом, всей своей личностью.

Пока Цветкова рассматривала предъявленный Дзюбой мандат, вслед за ним в квартиру вошли еще двое. Дзюба заботливо отобрал у Цветковой бумагу и обошел квартиру, заглянув по очереди во все комнаты и чуланы. Он действовал неторопливо, но вместе с тем и сноровисто, а Цветкова ходила за ним как привязанная и помалкивала.

Это была молодая женщина, не старше двадцати пяти лет, а то и помоложе, только слегка потасканная, как многие ее возраста, пережившие Революцию. Но, в общем и целом, довольно привлекательная, с коротко стриженными вьющимися золотистыми волосами и большими голубыми глазами слегка навыкате. Лицо ее казалось, впрочем, довольно вульгарным, и вовсе даже не из-за того, что она была сильно накрашена, но притом одета в халате и тапочках, а от какого-то внутреннего, природного изъяна личности. Казалось, если смыть с нее краску, то она сразу утратит всякую уверенность в себе и испугается.

– Пролетарского происхождения мадамочка, – определил Дзюба и выразительно прищелкнул языком.

Закончив осмотр помещений, Дзюба с товарищами занял позицию в столовой, куда, вероятно, первым делом и зайдет Пантелеев, когда появится на квартире. Валентине было приказано сидеть там же и никуда не выходить.

– А что, – заговорил Дзюба, обращаясь к ней, – давно вы знаете гражданина Пантелеева?

– Порядочно, – ответила Валентина, глядя в сторону.

– В каких вы отношениях с ним состоите?

– Я не арестованная, чтобы вам про мою жизнь рассказывать, – сказала Валентина. – Не утруждайтесь спрашивать, не отвечу.

– Полюбовница, значит, – удовлетворенно произнес Дзюба. – Как и было указано.

Он встал, прогулялся по комнате, взял из буфетика чашку. Повертел ее перед лицом.

– Красивая чашечка. Ваша?

– Что значит – «ваша»? – вспыхнула Валентина. – Это и квартира моя, и все вещи в ней.

Дзюба очень удивился.

– Да разве? – протянул он. – Если вы пантелеевская полюбовница, то вашего тут ничего нет, а все награбленное у других людей. Он ведь небось подарил, Ленька?

– Вас не касается, пока я не арестованная. Поставьте на место.

Дзюба водрузил чашечку обратно на полку, прикрыл дверцу буфета и вернулся на диван. Валентина то садилась на стул возле стола, то принималась ходить по комнате, сжимая пальцы, то вдруг подходила к окну.

– От окошечка отойдите, – распорядился Дзюба. – Присядьте, не терзайте себя понапрасну.

Валентина опять уселась на стул.

– Может, чаю вам сделать? – спросила она вдруг.

Красноармейцы от чая не отказались, а Дзюба отказался.

– Если вы их отравите, гражданочка, так хоть я в целости сохранюсь и смогу предъявить вам обвинение, – объяснил он.

Валентина некрасиво, пятнами, покраснела и вышла за самоваром. Один из красноармейцев проследовал за ней – проследить, чтобы «мадамочка не озоровала».

Скоро оба возвратились, и действительно с самоваром. Валентина немного взбодрилась, огрызаться перестала. Приготовила чай.

Дзюба действительно пить не стал. Отмечал про себя, что женщина держится без страха, уверенно. Хозяйкой себя ощущает. Хозяйкой в собственном доме.

Это наблюдение кое-что прояснило Дзюбе касательно нрава самого Леньки Пантелеева. Дзюба считал, в полном соответствии с устаревшим подходом к жизни, что каков мужчина, такова при нем и женщина. Взаимосвязь, как говорится, прослеживается однозначная.

– А что, Валентина Петровна, – заговорил Дзюба между делом, – ваш Леонид Иванович – он много пьет?

– Чай он пьет, – резко ответила она. – Ясно вам?

– Да я ведь не про чай спрашивал.

– Знаю я, о чем ваши вопросы, – сказала Валентина. – И отвечаю на них как умею, прямо и без лжи.

– Что, и не обижает? – добродушно цеплялся Дзюба. – Неужели ни разу не обидел? Да быть такого не может…

– Нет, не обижает, – отрезала она. – Леонид Иванович никого из своих никогда не обижает. И я ему, между прочим, не полюбовница, как вы изволили предположить.

– Вот как? – удивился Дзюба. – А мне-то разное дурное про вас и Леонида Ивановича подумалось. Испорченный я человек! Мадамочка из вас привлекательная, по возрасту очень даже молодая, а Леонид Иванович тоже ведь мужчина не старый. А уж как в товарища Чмутова пальнул – сразу видно, горячая кровь. Вполне для вас подходящий субъект.

– Буржуазное ваше рассуждение, – сморщила нос Цветкова. – Мне Леонид Иванович как брат, и квартиру эту я для него держу, чтобы ему было где переночевать, если придется.

– А где его дом? – спросил Дзюба, разглядывая потолок. – Настоящий дом. Где он живет?

– Настоящий дом? – Валентина вдруг рассмеялась. – Да весь Петроград ему дом! Он на одном месте два раза-то и не ночует.

– Сегодня ждете его?

– Я его всегда жду, для того и живу здесь, – ответила Цветкова. – Вы что думаете, какой он?

– Он убил человека, – сказал Дзюба. – И многих ограбил. Я так думаю, что он опасный субъект.

– Грабил он все больше буржуев недорезанных, а убил – что ж, ведь как на зверя на него накинулись, со всех сторон затравили – как тут не выстрелишь!

– Вы подробности того дела откуда знаете?

– Да из газеты… Его самого не спрашивала.

– А почему вы, Валентина Петровна, Леонида Ивановича о его делах не спрашиваете? Боитесь? – Дзюба прищурился.

– Я его не боюсь, – ответила она, тряхнув кудряшками, – потому что он ко мне ласковый. А не спрашиваю – так ведь незачем. Что надо, я и так про него знаю.

– А чего не надо – то тоже знаете, но содержите в глубоком секрете?

– Чего не надо – того и не надо, – отрезала Валентина.

После этого Дзюба замолчал и долго, долго ее рассматривал. И неожиданно ему как будто сама собой предстала вся эта Валентина как она есть, без всякого снисхождения или сокрытия. Он увидел ее скучное детство и голодную революционную юность, Леньку увидел, который показал ей сказку: богатые платья, рестораны с танцами, невиданные лакомства. После череды серых, опасных, тяжелых на руку и всегда пьющих мужчин – Пантелеев, от которого она не ждала ничего плохого. Никогда не ждала. Улыбчивый, подарки дарит, ничего взамен не требует.

Такая, конечно, Леньку не сдаст.

Дзюба опустил веки, задумался. А сколько еще по городу таких Цветковых, которых Пантелеев вытащил из грязи обывательского прозябания? Преданных ему по гроб жизни? Дзюбу жуть пробрала – аж дыхание перехватило.

Когда он открыл глаза, Валентина сидела в прежней позе за столом и все еще улыбалась. Один красноармеец наставил на нее револьвер, другой приподнялся.

В замке скрежетал ключ.

Дзюба вытащил маузер, бесшумно встал и придвинулся к двери, выводящей в коридор.

Там слышны были шаги. Спокойные и быстрые. Человек пришел домой, уверенный в том, что его ждут, что ему будут рады. Валентина расслабленно молчала. Моргала, поглядывая то на револьвер, то на дверь.

И только когда дверь в комнату шевельнулась, Цветкова вдруг выгнулась на стуле дугой и закричала пронзительно:

– Леня, беги!

Дзюба толкнул дверь ногой, ударив стоявшего в коридоре человека, и вырвался из комнаты. Ленька отпрыгнул к противоположной стене коридора, затем метнулся к входной двери, и на миг между Ленькой и Дзюбой очутилась толстенная шуба, висящая на вешалке. Дзюба выстрелил и пробил в шубе дыру. Ленька уже перепрыгивал через ступеньки и несся на улицу.

Красноармеец, угрожавший Цветковой, прошипел нехорошее слово. Валентина вцепилась в его руку, повисла на локте:

– Нет!

Выстрел раздался, очень громкий, и бессмысленно разнес люстру.

Отшвырнув Цветкову, красноармеец выскочил из комнаты вслед за Дзюбой. Третий устроился возле окна, готовый стрелять в Пантелеева, когда тот появится на мостовой.

Но Леньки он так и не увидел. Тот, несомненно, догадывался о подобном маневре и потому стелился вдоль самой стены. Красноармеец выглянул подальше. Цветкова с криком подскочила к нему и попыталась вытолкнуть его из окна. Пришлось ему развернуться и утихомиривать женщину.

– Пусти! Урод! Пусти! – кричала та, разом растрепавшаяся, страшная, с размазанным до подбородка ртом.

Красноармеец повалил ее на диван, стянул ей руки поясом от ее халата. Она извернулась и попыталась его укусить.

– Вот ведь бешеная, – сердился красноармеец, придавив к дивану коленом дергающуюся Валентину. – Искалечу, не дергайся. Да тише ты, дура!

– Калечь! Давай, калечь! Ирод! Урод! – орала Валентина. – Бьют! Убива-ают!..

Он ударил ее несколько раз по лицу, и она наконец замолчала, тяжело дыша и глотая огромные черные слезы.

Красноармеец потащил ее, связанную, на кухню, умыл там и обтер ей лицо полотенцем.

* * *

Переулок казался пустынным. Юлий курил в подворотне, с показной небрежностью и скукой поглядывая по сторонам. Красноармейцы, бывшие с ним, переговаривались между собой о чем-то, для Юлия совершенно недоступном. Оба парня были родом из деревни. Юлий быстро перестал их слушать.

Ему было ясно, что ждать придется несколько часов, что за это время они все успеют замерзнуть, затосковать, ослабить бдительность…

То и дело по переулку проходили разные люди, но все они шли мимо. Пару раз Юлий настораживался – появлялись типы, похожие по описанию на Пантелеева. «Сложение стройное, лицо обыкновенное». Но и эти не входили в указанный дом, а постепенно исчезали в конце переулка.

«Удивительно все же устроен мир, – подумалось Юлию. – Ждешь кого-то, и все остальные люди представляются тебе на земле излишними. Ты легко можешь без них обойтись, потому что позарез тебе необходим только один человек, один-единственный. Но для кого-то другого кто-то из этих лишних и ненужных – такой же необходимый…»

Потом Юлий задумался о красноармейцах и вдруг понял, что эти парни, такие сильные и крепкие, сейчас от него зависят. Как Юлий скажет, так они и сделают. Скажет – стоять и ждать, будут стоять и ждать. Скажет – стрелять, побегут и будут стрелять. Кто знает, вдруг их убьют в перестрелке? И все это произойдет потому лишь, что Юлий отдаст приказание. Странно понимать, что от тебя кто-то зависит. И речь идет не о карточном проигрыше, не о разорении даже, а о самой жизни. Одной-единственной. Жизни человека, который кому-то позарез нужен, только он, и никто иной во всей вселенной.

Юлий повернулся к красноармейцам, а один из них вдруг перестал приглушенно рассуждать о заготовках сена, бросил папироску и проговорил, обращаясь к Юлию:

– Что вертишь головой? Упустишь! Кажется, вон он идет.

Юлий поскорее обернулся и успел увидеть, как в тот самый дом в Эртелевом переулке входит человек.

– Так, – сказал Юлий быстро, – его прямо на нас сейчас выгонят. Приготовьтесь. Руки не застыли? Погрейте пальцы.

И он несколько раз сжал и разжал пальцы, держа руки у лица.

– Ты, наверное, в детстве много на фортепьянах играл, – предположил красноармеец помладше. – «Погрейте пальцы»!..

Он взял винтовку и прицелился в парадную.

Второй просто молча улыбался.

Юлий сказал:

– Вот она, Цветкова. Гляди!

И показал на окно. Там действительно мелькнуло женское лицо, но быстро скрылось. И почти тут же хлопнула парадная, в переулок вылетел в развевающемся пиджаке Ленька Пантелеев. Он не бежал, а как-то странно скакал по мостовой, словно превратившись в плоскую тень, скользящую вдоль стен домов. За ним, ругаясь и стреляя на ходу, бежал Дзюба.

Дзюба казался очень тяжелым, обремененным плотью и кожаной курткой, сковывающей движения, в то время как Ленька выглядел практически бестелесным.

Юлий с товарищами бросились наперерез, и красноармеец с винтовкой выстрелил в Леньку почти в упор.

Пуля влетела в стену дома, и штукатурка пошла причудливыми трещинами. Ленька прыгнул на красноармейца, толкнул его в сторону, ударил ногой по голени второго, затем мельком пустил взгляд в Юлия, и Юлий мог бы поклясться, Ленька его узнал. Ленька определенно вспомнил парня с Сортировочной, который подходил к нему в пивной и просился в банду. У Юлия все в душе захолодело.

В следующий миг Ленька исчез.

Дзюба подскочил мгновением позже. Он почти не запыхался, но куртка на нем словно курилась паром.

– Туда! – Дзюба махнул маузером, показывая на подворотню.

Все пятеро побежали по Ленькиному следу. Лабиринты дворов, словно воронка, затягивали в свои глубины Пантелеева и злокозненно вертели его преследователей, заставляя тех подчас бегать кругами. Изредка перед глазами Дзюбы на долю секунды вилял серый пиджак, но затем все опять исчезало, оставались лишь высокие, до облаков, стены, кляксы окон на них и кошки, ведущие таинственную жизнь среди местных помоек.

В одном из дворов Дзюба налетел на молодуху и едва не сшиб ее с ног. Молодуха взвизгнула, что указывало на отменное ее здоровье, а Дзюба сразу остановился, сделался любезным, снял кепку, протер ладонью череп и спросил:

– Человек в сером пиджаке пробегал здесь – не видала?

Молодуха подумала и сказала, что видала и что человек убежал туда.

– Только ты его, дядечка, не догонишь, – прибавила она уже в спину Дзюбе, после чего продолжила путь.

Ленька лопатками ощущал приближение погони. Парень в кожаном ему сильно не нравился. В его повадке не ощущалось никакой злобы, одна только уверенность в собственной правоте, а такая уверенность, как по себе знал Ленька, делает человека почти непобедимым.

Нужно было сбить преследователей, запутать их. Пора прекратить убегать.

Ленька выскочил на Лиговку, оттуда, петлями, добежал до Обводного – и увидел фабричный клуб, где помещалась студия революционного молодежного театра.

Глава девятнадцатая

Бореев смотрел из-за края занавеса на переполненный зал и кривил губы, как Мефистофель.

– Волнуешься? – спросил Алеша. Он был уже в полном облачении лесного стрелка. Лук висел у Алеши через плечо, привычно, как винтовка.

Бореев, не оборачиваясь, досадливо дернул плечом.

– Все эти традиционные так называемые театральные истерики – очередная буржуазная глупость, которую мы должны отринуть к чертовой матери, – ответил Бореев. – Впрочем, тебе и еще двум хорошим товарищам я могу признаться прямо, что да, волнуюсь. Сам себя подверг пережитку, как постыдная институтка! Девочкам только этого ни в коем случае не передавай, – прибавил он. – Я через пару лет себя и в этом деле одолею, и тогда уж – никаких волнений, ни одного колебания души. Один лишь холодный ум, делающий новое искусство.

Алексей посмотрел в зал.

– Хорошие какие, – тихо проговорил он. – Я тоже волнуюсь, аж поджилки трясутся, а как на них посмотрю – сразу успокаиваюсь. У них такие лица…

– Какие еще лица? – пробурчал Бореев. – Обычная публика, зрители. Поглазеть пришли. А завтра повалят толпой на уродов в цирке глазеть. Или, того лучше, бородатую женщину, заспиртованную в банке. Больно много они понимают в искусстве.

– Они начнут понимать, – возразил Алексей.

– Это надо пуд соли съесть и иголками закусить, – сказал Бореев.

Он безнадежно махнул рукой и ушел. Алеша постоял еще немного один и тоже ушел. Он почему-то не верил, что Бореев говорил с ним искренне.

Ольга с другими девушками переоделась для спектакля в костюм селянки, отчасти напоминающий тунику времен античной Греции. На таком «отвлеченно-селянском» одеянии настояла упрямая и хитрая Татьяна Германовна, желая облагородить зрелище и придать ему фантастичности. Бореев утомился с нею спорить, только сказал, что она «развела в социально-романтической пьесе какой-то кордебалет», и обозвал девиц «сильфидами».

Ольга сразу же насторожилась насчет «сильфид». Уж она-то хорошо помнила свой приезд в Петроград и некоторый позор, который тогда претерпела. Из той истории Ольга извлекла серьезный урок.

Своим беспокойством она сумела заразить и остальных. Девушки отрядили делегацию к Татьяне Германовне. Татьяна Германовна охотно разъяснила, что сильфиды – это духи воздуха из народных сказок и легенд, преимущественно у северных народов, например германцев. Только после этого Ольга успокоилась.

Отношения с Алешей установились теперь у Ольги довольно прохладные. Скорее товарищеские, чем какие-либо иные. Гордость определенно мешала Ольге сделать первый шаг к примирению, а Алеша, как казалось, слишком занят был предстоящим спектаклем и тоже не спешил объясняться.

В комнату девушек вошла Татьяна Германовна, оглядела всех.

– Готовы? Скоро начнется!

Раздались вздохи, а Настя Панченко честно призналась:

– У меня коленки сделались как тряпочки.

– Так всегда бывает, – утешила Татьяна Германовна. – Лично я убеждена в том, что товарищ Бореев тоже места себе не находит. Он, правда, грубит и хорохорится.

Послышались голоса «ну да», «как же, не находит», «в жизни не поверю».

– Я вам точно говорю, – заверила Татьяна Германовна. – Все артисты трепещут перед спектаклем.

– «Трепещут» – это как-то буржуазно, – нахмурилась Настя. – Мы ведь даем представление не для какой-нибудь растленной публики, а для своих же товарищей, таких как мы, которые строят новую жизнь.

– Законов театра никто не отменял, – торжественно провозгласила Татьяна Германовна. – И ничто, даже социальная Революция, не в силах изменить их.

Ольга вдруг почувствовала, что задыхается. Татьяна Германовна повернулась к ней прежде, чем Ольга успела что-либо сказать:

– Ольгина, на тебе лица нет. Ступай, приложи ко лбу холодный лед.

– Как будто бывает теплый лед! – засмеялась Настя, а вслед за ней и остальные.

Ольга вышла в коридор, перевела дыхание. Здесь было темно, голоса доносились издалека. Они словно не имели никакого отношения ни к Ольге, ни к ее участию в спектакле. Шумят себе и шумят. Как машины в цеху.

В самом деле, стоит взять «холодный лед» и немножко прийти в себя. Вот ведь странно – так переволноваться из-за постановки, где у нее даже не главная роль! Ольга сделала несколько шагов по коридору, и вдруг ее как будто обдало чьим-то дыханием.

Она остановилась.

– Тут есть кто?

Свет в коридоре горел очень слабо, но все же она различила в тени возле стены чью-то фигуру. Фигура эта держалась так, что Ольга сразу же ощутила ее полную непричастность ни к театру, ни к предстоящему спектаклю. Это определенно был чужак, и он прятался.

– Есть кто? – повторила Ольга с замиранием сердца.

Фигура переместилась и внезапно оказалась совсем близко. Ольга не успела даже понять, как это произошло.

– Без паники, – проговорил негромкий голос. – Я Пантелеев.

Ольга читала о нем в газете. О нем все читали. Настя Панченко еще говорила, что Пантелеев чем-то похож на Робина Гуда, потому что грабит только богатых и отдает бедным. Конечно, не всю добычу, но многое.

– Вы что здесь делаете? – спросила Ольга. – Татьяна Германовна, если заметит, будет ругаться. Для нее нет разницы, Пантелеев вы или кто. Тут только для тех, кто участвует. Идите в зрительный зал, если хотите смотреть постановку.

Он хмыкнул:

– Не писай в суп, папаша любит чистоту…

Выговор у него оказался совершенно местечковый. Ольга растерялась:

– Вы что, еврей?

Про это в газете ничего не писали, чтобы Ленька был еврей. Да и не похож.

Ленька сказал:

– Мы с тобой встречались, помнишь?

Она подумала немного, но ничего не вспомнила.

– Под Витебском, – прибавил он. – Когда банда была. Ну, помнишь?

Тогда она сразу все вспомнила – и родительский дом под Витебском, и, позднее, в Петрограде Елисеевский магазин, – ей как будто глаза открыли. Взяли пальцами за веки и потянули: верхнее наверх, нижнее вниз: гляди-ка!.. Ольга засмеялась и схватила его за руку.

– Как тесен мир! Идемте, Пантелеев, я вас устрою в зрительный зал.

– Думаешь, меня там не найдут?

– А вас разве ищут?

– А что я здесь, по-твоему, делаю?

– Что? – спросила Ольга.

– Ладно, – он приобнял ее за талию, – идем в зрительный зал.

Она вывела его из-за кулис по боковой лесенке и показала на ряды стульев.

– Садитесь где хотите. У нас по-коммунистически – равенство. Где места остались, туда и садитесь.

Ленька поблагодарил и почти сразу растворился среди зрителей. Сколько Ольга ни всматривалась, она его больше не видела. Тогда она вернулась за кулисы и сразу же, ударом топора, начался спектакль.

* * *

Алеша рад был тому, что роль у него хоть и почти бессловесная, но сравнительно большая: приходилось все время находиться на сцене. Придя в клуб, он нашел адресованную ему записку, которую, очевидно, оставили на столе с вечера. На листке было старательно выведено: А. Дубняку.

У Алеши нехорошо зашевелилось в груди, когда он взял листок и развернул.

Округлые фиолетовые буквы посыпались, как горох:

Товарищ Алексей Дубняк, мы с вами встречались, но больше я не могу, т. к. не испытываю любви. Я вам желаю счастья и себе тоже с другим человеком. Ольга Гольдзингер

Ему стало грустно и как-то странно. Как будто это не он гулял с Ольгой белыми ночами по Петрограду, не с ним она танцевала, не для него смеялась. Как будто вообще все это происходило с каким-то другим человеком, который не имел к Алеше ни малейшего отношения и даже не был с ним знаком.

Он снова сложил записку и сунул ее между печкой и стеной.

Вчера он был в штабе армии, и там положительно отнеслись к его просьбе взять его обратно в ряды Вооруженных сил. Предложили командирское звание. Только не в Петрограде, а во Пскове. Если ехать, то послезавтра. Он как раз успеет отыграть спектакль – и можно будет собирать вещи.

Алеша колебался. Не знал, как Ольга отнесется к его решению. Может быть, согласится ехать с ним? Или напротив, поставит вопрос ребром: или Петроград, и тогда они вместе навсегда, или Псков, но тогда уж без Ольги.

А теперь вот не стало и последнего препятствия. Ольгу можно больше ни о чем не спрашивать – она сама обо всем сказала первая.

На душе должно было стать легче, а сделалось, наоборот, ужасно тяжело. Хотелось спрятаться, запереться у себя в комнате и никого не видеть, по крайней мере, несколько дней. Но Алексей, человек добросовестный, не мог подвести товарищей. Поэтому он послушно переоделся в зеленый костюм, надел лук через плечо и вышел играть лесного стрелка.

Бореев в роли шерифа зловеще блистал. Рабочие в зале свистели, когда он появлялся, а леди Марион, напротив, встречали криками: «Не слушай его! Задай ему перцу!» После окончания спектакля все очень хлопали. Бореев был красный, потный, его глаза горели такой дьявольской яростью, что Татьяна Германовна даже испугалась:

– Бореев, голубчик, нельзя же так себя изводить. Вы бы выпили воды.

И волшебным образом извлекла из небытия стакан.

Бореев выпил воду и пошел обратно на сцену.

Ольга уже отправилась переодеваться в обычную одежду. В зале еще шумели, бурно обсуждали пьесу, пытались даже открыть на почве спектакля комсомольское собрание. Слышно было, как Бореев, все еще в костюме шерифа, сцепился в полемике с кем-то из зрителей.

Настя Панченко рыдала, сидя прямо на горе снятых костюмов. На Насте была мужская армейская нижняя рубаха и заношенная черная юбка.

Ольга сразу испугалась и подбежала к Насте:

– Что случилось?

Настя не отвечала, захлебываясь слезами. Ольга ее такой никогда не видела. Настя всегда оставалась очень сдержанной, а тут ее просто колотило от рыданий.

– Что с тобой, Настя? – Ольга трясла ее за плечи. Голова Насти моталась, волосы в беспорядке падали на лицо. – Настя, тебя обидели?

Настя вдруг застыла, не дыша, а потом медленно, медленно выдохнула. Слезы постепенно высыхали на ее щеках, глаза тускло поблескивали.

– Ничего, Оля, это ничего, – выговорила наконец Настя. – Я просто не знала, что это так бывает. Когда устанешь, переволнуешься, а потом все разом закончится.

– Да что закончилось? – не понимала по-прежнему Ольга.

– Спектакль… – Настя виновато улыбнулась, вытерла лицо ладонями. – Мне, наверное, нельзя в театре играть. Как это другие выдерживают? Не понимаю!

– Так ты из-за представления переживаешь? – удивилась Ольга.

– А ты разве нет?

– Так не до слез же, – возразила Ольга.

Ее встреча в темном закулисье с Ленькой Пантелеевым перебила всякое беспокойство по поводу спектакля. Что он там делал? Как вообще там очутился? Ольга понимала, что ей не следует обсуждать это приключение с Настей – да и с кем бы то ни было. Окажется потом, что она сдуру помогла опасному бандиту. Ее запросто могут арестовать за пособничество! Разговаривая с Пантелеевым, показывая ему зрительный зал, Ольга почему-то не задумывалась о том, что он бандит и что ему не помогать надо, а, наоборот, сразу же сообщить о его местонахождении в УГРО. Может, постановка «Робин Гуда» так на Ольгу подействовала? В любом случае, Ленька Пантелеев вовсе не выглядел опасным злодеем. Вдруг на его счет вообще все ошибаются и он на самом деле хороший?

Настя взяла свою кофту с длинным рукавом и натянула поверх армейской рубахи. Ольга тоже переоделась в обычную одежду. В зале уже замолкли аплодисменты, смутно доносилось успокаивающее воркование Татьяны Германовны. Потом слышны стали крики, жуткие, как при трактирной драке: это Бореев орал на кого-то:

– Ты не можешь просто все бросить и уехать! Ты – предатель!

Борееву не отвечали или же отвечали очень тихо, потому что второго голоса Ольга с Настей не слышали.

Они поскорее ушли из дома культуры. Ольге участвовать в спектакле не понравилось, а Настя, поразмыслив, в конце концов сказала, что попробует держать себя в руках и что вся эта история с постановкой «Робин Гуда» ей очень много дала в плане личного и умственного развития.

* * *

– Ты предатель, ты не смеешь все бросить! – Бореев, все еще в костюме шерифа, кричал на Алексея. На губах у Бореева вскипала слюна.

Алеша тихо сказал:

– Я решил вернуться в армию, еду во Псков. Меня уже ждут.

– Почему в Петрограде нельзя было устроиться? А? Почему? Чем тебе Петроград не угодил?

– Меня отправляют во Псков.

– Мог бы сказать, что хочешь остаться здесь. Тебе бы пошли навстречу.

– Бореев, мне надо на время уехать из Петрограда, – объяснил Алеша. – Не хотел тебе говорить всю правду – зачем вынуждаешь? Это не по-товарищески, в конце концов!

– А бросать общее дело, своих друзей – это, по-твоему, товарищеский поступок?

– Незаменимых людей не бывает, найдешь кого-нибудь еще, – спокойно сказал Алексей. – Сейчас много хорошей молодежи. Ты публику в зале видел?

– Это из-за кого? Из-за кого ты уезжаешь? Кто она? – Бореев рычал на Алешу так, словно они действительно находились в Ноттингаме и Бореев на самом деле был шерифом, а Алексей – пойманным стрелком из отряда Робина Гуда.

– Какая разница, – вздохнул Алеша. – Одна девушка. Мне трудно с ней встречаться теперь. А служа в армии, я смогу приносить пользу социалистическому Отечеству. Ты бы лучше пожелал мне счастья.

Бореев вдруг смягчился, погрустнел.

– Желаю тебе счастья, – сказал он, как старший товарищ младшему. – Может быть, ты потом вернешься.

– И ты будь здоров, – отозвался Алексей.

Он пожал Борееву руку и ушел.

Скоро ушла и Татьяна Германовна, и все другие. Где-то внизу мыкался неприкаянный сторож.

Бореев долго, до самой ночи, бродил по опустевшему клубу, во влажном от пота костюме, сгорбленный и скособоченный, со злодейским выражением на лице. Трогал ладонями воздух, шептал сам с собой и каждую минуту преображался то в Ричарда Третьего, то в Шейлока, то в Яго, то в Полония.

* * *

– Упустили, – с завидной невозмутимостью докладывал Дзюба Ивану Васильевичу. – Как сквозь землю провалился.

Он подробно доложил, как входили в квартиру Цветковой, изложил свое мнение касательно самой Цветковой, задержанной и доставленной, но еще не допрошенной; сообщил, как ждали, как Ленька явился, как перестреливались, как гнали его по дворам и наконец – вот, упустили.

Юлий тоже доложил, как гнались за Пантелеевым и как его упустили. Против ожиданий, Иван Васильевич никого не ругал за то, что бандит ухитрился проскочить мимо засады, которая вроде как перекрывала для него всякий выход из переулка.

– Пантелеев хитер и удачлив, – сказал, подытоживая услышанное от подчиненных, Иван Васильевич. – И поймать его будет трудно. Но это вовсе не означает, что мы этого не сделаем. Просто придется повозиться немного дольше. Продолжайте работу, товарищи.

И больше он ничего не сказал.

Цветкова была наконец допрошена. О Леньке она говорить отказалась наотрез, но в конце концов назвала еще два адреса. Там был сделан обыск, в результате которого нашли несколько похищенных предметов, в основном драгоценных украшений; задержали квартиросъемщиков, в обоих случаях – женщин; однако никаких результатов эти меры не принесли. Установили также наблюдение, однако через неделю сняли: Пантелеев на тех квартирах не появлялся.

* * *

После спектакля Ольга проснулась с головной болью, однако нужно было вставать на работу, и они с Настей, смеясь и подбадривая друг друга, вместе отправились на фабрику.

Настя совершенно пришла в себя и уже вполне спокойно вспоминала вчерашнее.

– Нельзя, в самом деле, как барышня расклеиваться. Я ведь не барышня, – задумчиво сказала она. – И представление – это такая же работа, как и на фабрике.

– Может быть, все-таки ты немного барышня, – утешила ее Ольга. – Все актрисы нервные, иначе у них не получается изображать чувства.

Настя метнула в подругу такой гневный взгляд, что Ольга рассмеялась.

В цеху Ольгу встретили поздравлениями – кто видел спектакль, все говорили, что понравилось, а кто не видел, поддерживали товарищей и сожалели о том, что не пришли.

– И ты, Ольгина, тоже очень интересно смотрелась.

Ольга чувствовала себя и польщенной и в то же время опечаленной, потому что она уже решила из студии Бореева уйти. Не получится у нее играть какую-нибудь важную роль, а изображать немые картины для фона главных персонажей – скучно. Поэтому, принимая поздравления, она как будто немножко обманывала подруг по цеху.

И тут она сообразила, что оставила в клубе длинные бусы, которые очень любила и надевала, когда хотела быть более уверенной в себе. Ольга только надеялась, что никто не украдет бусы (если уже не украл). До конца смены она доработала еле-еле, так беспокоилась.

Она прибежала в клуб. Дверь была заперта. Ольга постучала в окошко. Долго стучала, прежде чем там по-медвежьи замаячил сторож.

– Чего тебе? – крикнул он через стекло. Голос прозвучал глухо.

– Бусы забыла, – одними губами ответила Ольга.

– Чего? – донеслось из-за окна.

– Пусти! – Она опять постучала.

Сторож исчез и спустя минуту отворил дверь.

– И что лупит как сумасшедшая! – проворчал он. – Так нельзя ответить, что ли?

– Да я и отвечаю, бусы забыла, – сказала Ольга.

– А, – успокоился сторож, – а я тут и не слышу…

Он ушел внутрь помещения. Ольга пошла за ним. Она быстро поднялась на второй этаж, где шли у них репетиции, и стала оглядываться, прикидывая, куда могла положить бусы. В комнате у девушек их не оказалось. Разве поглядеть в общей комнате, где печка? Ольга подошла к печке – точно, бусы висели на крючке, вбитом в стену. Очевидно, они упали, а кто-то подобрал и повесил, чтобы случайно не попортились.

Ольга протянула к ним руку и вдруг увидела, что между стеной и печкой засунут квадратик бумаги. «Вдруг сильно нагреется и загорится? – подумала Ольга, вытаскивая листок. – Не хватало еще пожар устроить».

Она действительно хотела положить бумагу в печку, чтобы она потом сгорела, но вместо этого вдруг помедлила, а потом развернула листок и прочитала записку:

Товарищ Алексей Дубняк, мы с вами встречались, но больше я не могу, т. к. не испытываю любви. Я вам желаю счастья и себе тоже с другим человеком. Ольга Гольдзингер

Ольга ничего не поняла и перечитала записку несколько раз, а потом осела на подоконник, часто дыша и хватаясь свободной рукой за грудь.

Если бы записку Алеше написала какая-то другая женщина, пусть даже тоже Ольга, – это еще можно было бы пережить. В конце концов, он действительно молодец и удалец, и на работе у него все в руках горит, и в театре получается хорошо изображать лесного стрелка, борца за угнетенное человечество. Да и вообще он видный парень. Он же не виноват, что в него влюбляются девушки. И некоторые из них пишут ему записки.

Но почему та женщина подписалась «Ольга Гольдзингер»?

Ольга медленно встала и побрела к выходу, держа записку в руке. Сторож настиг ее уже на выходе.

– Бусы-то опять забыла! – укоризненно проговорил он, вручая ей нитку речного жемчуга. – Вот рассеянная!

Ольга машинально накинула бусы на шею, завязала их узелком, узелок качнулся и больно стукнул ее в грудь. Домой, в общежитие, Ольга не пошла, а вместо этого возвратилась на фабрику.

– Ты чего? – спросил мастер второй смены Батраков. – Вроде уж отработала сегодня.

– Мне надо, – ответила Ольга рассеянно.

Она увидела вдруг железный стан, тот самый, на котором сидела покойная Маруся, чтобы «охладиться». Ольга покачала головой. Нет, с ума она не сойдет и «лечиться», как Маруся, не станет. Она повернулась к Батракову, который настороженно следил за ней глазами. Кажется, странное поведение работницы удивляло мастера.

– Батраков, у тебя есть ведомости, подписанные Ефимом Захаровичем? – спросила Ольга.

– Что? – Вопрос застал Батракова врасплох. – Какие ведомости?

– Любые… Что-нибудь, что писал Ефим Захарович, есть у тебя?

Батраков решил не спорить. Он зашел в свой закуток, выгороженный посреди цеха, и позвал Ольгу:

– Иди глянь. Да на что тебе?

Он сидел за маленьким тесным столом, а Ольга стояла рядом за его плечом и смотрела в специально для нее открытую книгу.

– Вот тут расписался. – Батраков указал грубым, узловатым пальцем. – И еще тут. Видишь – «спецификация»…

Ольга вгляделась в перечень деталей, выписанный теми же округлыми, немного скачущими буквами. Никакой, понятное дело, каллиграфии – здесь этого не требуется. Просто почерк.

– Его подчерк, – проговорила Ольга очень медленно. – Точно, его.

– А что тебе, собственно, в его подчерке потребовалось? – спросил наконец Батраков.

– Так…

– Оля, что происходит? – Батраков пристально смотрел на нее. – Сперва Маруся Гринберг, теперь, как я погляжу, ты…

– Я – нет, – ответила Ольга, качая головой. – Насчет меня даже и не бойся. Просто… получила одно письмо. Надо было уточнить от кого.

– Ты получила письмо? Важное? – Батраков беспокоился все больше и больше. – Насчет чего? Органам передать?

– Насчет любви, – сказала Ольга в сердцах. – Не надо никаким органам передавать. Это просто… насчет любви.

Впервые за время ее знакомства с Алешей Ольга решилась пойти к нему на квартиру, чтобы объяснить про письмо и чужой почерк, а заодно и разоблачить коварного Фиму. Но на квартире Ольге сказали, что Алеша уже уехал на вокзал.

– Чуть-чуть вы с ним разминулись, – с сожалением прибавила квартирная хозяйка.

Ольга опешила:

– На какой вокзал?

Та отступила на шаг, смерила Ольгу взглядом. Сочувствие в ее взгляде сменилось отчужденностью.

– Разве он не сказал вам?

– Нет…

– Стало быть, не захотел вам говорить? – Хозяйка выглядела все более и более неприязненной.

– Мы с ним со вчерашнего дня не виделись, а вчера было представление, – объяснила Ольга. – Все в круговороте.

Хозяйка покивала головой.

– В круговороте, понятно, что в круговороте. У вас, барышень, всегда все в круговороте… Ну так он во Псков уезжает, в свою часть.

– В часть? – переспросила Ольга.

– В армию. Вернулся на службу. «Еду, говорит, тетя Таня, служить Отечеству с оружием в руках. Буду красным командиром, как и собирался». И уехал.

Ольга, не поблагодарив и не попрощавшись, вышла. Хозяйка проводила ее неблагосклонным взглядом и резко захлопнула дверь.

Несколько кварталов Ольга прошла медленно, опустив голову и думая о чем-то неопределенно-печальном. Нелепо и странно разрушилось возможное счастье. Раньше ли это началось, когда Ольга сердилась на Алешу за его разговоры про девиц, которым он якобы нравится? Или все дело в письме? Она покачала головой. Алеша, может быть, и не поверил бы письму, если бы не происходило между ним и Ольгой размолвок. Сейчас она горько сожалела о многом из того, что наговорила Алеше.

Неожиданно решение пришло. Ольга взяла извозчика и поехала на вокзал. Может быть, она еще успеет к поезду и они смогут объясниться.

Но когда она прибыла, оказалось, что поезд на Псков уже отходит. Ольга побежала вдоль вагонов, заглядывая поочередно во все окна. И наконец в одном она увидела Алексея. Он сидел и спокойно, как бы отрезав себя от прочего мира, смотрел на перрон.

– Алеша! – крикнула вне себя Ольга и подбежала к окну.

Алексей вздрогнул, отпрянул и тут же исчез. Ольга остановилась, опешив. Она не ожидала, что он скроется от нее. И тут поезд медленно тронулся. Мимо Ольги проехал открытый тамбур, и там стоял Алеша.

– Оля, что? Что? – крикнул он.

– Алеша, я не… – Ее голос сорвался.

Поезд набрал ход, колеса стукнули очень громко, и тут Ольга совсем растерялась и заплакала. Дом с колесами под полом уехал, вокруг стало пусто, рельсы разбежались сразу по всем направлениям, и даже понять, в какую сторону свернул Алешин поезд, было теперь совсем невозможно.

Глава двадцатая

Лето заканчивалось, подслеповато помаргивая, пыльное и в общем-то надоевшее. Вроде как и не жаль, что иссякает тепло. Пусть себе.

Витрины в магазинах на проспекте Двадцать Пятого Октября приходилось протирать едва ли не каждый день, чтобы сверкали, как полагается. Денежный вал схлынул: миллион теперь считался за рубль; но благосостояние никуда не делось, оно, напротив, стало казаться тверже, прочнее. Казалось, даже грабежи, к концу лета участившиеся, не могли нанести серьезного ущерба изобилию.

На исходе лета двадцать второго года бывший батальонный комиссар, а ныне подручный Леньки Пантелеева, Дмитрий Гавриков по кличке Адъютант, понял, что Пантелеев окончательно обнаглел. И понял он это не тогда, когда Ленька останавливал пролетки, вытряхивал оттуда пассажиров, а потом отбирал у пассажиров деньги, ценности и отчасти одежду. И не после того, как Ленька любезно попросил общественного кассира товарища Манулевича отдать ему зарплату всей пожарной артели. И даже налет на склад на Садовой улице, куда Пантелеев наведался как к себе домой, не произвел такого впечатления на Гаврикова-Адъютанта.

Нет, Адъютант понял, что Ленька зарвался, в тот самый момент, как Пантелеев предложил зайти в магазин промтоваров и «по-человечески» купить новые сапоги.

Купить!..

Ленька весело смеялся, произнося это.

Они ведь могли просто взять. Зайти и взять. Показать револьвер продавцу, а если на шум выбежит владелец – то и владельцу. Поздороваться – «здравствуйте, я – Пантелеев». И все будут только рады отдать им любые сапоги, на выбор. Собственными руками наденут и глянец наведут.

Но Леньке захотелось совершить покупку. Побыть обыкновенным человеком.

– Да что я, в самом деле, права такого не имею? – сказал Ленька. Его глаза поблескивали.

Адъютант ответил:

– Ты зарвался, Ленька.

– Брось ты, – махнул рукой Ленька. – Деньги у нас есть, магазин – вон он. Зайдем. Сделаем людям одолжение.

Магазин промтоваров «Кожтреста», бывший «Бехли», стоял на углу Большой Конюшенной и Двадцать Пятого Октября. Место довольно бойкое, почему и было под присмотром постового милиционера. Прежде чем-то похожим занимались городовые, но Революция их упразднила во всех смыслах, и в смысле отмены должности, и в смысле физического уничтожения. Многие из тех, кто делал Революцию, имели на городовых зуб, а то и два. Ленька, впрочем, к числу таковых не принадлежал, почему и к постовым милиционерам относился с полным безразличием.

Его почему-то очень смешила сама затея покупки. Адъютант в подобных случаях с Ленькой подолгу не спорил. Высказал свое мнение – и довольно. Гавриков в Пантелеева и его удачу безусловно верил.

Магазин бывший «Бехли» был ухоженным, как коробка для бархатных дамских туфель. Леньке сразу там понравилось. Он уселся в кресло для примерки и попросил принести сапоги.

– Мои-то видишь – износились, – прибавил он добродушно.

Продавец, сухой, с прилизанной головой, посмотрел на Ленькину ногу в разбитом сапоге без интереса и любезности. На морщинистом лице не дрогнула ни единая складочка. Молча продавец отвернулся к полке и прошелся по ней пальцами, не прикасаясь к товару; затем извлек пару и подал Леньке.

– Извольте попробовать вот эти.

Ленька охотно взял сапоги. Голенища ласкательно скользнули по руке, да и вообще выглядели они фасонисто. Фу ты, вот ведь времена настали. Недавно еще с мертвых снимали обувь – не по размеру носили, уродовали ноги, да ведь все лучше, чем обморозиться. Сейчас, вишь, не то. Хорошо сейчас.

– Покажи документы.

Ленька застыл – одна нога босая, другая в сапоге. Морщинистый продавец с достоинством отошел к полкам и начал поправлять товар до идеальной ровности.

Ленька поднял голову. Над ним стояли двое, один с петлицами, чином повыше, другой – обычный квартальный милиционер, не тот, что дежурил на углу, а другой. Должно быть, совершают обход: сейчас такие меры принимаются против бандитизма. Как будто это помогает.

– Документы, товарищи, покажите, – повторил тот, что с петлицами, прихватывая взглядом, помимо Пантелеева, еще и Адъютанта.

– А вы кто? – спросил Ленька, обаятельно улыбаясь.

– Начальник районного отделения Бардзай, – представился милиционер. – Документы предъявите и можете быть свободны.

Но по лицу Бардзая Ленька видел, что все далеко не так просто и не сведется дело к проверке документов. Бардзай почти наверняка знал, с кем разговаривает. Не умеет притворяться рабоче-крестьянская милиция. Тем временем Адъютант медленно отошел в тень, опуская руку в карман за пистолетом.

Может быть, Бардзай притворялся и плохо, зато с бдительностью у него все было в полном порядке. Уловив движение Гаврикова, Бардзай мгновенно развернулся в его сторону и выстрелил. Гавриков от выстрела ушел, и в тот же миг выстрелил Ленька Пантелеев.

Бардзай резко откинулся спиной к полкам, стукнулся головой о каблук выставленного на продажу сапога, крякнул и повалился на пол. Ленька вскочил, бросился к двери. Продавец сел на корточки, обхватил руками голову и спрятал лицо в коленях. Тихо покачиваясь, он что-то шептал, а Бардзай с залитым кровью лицом неподвижно смотрел на него и ничего не слышал.

Гавриков пальнул в милиционера. По улице бежали люди, мелькнули в витрине. Затем разбилось стекло, пуля влетела в магазин, сделала заметную прореху в новом сапоге. Ленька выстрелил в милиционера, попал ему в руку. Тот успел ответить, но досадно промахнулся.

В окно и дверь магазина ворвалось еще несколько человек, и один из них, едва вбежав, разрядил маузер Леньке прямо в лицо. Пуля, однако же, лишь вскользь царапнула Леньке висок. Сразу побежала кровь, очень много крови, и Леньке залило левый глаз.

Продавец, сидя внизу, закашлялся. Этот мирный, никак не связанный с обстановкой боя звук вдруг удивил Леньку. Возможно, Пантелеев был единственным, кто его услышал. Адъютант продолжал стрелять. Еще два выстрела, и патроны кончились.

Ленька бросился к подсобке, где наверняка имелся черный ход. Лишь бы очутиться на улице, а дальше всегда можно уйти. Город поглотит свое творение, примет его и скроет от погони.

Но выхода из магазина «Кожтреста» не было. Навстречу Пантелееву через подсобку, стреляя, бежало еще двое. Леньке вдруг стало дурно. Вся левая сторона лица и груди были залиты кровью. Он качнулся, взялся рукой за стену, улыбнулся криво и страшно, и тут его повязали.

* * *

Иван Васильевич положил телефонную трубку медленно, как будто боялся неосторожным движением спугнуть или, того хуже, покалечить какое-то прелестное хрупкое создание. Потом так же медленно раздвинул губы в улыбке. Дзюба перестал мучить себя выведением букв на бумаге, поднял лицо от листка и позволил себе удивиться:

– Что с вами, Иван Васильевич?

– Пантелеев арестован, – ответил Иван Васильевич странно звенящим голосом.

– А! – удовлетворенно выговорил Дзюба и воспользовался поводом закурить. Как будто бы арест Пантелеева отменял необходимость предоставления начальству разных письменных рапортов.

Дзюбе хорошо, с завистью подумал Юлий, он верит в любую реальность, которую можно потрогать руками или пристрелить. А вот у Юлия гораздо более сложная душевная организация. Едва лишь пришло известие о Ленькином аресте, Юлий мгновенно понял, что безусловно разделяет веру Макинтоша в Фартового человека. До этого момента все-таки сомневался, а вот сейчас полностью осознал и прочувствовал.

Иван Васильевич с нежностью смотрел на телефон.

Юлий сказал осторожно:

– А это точно Пантелеев? Вдруг обознались?

– Точно, – ответил Иван Васильевич. – Его городовой опознал, когда он входил в магазин бывший «Бехли». Говорит, раньше уже встречал, так что тут без ошибки. Пантелеева взяли и Гаврикова. Везут в Первый исправдом.

Дзюба повернулся и с папиросой во рту сказал деловито:

– Надо остаток банды брать.

– Что вы предлагаете в качестве практических мер, товарищ Дзюба? – живо спросил Иван Васильевич.

– Да провести пару облав – и всех заберем, – уверенно сказал Дзюба. – Теперь-то, когда Пантелеев у нас, весь фарт от бандитов отошел, я так полагаю, и они к нам в руки, как яблочки, все посыплются!

– Фарт? – изо всех сил нахмурился Иван Васильевич. Юлий отлично видел, что начальник притворяется. – Что это еще за фарт?

– Неужто не слыхали, Иван Васильевич? – удивился простодушный Дзюба. – Про это все уже говорят. Будто бы Леньку Пантелеева ни пуля не берет, ни милиция схватить не может. Удача у него такая. «Фарт» по-ихнему. Только я с самого начала знал – ерунда все это. Не может такого быть, чтобы человек от женщины рожден и пуля бы его не брала.

– Вы, товарищ Дзюба, прямо в корень смотрите! – похвалил Иван Васильевич. – Проявляете себя истинным марксистом-материалистом. Пантелеев при аресте точно был ранен. Другое дело – постовой клянется, что в самую середину лица ему стрелял, а царапнуло только сбоку, но ведь у постового и рука могла дрогнуть. Постовой хоть и верный Революции человек, но психологии подвержен.

– Вот и я так думаю, – сказал Дзюба, нимало не смущаясь. – Раз уж Пантелеева подстрелили и взяли, значит, других и подавно возьмем.

* * *

Первый исправительный дом, по-другому «Кресты», кирпичный и красный, по виду со стороны был похож на завод или фабрику, только без труб. Ленька странно, мелко посмеивался, когда его вели под усиленной охраной – из мотора через дорогу в ворота и потом через двор. Охранник несколько раз подталкивал его, сердясь. Из-за крови, непрерывно текущей из раны на голове, Ленька плохо видел и потому спотыкался, но про доктора даже не заговаривал. Надо будет – пришлют, а не надо – так заживет.

– Да иди же ты, – с досадой сказал наконец конвоир. – Что ноги волочишь? Больно тебе небось?

Ленька вдруг повернул к нему двухцветную красно-белую маску лица, раскрыл ярко-синий глаз и отчетливо проговорил:

– Зря стараешься. Я ведь здесь ненадолго.

Примечания

1

Икона Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» – так называемая «Богородица с грошиками».

2

Банщик– вокзальный вор.

3

Дурная голова (идиш).

4

Досл. «жар в печи» (идиш). Употребляется в значении «подумаешь!», «надо же чем удивил!».

5

Ружья (нем.).

Content

Елена Толстая
Фартовый человек

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания