Александр Щёголев

ЦЕЛЬ ПАССАЖИРА

Над дверями висела табличка: «Выхода нет».

И он вдруг удивился, какой же стойкостью духа, каким холодным рассудком, какой твердой рукой должен обладать труженик, ежедневно приклепывающий — сотнями! — эту беспощадную сумму букв.

И он улыбнулся: надпись была неправильной, бессмысленной, неуместной, потому что она не могла быть иной, потому что люди опровергали ее на каждой остановке, он сам видел, да-да!

И забыл про нее мгновенно: он был оптимистом.

* * *

— Гражданин, нельзя поаккуратнее? — подала голос особа необъятных габаритов — Чего вы пихаетесь? — она злобно смотрела снизу вверх, с трудом повернув голову на толстой шее.

— Я не пихаюсь! — привычно огрызнулся он — Там сзади напирают.

Она молча сунула ему под нос кукиш из крашеных волос.

— Дворец Культуры, — хрюкнул динамик над самым ухом. — Но вам, господа, явно не сюда.

Автобус остановился, подергался в конвульсиях, чавкнул облезлыми губами дверей Серьезные молчаливые люди, дежурившие на остановке, пришли в движение. Те из них, кому нечего было терять в этой жизни, полезли внутрь — цепляясь друг за друга, хрипя от натуги, роняя пуговицы — и людская каша в железном чреве слабо застонала. «Куда они прут? — просипел кто-то сбоку. — Автобус не резиновый!»

Пора! — решил пассажир и спросил, стараясь дышать в сторону:

— Вы на следующей выходите?

Необъятная особа якобы не услышала: шумновато было. Её волосы источали жуткий запах чего-то изысканного. Двери стиснули влезших счастливчиков, автобус двинулся с места, кряхтя и покашливая.

Он повторил, стараясь быть вежливым:

— Простите, вы выходите?

— Какая вам разница? — донёсся сдавленный ответ.

— Сейчас моя остановка, — объяснил он. — Разрешите пройти!

— Разрешаю, — звонко сказала дама, заметно напрягаясь. Шевельнуться было невозможно.

— Ну подвиньтесь чуть-чуть! — взмолился он. Послышались голоса:

— Безобразие! Молодой наглец! Влез — еще и недоволен!

Тогда он принялся ввинчиваться в эту равнодушную стену живого мяса, расшатывать её, топтать её, прижимая к себе папку мёртвой хваткой, со всё нарастающей яростью, потому что он и так опаздывал, Сергей вот-вот мог уйти, — баба жирная, ну дай же пройти, убить тебя мало, и вас всех тоже, потных, озверевших, сосредоточенных… Рисунки, с ужасом думал он. Не помять бы рисунки!

— Переулок Сергея Иванова, — гнусаво объявил водитель.

О-о! Боже!

Пассажир жалостно вскрикнул: «Дайте же выйти!» Он рвался, рвался, рвался из этой нелепой западни, забыв приличия, чувствуя, как уходят последние мгновения.

— Закрываю двери, — с плохо скрываемым торжеством прохрюкал динамик.

Всхлипнули двери, облегчённо вздохнула толпа. Автобус тронулся, а водитель неожиданно добавил:

— Если у вас угнали машину, срочно покупайте проездной билет.

* * *

— Нечего было пихаться, — позлорадствовала дама.

Он с отвращением посмотрел на её красное лицо, сплошь покрытое мелкими капельками. Жгучая обида едва не выплеснулась из глаз. Вот ведь не везёт! И он сказал ей:

— Вас надо в грузовике возить. Двадцатипятитонном.

Дама, разумеется, бурно отреагировала, но это было неважно. Лихорадка отпустила, подарив возможность рассуждать. Время ещё есть, успокоил он себя. Сейчас выходим и мчимся обратно — со скоростью света, если получится. Успею…

Проехали знакомый перекрёсток. Переулок Сергея Иванова остался позади. Серёга Иванов жил прямо в угловом доме, вон за теми окнами. Там, наверное, жуткий бардак: сборы, беготня, поцелуи — самолёт-то ждать не будет, самолёт улетит. И Сергей ждать не будет. Сколько времени осталось? На часы не посмотреть… Он собрал решимость в кулак. В блин расплющусь, но выскочу из этой мясорубки! Вернусь, отдам папку с рисунками, и через два часа папка благополучно окажется в столице…

Путь к выходу теперь преграждали две девушки. Вид они имели такой, будто их только что прогладили с головы до ног горячим утюгом. Очевидно, ехали с кольца. Разговор их был прям и трогателен. Одна громко делилась своими страхами по поводу того, что грудь ее вдавится внутрь, а потом не выпрямится обратно, другая искренне сокрушалась, что в этой толчее не заметишь, как замуж выйдешь. Девушки были — сплошное очарование.

— Простите, — он прервал их беседу, — вы сейчас выходите?

Одна из проглаженных утюгом подняла личико.

— Уберите, пожалуйста, руку, а то дорвался до бесплатного.

Голос её был мелодичен, как визг тормозов. Как скрип несмазанных петель. Как лягушиное кваканье.

— Я могу и заплатить, — парировал он, однако руку убрал. — Только много не дам. Давайте с вами поменяемся местами.

— Наше место не хуже вашего, — возразила другая.

Автобус, кстати, уже подъезжал. Трансляция заперхала:

— Голубой сквер. На старт, внимание, марш.

Провалитесь вы все! — издал пассажир мысленный вопль. И пошёл на таран, жадно глотая воздух, прикрывая телом папку, превратив свободный локоть в штык, а сумасшедшая злость умножала его силы. И он бы точно пробился, если бы не досадная загвоздка: двери не открылись, поджала их плотная толпа. Сколько ни колотили в них стоящие на остановке люди — не помогло.

Самое обидное, что соседние двери гостеприимно распахнулись настежь, и люди там входили-выходили почти свободно. Если не считать оторванных по шву рукавов.

— Яйца! — взвизгнул женский голос. — У меня в сетке яйца!

— Чтоб вас! — немедленно откликнулся сердитый бас. — Я как раз сегодня брюки надел…

— Поздравляю! Как же вы не забыли?

Соседние двери шумно захлопнулись. Бас что-то промычал в ответ. Что-то спокойное и жизнерадостное. Дружелюбное и солнечное.

— Хам! — заверещал женский голос. — Хамло собачье! Да как ты смеешь!

Вновь автобус поехал, унося в себе трепыхающегося пленника. Тот не слышал ничего вокруг — безмолвно стоял, жестоко стиснутый со всех сторон врагами.

— Твоя жизнь вроде моего маршрута, — сочувственно произнёс водитель в микрофон. — Целый день мотаешься, людям помогаешь, а они же тебя по морде жалобами в письменном виде.

Пленник очнулся. Удивился: «Это мне?»

— Тебе, тебе! — раздражённо сказали сзади. — Главное, успокойся, не вертись.

Едкая горечь застилала глаза, во рту было скверно.

Он опоздал. Опоздал всё-таки… Серёга, конечно, уже собрался, уже выходит на лестничную площадку, волоча пудовый чемодан, и сделать ничегошеньки нельзя. Хотя… Можно выскочить и позвонить! Вернуть друга с лестницы, объяснить ему ситуацию, договориться заново. Позвонить!

— Площадь Абсурда, — торжественно объявил динамик. — Граждане «зайцы», помните, есть на все и Божий суд.

Сражение длилось недолго. Толпа всегда сильнее одиночек. Хоть и позволено было в этот раз дверям открыться, обрести свободу снова не удалось. Безудержный напор жаждущих войти, их несметное количество не оставили никаких надежд. Ни единой лазейки. Энергичный мужской голос придумал изуверскую насмешку:

— Товарищи, не скапливайтесь, проходите в середину салона!

— Закрываю двери, — решил водитель. Железные гармошки со стоном сдвинулись. Пленник помутившимся взглядом наблюдал эту сцену. И внешний мир, набирая скорость, поехал назад — туда, где остались сегодняшние планы и вчерашние мечты. Водитель подбодрил:

— Я рассуждаю так: лучше остановиться на полпути: чем врезаться в конце. Йес?

Пленник, вконец обессиленный, обмяк в тисках потных тел и вяло подумал: «Теперь всё пропало».

* * *

Он был стар — 25 лет по паспорту.

Он был до омерзения опытен — познал в своей жизни двух женщин.

В меру умён, потому что окончил институт.

Безоговорочно талантлив, потому что его работы никто не признавал.

И слегка несчастен, потому что искренне любил жену.

Ирочка сейчас была за тысячу вёрст, в самом центре столицы, дома с гостьями-подружками. Во всяком случае, он так полагал. У неё сегодня день рождения! А он застрял в этом пыльном городе ещё на неделю — ничего не поделаешь, командировка. Он очень скучал по жене. Несколько дней он думал: что бы такое отмочить в день её рождения, неожиданное и приятное? Чрезвычайно кстати дошло до него известие о том, что друг детства улетает сегодня — именно сегодня! — в столицу жениться. И вчера вечером на молодого супруга снизошло вдохновение — за несколько часов он создал по памяти серию изумительных, страстных, точных портретов своей Ирочки. Он был непревзойдённым графиком, это очевидно. Рисунки легли в папку, в ту самую, которую пленник стискивал сейчас влажными пальцами, и если бы всё сложилось удачно, он отдал бы папку Серёге, а тот закинул бы этот остроумный знак любви прямо Ирочке домой — пусть помнит, пусть восхищается, пусть не тревожится. Такая цель была у пассажира автобуса. Необходимо упомянуть еще и о том, что город этот являлся его родным городом: здесь жили его родители, здесь жил и он сам, пока не переехал в столицу к жене. Но это так, между прочим.

Он пропустил несколько остановок, безвольно отдавшись движению, не пытаясь больше бороться. Цель его потускнела, съёжилась, сделалась абсолютно бессмысленной. И только когда динамик сообщил название очередной остановки: «Памятник не вам!», в одуревший от духоты мозг принесло сквозняком спасительную идею. Аэропорт! На следующей остановке очень удобно пересесть на тысяча первый троллейбус, который вмиг домчит до аэропорта — там Сергея и удастся перехватить.

Но для осуществления нового плана прежде всего нужно было освободиться. Ничего, подбодрил себя пассажир. Всепобеждающая вера в победу живёт в нём до сих пор — это главное. Он воспрянул духом. Повеселел. Изготовился.

— Эй, ты, — глухо сказал кто-то, — сойди с моей ноги!

Его сильно пихнули в бок.

Парень в грязной штормовке — взгляд злобный, чёлка прилипла ко лбу. Что ж, придётся дать достойный ответ:

— Пусть сначала сойдут с моей.

Раскрылись двери, засверкал ослепительный прямоугольник на чёрном фоне.

— Иди, иди, — пробормотал парень в штормовке. — Умник нашелся, — а сам с наслаждением придержал пленника рукой за полу пиджака. Тот из последних сил рванулся к выходу, взмолился:

— Товарищи, пустите!

— Пора ехать, — сказала трансляция равнодушно. Зашипели компрессоры, рыкнул двигатель.

— Извини, друг, тут что-то зацепилось, — гадко улыбаясь, сообщил парень. Нестерпимо хотелось ударить этого придурка, умыть кулаки кровью. Но руки были плотно прижаты к телу, а парень явно находился в отличной спортивной форме. И опрометчивое желание быстро прошло.

— Когда моя машина давит дерьмо на дороге, — поделился многолетним опытом водитель, — я останавливаюсь и тщательно вытираю покрышку. Иначе весь путь будет загажен.

Собственно, почему обязательно нужно пересаживаться на троллейбус, подумал пассажир. Спасительная идея стремительно трансформировалась. Гораздо быстрее и надёжнее ехать в аэропорт на такси! Денег жалко, что ли?

Он обрадовался. «Простите! Вы выходите? Разрешите!» К следующей остановке он добрался почти до самых дверей, и надежда вновь засияла перед глазами, но встречный поток отбросил его далеко назад, задвинул в самую глубину салона. Он не смирился. Несколько остановок подряд бился в стену мощными толчками, а когда совершенно обезумел, ему заслуженно поддали в спину: «Эй, чокнутый, что с тобой такое?»

Он замер.

— Выйти хочу, — слабым голосом объяснил.

— Так чего зря ломишься? Читать не умеешь? Написано ведь: «Выхода нет».

— И как же быть?

— Хы, ну будто вчера родился. Вон двери, видишь? Туда и ломись.

Он окинул взглядом новый предложенный ему путь. Месиво из нервных, взвинченных дорогой людей. Его охватила паника. Быстро преодолеть этот маршрут было абсолютно нереально! Вот тогда он окончательно понял, что всё рухнуло.

Состояние напоминало невесомость, хотя откуда он мог знать, что чувствует человек в невесомости? Мутило, к горлу подкатывал огромный надувной мяч, путались мысли. Казалось, автобус падает. Наверное, всё это происходило от духоты. Или от отчаяния.

По правде говоря, он был ещё не сломлен. Постепенно пробирался к другим дверям, пользуясь малейшими уступками толпы, потому что выходить-то всё равно когда-нибудь придется…

— Не спать! — громко предупредил водитель. — Следующая остановка Боксёрский тупик.

Пленник встрепенулся. Как? Боксёрский тупик? Выглянув из-за чьего-то плеча, он посмотрел наружу сквозь пыльное стекло. Действительно — знакомые кварталы. Здесь жил Борис Сергеевич — или Боксёр, как прозвали его любящие ученики, — школьный учитель, светлое пятно детских воспоминаний. Это был первый в жизни товарищ из взрослых. И пока единственный. Неожиданно возникшее желание увидеть постаревшего наставника подстегнуло сникшую волю. Бывают минуты, когда дико хочется, чтобы хоть кто-нибудь тебя утешил.

— Если боишься встречи с дорожным инспектором после выпитой рюмки пива, нужно запить её кружкой водки, — натужно пошутил водитель.

Автобус подкатил к тротуару. Однако вожделенные двери были всё так же далеки от измученной жертвы, как и бесполезные рисунки от любимой Ирочки. Напрасный труд… Брюхастый, насквозь пропотевший мужчина вдруг страшно вскрикнул, закрутил головой на бычьей шее и стал бешено продираться к выходу. Сзади за ним оставалась борозда. Это было фантастично! Примерно так работает бульдозер на городской свалке. Мужчина с лёгкостью смял встречный поток людей, выворотил нескольких человек на панель и преспокойно зашагал прочь.

— Во, кабанюга!

— Заснул, сундук жирный, что ли?

Ну, даёт, с завистью подумал пленник, глядя, как мелькает героическая белая панама в толпе пешеходов. Бывший регбист, наверное. Почему я не регбист?

Жажда утешения продолжала терзать душу, подарив в итоге новые силы и новые надежды. Он прекрасно ориентировался в районе, по которому вёз его сейчас автобус. Он точно знал — скоро будет тот самый бульвар. Что, если выйти именно тут?

Ну конечно! Зайти к Ане, к Анечке, посмотреть, какая она теперь, вспомнить детство, вспомнить совместные прогулки по бульвару. Без всякого злого умысла, честное слово! Разве можно предать Ирочку? Ещё разок прикоснуться к незабываемому — что тут предосудительного? Пассажир вдруг заулыбался — чему-то тайному, очень личному. И, полный сладостного нетерпения, возобновил жалкие попытки выбраться. Хотя, всё было предельно ясно и просто. Когда по автобусу громогласно объявили: «Анечкин бульвар», сил у него осталось только на то, чтобы дурманить себя несбыточными мечтами. А что еще остается делать, если ты законсервирован в железной банке, на которой по явному недосмотру отсутствует этикетка: «Люди в собственном соку»… Мистика какая-то, вяло подумал пассажир. Всё будто подстроено — специально для меня.

Он ничего не понимал.

«А дело вот в чём, — сказал кто-то тихонько. — Не волнуйся, сейчас поймёшь. Успех любой поездки зависит от цели. Если твоя цель неподвластна давке, то тебя здесь давно бы уже не было, парень. Но если цель настолько гибка и покорна, что её может устроить любая из случайных остановок на маршруте, тогда тебе тем более не о чем тревожиться. Слегка поверни свою цель — так, чтобы нынешние неудобства не мешали её выполнению. Если получится — ты спасён, и какая-нибудь остановка обязательно станет твоей».

У него похолодело в груди. Он бурно завозился, пытаясь оглянуться — хотел выяснить, кому принадлежит этот вкрадчивый голос, — и от испуга задал совершенно идиотский вопрос:

— Послушайте, откуда вы знаете, о чём я думаю?

— Да стой ты смирно! — рявкнули ему в ухо. — Все ноги отдавил! Плевать нам, о чём ты думаешь, мозгляк!

Начинается бред, решил человек обречённо. Боже мой… Подсказал бы кто-нибудь, что происходит?

Водитель посоветовал:

— Если вы не знаете, что означает дорожный знак на пути, считайте его рекламой слабительного…

* * *

Когда проезжали центральный телеграф, он собирался выйти, чтобы позвонить Ирочке по междугородному телефону, поздравить жену с днём рождения. Затем честно старался выскочить на следующей остановке, чтобы вернуться обратно к телеграфу. Когда его блуждающий взгляд случайно зафиксировал промелькнувшую за стеклом кабину телефона-автомата, он пожелал выйти и позвонить Анечке — спросить, что та делает сегодня вечером — при этом в голове его вновь заиграли пьянящие воспоминания. Кроме того, он пробовал узнать, сколько прошло времени, но руку с часами было никак не поднять. Он попытался разговаривать с попутчиками, дабы облегчить бесконечный путь, но люди вели себя странно.

Короче, он всё ещё трепыхался.

А потом пришел гнев, чувство это трудно было сдержать. Подлый замкнувшийся мирок не заслуживал других чувств. Пассажир долго придумывал варианты фраз, наполняя их смертоносным ядом, — чтобы уничтожить всех окруживших его тварей. Втоптать билет в грязь. Плюнуть водителю в зеркальце. Разбить стёкла. Победно засмеяться и сойти на тротуар, повернувшись спиной к поганой железяке… Разумеется, он молчал, крепко стиснутый со всех сторон. Приступ гнева благополучно миновал, передав эстафету другой эмоции — апатии.

Водитель лихо подкатил к остановке:

— Набережная бывшей реки.

Затем выдал очередную мудрость.

— Жизнь твоя, как горная дорога — повороты на краю пропасти.

— Ну-у, — разочарованно протянули сзади, — а вот это уже банальщина.

— Отъезжаем, — предупредил водитель и неожиданно рассердился. — Всё, надоело! Еду в парк! Внимание, повторяю: машина идёт в парк.

Честно говоря, у пленника здорово ослабели ноги. И очень кстати прямо перед ним освободилось место — какая-то женщина средних лет энергично поднялась, очевидно, в надежде скоро выйти. Ему очень хотелось сесть, но над сиденьем красовалась надпись: «Места для офицеров и их детей». И он заколебался. А имею ли я право? — подумал он, растерянно посмотрев вокруг. На соседнем сиденье под надписью: «Места для тех, кто не может стоять» восседали два атлетичных бородача…

Он все-таки сел.

Чувство облегчения было одуряюще приятным. Несколько минут он просто кайфовал, расслабившись, с наслаждением отдавшись обволакивающей мягкости. А потом предположил, развеселившись — может быть это и есть моё место в жизни, раз уж мне так хорошо на нём?

* * *

Когда он проснулся, салон был абсолютно пуст. Рядом, правда, сидел какой-то старичок, но кроме него не осталось ни одного человека. Ни единого! И это было так удивительно и так страшно, что пассажир даже вскочил, озираясь, спросонья ничего не соображая. Но тут же опустился обратно: кидало непривычно сильно. Затем, полный недоумения, он посмотрел по сторонам осмысленно. Автобус нёсся по загородному шоссе; куда — неизвестно. Противно дребезжали плохо закреплённые поручни.

— Подъезжаем к парку, — спокойно сказал водитель.

Ситуация стала ясна. Очевидно, пассажир незаметно для себя задремал — после того, как уселся на свободное место. И пропустил в результате всё на свете. Впрочем, он довольно смутно помнил тот момент, когда место освободилось, и вообще, каким образом он сумел это место занять. Уж очень устал. Вроде бы тогда происходили какие-то странности, кроме того, в голову ему являлись некие странные мысли… Начинало темнеть. Сколько сейчас времени? Он посмотрел на часы. Стёклышко оказалось разбитым, циферблат вдавлен внутрь. Проклятая давка!

Автобус, снижая ход, уже ехал вдоль чугунной ограды. Пассажир вдохнул полной грудью воздух. В окна врывался свежий, вкусный воздух, за воротами одичавшего Парка Отдыха буйно зеленела природа, и как-то не верилось, что в мире может быть так тихо и спокойно. Ему страстно захотелось побродить по этим заповедным местам, прийти в себя, окунуться в святую первозданную зелень, смыть напряжение, посидеть на скамеечке… Страшно представить, что снова придётся, закрыв глаза и уши, нырять в городскую пыль. Но пора возвращаться. К родителям, домой. К Ирочке, к работе, в налаженную, проверенную жизнь. Пора возвращаться.

— Главные ворота парка, — ожил динамик. — Приехали. Чем дальше в лес, тем тише едешь, запомнил?

— Пош-шёл ты! — гадливо выцедил пассажир и повернулся к соседу-старичку. — Чокнутый какой-то водитель.

— Так-ить… — ответит тот. — За рулём он, а не ты.

— Да, — пришлось согласиться. — Прошу прощения, вы не подскажете, где тут обратная остановка автобуса?

Старичок безмерно удивился:

— Что-то ты, сынок, путаешь. Тут автобусы отродясь не ходют.

Наступила очередь удивляться пассажиру:

— Как это не ходят! Мы же на автобусе едем.

— А-а, ну дык! — воскликнул старичок и трогательно засмеялся. — Клавдия, ихняя диспетчерша, тута неподалёку проживает. Вот они к ней по очереди и катаются, — он подмигнул. — На блины, сечёшь? С клубничкой.

И отвернулся, хихикая себе под нос.

Это был нокдаун. Пассажир покачался некоторое время в шоке, обретая устойчивость. Осознавал, насколько же глупо он влип. Затем — смачно, сладострастно — проклял всё и вся. Он ругался так омерзительно, как не ругался ещё никогда в жизни. Он давно оставил попытки быть интеллигентным. В голову полезли всякие мысли: например, о том, что сегодня вечером по телевизору футбольный матч. Полуфинал Кубка. Ведь две недели он ждал сегодняшний день!

— А вы-то как? — зачем-то спросил он у старичка.

— Я-то? Клавдия, это дочка моя.

Надо будет поймать попутку, вдруг осенило пассажира. Грузовик. Или снять частника. А может, какое-нибудь шальное такси сюда занесёт? Немного полегчало. Главное, проявить максимум настойчивости, нахальства, обаяния, и всё будет в порядке. Ничего, авось успеем на футбол! И жене звякнем, поздравим Иришу, и Боксёру позвоним.

И Анечке! — улыбнулся пассажир.

Он решил проверить на всякий случай, сколько у него денег, чтобы знать свои возможности точно, когда придётся договариваться с водителем. Шарил по карманам мучительно долго, обливаясь потом, чувствуя, как обрываются последние ниточки надежд.

Кошелька не было. Вытащили в давке.

И тогда он дико захохотал, захлёбываясь вечерним воздухом.

* * *

Неожиданно хлынувший дождь обрадовал его. Он снял пиджак, расстегнул рубашку, готовясь принять долгожданный душ. «Выходим быстренько, не задерживаем», — попросил водитель. Господи! — сообразил пассажир, послушно поднимаясь. Рисунки размокнут! Расплывется тушь, вода изувечит портреты!.. Он вытащил из папки бесценные листы бумаги, смотрел на них мгновение и, поддавшись внезапной злости, суетливо раскидал их по сиденьям. «Это вам, — пробормотал он, — любуйтесь». Затем побрёл к дверям.

Равнодушно поблёскивала надпись: «Выхода нет», рядом висел грозный плакат: «А ты не забыл купить проездной билет?!» Он отчётливо представил, как натужно выругается выхлопная труба, как автобус сорвётся с места, показав грязный зад, и ему едва не стало плохо. А я? — испуганно подумал пассажир. Со мной-то что? Где-то в закоулках его сознания бродила смешная мысль: «Надо домой… Пешком… Домой… Пешком…», и он тронул ногой незыблемо прочный асфальт, стараясь не смотреть на темнеющее небо.

1986

Content

Александр Щёголев
ЦЕЛЬ ПАССАЖИРА