Александр Етоев

Правило левой ноги

Глава 1. Крючок на железного крокодила

Когда-то давно в Фонтанке, как в любой нормальной реке, водились толстокожие крокодилы и прочая зубастая дрянь. Затем с изменением климата крокодилы стали мельчать и выродились в рыбку кол юшку, от которой даже драные уличные коты брезгливо воротят морду. Память о былых крокодилах сохранилась лишь в городском фольклоре («По улице ходила большая крокодила»), стихах Корнея Чуковского да любимой игре мальчишек, живущих на берегах Фонтанки.

Игра эта так и называется «Охота на крокодила». Играть в нее можно поодиночке, вдвоем, втроем – короче, сколько наберется желающих.

Суть игры состоит в следующем.

Из проволоки – обязательно толстой – делается железный крюк, закрепляется на длинной веревке и забрасывается со спуска в реку. Дальше – просто: тянешь веревку, и все, что нацепилось на крюк, выволакиваешь со дна на берег.

Конечно, никаких крокодилов из Фонтанки крюком не выловишь, зато можно достать со дна ржавый обод от довоенной бочки, пучеглазый антикварный противогаз или череп первобытного человека – это уж как кому повезет.

Шестиклассник Андрюша Пряников был очень большой любитель этой интересной игры.

Еще он любил фантастику, компьютерные игры-стрелялки, экспедиции за Аларчин мост, где водились саблезубые монстры, маскирующиеся под обычных прохожих, летние походы на озеро, папу, особенно когда у папы получка, праздничный салат «оливье» и мамины пирожки с капустой. Чего Андрюша Пряников не любил, так это скучных семейных праздников, когда нужно притворяться пай-мальчиком, сидеть сиднем за накрытым столом, сильно не набивать рот, не чавкать, не орать, не смеяться и пользоваться ножом и вилкой. Единственное, что его мирило с этим обязательным наказанием – пепси-кола и салат «оливье», про который мы уже говорили.

Шел октябрь, накрапывал дождь, и набережная была пустынной.

Редкие прохожие и машины нарушали в то субботнее утро необычную для города тишину.

Впрочем ничего необычного в этой тишине не было. Осень, суббота, утро, вялый осенний дождик. Кому охота выбираться на улицу или идти под дождем в гараж, чтобы ехать потом куда-то под скрип дворников на мокром стекле.

Андрюша Пряников дождя не боялся. Он стоял на широком спуске, заваленном подгнившими листьями, непонятно откуда взявшимися. Ближайший садик с чахлыми деревцами был отсюда за полтора квартала, на набережной деревьев не было – последние столетние тополя срубили давным-давно, когда Андрюшу еще кормили с ложечки.

Андрюше было слегка обидно, что сегодня охота на крокодилов будет проходить в одиночестве. Лучший друг его, Сережа Овечкин, был отправлен под конвоем родителей на все выходные в Саблино отбывать там трудовую повинность – убираться на садовом участке.

Раскрутив на веревке крюк, Андрюша Пряников прицелился по-ковбойски и зашвырнул свою железную снасть в мутно-серую глубину Фонтанки.

Глава 2. Подводные флибустьеры

Форд-амфибия защитного цвета с нарисованными на его низких бортах кустиками подводных растений медленно полз по дну.

Муть клубами поднималась к поверхности, но сидевший за рулем человек, кажется, нисколечко не боялся, что какой-нибудь любопытный на берегу обнаружит присутствие под водой посторонней колесной техники.

Водитель равнодушно смотрел на нахальных губастых рыбок, как те плющат свои рыбьи носы о пуленепробиваемое стекло машины. Временами, когда подводная братия уж очень густо облепляла стекло, водитель зыркал акульим глазом, и рыбки в страхе разбегались по сторонам.

Ему ужасно как хотелось курить. Если бы не хмурый хозяин, развалившийся на сиденье сзади, он бы точно, несмотря на запрет, вытащил из бардачка сигареты и дымил бы, как змей Горыныч, из всех отверстий своей стриженной головы. Но при хозяине попробуй курни – мигом вылетишь с работы на улицу, а то и вовсе на ближайшее кладбище. Пирлипатов хозяин строгий. Но и платит зато по-царски.

– Неужели и сегодня впустую? – сказал хозяин, глядя в муть за стеклом. – Ты фонарь-то хоть пошибче вруби, нечего на аккумуляторах экономить.

– Врубил на полную, сами ж видите, – ответил ему человек за рулем. – Не беспокойтесь, отыщем ваш чемоданчик. Не иголка, и Фонтанка не Миссисипи.

– Ты не умничай, мне умные не нужны, – сказал хозяин, недовольно сощурясь. – Я тебе плачу не за ум, а за то, что разбираешься в технике. А умных вон в любой академии я куплю по триста баксов за штуку.

Человек за рулем примолк.

Луч прожектора за стеклом амфибии выхватывал из придонной мути всевозможный исторический мусор: ржавые консервные банки из-под съеденной китайской тушенки, корпус первого телевизора КВН, лошадиную чугунную ногу конной статуи кого-то из императоров.

– Стоп! – воскликнул хозяин нервно. – Вон же, слева, где рыбки плавают! Саквояж! Тот самый! Рули налево!

Форд-амфибия плавно затормозил.

Из капота выдвинулась клешня. Тихонько загудел сервопривод.

Хозяин, перевесившись через спинку, потянулся к рычажку управления. Водитель деликатным движением оттеснил его руку в сторону. Наломает хозяин дров, а отвечать потом ему, подчиненному.

Клешня вплотную приблизилась к саквояжу.

Оставалось совсем немного – зажать находку плавающими захватами и доставить на борт машины.

– Слава богу, в которого я не верю! – перекрестил себя кулаком хозяин. – Теперь-то мы тебя не упустим! Теперь-то мы кое-кому покажем, кто на этой земле хозяин.

Неожиданно за бортом амфибии мелькнул какой-то посторонний предмет. Крюк с привязанной к нему лохматой веревкой проскреб рядышком с хромированной клешней, зацепил саквояж за ручку и потащил его к гранитному берегу.

Глава 3. Удивительная труба

Правильно заметил однажды писатель Чехов, что есть две области человеческой деятельности, в которых каждый себя считает разбирающимся лучше других. Это литература и медицина. С тех пор, как знаменитая фраза Чехова была пущена в оборот, к этим двум добавилась еще одна сфера человеческой деятельности: искусство.

Папа Андрюши Пряникова работал в Эрмитаже в пожарной части, охранял национальное достояние от прожорливой стихии огня. И, как всякий уважающий себя музейный работник, в искусстве разбирался ничуть не хуже, чем в технике сматывания пожарной кишки или способах обработки специальной пеной поверхностей, охваченных пламенем.

Вот и сейчас, когда Пряников-старший увидел сына с непонятной трубой в руке, первым делом он оценил незнакомый предмет с точки зрения знатока и специалиста.

Труба действительно была достойна того, чтобы украсить любую музейную экспозицию старинных приборов и инструментов. Не длинная, сантиметров в тридцать, и легкая, будто внутри ее ничего не было, один воздух, она представляла собой гладкий цилиндр из меди с тонкой вязью каких-то буковок непонятно на каком языке. Выпуклые толстые стекла, вставленные изнутри в корпус, замыкали ее торцы.

– Где взял? – спросил Пряников-старший сына, стоявшего у открытой форточки с глуповатой, но счастливой физиономией.

– На дне, – ответил Пряников-младший, улыбаясь во все лицо.

– Ну-ка, ну-ка, – папа протянул руку, – дай-ка погляжу твой улов.

Осторожно взяв у сына трубу, папа долго изучал ее взглядом. Потом долго с неразборчивым шепотом вчитывался в неизвестные письмена, как будто понимал их значение.

– Папа, ты в стеклышко посмотри! – возбужденно посоветовал сын.

Папа сунул правый глаз в стеклышко, и язык его выдвинулся наружу.

– Ничего себе… – пробурчал он, но тут запели дверные петли, и на пороге возникла мама.

– Что-то я в последнее время сделалась такая метеозависимая! Кажется, подхватила насморк.

Она щелкнула кнопкой зонтика, и тот, раскрывшись сиреневым парашютом, отправился на просушку за холодильник. Рядом с ним легли пакеты с продуктами из фирменного магазина «Пятерочка».

– Нет, вы только себе представьте! – возмущенно сказала мама, поправляя перед зеркалом челку. – Пошла в кондитерский на площади Репина, а там уже кондитерским и не пахнет, там уже непонятно что! Какая-то «Лавка древностей», короче – очередная скупка, чтобы бабушек и дедушек обирать!

Наконец она заметила мужа, сына и открытую форточку с выглядывающим из нее сквозняком.

Мама возмущенно чихнула и кинулась ее закрывать.

– Совсем меня простудить решили! – Мама недовольно поежилась. – Ты забыл, что сегодня вечером мы идем в Филармонию на Галузина? Единственный эксклюзивный концерт, а я буду чихать, как дура, краснеть и умирать от стыда! Ой, а это что еще за сокровище? – Она увидела в руках у мужа трубу.

– Это я в Фонтанке поймал! – с гордостью сообщил сын. – Папа, дай ей посмотреть в стеклышко

Старший Пряников протянул трубу маме.

– Ух ты! – сказала мама, приставив окуляр к глазу. – И где же я однажды такое видела? В «Клубе кинопутешественников», наверное? Или в «Нэшнл Джеографик» в библиотеке?

– Труба подзорная типа «калейдоскоп», – улыбаясь, сказал Пряников-младший. – Я в нее на Луну смотрел. Видно лучше, чем в окно соседнего дома.

– Это еще что за признания! Ты подглядываешь в окна к соседям? – Мама строго посмотрела на сына. – И на что ты, интересно, там смотришь?

– Машенька, – вступился за сына папа. – Это же он так, для сравнения. Он же имел в виду оптические свойства трубы, а не каких-то там конкретных соседей.

– У ребенка, между прочим, самый опасный возраст, – сказала на это мама. – Кругом сплошная преступность и наркомания. Вон вчера по телевизору показали, как в Купчино в школе на Пражской улице старшеклассники избили учителя.

– В мое время было наоборот, – удивившись, ответил папа.

– В твое время вечерами можно было спокойно ходить по улицам и не думать, что из подворотни выскочит какой-нибудь бомж и выхватит у тебя сумочку. – Мама сердито фыркнула. – А что творится на дискотеках?!

Андрюша Пряников протяжно зевнул.

Когда родители говорили о педагогике, нужно было или затыкать уши, или срочно переводить стрелку их разговора на что-нибудь реальное и земное. На то, к примеру, что в понедельник на урок ОБЖ всем велели явиться с куском веревки и пустыми пластиковыми бутылями. Олег Семенович им собирался показывать, как изготавливать спасательный пояс на случай, если упадешь в воду, а поблизости не будет спасателей.

Но про бутыли говорить не пришлось.

Кто-то громко постучал в дверь. Это был старик Потапыч, сосед. Он вернул им полпакета гороха, которые занимал в июле, чтобы сварить себе гороховый суп.

Глава 4. «Лавка древностей» на площади Репина

«Лавку древностей» на площади Репина свои в шутку называли ЛДПР.

Свои – это ее хозяин, Пирлипатов Эрдель Терьерович, с которым вы уже познакомились в главе «Подводные флибустьеры», и три его ближайших помощника – Когтев, Ногтев и Локтев.

С Локтевым вы тоже чуть-чуть знакомы, он и был водителем той самой амфибии, чей вояж по дну Фонтанки-реки завершился столь плачевным финалом.

Кабинет хозяина – а действие этой главы происходит в нем – располагался в глубине магазина за тяжелой железной дверью.

Снаружи, за решетками окон и за старыми кирпичными стенами, бушевала петербургская осень. В кабинете была зима, здесь царствовал арктический холод. Его источником был ледяной взгляд хозяина «Лавки древностей», от которого даже поздние осенние мухи тихо замерзали в полете и падали с мелким стуком на потертые половицы пола.

Хозяин расположился в кресле старинной венецианской работы с круглым зеркалом в резном подголовнике, отражавшим яйцевидную лысину, и с педалями для разминки ног.

В руке его была фотография.

Когда хозяин открывал рот, по лицам молчаливых помощников прокатывалась нервная судорога.

– Обалдуйство! – кричал он хрипло. – Слимонил из-под самого носа! Я вбухиваю колоссальные бабки, я придумываю роскошный план, и вдруг является какой-то сопляк и все мгновенно превращается в прах!

Он с размаху вдавил в педаль свою правую, толчковую ногу. Кресло вздрогнуло и припустило назад, звонко цокая по полу копытами. Эрдель Терьерович сказал ему «Тпру!», и кресло замерло с обиженным скрипом.

– Короче, вот фотография того рыболова, – он подбросил фотографию в воздух, и та плавно, как летучий корабль, поплыла по круговой линии, притормаживая на секунду-другую возле глаз каждого из помощников. – Сделана автоматической камерой, встроенной в перископ амфибии, поэтому и качество не ахти. Но физиономию разобрать можно.

– Все они на одно лицо, – сказал Когтев по кличке Коготь.

– Которое кирпича просит, – добавил Ногтев по кличке Ноготь.

Локтев по кличке Локоть хрюкнул и оскалил клыки.

– Еще раз откроешь пасть, залеплю ее липучкой для мух! – сказал Эрдель Терьерович Когтю. – Тоже самое относится и к тебе, – он сурово взглянул на Ногтя.

Те сейчас же вытянулись в струну и громко щелкнули тяжелыми каблуками.

– Если не найдете мальчишку и не вытрясете из него саквояж, всех троих с камнями на шее командир ую на дно Фонтанки.

Эрдель Терьерович кивнул на сундук, где хранился запас булыжников, предназначенных для подобных командировок.

– Сегодня, завтра, крайний срок – понедельник, но только чтобы содержимое саквояжа лежало здесь, на этом самом столе. – Хозяин грохнул кулаком по столу, заваленному музейным хламом. – Того, кто принесет его первым, я сделаю своей правой рукой.

Он подмигнул им сразу всеми глазами, которые были у него на лице.

– Так ведь это… ну… содержимое… как же мы его принесем, когда не знаем, типа, что в саквояже? – удивленно поинтересовался Ноготь.

– Ах тебе еще сказать, что внутри? – ядовито ухмыльнулся хозяин. – Может, сразу спросишь у меня номер счета, на котором я держу деньги в швейцарском банке?

– Нет, начальник, Ноготь говорит правильно, – заступился за Ногтя Коготь. – Вдруг мальчишка чемоданчик уже того… Типа сплавил или слил по дороге. По любому, вдруг такая сатира юмора? Лучше б знать, чтоб потом не п ариться.

Эрдель Терьерович сдвинул брови:

– Вы мне это… мозги не компостируйте. То есть как это «слил по дороге»? Он, по-твоему, что, карманник? Это ж не бумажник, а саквояж!

Хозяин фыркнул и затопал ногами. Кресло-конь сверкнуло копытами и аллюром поскакало по кабинету. Пирлипатов, хрипя и булькая, обозвал помощников баклажанами, потом выдал им крылатую фразу:

– Если враг не сдается, его покупают.

Затем вытащил из кармана большую тысячеевровую купюру и, обмахнув ею вспотевшее от скачки лицо, продолжил:

– А поскольку мир я делю на тех, кто мой враг сегодня, и на тех, кто им станет завтра, то и справиться с таким громадным числом врагов можно лишь при одном условии: надо сделаться самым богатым человеком на свете, чтобы их всех купить.

– Стопудово! – воскликнули в один голос Ноготь и Коготь.

– Гениально! – перевел их дружное восклицание на привычный язык Локоть.

– И поможет мне это осуществить, – Пирлипатов безумным взглядом посмотрел на своих помощников, – небольшая такая трубочка наподобие подзорной трубы, спрятанная в том саквояже, который вы сегодня прошляпили.

Глава 5. Исчезновение чудесной трубы

К счастью – или к несчастью, пока еще не известно, – шестиклассник Андрюша Пряников ничего про эти планы не знал.

Родители ушли в Филармонию и вернуться обещали не скоро. Так что длинный вечер субботы он мог полностью посвятить находке, чем и занялся с большим удовольствием.

Первым делом Андрюша выяснил, насколько сильно увеличивает труба.

Сначала он наблюдал за улицей, выбирая то голубя на карнизе, то спешащего по делам прохожего или номер проезжавшей машины. Оказалось, что и голубь, и человек – вообще любые существа и предметы увеличиваются только в том случае, если этого сильно хочешь.

Затем Андрюша занялся небом.

Вот тут и выяснилось странное обстоятельство: дело в том, что удивительная труба, стоило ее навести на небо, могла показывать поверхность любой планеты, на которую набредал ваш глаз. И при этом – независимо от погоды. То есть тучи ли, осенний ли дождик, словом все, чем так щедра атмосфера, совершенно не влияли на видимость.

Но это было еще не все.

На той планете, на которую вы смотрели, было видно любое деревце, различались всякий маленький паучок или трещинка на панцире черепахи.

Вот такая замечательная находка попала в руки петербургского школьника, шестиклассника Пряникова А.С.

Прошел час, за ним другой, потом третий.

Андрюша все исследовал небо, перебирал за звездой звезду, лазил в тихие уголки галактик, забирался в туман туманностей.

Был бы он чуть-чуть повнимательнее и спустился б на минутку на землю, то увидел бы на соседней крыше нахохлившееся пернатое существо, внимательно за ним наблюдавшее. Но мелькающая звездная карусель не давала ему отвлечься. им наблюдает сороканостей. лазил в. руки петербургского школьника, третьеклассника А.

Ни колец, регулирующих настройку, ни каких-нибудь незаметных кнопочек Андрюша Пряников на трубе не нашел. Труба сама отыскивала планеты и далее стеклянным зрачком приближала их поверхность к Андрюше.

Следующее поразительное открытие Андрюша сделал почти случайно. Скользя глазом по одной из планет, он подумал вдруг в какой-то момент, а существуют ли на планете жители.

И только он так подумал, как из-за дерева утиной походкой вышел низенький человек в шляпе. Нос его был картошкой, уши сморщились, как перезрелые груши, руки сунуты по локоть в карманы. Человек взглянул на Андрюшу и немедленно скрипуче зевнул. Затем вытащил из кармана руку и, из пальцев соорудив фигу, показал ее небесному наблюдателю. После этого он снова зевнул и, как утка, уковылял за дерево.

«Не очень-то радушная встреча», – подумал Андрюша Пряников и сместил свой прибор в сторону, надеясь отыскать среди звезд более гостеприимное место.

Тук-тук-тук – постучали в дверь.

Андрюша оторвался от наблюдений и с неохотой сказал:

– Войдите.

Это снова был Потапыч, сосед. Он просунул свою крупную голову между дверью и дверным косяком. Голова была похожа на тыкву, выросшую по ошибке из туловища.

– Мне бы полстаканчика риса, – грустным голосом попросил Потапыч.

Как тут было отказать старику, их соседу по коммунальной жизни. И, оставив без надзора трубу на подоконнике под открытой форточкой, он отправился с соседом на кухню.

Путь на кухню был бесконечно долгим.

Коридор в их коммунальной квартире протянулся, как глубокий туннель, проложенный сквозь породы времени. Поколения коммунальных жильцов выставляли в общественный коридор мебель всех эпох и народов – от ампирных платяных небоскребов и расшатанных трофейных трюмо до хромых отечественных торшеров. Может, где-нибудь в Венеции или Риме и существует непрактичный обычай выкидывать деревянный хлам, отслуживший своим хозяевам, но только не в квартире, где жили Пряниковы. Непонятно, как получилось, но даже лютые блокадные зимы пощадили коридорные баррикады. Даже в годы массового исхода на застраивающиеся городские окраины, в те самые мелкокалиберные квартиры, ныне называемые «хрущобами», ни одна колченогая этажерка не отправилась из коридора в костер.

Поэтому, пока Андрюша с соседом добирались до коммунальной кухни, пока Андрюша отсыпал ему рис и возвращался коридором обратно, времени прошло очень много.

И когда Андрюша вернулся в комнату, первое, что он увидел с порога, это был пустой подоконник и сиротливо висящий в воздухе неприкаянный дух потери.

Глава 6. Сантехник Лобов

Временно оставим Андрюшу Пряникова один на один с потерей, сами же из его квартиры снова переместимся на площадь Репина, к зданию горчичного цвета, где на первом этаже над витриной написано старинными буквами: «Лавка древностей»."а фасаде над кварного магазина откий участок, плавно переходящий в набережную канала Грибоедова.

Мы попали сюда удачно. Как раз открылась дверь магазина, и оттуда на субботнюю площадь вышло вам уже знакомое трио: Ногтев, Когтев и следом Локтев, щелкающий на ходу зажигалкой. Все в стандартной кожаной униформе, брови сдвинуты, плечи врозь, руки прячутся в отвислых карманах.

Выйдя, каждый из помощников Пирлипатова кисло глянул на осеннюю хмурь и на стаю интуристских автобусов, что стояли возле скверика на приколе.

Дружно сплюнув на разбитый асфальт, каждый двинулся в своем направлении.

Ногтев – по каналу к Английскому с поручением обойти все кафе, молодежные и вообще любые, которые имелись в окрестностях.

Когтев пошагал на Садовую, ему были поручены дискотеки.

Локтев начал поход с Фонтанки; в его задачу входили дворы и улицы.

Цель у всех была понятно какая: найти мальчишку, который на фотографии. Поэтому у каждого из помощников имелась копия с секретного снимка.

Пока Ноготь с Когтем, как заведенные, стаптывали каблуки и подошвы, мотаясь по увеселительным заведениям, Локоть поступил по-другому. Немного походив по дворам, он понял, что с таким же успехом можно просто пойти в пельменную, занять позицию за столиком у окна и ждать, когда пацан с фотографии пройдет мимо него сам. А заодно и перекусить пельменями.

И надо было такому случиться, что именно в тот момент, когда первая пельменя с тарелки приготовилась быть съеденной заживо, за столиком объявился гость.

– Здорово, Локоть, как живешь-поживаешь?

Больше всего на свете Локтев не любил двух вещей: телевизионного канала «Культура» и когда его кто-нибудь отрывал от спокойного поедания пельменей.

Локтев посмотрел одним глазом (другим он следил за улицей) на того, кто задал вопрос.

Человек был в вязаной шапочке и заношенной клеенчатой куртке. Болотные сапоги с отворотами и пятнистой раскраски брюки довершали его наряд. Короче, это был Лобов, старинный приятель Локтя, которого все близкие и знакомые ласково называли Лбом.

Лоб работал сантехником, и к запаху сибирских пельменей добавился тот особенный аромат, который отличает сантехников от рабочих других профессий.

– Лоб? – удивился Локтев, и мгновенно в его мозгах заработала логическая машинка.

«Вот, – подумал радостно Локоть, – тот, кто мне поможет найти мальчишку! Сантехнику открыты двери любой квартиры! Потому что в любой квартире есть раковина, ванна и унитаз! Ну а про саквояж и трубу, которая лежит в саквояже, Лбу знать вовсе не обязательно».

– Какая встреча, Лоб, ты ли это? – воскликнул Локоть, приподнявшись со стула. – А не отметить ли нашу встречу порцией сибирских пельменей?

Локоть широким жестом пригласил сантехника к столику.

За первой порцией последовала вторая, за второй третья, и где-то между пятой и шестой порциями Лоб растаял и готов был выполнить для своего лучшего друга Локтя что угодно, хоть сплясать на столе. А уж такой пустяк, как походить по квартирам и выяснить, где живет мальчишка, он сделает «вообще за спасибо», что означает на деловом языке от 80 до 100 у. е.

Получив в задаток от Локтя хрустящую зелененькую бумажку, благоухающий пельменями Лоб покинул своего щедрого друга и отправился выполнять обещанное.

Глава 7. Петушок

Большая птица непонятного вида летела над вечерней Коломной.

Только опытный глаз орнитолога определил бы в ней не орла, не беркута, а самого обыкновенного петуха, какого встретишь в любом курятнике.

Выглядел петушок ужасно. Вялый гребень, свернутый набекрень, был какой-то весь пожеванный и помятый. Хвост мочалкой мотался п о ветру, сморщенные веки набрякли. Посмотри он на себя в зеркало, наверняка бы не узнал в отражении того задорного горластого крикуна, каким был в молодые годы.

Над ним бежали перелетные облака, пахнущие осенью и дождями, но петушок от них держался подальше. Его изношенные, старые кости и без того страдали от ревматизма и всякий раз при перемене погоды ныли и скрипели в суставах.

Внизу тянулись петербургские крыши, обрываясь в ущелья улиц и в бездонные колодцы дворов.

Петушок держал курс на север.

В его цепких когтистых лапах была зажата небольшая труба, украшенная мелкими буковками непонятно на каком языке.

Перемахнув под углом Садовую, петушок чуть изменил направление и летел теперь на северо-запад, в закуток Канонерской улицы, в тихий дворик в самом ее конце.

Здесь в сарайчике за железной дверью он и жил своей петушиной жизнью.

– Кири-ку-ку! – прокричал он хрипло, опускаясь на подпиленный тополек, росший рядом с его жилищем.

Из сарая никто не вышел. Это значило: хозяин отсутствовал.

Петушок устало вздохнул и опять заработал крыльями. Перелетев с тополя на сарай, он привычно нырнул в отдушину, специально проделанную под крышей и прикрытую незаметной тряпочкой.

Оказавшись внутри сарая, сначала он отделался от добычи, добавив ее к куче металла, неряшливо наваленной на полу. Затем сунулся в кормушку в углу, но не нашел там ни единого зернышка.

– Это называется благодарность! – тоскливо пробормотал петух. – Целый день таскаешь цветной металл, надрываешься, губишь свое здоровье, а этот деспот, этот дремучий хам, эта жадная немытая образина даже не почесалась оставить хоть немного еды! Улечу!

Он встопорщил перья и сердито завертелся на месте.

– Лучше буду, как какая-нибудь ворона, побираться по городским помойкам, чем вот так, за дырку от бублика, горбатиться на этого скупердяя!

Петушок со злости взлетел на стенку и ударил клювом по выключателю.

В сарайчике зажглась лампочка. Петушок оглядел жилище, надеясь отыскать среди хлама, в беспорядке лежащего на полу, хоть какую-нибудь завалящую корочку. Но ничего съедобного не увидел. Вокруг лежали дверные ручки, латунные детали водопровода, мохнатые мотки проволоки, клапаны от сливных бачков, бюсты государственных деятелей и прочие предметы из цветного металла, которыми промышлял хозяин.

Птичий взгляд наткнулся на трубочку, последнюю сегодняшнюю добычу.

Медный блеск коротенького цилиндра отразился в петушиных зрачках. Там, на улице, пока он следил за окнами, пока долго и терпеливо ждал, когда мальчишка отлучится из комнаты, пока, рискуя головой и свободой, сигал в форточку, а потом обратно, было некогда рассмотреть как следует украденный из квартиры предмет – слишком нервная была обстановка. Выражаясь на курином жаргоне, надо было не щелкать клювом и делать когти, покуда не замели.

Постепенно птичий взгляд из рассеянного стал сосредоточенным и серьезным.

Петушок приблизился к трубке. Вялый гребень, свернутый набекрень, сделался прямым и упругим. В серой краске его сложенных крылышек засверкали крупицы золота. Хвост из грубой банной мочалки превратился в королевское опахало.

Петушок вдруг ожил, помолодел, скинув, меря петушиными мерками, лет пятнадцать, если не двадцать.

Глава 8. Приключения Пинкертона в России

Мягким кошачьим шагом к городу подступала ночь.

Ее передовые полки без боя одолели окраины и взяли без единого выстрела Рыбацкое и Уткину Заводь. Гражданка, Ржевка, Пороховые вывесили белые флаги. Следом капитулировали Охта – Большая, а за ней Малая, – Полюстрово и Веселый Поселок. Последними сдались Озерки.

Перейдя по мостам Неву, ночь легко захватила центр и взяла под свой незримый контроль вокзалы, телефонные станции, банки, телевышку, аэропорт.

Впрочем, мирные жители Петербурга ничего про это не знали. Город жил своей нервной жизнью и не ведал ни о какой оккупации. В окнах загорались огни. На улицах становилось тише.

Вот и в захолустной Коломне, старом районе города, славящемся близостью к морю и удаленностью от станций метро, вечер перетек в ночь.

Площадь Репина покрылась туманом. Разноцветные квадратики окон, то прикрытые, то неприкрытые занавесками, превратились в разноцветные маяки для летающих инопланетных тарелок.

Здесь оставим описание вечера и заглянем в одно из окон, выходящее не на саму площадь, а в глухой дворовый тупик с непарадной стороны дома.

Заглянуть сюда, оказывается, не просто. Нам для этого придется раздвинуть тяжелое железное жалюзи и отвернуть пуленепробиваемую гардину. Наконец, проделав все это, мы мысленно проникаем внутрь и обнаруживаем себя не где-нибудь, а в кабинете хозяина «Лавки древностей», где недавно уже бывали.

Сам хозяин сидит над книгой.

На столе раскрыт ноутбук. По заснеженному полю экрана, размежеванному сеткой координат, протянулась жирная линия, похожая на раздувшегося удава.

Мягкий свет от лампы под абажуром довершает идиллическую картину.

Пирлипатов отрывает взгляд от страницы и внимательно всматривается в экран.

Проникнем за чугунную оболочку его вместительной черепной коробки, посмотрим, о чем он думает.

«Пять квартир по проспекту Римского-Корсакова и четыре по Мясной улице. Плюс квартира в Дровяном переулке, где жила эта сумасшедшая бабка, – мысленно ведет он подсчет, изучая прожорливого удава на экране своего ноутбука. – Неплохо за четыре-то месяца. Жаль, что не всю жилплощадь приходится оставлять себе, а только тридцать процентов. Душный все-таки человек Хмырько. Хоть и женщина. Нельзя быть такой душной и беспринципной, когда трудишься в районной администрации в отделе по работе с бомжами. Я ей поставляю контингент для работы, увеличиваю поголовье людей без определенного места жительства, голову ломаю, как лучше облапошить бедных стариков и старушек, лишить их жилплощади. А мне за это всего тридцать процентов!»

Мысль сидящего за столом хозяина делается холодной и острой, словно бритва или мартовская сосулька, висящая над головами прохожих.

«Ну, ничего. Скоро все это кончится. Скоро некоторые недоумки узнают, кто на этой земле хозяин. Дайте мне только в руки мою дорогую трубочку, и я переверну мир!»

Улыбка Пирлипатова чуть теплеет.

Хозяин «Лавки древностей» представляет, как в роскошном «кадиллаке» с мигалкой, сопровождаемый эскортом охраны, он подъезжает в один из будущих вечеров к фасаду дома, выходящему на канал. На фасаде мраморная доска:

«В этом доме жил великий русский художник Илья Ефимович Репин. Теперь в нем живет великий русский предприниматель Эрдель Терьерович Пирлипатов».

Доску он заготовил заранее – вот она, стоит у стены, между столиком старинной работы и иконой Севастьяна-краснодеревца. Осталось только прикупить дом.

Тут придется попотеть, потрудиться. Практически все дома в квартале занимает Академия МВД. Только угловая пристройка находится в аренде у частников. Короче, будут большие деньги, будет и «кадиллак» с мигалкой, и пристройка, и доска на фасаде.

А большие деньги будут тогда, когда к нему попадет труба. Вот такая круговая зависимость.

Взгляд Эрделя возвращается к книге.

Но не думайте, будто хозяин «Лавки» такой страстный любитель чтения, что готов ради общения с книгой полуночничать и жертвовать сном. Книга перед ним не простая. Это редкое издание начала прошлого века, вышедшее мизерным тиражом и практически не известное собирателям.

Называется книга «Нат Пинкертон в России: записки американского сыщика».

Чем же привлекла эта книжка внимание столь практичного человека, которым несомненно является Эрдель Терьерович Пирлипатов? И какое она имеет отношение к событиям нашей повести?

Оказывается, самое непосредственное.

Из нее-то, из этой книжки, Пирлипатов в свое время и выяснил историю пропажи трубы и поисков ее таинственных похитителей.

Про то, как труба попала на гранитные берега Невы, в своих записках Нат Пинкертон умалчивает. Единственно, о чем он упоминает, это о том, что поначалу труба хранилась в особом кабинете Кунсткамеры.

Далее, во время очередной ревизии, труба переехала во дворец, в Императорскую коллекцию древностей.

Затем трубочку поместили в закрытый фонд Императорского Эрмитажа, где она соседствовала с такими уникальными экспонатами, как шлем-невидимка князя Александра Невского, который помог ему одержать победу над псами-рыцарями, и глиняный свисток Соловья-разбойника, отшибавший у человека ум.

Отсюда, из закрытого фонда, труба и была похищена несчастливым воскресным утром начала августа 1914 года.

Похитители сработали чисто, не оставив ни следа, ни зацепки, по которым можно было их отыскать.

Лучшие российские сыщики были брошены на раскрытие преступления. Из Москвы приехал Эраст Фандорин, ему в помощь подключили восходящую звезду питерского сыскного ведомства Дмитрия Ивановича Путилина, сына знаменитого Ивана Дмитриевича Путилина, которому в бытность его начальником санкт-петербургской сыскной полиции присвоили титул российского Шерлока Холмса.

В этом месте автор с большой иронией описывает методы и приемы, практикуемые российскими детективами. Он постоянно намекает на то, что в таком забытом богом уголке, как Россия, где едят лаптями, а сморкаются в рукав зипуна, сыщики не то что найти преступника, они не могут даже такой примитивной вещи, как определить по следам зубов на недоеденном бутерброде, какого был едок цвета кожи, то есть негр он был или белый.

Когда русские наконец-то поняли, что своими силами им похитителей не найти, император лично отправляет в Нью-Йорк телеграфное сообщение, в котором просит знаменитого американского сыщика прибыть в Петербург и помочь отыскать преступников.

Уже на третий день по прибытии Пинкертон выходит на след. А на утро пятого дня преступников под белые ручки доставляют в полицейское управление.

Негодяями, похитившими трубу, оказались подданный Германской империи Гюнтер фон Грабке, бельгиец инженер Грубульон и некто господин Пустобрехов, карточный шулер и проходимец. Действовали они искусно, используя изобретательский дар вышеназванного бельгийского инженера.

Дело в том, что заезжий изобретатель разработал и начертил на бумаге миниатюрную подводную лодку с бесшумным электрическим двигателем. Бельгиец за неимением средств не мог построить аппарат сам, поэтому поневоле и обратился за помощью к Пустобрехову, знакомство с которым завел случайно на ужине в ресторане «Вена». Пустобрехов на предложение согласился, мгновенно оценив выгоды, которые он может извлечь, используя подводную лодку в своих преступных проектах и махинациях. Деньги он одолжил у немца, давшего ему их охотно, поскольку этот самый фон Грабке имел и свои частные виды на изобретение простодушного Грубульона.

Позже выяснилось, уже на следствии, что фон Грабке был никакой не виноторговец, поставлявший для Императорского двора рейнские отборные вина, он был профессиональный разведчик, по заданию германского штаба направленный в столицу Российской империи для выполнения особой секретной миссии.

Нетрудно догадаться, что это была за миссия. Ну конечно похищение трубы. Накануне инцидента в Сараево и непременного вступления России в грядущую мировую бойню кронпринц Фридрих Вильгельм рассчитывал таким коварным ударом выбить почву из-под ног российского императора и ослабить русский боевой дух.

Политике в записках американца практически не уделяется места. То есть уделяется ровно столько, чтобы прояснить некоторые детали дела.

А детали эти такие.

Похищение эрмитажной реликвии было подано германским агентом как самое обычное ограбление, совершенное лишь с целью наживы. Оно стояло в ряду других, не столь ярких, но не менее дерзких, все попытки раскрыть которые не привели ни к каким успехам.

Это подрыв днища английского парохода «Йорик», ожидавшего с крупной партией ювелирных изделий своей очереди на разгрузке в устье Невы, и пропажа из трюма всего товара.

Это похищение с целью выкупа молодой княжны Беломлинской, имевшее большой резонанс в аристократических салонах столицы.

И так далее.

Но самый знаменательный факт, почерпнутый хозяином «Лавки древностей» из чтения «Записок» американца, вовсе не в детальных подробностях раскрытия им «глухого» дела.

Трубочка, заветная трубочка, о которой так мечтал Пирлипатов, оказывается, найдена не была!

Дело в том, что, узнав о подводной лодке и о месте, где в строго определенный час она будет проплывать по Фонтанке, полицейские, руководимые Пинкертоном, перекрыли русло реки специальной железной сеткой. Сеть должна была задержать корабль, и в момент, когда он будет временно остановлен, на дно спустится водолаз с гранатой и повредит аппарат с преступниками, чтобы им не удалось скрыться.

Но случился непредвиденный казус.

Пиротехник не рассчитал заряд. Сила взрыва оказалась чуть больше, чем предусматривал изначальный план. Лодка лопнула, как пустая бочка, и все ее разнообразные потроха оказались на дне Фонтанки.

Преступники от взрыва не пострадали. А вот предмет кропотливых поисков, ради которых императорская казна не поскупилась на такие расходы, исчез бесследно, будто его и не было.

Произошел инцидент со взрывом в районе Египетского моста.

В дальнейших поисках пропавшего саквояжа Пинкертон не участвовал. Он свою часть работы, как говорится, выполнил, а остальное, милостивые господа, в условия контракта не входит. В «Записках» он отмечает лишь то, что специальная водолазная рота прочесывала всю акваторию между Египетским и Английским мостами, но поиски не разрешились ничем.

Перечень дальнейших событий, связанных с поисками трубы, американец дает по слухам и искаженным расстоянием отголоскам, долетавшим из далекой России до его нью-йоркской конторы. Поиски, похоже, не прекращались, но велись не планомерно и массово, а скорее, имели характер отдельных показательных акций – чтобы император не думал, что дело положено под сукно. Затем были война, революция, свержение самодержавного строя, и память о раритете стерлась, как запись на ленте магнитофона.

Пирлипатов перечитывает «Записки», наверное, уже тысячный раз.

Особенно ему нравиться место, где великий американский сыщик удивляется причудам царя: из-за какого-то оптического прибора, пусть он и особой древности, наносить собственному бюджету такой чувствительный и глупый урон.

Причин, кроме азиатского самодурства, Пинкертон в таком поступке не видит.

В этом месте Эрдель Терьерович ухмыляется.

Он-то знает, какой причиной руководствовался бывший монарх. Это знание получено Пирлипатовым из редчайшей старинной рукописи, обнаруженной им случайно в одной из скупленных за бесценок комнат.

Там есть все про тайны трубы. Про все ее волшебные свойства. Про саквояж из кожи звездной птицы Орнитоптерикса, который защищает трубу практически от любых напастей. Про звезду в созвездии Ориона и единственную ее планету с немереными, сказочными богатствами.

– Там в лесах растут денежные деревья, – думает Пирлипатов вслух, – а горы там из золота и брильянтов.

И про жителей, которые ее населяют.

– Это надо же какое канальство! Там живут тыквоголовые рохли, для которых не в деньгах счастье!

И про то, как туда попасть.

Оказывается, нужно лишь пожелать, и ты уже стоишь на опушке дремучего инопланетного леса, где на деревьях вместо листьев банкноты, а за спиной у тебя горы из золота и отборных драгоценных камней. Набиваешь рюкзак деньгами, чемоданы – золотом и брильянтами, затем наводишь трубу на Землю, и – здрасьте – ты снова дома.

– Кстати, очень хороший способ уходить от руки закона, – продолжает рассуждать Пирлипатов. – Навел трубочку на какое-нибудь Малое Магелланово Облако, пальцем щелкнул – тебя и нету!

Единственное туманное место в рукописи, которое Пирлипатов не понимает, это фраза про какое-то «правило», называемое совсем по-дурацки: «правило левой ноги».

Дойдя мысленно до этого «правила», Пирлипатов прикусывает губу. Его голову прожигает мысль.

«Мальчишка! – Щеки его бледнеют. – Он же тоже может сунуть глаз в окуляр и направить трубу на небо. А вдруг…»

Эрдель Терьерович хватает мобильник и принимается вызывать по очереди своих пущенных по следу помощников.

Глава 9. Саквояж

Когда родители вернулись из Филармонии, Андрюша Пряников уже крепко спал. Голова его лежала на подоконнике, и на нее из открытой форточки глядело пятнышко полночной луны. Спал он не раздетый и в тапочках, сидя на неудобном стуле и тихонько посапывая в рукав. За спиной его стонал телевизор – там какие-то громилы из сериала мутузили друг друга электродрелью.

Одно то, что их двенадцатилетнее чадо не торчит, как зомби, у телевизора, а, заснув в нечеловеческой позе, мерзнет под распахнутой форточкой, сильно маму с папой насторожило.

Особенно Андрюшину маму. Она с тревогой посмотрела на папу, вспомнив их сегодняшний разговор.

– Вот, – сказала она отцу, показывая на спящего сына. – С этого все и начинается. Сначала им интересно, чем занимаются по ночам соседи. Потом они собираются в дурные компании и на улице пристают к прохожим.

– Не вижу никакой связи, – сказал ей Андрюшин папа. – И вообще наш сын не такой.

– Не такой. Пока, в отличие от некоторых присутствующих здесь пап, некоторые присутствующие здесь мамы ведут с ним воспитательную работу, – сказала мама.

– Как тебе сегодня концерт? – Папа попытался переключиться на менее взрывоопасную тему. – По-моему в партии Мефистофеля Галузин слегка дал маху.

– Пока некоторые присутствующие здесь папы строят из себя знатоков оперного пения, некоторые присутствующие здесь мамы думают, как лучше раздеть ребенка и перенести его на диван.

Раздеть Андрюшу и перенести его на диван оказалось проще простого. Как большая заводная игрушка, Андрюша Пряников, поддерживаемый родителями, сам доплелся до разобранного диванчика, сам разделся и улегся под одеяло.

Папа вспомнил про удивительную трубу, поискал ее тут и там в комнате, чтоб еще раз взглянуть на небо, но нигде почему-то не обнаружил.

Зато вдруг наткнулся на саквояж, на который раньше не обратил внимания. Папа взял саквояж в руки и внимательно его осмотрел.

Вещь была старинной работы, но выглядел саквояж как новенький. Мягкая добротная кожа какого-то экзотического животного обтягивала его каркас, и не было на ней ни морщинки, ни стертого, побитого уголка, ни прочих отметин времени.

Удобная латунная рукоятка и встроенный механизм замка особенно восхитили папу. Все же он был пожарным, об этом мы уже говорили, то есть вооруженным технически, хоть и не чуждым гуманитарной сферы.

От опытного глаза специалиста не укрылась и маленькая эмблемка на внутренней пластине замка: вписанный аккуратно в круг чуть заметный отпечаток ступни.

Когда он ее рассматривал, проворный световой паучок пробежался по папиному лицу, но папа ничего не заметил.

«Масоны», – подумал папа и тут же позабыл про эмблему.

Внутри саквояж был пуст, но папу это нисколько не удивило.

Удивило его другое: какой она была, пустота!

Бархатная материя ночи на внутренней поверхности саквояжа чуть-чуть щекотала пальцы, когда они приближались к ней. Свет лампы, попадая туда, полностью поглощался бархатом, и папины прищуренные глаза, сколько ни старались вглядеться, так ничего и не разглядели. Пустота была какой-то космической, и, зажгись сейчас в саквояже звезды, папа только бы кивнул головой и принялся вспоминать названия всех этих небесных созданий.

Из ванной вернулась мама.

– Интересно, – спросила она, ничуть не удивившись вещице, – насколько долго нашему юному Мефистофелю прослужит этот очень даже симпатичный портфельчик?

Папа пожал плечами и поставил саквояж на стеллаж.

«Ладно, – подумал папа. – Утро вечера мудренее».

И отправился вслед за мамой на боковую.

Глава 10. Визит сантехника

Раньше всех под балтийским небом просыпаются портовые краны. Они тянут свои длинные шеи и высматривают в дымке рассвета еще сонные солнечные лучи. Жизнь их медленна, работа почетна. Они стражи городских рубежей, они слушают голос моря, предупреждая о разбойных набегах неуемных варяжских волн.

Вслед за ними просыпаются птицы, окунаются в воздушное серебро и приветствуют счастливыми криками возрожденную после ночи жизнь.

Птицы будят ленивых дворников и украдкой наблюдают с карнизов, как те курят свои ранние сигареты и выкашливают остатки ночи.

Кто в Коломне остается без сна, это сердце ее, Фонтанка.

Она душа этой портовой окраины, ее муза, защитница и хранительница. Протекая ночным дозором вдоль холодных гранитных стен, она всюду должна поспеть – здесь утешить, там обнадежить, дать совет или отвести удар.

Лишь зимой, с декабря по март, она уходит на заслуженный отдых – и то, если не помешают оттепели. Но и там, под ледяным одеялом, она тревожно вслушивается сквозь сон в шаги и шепоты, в молчание и разговоры.

Утро для папы Андрюши Пряникова началось с беседы по телефону.

Хмурый папа сидел в прихожей возле столика с общественным аппаратом, одной рукой теребя халат, другой удерживая у сонного уха ледяную телефонную трубку. Звонил папин приятель Зайцев, как и папа, работавший в Эрмитаже, правда, не по пожарной части, а сотрудником отдела Востока.

– Послушай, – спросил приятель у сонного Андрюшиного отца, – какой сегодня у нас год, день недели, месяц, время суток и час?

Андрюшин папа честно ему ответил.

Только вы, читатель, не удивляйтесь такому странному вопросу приятеля. Как и многие сотрудники Эрмитажа, коллега папы по музейной работе страдал жестоким профессиональным недугом – порою начисто забывал события ближайших дней, часов и минут, зато отчетливо помнил вещи, удаленные в глубины истории.

Слово за слово, и папа, разговорившись, рассказал приятелю о трубе, которую вчера его сын выловил случайно в Фонтанке.

Приятель три секунды молчал, потом присвистнул и спросил, заикаясь:

– Т-труба не д-длинная, с-сантиметров т-тридцать? – Он справился с охватившим его волнением и продолжил уже нормальным голосом: – И легкая, будто внутри один воздух? Медная, инвентарный номер четырнадцать дробь пятнадцать?

– Номера вроде не было, – сказал удивленный папа. – Было что-то, кажется, иероглифы. А все остальное сходится.

– Она! – воскликнул папин приятель. – Похищена из фонда в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году и считается утраченной безвозвратно! Ты уж это… в смысле, того… – осторожно добавил он. – Храни трубочку как зеницу ока. А в понедельник приноси ее в Эрмитаж. Это же событие века!

– Будь спокоен! – ответил папа. – Слово старого эрмитажника! У меня, как за железной стеной.

Когда папа вернулся в комнату, Андрюша Пряников был уже на ногах.

– Где труба? – спросил папа сына.

– Нету, – грустно сказал Андрюша и, сбиваясь, рассказал отцу о пропаже.

– Вот так здрасьте! – У папы поникли плечи. – Держать в руках похищенный экспонат и упустить его, как какую-нибудь плотвичку! Что я теперь скажу на работе Зайцеву?

В прихожей пролепетал звонок.

Папа походкой приговоренного вышел в коридор открывать. Через минуту он вернулся обратно в компании с насупленным человеком в болотных сапогах с отворотами и в вязаном головном уборе. По особому тончайшему аромату, исходившему от раннего визитера, очень трудно было не догадаться, что папа привел сантехника.

– Заливаем? – сказал сантехник и желтым пальцем показал вниз.

Папа пожал плечами. Ему было все равно. Случись сейчас хоть пожар, он вот так же, как на вопрос сантехника, ответил бы пожатием плеч и равнодушным, непонимающим взглядом.

Так жестоко подействовало на папу печальное сообщение сына.

Сантехник с суровым видом прошлепал к радиатору отопления. Взгляд его хмурых глаз внимательно ощупывал помещение. Наткнувшись на задумчивого Андрюшу, в зрачке его сработала диафрагма, и мгновенный фотопортрет шестиклассника сейчас же отпечатался в голове.

Сравнив фотопортрет с образцом, сантехник буркнул себе под нос: «Он». И, постучав для виду по радиатору, быстрым шагом покинул комнату.

Глава 11. Принц Клопомор и Священный Канделябр Власти

Вы уже, наверное, догадались, что явившийся к Пряниковым сантехник был тот самый знакомый Локтева, с которым они ели пельмени. Ну конечно, это был Лобов. Выйдя из квартиры на лестницу, он сразу же дал знать по мобильнику, что нужный мальчишка найден и проживает по такому-то адресу. Так что с Локтя, как они договаривались, еще 50 у. е.

Локоть буквально через секунду отзвонился в ЛДПР хозяину.

И завертелось сумасшедшее колесо.

Тем временем воскресное утро помаленьку переходило в день. Был он солнечным, не то что суббота. На Фонтанке по коломенской стороне окна старых петербургских домов криво жмурились от яркого солнца. Стекла дремлющих на набережной машин били в небо фантастическими лучами, как какие-нибудь гиперболоиды из романа. В желто-серой паутине воды путались случайные листья, и упрямое речное течение относило их к гранитной излучине.

Река была здесь хозяйкой. Ее ровная текучая жизнь, знакомая до каждого всплеска всем живущим на берегах Фонтанки, была для них особым мерилом, камертоном, законом, правилом, помогающим не отвлекаться на ерунду.

А еще – про это знали не все – река добавляла городу, особенно его коломенской части, тот волшебный, неуловимый дух, наделяющий предметы обыкновенные чудесными, необъяснимыми свойствами.

И, уверяю вас, не было бы Фонтанки, не случились бы и те происшествия, о которых рассказано в этой повести.

Примерно через час с небольшим после визита к Пряниковым сантехника Андрюша вышел из парадной своего дома и отправился в магазин за продуктами.

Вяло шаркая по выцветшему асфальту, он добрел до первого перекрестка, когда ему навстречу из-за угла выскочил Сережа Овечкин.

– Салют! – сказал Сережа Овечкин, хлопая товарища по плечу. – Выглядишь как жертва маньяка. С предками успел поколбаситься?

Андрюша попробовал улыбнуться.

Рассказывать товарищу про трубу он, понятное дело, не собирался. Не то еще Сережа подумает, что у него не все в порядке с мозгами. И в школе потом затюкают, как какого-нибудь пришибленного ботаника. Да и не в Андрюшиных это было правилах – перекладывать собственные проблемы на плечи своих друзей.

– Так, не бери в голову!

Улыбка у расстроенного Андрюши получилась какой-то придурковатой.

– Послушай, но ты же в Саблино! – вспомнил он, почесывая в затылке. – И приехать должен только после восьми.

– Спасибо деду, выручил старичок! – подмигнув, ответил ему Сережа. – Понимаешь, встали сегодня утром, а дедушка вдруг как заорет. Короче, вспомнил про не выключенный утюг. Ну, я на электричку и в город.

Они стояли у стены и болтали, вовсе не подозревая о том, что за углом у водосточной трубы какой-то тип со сдвинутыми бровями слушает их уличную беседу.

«Хитер монтер, – с ухмылкой подумал Локоть, сося губами незажженную сигарету, – не раскололся, не рассказал про трубочку! Значит, рубит, значит, понимает, где выгода».

Он поправил мизинцем в ухе горошину подслушивающего устройства и поудобнее устроился у стены. На другой стороне улицы, колесами заехав на тротуар, стоял его роскошный «феррари», замаскированный под скромные «жигули». То и дело, корча страшную рожу, Локоть яростно грозил кулаком какому-нибудь задиристому прохожему, норовившему садануть по бамперу не на месте припаркованной иномарки.

А мальчишки за углом все болтали.

– Отпад полный! – это Андрюшин друг рассказывал про новую книжку, которую только что прочитал. – Представляешь, принц Клопомор мочит в замке своего родного папашу и забирает у него Священный Канделябр Власти! А когда Клопомор отваливает, приходит Клопоморова мачеха и наводит на убитого оживлятор. Тот – как новенький, только злой, у него же стыбзили Канделябр. Принц тем временем скрывается в Безлошадье, ему гадалка напророчила в юности, что его должен укусить череп лошади и принц от этого укуса умрет. Его отец, который теперь оживший, отправляется к Верховному Магу, и тот выносит ему трубу…

– Трубу? – переспрашивает Андрюша. – Какую еще трубу?

Лицо его при этом бледнеет.

Локоть хмурится на своем посту, ожидая, что его поднадзорный не выдержит и все сейчас разболтает. Волнуясь, Локоть приоткрывает рот, и сигарета, которую он сосет вхолостую, проваливается в воронку горла. Он этого даже не замечает.

– Ну, такую! В которую все на свете видно. Все, что было, есть и что будет…

– А-а, – протягивает Андрюша разочарованно.

– Утюг! Квартира! – вдруг вскрикивает любитель фэнтези. – Там же все уже, наверно, сгорело!

Сережа молнией срывается с места и вприпрыжку бежит домой.

Локоть делает незаметный знак, и две тени на другой стороне улицы выныривают из темнеющей подворотни и устремляются за подростком следом.

Локоть сплевывает табачную горечь и медленно выходит из-за угла.

Андрюша Пряников хочет его обойти, но человек со сдвинутыми бровями загораживает ему дорогу.

– Мальчик, – говорит он елейным голосом, каким уличные миссионеры из Церкви Иисуса обычно заговаривают с прохожими, – хочешь угоститься попкорном, а заодно и покататься на тачке ценой в пол-лимона баксов?

Человек в кожаной униформе протягивает пакет с попкорном и показывает мальчику на «феррари», замаскированный под скромные «жигули».

«Знаем мы ваш „попкорн“, – думает про себя Андрюша. – И ваше „покататься“ мы тоже знаем».

Мальчик пятится от назойливого прохожего.

«Забодали уже эти маньяки! И по телевизору, и на улице!»

Тогда Локоть меняет тактику.

– Знаешь, мальчик, в одном месте, отсюда недалеко, есть лучшая в городе коллекция человеческих черепов? Хочешь, я устрою тебе экскурсию?

Едва услышав про черепа, мальчишка в страхе шарахается от Локтя.

«Ладно, намекну ему на трубу, хотя шеф и запретил это строго-настрого».

– А ты не знаешь про такую трубу, наподобие старинных подзорных? – Локоть для пущей важности перешел на зловещий шепот. – Есть в городе один человек, который очень этой трубкой интересуется.

– Знаю, – сказал Андрюша.

Рыбка клюнула на пустой крючок, как тот железный крокодил из Фонтанки.

Глава 12. Кири-ку-ку!

Удобная штука – литература. Она вроде бы и жизнь и не жизнь.

То есть в первую, конечно же, очередь она, литература, есть жизнь. Люди в ней обедают, чистят зубы, ходят на работу и в школу, спят, просыпаются, разговаривают – словом, занимаются тем, чем обычно занимаются в жизни.

Но попробуйте, с другой стороны, в настоящей, не в литературной, действительности перенестись во вчерашний день. Не мысленно, не в памяти, а на самом деле. Готов поспорить на фирменный телевизор «Филипс» (все равно я его практически не смотрю), что у вас ничего не выйдет. А в литературе – пожалуйста.

Ёрики-морики, сусака-масака, и мы уже во вчерашнем дне!

Итак, суббота, осенний вечер, место действия – знакомый уже сарайчик. Мы украдкой наблюдаем сквозь щель, как похитивший трубу петушок из гадкого, заморенного цыпленка преображается в сказочную жар-птицу.

– Кири-ку-ку! – пропел он веселым тенором, в котором трудно было теперь признать тот хрипастый, тоскливый голос, какой мы слышали в начале нашей истории.

Причиной этого вечернего чуда была, похоже, удивительная труба.

Пританцовывая на легких лапах, он прошелся гоголем по сараю.

Свысока посмотрел на гору опротивевшего цветного лома, Эверестом уходящую к потолку.

Клюнул в лоб дурацкого Чижика-Пыжика, которого его скупердяй-хозяин уже в третий или четвертый раз спиливает с гранитного постамента на Фонтанке под каким-то мостом. Жизни бронзовому Чижику-Пыжику оставалось ровно до понедельника, когда откроют ближайший пункт по приемке цветного лома.

Петушку на это было плевать. Он – птица благородных кровей, и никто его теперь не заставит надрываться на этой железной каторге.

Перед мысленным петушиным взором промелькнула вся его жизнь…

Детским клювиком разбитая скорлупа.

Первый склеванный червячок-опарышек.

Первый выигранный петушиный бой…

И далекая счастливая встреча с человеком из созвездия Ориона.

Тыквоголовый появился из воздуха в тот момент, когда нож убийцы был всего в сантиметре от петушиной шеи. Силой взгляда он заставил жреца отвести ритуальный нож и убраться подобру-поздорову.

Затем он остановил толпу, которая окружила жертвенник, чтобы наказать святотатца, и спокойно – в левой руке петух, в правой – легкий саквояжец из кожи – покинул языческую молельню.

– Какая у вас неправильная планета, – сказал он возвращенному к жизни и не пришедшему еще в себя петушку, когда они удалились от капища на безопасное расстояние. – На нашей за такое злодейство превращают в горшок для кактуса.

– Язычники, – ответил спасенный. – Чего от них, несмышленых, ждать. Им бы только на мечах кандыб аться да лебезить перед своими богами. А богов у них, что блох на собаке.

– Это все от недостатка еды, но я исправлю эту несправедливость, – твердо пообещал пришелец и вытащил из саквояжа цилиндрик, исписанный нечеловеческими словами.

«Это все от недостатка ума», – собрался возразить петушок, но передумал и возражать не стал. Ему страсть как хотелось знать, каким способом его незваный спаситель думает накормить планету.

– Этот многофункциональный монокуляр, – произнес тыквоголовый с почтением, поводя своей медной трубкой перед клювом спасенной птицы, – кроме прочих полезных свойств, служит также для мгновенного переноса в любую точку бесконечной Вселенной любого материального тела. А во Вселенной есть такие планеты, где еды вокруг хоть заешься. Не надо даже руку тянуть, еда сама тебе в рот запрыгивает, только успевай переваривать. Налажу-ка я, пожалуй, сюда доставку из этих миров еды. Буду раздавать ее даром всем нуждающимся в телесной пище.

– Так может лучше их всех туда? – резонно возразил петушок. – Пусть сами там с собой разбираются. И здесь от них спокойнее станет – воздух чище и все такое».

– Не могу, – ответил тыквоголовый, – в этом случае нарушается принцип свободной воли. Да и, подумай, чисто технически: сколько лет займет перенос всех нуждающихся на другие планеты? Трубка-то у меня одна, и пропускная ее способность один человек за раз, включая багаж».

В общем, мудрый петушиный совет был отвергнут как негуманный и непрактичный.

Потом-то, уже помыкавшись, попутешествовав по векам и странам, тыквоголовый на горьком опыте убедился, кто из них прав.

Впрочем, дружбе человека и птицы эта правда нисколько не помешала.

Так они и бродили вместе, тыквоголовый из созвездия Ориона и простой петушок с Земли.

Один хотел переделать мир, сместить русло человеческой эволюции в направлении добра и прогресса – для того он и появился здесь, для того и пересек полгалактики, углядев однажды в монокуляр какую-то земную несправедливость.

Другой просто любил хозяина, помогал ему и его осаживал, когда хозяин, распираемый альтруизмом, готов был снять с себя последние шаровары, чтобы какие-нибудь полинезийские голодранцы могли прикрыть свою туземную наготу.

Петушок стал добровольным слугой своего тыквоголового благодетеля – впрочем, эти их взаимные отношения были лишь условностью и не больше.

Сам бессмертный, петушиный хозяин сделал вечным и своего любимца, перестроив ему с помощью трубочки соответствующие цепочки генов.

Вместо длинного инопланетного имени, которое, как петушок ни старался, невозможно было даже запомнить, не то что произнести вслух, хозяин, чтобы облегчить его муки, выбрал себе имя попроще – Ибрагим ибн Абу Аюб, в честь знакомого бродячего дервиша, встретившегося им однажды в пути. Петушок сократил это имя до живого и домашнего – Ибрагимушка.

Они служили при дворах фараонов, царей Востока и венценосцев Запада в должности звездочетов и предсказателей и справлялись с этим делом успешно.

Но главной целью их скитаний по свету было переделать умы. Вселить в тирана семена милосердия, привить монарху вакцину совести, царедворцу – бескорыстие и правдивость.

Трубка им давала возможность жить, не думая о хлебе насущном.

Где-нибудь в пустыне, или в горах, или в море, сидя на утлой палубе, только стоило навести трубу на мало-мальски обеспеченную планету, как буквально через пару минут появлялись и еда и питье.

Петушок поначалу все опасался, что однажды его добрый хозяин, отправившись в поход за едой, забудет возвратиться обратно. Поводом для подобных мыслей было то банальное обстоятельство, что все попытки переустройства мира, терпеливо предпринимаемые хозяином, кончались или поспешным бегством, или просто их отставкой от службы.

Любой другой на месте его хозяина давно изверился бы в собственных идеалах и, обладая таким подспорьем как всемогущий многофункциональный монокуляр, сбежал из этого земного болота. Любой другой, но только не его Ибрагимушка.

Наивности в нем, конечно же, поубавилось, но не настолько, чтобы отступиться от цели.

А потом произошло непредвиденное – вдруг исчезли и трубка и саквояж.

Как давно это было!

Ах как это было давно!

До Дадона или после него?

Нет, не после – после быть уже не могло, после были побег, погоня, были поиски исчезнувшего хозяина, страх, отчаянье, скитанья по свету…

Стрелы памяти одна за одной били прямо в петушиное сердце. Шелк атласной петушиной бородки потускнел, голова поникла.

Где вы, те благословенные времена, когда теплыми египетскими ночами он нес стражу на вершине горы и смотрел, как африканские звезды отражаются в излучинах Нила?! А Гранада, а снежные вершины Сьерры-Невады! Где ты, верный друг Ибрагимушка, пропащая твоя тыквенная башка?! Где вы, добрые Ибрагимушкины ладони, и зернышки из этих ладоней, и мягкая парчовая тряпочка, которой Ибрагимушка после ужина обтирал ему испачканный клюв?!

«А этот изверг, этот тиран, – подумал он про своего нынешнего хозяина, – не то что зернышек, черствой хлебной корки ему не бросит! Сам вон дует свое кислое пиво по восемь бутылок в день, заедает его килькой в томате и вонючими вялеными кальмарами, мне же – только вода из крана да обглоданные рыбьи скелеты!»

Когти на петушиных лапах сжались в острые, опасные кулачки. Появись здесь сейчас хозяин, петушок бы, точно, не удержался и повторил свой знаменитый удар, которым он в былинные времена свалил в могилу самодура Дадона.

Он снова посмотрел на трубу. Задумался, поскрежетал клювом. Раз к нему вернулся монокуляр, не может ли такого случиться, что объявится и его Ибрагимушка?

Петушок задумался крепче.

Пригляделся к инопланетной надписи, которую ему в свое время много раз повторял хозяин и которую он выучил наизусть.

Повторил ее про себя:

«Сей всевидящий чудесный прибор, изготовленный в единственном экземпляре мастером Живого Огня, преподносится в знак бесконечной признательности, неиссякаемого почтения и беспредельного уважения такому-то такому-то (здесь следует настоящее имя его хозяина – увы, невоспроизводимое голосовым аппаратом птицы) за бесчисленные заслуги перед обитаемыми мирами созвездий Малая и Большая Медведица, Ящерица, Телец, Орион, Возничий, Малый и Большой Пес, Рак, Волосы Вероники, туманностей Ориона, Крабовидной, Андромеды, планетарной из созвездия Лиры и тройной из созвездия Стрельца, звездных скоплений Гиады, Плеяды, Ясли, сектора Млечного Пути в районе созвездия Щита, а также независимого союза планет Обилия, Утопия и Гармония звездной системы Фикус созвездия Павлинье Перо».

– Ай да Ибрагимушка, ай да сила!» – восхитился как всегда петушок, дойдя в этом пространном списке до самой последней точечки. – А ведь глянешь на него и не скажешь, что вся Вселенная его на руках носила.

Он вгляделся в буквы помельче и припомнил, что означают они.

«Храни сей бесценный дар и используй его во благо. А чтобы не случилась беда и не попал этот чудесный монокуляр в чьи-нибудь нечистые руки, дается к нему в придачу особая защитная кладь, походным саквояжем именуемая. Она защитит подарок от стихии слепой и зрячей, жадности, глупости и стяжательства. Правила, по которым действует защитный механизм саквояжа, простые, число их два: правило левой ноги и…»

Дальше он вспоминать не стал, он и так уже знал, что делать.

– «Всевидящий чудесный прибор»!

Петушок взял трубочку в клюв.

– Что же я, пернатая голова, сразу до этого не додумался! Сама же трубочка мне все и расскажет!

Он взлетел с трубой к потолку и просунул ее в дырку из-под сучка, точнехонько совпавшую по размерам с диаметром волшебной трубы. И, балансируя на ржавом гвозде, удачно отыскавшемся ниже дырки, прилип глазом к оптическому прибору.

Сначала он наткнулся на саквояж. Тот стоял на этажерке в квартире, из которой он умыкнул трубочку.

Затем взгляд его переместился чуть дальше, и уже буквально через секунду гребешок на голове петуха засветился, как кораблик Адмиралтейства.

Он увидел своего благодетеля. Он узнал его в мгновение ока. Был он вовсе не на Магеллановом Облаке и даже не на другой планете. Был он рядышком, в получасе лёту, сидел на кухне за горбатым столом и ел из миски подгорелую кашу. Перед ним лежал томик Пушкина, раскрытый – петушок прослезился – на «Сказке о золотом петушке».

– Кири-ку-ку! – ошалев от радости, крикнул петушок во все горло.

Ржавый гвоздь под ним обломился, крыло задело за оптическую трубу, и все вместе, труба и птица, рухнули на голову человека, вошедшего в эту секунду в дверь.

– Так, – сказал Лобов птице, потирая ушибленную макушку. – Давненько не едал я, однако, куриного бульона из петушатины.

Нынешним хозяином петуха был, оказывается, не кто иной как известный читателям персонаж в заношенной клеенчатой куртке и болотных сапогах с отворотами.

Такие необыкновенные совпадения случаются порою в литературе. И сарайчик, петушиное место жительства, забитый цветным металлом, был подсобкой, в которой Лобов якобы держал инвентарь для сантехнических и водопроводных работ. На самом деле, и читатель это хорошо знает (в отличие от руководителей жилконторы), сантехник хранил здесь лом, который в целях личной наживы сдавал на приемный пункт.

Держа петуха за горло, Лобов другой рукой дотянулся до антикварной клетки, которую присвоил по случаю в одной из обслуживаемых квартир, отщелкнул щеколду дверцы и засунул беззащитную птицу в эту временную птичью тюрьму.

– Посиди-ка до завтра здесь, – сказал Лобов арестованной птице, выковыривая из щели между зубами недожеванную жевательную резинку. Он щелчком послал ее в рот и, как мастер-стеклодув, в три секунды выдул крупный бледно-желтый пузырь, тут же лопнувший с трагическим звуком.

Сними сейчас с сантехника сапоги и вдень его немытые ноги в фирменные адидасовские кроссовки, он бы как две капли воды напомнил нам героя мультфильма про непутевого попугая Кешу. Помните, к которому Кеша ради всяких заграничных соблазнов ушел от своего маленького хозяина.

Петух скрипел отсутствующими зубами, но что он мог поделать, несчастный, оказавшись в столь трагической ситуации? Только прокукарекать в лицо этому душителю и тирану все, что он про него думает.

Что он моментально и сделал.

Но тиран петушка не слушал, он увидел на полу возле ног маленькую медную трубочку, украшенную непонятными письменами.

Лобов быстро нагнулся к трубке, поднял и подержал на ладони, оценивая предмет на вес. Кисло хмыкнул и недовольно сплюнул: весу в трубке было немного. Хотел бросить ее обратно, в кучу прочего цветного металла, но вместо этого положил в карман своей поношенной клеенчатой куртки. Хлопнул дверью, погрохотал замком и растворился в вечернем городе.

Глава 13. Андрюша Пряников в «Лавке древностей»

Внешне, если смотреть с фасада, «Лавка древностей» представляла собой обычный антикварный салон, каких в городе со времен перестройки появилось ничуть не меньше, чем нахальных мухоморов в лесу после теплого июльского дождичка. Кроме вывески и пыльных витрин, заставленных стандартным товаром – самоварами, чайниками, подсвечниками вперемешку с изделиями из кости и предметами африканских культов, – здесь не было ничего особенного.

Это внешне, а внешность часто всего лишь маска, за которой удобно прятать истинное лицо вещей.

Вот и магазин Пирлипатова под скромной внешностью частного торгового предприятия таил несметное количество скрытых от посторонних сущностей – залов, комнат, лестниц, переходов, чуланов, – напоминая более знаменитый лабиринт царя Миноса, чем взятый в аренду у государства и платящий ему налоги объект.

Андрюша Пряников как сюда вошел, так сразу был пришиблен, раздавлен, атакован со всех сторон хищными ухмылками древностей, заполнявших помещения магазина.

Первой древностью, которую он увидел, были кожаные штаны Бориса Гребенщикова, висящие на стенном крючке под крупной вывеской «Товары от звезд». Темно-желудевого цвета, штаны были прошнурованы по бокам и вид имели грубоватый, но мужественный. В таких ходили американские пионеры из кинофильмов о Диком Западе. Цена штанов вполне соответствовала масштабам личности их бывшего обладателя.

Рядом со штанами Гребенщикова продавалась фантастическая шинель из «Особенностей национальной охоты», принадлежавшая егерю Кузьмичу. Цена ее была чуть пониже.

В отдельной застекленной витрине стояла правая кроссовка Сергея Шнурова, которой тот запустил однажды на одном из своих концертов по балдеющей от кайфа толпе.

– Не отвлекайся, хозяин ждет, – поторопил суетливый Локоть застывшего перед витриной Андрюшу, показывая куда-то перед собой.

Они прошли в соседнее помещение.

Здесь, на широких полках, лежали мумии египетских фараонов, их собак, их кошек и их боевых коней. Пахло пылью, молью и карамелью. Последней пахло изо рта Локтева; он всегда, когда не курил, жевал жвачку или сосал конфету.

Из помещения, где продавались мумии, они попали в царство старинной техники.

Больше всего поразил Андрюшу механический великан-пожарный, изготовленный английскими мастерами для спасения людей из огня. Специальные металлические ходули, служившие ему вместо ног, раскладывались, как раскладной метр, и, когда туловище пожарного оказывалось вровень с окном, хваткие железные руки выдергивали жертву стихии из пасти огненного дракона.

Но эти чудеса и диковины не отвлекали его от главного – от мысли о чудесной трубе, пропавшей у него из квартиры. Он шел и постоянно оглядывался, не мелькнет ли она случайно в какой-нибудь из витрин. Впрочем, среди сотен предметов, выставленных на обозрение покупателям, скромной, миниатюрной трубочки было не мудрено не заметить.

Путешествие по торговым залам, казалось, не имело конца. Но вот после какого-то перехода они вышли в небольшой тупичок, кончающийся железной дверью.

Уже на подходе к двери петли ее жалобно заскрипели, дверь открылась, и Андрюше навстречу выехал на старинном кресле сам Эрдель Терьерович Пирлипатов – как Чапай на деревянном коне.

Пирлипатов показал Локтю на дверь в противоположном конце: дело сделал, а теперь отвали. Позову, когда будешь нужен.

Локтев беспрекословно ретировался.

– Ну-с, – сказал Пирлипатов мальчику, объезжая его по кругу, – я слышал, вы интересуетесь стариной?

Андрюша разглядывал с удивлением незнакомого человека в кресле.

Страусиное яйцо головы было самой главной достопримечательностью во всем его диковатом облике. Остальное было самым обыкновенным – от ушей и до синих пяток, выглядывающих из старых шлепанцев, обутых на босу ногу. Хотя, нет, – в глазах человека тускнело что-то необычайно скучное, будто он половину жизни провел, перекладывая купюры из одного сундука в другой.

– Я… – начал было Андрюша Пряников, но Пирлипатов его не слушал.

– Могу вам предложить за трубу, – затараторил он безумной скороговоркой, – исторический пистолет «лепаж», тот самый, из которого Лермонтов застрелил на дуэли Пушкина.

– Лермонтов? – переспросил мальчик, не понимая, к чему он клонит. – Пушкина? За трубу?

– Ну не за твои же за красивые глазки!

Пирлипатов всплеснул руками.

– Хорошо, добавляю к пистолету «лепаж» картину «Художник Шагин возлагает букет полевых цветов на могилу писательницы Шагинян». Уж поверьте мне, я в антикварном деле собаку съел, это очень справедливый обман… то есть, извиняюсь, обмен. За какую-то подзорную трубку получаете два бесценных предмета прикладного и изобразительного искусств!

Андрюша Пряников только тупо моргал. Смысл предложений этого настырного человека ускользал от него, как угорь из загрубевших рук рыбака

– Понимаю! – Пирлипатов не прекращал атаку. – В нашей сделке не хватает щепотки соли.

Он вытащил из кармана охапку долларов вперемешку с евро.

– Вот вам деньги. Этой суммы хватит на шестнадцать тысяч порций мороженого, или что вы там сейчас едите вместо мороженого. Кстати, что мы все стоим на пороге? Ну-ка, быстро в мой уютненький кабинет!

Пирлипатов с букетом денег галопом проскакал в дверь, знаками показывая Андрюше следовать за деревянной лошадкой.

В кабинете был сервирован столик, на котором стоял кофейник и фарфоровое блюдо с пирожными. Жирная зеленая муха вяло сучила лапками в маленькой корзиночке с кремом – видимо, уже обожралась.

Пирлипатов тормознул возле столика, бросив деньги на расписной поднос.

– Угощение за счет заведения, – показал он на пирожные и на кофе. – Поэтому не стесняйтесь, кушайте. Отметим, так сказать, чашкой кофе выгодный для нас обоих обмен.

Пирлипатов разлил кофе по чашкам.

– Мелкая техническая деталь. – Он лукаво взглянул на мальчика. – Как вам будет удобнее: доставить сюда трубочку самому или лучше воспользуемся услугами моего курьера?

Андрюша Пряников почувствовал, что краснеет.

– Понимаете… – Он запнулся, не зная, как продолжать дальше. – Дело в том… ну, в общем… короче… нет у меня больше той трубки.

– То есть как это «больше нет»? – Пепельное лицо Пирлипатова сделалось булыжного цвета. – Продал? Говори: кому? И нечего глазеть на пирожные, не то мозги слипнутся от халявы!

– Я думал, труба у вас. – Андрюша посмотрел себе под ноги. – Я думал, вы мне ее вернете. Я не знал…

Андрюша запнулся. Он почувствовал, еще одно слово, и глаза его станут лужами, полными соленой воды.

– Что не знал? Чего ты не знал?

Пирлипатов синюшной пяткой надавил на выступающую педаль. Чудо-конь венецианской работы заметался в дикой скачке по кабинету, не щадя и превращая в ничто драгоценные старинные вазы, глиняные статуэтки богов, окаменевшие останки тираннозавра, мирно спавшие в углу помещения.

– Врешь! – кричал Эрдель Терьерович на скаку. – Он не знал! Знаем твое «не знал»! Где труба? Отдай мне мою трубу! Если не отдашь мне трубу, я…

Он резко затормозил на месте. В серых каплях Пирлипатовских глаз замерцали две лесные гнилушки.

– А скажи-ка мне, дорогой Андрюша, как бы ты поступил в том случае, если б лучший твой друг Сережа Овечкин оказался в безвыходном положении?

Андрюша Пряников встряхнул головой.

– Как в безвыходном? – переспросил он.

– Так, в безвыходном, и в таком безвыходном, что безвыходнее трудно себе представить!

Андрюша Пряников сдвинул брови.

Если честно, он не очень поверил в это заявление Пирлипатова. Сережа был человек надежный. И вовсе даже не потому, что с легкостью за один присест в темноте без помощи рук с завязанными платком глазами надувал пузырь из жвачки размером с небольшой дирижабль. Хотя и это, конечно, тоже.

Нет, Сережа Овечкин надежен был в смысле дружбы.

И еще он был упорен, как муравей. Не было такого препятствия, появлявшегося в их мальчишеской жизни, которого Сережа не одолел бы. Он даже отжимался от пола не пять, как Андрюша, раз, а все десять, а порой и двенадцать.

Поэтому Андрюша не представлял, в каком таком безвыходном положении, из которого невозможно выбраться, мог оказаться его лучший приятель.

– Он похищен, – сообщил Пирлипатов с ядовитой слезою в голосе. – И те, кто его похитил, отморозки, каких не видел свет! Пока ты здесь спокойно сидишь и глушишь кофе с даровыми пирожными, лучшего твоего друга Сережу пытают раскаленными утюгами. А после, связанного по рукам и ногам, держат голого в камере морозильника. И поджаривают в печке-микроволновке. У этих гадов способов много. И чтобы твоего друга освободить, всего-то нужно – вернуть трубу, которую ты нашел в Фонтанке.

– У меня, правда, нет никакой трубы. Честное слово, она у меня пропала.

– Вот и найди. – Пирлипатов развел руками. – Что тебе дороже: дружба или эта труба? Друг в беде, а он, видите ли, раздумывает.

– Хорошо, – обреченно сказал Андрюша.

Просто так, чтобы не показаться предателем. Тут какая-то неясная мысль шевельнулась в его извилинах.

– А родители? – спросил он. – Они же будут его искать!

– А утюг, – сказал Пирлипатов веско, – который не выключил его дедушка?

– Откуда вы знаете про утюг? – удивленно спросил Андрюша.

– Ну, если даже и выключил, – туманно продолжал Пирлипатов, – все равно квартирка, считай, сгорела. У похитителей с этим делом строго. Им пожар устроить плевое дело, все равно как раздавить паука. И если среди пепла и головешек вдруг найдут обгорелые косточки твоего дружка, его родители всего лишь решат, что сынок успел в город вовремя: приехал, видит – пожар, бросился, как неизвестный герой из известного стишка Маршака, выносить из огня имущество и погиб, исполняя сыновний долг. Короче, чтобы этого не случилось, давай, Андрюша, быстро дуй за трубой.

– Хорошо, я попробую… я найду… Только вы мне пообещайте твердо, что с Сережей ничего не случится.

– Ну, а это уж, братец Кролик, зависит от тебя одного.

Глава 14. Встреча после долгой разлуки

Опыта побегов из-за решетки у петушка было более чем достаточно.

Ему даже было не обязательно, как когда-то знаменитому графу из романа Дюма-отца, двадцать лет острием ножа в тайне от недремлющих надзирателей ковыряться в толстостенной преграде, отделявшей узника от свободы. Природа дала в дар петушку такой незаменимый предмет как острый костяной наконечник, именуемый в просторечье клюв.

В зависимости от характера материала, из которого состоит преграда, петушиный клюв мог использоваться как пилящий или режущий инструмент, как ножницы для перекусывания металла, как маленький зубодолбежный станок, а также как универсальное средство, совмещающее все перечисленные возможности.

Поэтому к воскресному полдню, а если точно, к тому самому часу, когда в кабинете у Пирлипатова Андрюша Пряников выслушивал ультиматум, петушок уже отряхивал перья от мелкой металлической крошки.

А еще через минуту-другую он летел над петербургскими крышами и щурился от яркого солнца.

Самое лучшее место по эту сторону Ахерона, конечно, петербургские крыши. Петушок это хорошо знал.

Они нравились ему в любую погоду, в любое время года, всегда. Летом, когда жаркая дымка размывает их ребристые силуэты и каждая труба и антенна отделяется от плоской горизонтали и одиноко устремляется вверх. Несуровыми балтийскими зимами с их капризами и женским непостоянством. Синими прозрачными веснами, когда дырчатый, ноздреватый снег истекает завистливыми слезами, обнажая кровельное железо и налипшие на него осенью листья.

Единственное, чего следовало бояться, если низко пролетаешь над крышами, – это хитрых петербургских котов, своими драными ушами-локаторами прослушивающих петербургское небо.

Но петушок был первоклассный летун, он чувствовал кошачью засаду за несколько кварталов от неприятеля и всякий раз, пролетая мимо, строил им сверху рожи.

Нетрудно угадать направление и цель его стремительного полета. Ну конечно же, та кухонька на Английском, где при помощи чудесной трубы явлен был вчера петуху настоящий его хозяин.

Нужный дом он отыскал сразу.

Это был тот самый каменный инвалид с неулыбчивым желтушным фасадом, из которого – хвала провидению! – он и выкрал Ибрагимову трубочку.

Петушок, притормозив у карниза, по дуге облетел фасад.

В окошке на втором этаже он увидел потерянного хозяина. Тот сидел во вчерашней позе и доскребывал вчерашнюю кашу. Этаж был тот же самый, что и вчера. И окно, за которым на подоконнике лежала Ибрагимушкина труба, соседствовало с окном хозяина.

Но петушку было не до загадочных совпадений. Он влетел в полураскрытую форточку, бухнулся на стол рядом с кашей и, раскинув свои сильные крылья, бросился на шею хозяину.

Тот сначала от испугу остолбенел.

И понятно: когда в ваше окошко залетает ни с того ни с сего такое вот чудо в перьях и с разгону набрасывается на вас, – тут любой, старик не старик, поневоле от испугу остолбенеет.

Прикрывая рукой глаза, чтобы их не выклевал гость из форточки, первым делом петушиный хозяин потянулся к остаткам каши и накрыл их поплотнее ладонью – на предмет возможного посягательства. Затем, робко раздвинув пальцы, сунул в щелку любопытный зрачок.

Пленка страха в глазу хозяина растопилась под золотым блеском. Он увидел знакомый гребень и родную бакенбардинку на щеке.

– Ты ли это? – спросил хозяин. – Или это всего лишь призрак, явившийся сюда для того, чтобы терзать мое разбитое сердце?

– Ибрагимушка! – заорал петух, размазывая крыльями слезы. – Это я, твой крылатый брат!

– Я теперь не Ибрагим ибн Абу Аюб, – покачал головой хозяин. – Я теперь обычный пенсионер, и меня мои соседи по коммуналке скромно называют Потапычем. Я доволен, люди они хорошие. Рису, вот, вчера мне отсыпали. А я кашки сварил и рад. Цыпочка моя, хочешь каши?

Петушок от каши не отказался.

Они молча поели каши, приголубливая друг друга взглядами двух давно не видевшихся друзей.

Когда с кашей было покончено, Ибрагим, а теперь Потапыч, как в старинные веселые времена, счистил крошки с петушиного клюва.

Этот жест, как весточка из былого, растрогал петушка окончательно.

– Помнишь лысого сквалыгу Дадона, – подмигнул он отыскавшемуся товарищу, – как он мягко перед нами стелил? Если бы не шамаханская аферистка, мы с тобой еще неизвестно сколько обретались бы при русском дворе. А какая там была национальная кухня! Одна уха из стерляди чего стоит! Почки заячьи! Пироги с грибами! А какие были поросята в сметане!

Петушок закатил глаза.

– Помню, цыпа, конечно, помню, – улыбнулся в усы Потапыч. – И Дадона, и пироги с грибами. Сколько лет с той поры прошло! Сколько долгих-предолгих лет! Ну а ты? Что делал? Где пропадал?

– О! – сказал петушок задумчиво. – Где я только не был, чего не видел! И в остроге сиживал, и в огне горел, и в ощип попадал бессчетно. Даже – ни за что не поверишь! – гастролировал с бродячими музыкантами. Вот уж где была привольная жизнь! Если бы не криминальная обстановка и не душегубы с большой дороги, я бы с теми бременскими ребятами по гроб жизни, наверное, не расставался б. Если честно, я и сейчас подумываю, а не петь ли мне в какой-нибудь рок-команде. Ну а ты-то, Ибрагимушка, ты-то как? – с жаром в голосе спросил петушок, по привычке называя хозяина его прежним, старинным именем.

Стариковская улыбка погасла.

– Я-то, цыпа? – отвечал он невесело. – Когда случилась эта ссора с Дадоном и мне пришлось притвориться мертвым, я задумал, если все обойдется, брошу службу, уйду в пустыню, буду делать там колодцы для путников и ухаживать за страусами и верблюдами. Ну а после ты долбанул царя, человека хоть и глупого, но безвредного, и я понял, что этой смертью перечеркивается вся моя жизнь. На костях не построишь будущее, и теперь я не посланец со звезд, а убийца с большой дороги.

– Вот уж это ты, хозяин, загнул – про убийцу с большой дороги… Если кто из нас двоих и убийца, так это я.

Петушок нацарапал когтем на хозяйском столе корону и со злостью саданул по ней клювом.

– Ну а если я склюю таракана, тоже глупого и тоже безвредного, это как – считается за убийство?

– Таракана, царя, лягушку – все считается, все на совести. Но в убийстве царя Дадона виноват только я один. Ты тогда был простым орудием, а направил это орудие я.

– Ладно, хватит. – Петух зевнул. – Не то я тоже, не ровён час, начну рвать на голове перья. Лучше расскажи про себя. Про царей мне слушать неинтересно. Дальше-то, что дальше-то было? Значит, ты притворился мертвым…

Глава 15. Происшествие на Фонтанке

В ясный день петербургской осени, в воскресенье, сразу после полудня, дежурный милицейский патруль обнаружил на спуске к реке Фонтанке неподалеку от Египетского моста тело неизвестного человека в заношенной клеенчатой куртке и пятнистой раскраски брюках.

Тело было мертвецки спящим и бессвязно бормотало во сне. Под расстегнутой на груди рубашкой было вытатуировано корявыми буквами: «Сантехника мать порядка».

Документов у тела не обнаружили, зато в правом кармане куртки была странного вида трубка, напоминающая детский калейдоскоп.

На вопросы «что это» и «откуда» тело ничего не ответило, а когда милиционеры из патруля попытались запихнуть тело на сиденье милицейской машины, оно принялось царапаться и плеваться, обдавая возмущенных патрульных крепким запахом сибирских пельменей.

И надо было такому случиться, что именно в описываемый момент, когда двое патрульных милиционеров заталкивали тело в машину, мимо проходил Локтев, личность вам хорошо известная.

«Вот стахановец! – удивился Локоть, увидев невменяемого приятеля. – Умудриться всего за час просадить полсотни баксов в пельменной! – И решил, почесав за ухом: – А пойду-ка я себе мимо».

Он бы и пошел мимо, не имея никакого резона ввязываться в этот глупый конфликт, если бы не медная трубка в кулаке у молодого сержанта.

«Уж не та ли? – подумал Локоть, оценивая трубу на глаз. – Маленькая, вроде подзорной. По приметам, похоже, та».

Он вспомнил обещание Пирлипатова: первый, кто отыщет трубу, станет его правой рукой. И Локтев, не долго думая, направился к патрульной машине.

– Мужики! – улыбнулся Локоть самой дружелюбной улыбкой, которую сумел отыскать среди скудных своих запасов. – Это ж Лобов, вы что, не видите? Лауреат международного конкурса «Лучший сантехник года». Его ж каждая зараза в Коломне знает. А эта трубочка – специальный прибор для проверки унитазной системы. Ну чего вам с ним с таким телепаться? Нервы тратить, пуговицы терять? Вон за тем углом его хата. Я уж, так и быть, доведу. Без базара, отпустите его, начальник.

Сержант сдвинул белобрысые брови.

– Так вы, значит, его знакомый? – Он сощурил ехидный глаз. – Ну так вот, гражданин знакомый, лишних мест в машине ровно на одного. Если вы желаете поменяться с этим вашим лауреатом конкурса, то, пожалуйста, залазьте в машину. Так и быть, до обезьянника довезем.

Локоть, ясно, поменяться не пожелал. А дождавшись, когда синие «жигули» с милицейскими служебными номерами удалятся на приличное расстояние, быстро вынул из кармана мобильник.

Глава 16. Встреча после долгой разлуки (продолжение)

– Значит, я притворился мертвым, а все бросились за тобой в погоню. – Бывший житель Ориона сощурился, словно вглядываясь сквозь линзу времени в те события, что канули навсегда.

Петушок глядел на него, жадно вслушиваясь в каждое слово. Гребешок его мелко вздрагивал, клюв раскрылся, глаза блестели.

– Ну я, вижу такое дело, – подмигнул петушку хозяин, – и огородами, огородами и до моря. Дал на лапу золотишка контрабандистам, и они меня с вечерней фелюгой переправили к берегам Гранады. Думал, снова заживу там привольно, как мы жили с тобой когда-то, только вышла мне Испания боком.

– То есть как это? – вскричал петушок. – Страна Сервантеса и Лопе де Веги, страна фламенко и кастаньет – и боком?

– Именно, – ответил старик. – Эта мымра, шамаханская-то царица, она тоже оказалась в Гранаде. Я тогда при мавританском царе состоял на должности звездочета. И вот является ко мне эта бестия и натурально ведет шантаж. Если, говорит, не откроешь мне секрет своего бессмертия, я тебя сдаю с потрохами в местный филиал Интерпола: ты объявлен в международный розыск по делу об убийстве Дадона.

– Вот ведь дурища! Какое бессмертие, если трубочку-то у нас тю-тю!

– Да, тю-тю, но она ж не знала, что без трубочки не то что бессмертия, корки хлебной не получишь задаром.

– И что дальше?

– А дальше что! Я для виду пошептал ей на ухо какую-то заумную тарабарщину, дал попробовать укропной воды и сказал, что готово дело. То есть, якобы, она обессмерчена. Шамаханиха мне сразу поверила и сейчас же, не сходя с места, вдруг потребовала не больше не меньше как испанскую корону себе на голову. В общем, вроде как из грязи да в князи. Мне не жалко, будь ты хоть Папой Римским, все равно это одни лишь слова. Благословил я, в общем, ее на царство, объявил владыкой всея Испании и отправил прямиком в тронный зал, благо был он этажом выше. Сам же быстро на коня и до моря. Сел на первое попавшееся суденышко и навеки распрощался с Гранадой.

– Да уж, хитрая штука жизнь, – покачал головой петух. – Ну а после ты подался в пустыню рыть колодцы и ухаживать за верблюдами…

– Если бы, – ответил старик Потапыч. – Эти «добрые» морские ребята, те, что взяли меня на судно, оказались шайкой морских разбойников, наживавшихся на таких, как я, одиноких беглецах и скитальцах. Меня продали в турецкое рабство, я бежал, странствовал по Европе, участвовал в Крестьянской войне, во время Нидерландской революции защищал от испанцев Лейден, перебрался через океан в Новый свет, встал на сторону свободолюбивых индейцев, выступал за отмену рабства – чего только не было в моей жизни. Как-то, сидя на необитаемом острове, рискнул даже заняться писательством. – Старик Потапыч улыбнулся смущенно. – Записал на бумаге кое-какие сведения о Вселенной, о родном моем созвездии Ориона, о планете, на которой родился, о чудесном монокуляре, о саквояже… Так, ни для кого, для себя – чтобы оживить память. Потом записи куда-то пропали, и мне все некогда их было восстановить – и некогда, и, в общем-то, незачем…

Старик погладил свою тыквенную головушку.

– Ну а здесь, в России, в этой северной холодной стране, здесь-то ты проклюнулся с какой стати? – Петушок лукаво сощурился. – Снова вспомнил убиенного царя-батюшку и решил искупить вину?

– Хочешь честно? – Старик помедлил, затем ровным голосом произнес: – Я вернулся сюда за монокуляром.

– Как вернулся? Он же… его же… – Пришла очередь удивляться птице. – То есть ты мне хочешь сказать, что его у нас тогда не похитили?

– Нет, дружок, монокуляр не похитили. Я его убрал в саквояж, перевел на автономный режим, и трубочка до поры до времени должна была меня дожидаться в надежном месте.

– Должна была,– повторил хозяин с едва заметной досадой в голосе, – вот только место за время моей долгой отлучки, видать, утратило свою былую надежность, и трубочка подалась в бега.

– И ты молчал? – возмутилась птица. Гребешок ее дрожал от обиды. – Спрятал трубку и не сказал об этом лучшему своему другу?

– Я не мог, – ответил старик Потапыч. – Ты бы стал меня отговаривать, и я поддался бы на твои уговоры.

– Но зачем? Скажи мне: зачем?

В петушиной голове не укладывалось, как так можно, пребывая в здравом уме, добровольно отказаться от трубки, их кормилицы и палочки-выручалочки.

– Понимаешь, это было нечестно, – попробовал объяснить хозяин. – Обладая таким преимуществом, как моя чудесная трубка, очень просто учить других, мол, живите честно и справедливо. Надо было с ними сравняться, сотню лет пожить, как они, испытать на собственной коже все удары и уколы судьбы. И потом, чем дольше я жил, тем сильнее убеждался на опыте – никакой монокуляр не поможет переделать человека и человечество, если люди не приложат усилие и не попробуют это сделать сами. Никакими на свете пряниками в царство справедливости не заманишь. Точно так же, как на чужих костях не построишь справедливое будущее.

– И когда ты убедился в обратном, нахлебавшись супа из топора, то вернулся сюда за трубкой.

– Нет, не так – не ради себя. Я подумал – почему бы и нет? Ведь бывают же особые обстоятельства – например, осада или блокада, – когда чудо просто необходимо, чтобы человек выжил. Поэтому я за ней и вернулся…

Хозяин опустил голову. Потом резко ее поднял.

– Слушай, цыпа, – старик Потапыч подозрительно посмотрел на птицу, – скажи честно, как ты меня нашел? Существует лишь единственный способ отыскать меня в подсолнечном мире – это мой чудесный монокуляр. Неужели ты его отыскал?

– Ну, вообще-то, – просиял петушок, – есть еще и паспортные столы. Но ты, хозяин, угадал правильно. Да, мне помогла твоя трубка, – его улыбка моментально погасла, – которой у меня больше нет.

– О великое созвездие Ориона! – воскликнул старик Потапыч. – Найти мой драгоценный монокуляр, чтобы сразу же его потерять!

– Я ее не терял, хозяин. Ее у меня отобрали силой, – тихим голосом сказал петушок.

– Кто же этот грубиян и мерзавец, посмевший ее у тебя отнять?!

– Некто Лобов, хам и эксплуататор, он работает сантехником в жилконторе. Я на этого несчастного Лобова десять лет уже пашу, как бульдозер.

– Уж не та ли это язва с ногами, приходившая нынче утром к моим соседям? – произнес старик Потапыч задумчиво. – В чем он ходит? Не в клеенчатой куртке? Не в болотных сапогах с отворотами?

– Да, хозяин. Это Лобов и есть. Пусть проверят, раз он к вам приходил, не пропало ли чего из цветных металлов.

Но Потапыч, голову задрав к потолку, сделался безмолвнее сфинкса и никак не прореагировал на совет

Прикасаясь к петушиному оперенью, длинные дневные лучи, залетающие в комнату из окошка, превращались в многоцветную радугу, и комнату, где они сидели, опеленывал световой кокон. Наверное, так выглядит мир, если смотришь на него легким взглядом какого-нибудь счастливого насекомого, проникшего сквозь пар одуванчика в самую его сердцевину.

Молчание продлилось недолго.

– Отнял! – вдруг вскричал старик. – Но это же означает, что…

– Вот именно! – сказал петушок.

– …что этот прощелыга и кровосос…

– Еще бы! – подтвердил петушок.

– …при помощи моей всевидящей трубки…

– …сделается богатым, как Березовский, и всесильным, как международная наркомафия, – подытожила за него умная птица.

Старик Потапыч подергал руками голову, но та сидела на шее крепко.

– Что же делать? – попросил он совета.

– Как «что делать»? – удивился петух. – И это меня спрашивает счастливец, перед которым снимало шапки население туманности Ориона и созвездий Тельца и Ящерицы! Который рассчитывал накормить небесными хлебами и рыбами голодные народы Земли! Которому простыми словами, написанными на драгоценном монокуляре, объяснили, что нужно делать, если вдруг его чудесным прибором завладеет какой-нибудь негодяй…

– Стоп! Я знаю! – сказал хозяин. И добавил повеселевшим голосом: – Правило левой ноги…

– И правило золотого сердца! – с облегчением выдохнул петушок. – Наконец-то! А я уж было подумал, не применить ли мне мой фирменный метод по оживлению работы памяти. – И он крылышком погладил свой клюв.

– Но, позволь, – хозяин задумался. – А особая защитная кладь, походным саквояжем именуемая? Где она? Хотя… Ну хитрюга! – Старик Потапыч всплеснул руками. – Как это я сразу не догадался. Признавайся, саквояж у тебя?

– Ну, вообще-то, говоря фигурально… – Чересчур уж петушку не хотелось признаваться во вчерашнем проступке – краже у мальчишки трубы, – ведь если он расскажет про саквояж, то придется раскалываться и дальше. Поэтому он мялся и делал вид, что поправляет непослушное перышко.

Когда же он наконец решился покаяться в субботнем грехе, в тяжелой тишине коридора невесело прошелестели шаги. Столько грусти, мало того – отчаяния, было в этих шелестящих шагах, что два сердца, человечье и петушиное, закричали и рванулись на помощь.

Первым выбежал в коридор Потапыч.

У старинного ампирного шкафа, прислоняясь к его обшарпанной стенке, тихо плакал Андрюша Пряников.

В руке Андрюша держал записку, в которой скорыми, спешащими буквами почерком Андрюшиной мамы сообщалось, что родители будут поздно. У знакомых «горят» билеты, и родители ушли на концерт.

– Будь мужчиной, – старик Потапыч строгим голосом обратился к мальчику. – Что за слезы в мирное время? Ну, подумаешь, ушли на концерт. Не на фронт же, в самом-то деле.

– Это он, – шепнул петушок из-за тыквенной головы хозяина. – Тот мальчишка, у которого я… – Птица на секунду замешкалась, подыскивая нейтральное выражение, заменяющее слово «украл». – Нашел твою чудесную трубку.

Старик Потапыч обалдело нахмурился.

– Как «нашел»? Почему «нашел»? – Он тряхнул своей головой-тыквой.

– Друг… Серега… – выдавил из себя Андрюша. – Если я им… не принесу трубу… они зажарят его… в камере морозильника.

Сосед Потапыч полез в карман, вынул чистую носовую тряпочку и промокнул ему заплаканные глаза.

– Не посмеют, – сказал он мальчику. – А теперь рассказывай все как есть.

И Андрюша ему все рассказал – и про найденную и потерянную трубу, и про встречу с человеком на улице, и про утренний визит в «Лавку древностей».

Глава 17. Звездный час Пирлипатова

К милиции Эрдель Терьерович Пирлипатов относился вполне терпимо. С милицией всегда можно было договориться в отличие от некоторых особо упертых граждан, не желающих расставаться со своей убогой жилплощадью.

Вот и в этот раз, услышав сообщение Локтя о недавнем происшествии на Фонтанке, он тут же позвонил кому следует. А именно, знакомому из районного милицейского управления, который в свободное от работы время коллекционировал личные вещи преступных авторитетов прошлого, а также исторические предметы отечественного криминального быта. Пообещав ему соломенную шляпу Мишки Япончика, в которой тот ходил во времена золотого детства, хозяин «Лавки древностей» через каких-нибудь пятнадцать минут уже держал в своих дрожащих руках ту самую бесценную трубку, которую так давно искал.

Сбылась заветная мечта Пирлипатова. Настал его звездный час.

Он мерил тишину кабинета бодрой поступью любимого кресла и нарушал ее звонкой песней, льющейся из глубин души, – тут же поглощаемой, впрочем, надежной звукоизоляцией стен.

– Теперь уж я им всем покажу! Всех их заткну за пояс! Билл Гейтс, где ты там? Тю-тю-тю! Ну а вы, макаронный король Спагетти, не страдаете еще от изжоги? А ты, супер-пупер-миллионер Онасис? Как тебе ворочается в гробу?

Сзади робко позвонили в звоночек.

На экране монитора охраны появился озабоченный Коготь. Его жеванное жизнью лицо искажалось, будто в комнате смеха: то вытягивалось, как морда у птеродактиля, то ссыхалось, как лягушачья кожа.

Пирлипатов недовольно поморщился.

– Ну чего? – поинтересовался он в микрофон.

– Тот пацан, ну который заперт! Может, нам его немножко того? В смысле, малость усыпить, чтоб не дергался. Он же там всю мебель перекурочит. Шар ваш там, опять же, коллекционный. Тот, что был из Англии присланный.

«К черту все – и шар, и мальчишку! – весело подумал Эрдель Терьерович. – Нет, мальчишку лучше бы отпустить. Трубка-то теперь у меня. Впрочем, пусть до вечера посидит. Пусть чуток хлебнет неба в клеточку».

– Ну вас в ухо! – фыкнул Когтю хозяин. – Вам бы только живодерство да душегубство! Перебьетесь со своим «усыпить». Все, отставить, пошел на место!

Коготь тут же исчез с экрана, слившись с бледной коридорной стеной.

Что же это, интересно, за шар, о котором упомянул Коготь? «Тот, что был из Англии присланный»?

Дело в том, что на одном из аукционов – то ли «Сотби», то ли «Кристи», неважно – был выставлен на торг и аппарат, на котором на заре космонавтики мистер Кейвор с мистером Бедфордом отправились в полет на Луну. Подробности этого путешествия изложены в известном романе, и мы их здесь касаться не будем. Тем более что любой желающий найдет этот роман в Интернете.

Пирлипатов, как открыл каталог со стартовыми ценами на товары, так сказал сам себе: «Беру!» Он подумал: труба трубой, когда она еще к нему попадет, а аппарат из вещества кейворита – верный шанс достичь далеких планет, где в лесу растут денежные деревья и где горы из золота и брильянтов.

И купил – оплатил доставку, и теперь исторический аппарат находился здесь, в «Лавке древностей», в одном из множества ее помещений.

И так уж почему-то произошло, что туда же посадили заложником Андрюшиного друга Сережу.

Пирлипатов играл с трубой, как играет ученик чародея с позаимствованной тайком от учителя могущественной волшебной палочкой. Он предчувствовал долгожданный миг, когда сокровища небесные и земные потекут в его счастливые руки. Чтобы это наконец-то произошло, оставалось совсем немного.

Глава 18. Правило левой ноги…

– Надо действовать! – воскликнули не сговариваясь петушок и старик Потапыч, выслушав Андрюшин рассказ. Затем каждый уставился друг на друга в ожидании конкретного предложения.

– Чтобы действовать, надо разыскать Лобова, это раз. И отобрать у него всевидящую трубу, это два, – сказал петушок хозяину. – Но вот где мы его отыщем? Сантехник, как человек-невидимка, – фиг найдешь, особенно в воскресенье.

Хозяин потеребил губу.

– Вообще-то на то есть кладь, защитным саквояжем именуемая, в задачу которой входит приходить монокуляру на выручку. Только что-то он не хочет спешить. Ну-ка, дай-ка я взгляну на бродягу.

Старик Потапыч улыбнулся застенчиво и как-то робко посмотрел на Андрюшу.

– Сто веков его, разбойника, не видал!

Андрюша Пряников сбегал за саквояжем.

Старик Потапыч, как увидел родное чадо, так мгновенно прослезился от умиления. Осторожно взял его на руки и легонько стал покачивать, как младенца.

– Все такой же, – шептал он ласково, – ни царапинки, ни пятнышка, ни морщинки, будто только что от саквояжного мастера. Что же ты, блажная твоя душа, не торопишься выручать товарища? Обленился, привык бездельничать? Ну же, соня, пора работать! Кончились спокойные времена. Поиск, фас, апорт, шнеллер, шнеллер!

Но саквояж на уговоры не поддавался.

Андрюша Пряников глядел исподлобья на суетливые попытки соседа одушевить неодушевленный предмет. Его надежда на чудесную помощь умирала, как обжегшийся мотылек. Петушок тоже нервничал вместе с мальчиком.

Наконец старик Потапыч отчаялся и отставил саквояж в сторону.

С полминуты он разминал веки и щипал себя за мочки ушей, соображая, каким еще способом можно выйти на Лобова и трубу.

– Есть контакт! – сказал он внезапно и загадочно кивнул петушку. – Помнишь, как в античные времена мы работали в Афинах авгурами? Как гадали по перелетным птицам? По помету, по птичьим перьям, по разводу журавлиного клина.

– Помнить – помню, но не улавливаю идею. И потом, хозяин, сейчас октябрь, а какие в октябре птицы, кроме тех, что зимуют в городе?

– Ну а ты? – спросил петушка хозяин. – Ты к какому себя относишь племени? К тем, что клюва не высовывают дальше курятника? Или к вольному крылатому братству покорителей небесных просторов? Ладно-ладно, можешь не отвечать, после наших-то с тобой приключений. В общем, цыпа, ради общего дела уж пожертвуй одним маленьким перышком.

Петушок болезненно вздрогнул. И подставил старику хвост.

– Уж не знаю, получится, не получится? – Хозяин ласково погладил ладонью по упругой петушьей спинке. – В Афинах, помнится, всегда получалось. Но это ж Греция, это же было когда. – И он резко выдернул из хвоста крапчатое легкое перышко.

Птица божия и бровью не повела, выдержав испытание с честью.

Хозяин плавно повел пером перед глазами петушка и Андрюши, затем поднял перышко к потолку и выпустил его из руки.

Одновременно другой рукой он звонко хлопнул себя по темечку, и резонанс от удара по голове заставил перышко закружиться в воздухе.

Оно вращалось все быстрее и яростнее, как стрелка компаса в магнитную бурю, затем вдруг замерло и голым концом указало непонятно куда.

– Норд-норд-ост, – сообразил петушок, прикинув мысленно, где юг, а где север. – Так-так-так, что там у нас по карте? Площадь Репина, интересный факт.

В нос ударил острый запах пельменей.

Через секунду запах переменился, теперь пахло паутиной и стариной.

– «Лавка древностей»! – воскликнул Андрюша Пряников, узнавая знакомый запах. – Точно так же пахло в магазине у того типа!

На лицо старика Потапыча легло черное, грозовое облако.

– Не успели! – сказал он мрачно. – Трубка там, язви его в печень! И Сережа, твой дружок, тоже там. Что же ты, фанера безмозглая, – набросился Потапыч на савояж, – лежишь тут лежнем, как солома на сеновале?!!

Тут уже не выдержал петушок. Непривычный минор хозяина подействовал на него пуще нашатыря. Он выступил, как генералиссимус на параде, углядевший непорядок в строю.

– Упаднические настроения отставить! – скомандовал петушок решительно. – Словесный мусор из разговоров убрать! Что за вздор «язви его в печень»? Нет таких неправильных выражений ни в петушином, ни в человеческом языке. Пока, – в глазах петушка вспыхнули золотые искры, – есть на свете защита от дурака, пока работает правило левой ноги – шансы спасти трубу очень даже высоки и надежны. Поэтому выше голову, и давайте-ка поскорее наведаемся в логово этого троглодита.

Он с укором посмотрел на хозяина:

– И саквояж обвинять нечего! Возможно, он как раз заряжается какой-нибудь инопланетной энергией, чтобы все сработало без осечки. А то «фанера», «на сеновале» – стыдно! Он же наш счастливый билет. И, я верю, выигрыш будет за нами.

Уже через четверть часа наша тройка, запыхавшаяся от бега, миновала изумленных охранников и под видом припозднившихся покупателей проникла в помещение магазина.

Вел Андрюша, он знал дорогу через путаницу залов и переходов.

Ноготь с Когтем, наконец-то опомнившись, бросились за подозрительными клиентами.

– Объявление на входе читали? – громогласно орал им Коготь. – «За вход с собаками, петухами, козами и всей прочей блохастой дрянью штраф до пятисот евро». Гоните бабки, господа покупатели!

– Штраф, конечно, мы вам заплатим, если дело дойдет до штрафа. Но у нас есть эксклюзивное предложение, касающееся интересов хозяина, – любезно ответил старик Потапыч на грубое заявление Когтя.

– Предложение? – недоверчиво переспросил Коготь. – И что же это за предложение?

– У нас есть очень интересная вещь, давно разыскиваемая вашим хозяином.

– Небось, какая-нибудь оловянная пуговица из гардероба покойной бабушки? Такого хлама у нас воз и маленькая тележка.

– Нет, любезный, никакая не пуговица. Передай, пожалуйста, своему хозяину, что у нас с собой саквояж от трубки, которая сейчас находится у него. Да, приятель, так и передай боссу: саквояж из водонепроницаемой непрокусываемой кислотостойкой пуленепробиваемой илоотталкивающей в-огне-не-горящей и еще много от чего предохраняющей кожи звездной птицы Орнитоптерикса, прародительницы и покровительницы пернатых.

Коготь нехотя промычал в мобильник предложение неизвестных клиентов. Затем, видимо, услышал ответ, вздохнул и проводил посетителей в заповедный чертог хозяина.

Эрдель Терьерович встретил клиентов стоя. Был он снаряжен по-походному: с большой заплечной антикварной корзиной, реквизитом древнерусского грибника, – естественно, она была за плечами; в руках хозяина болталось по чемодану; с шеи на широком ремне свисал торба великаньих размеров. Трубочка была тоже с ним: ее медный торцевой ободок выглядывал из бокового кармана. Тут и недалекий бы догадался, куда собрался хозяин «Лавки». Ну конечно, на денежную планету с ее несчитанными и немереными богатствами.

Едва увидев Андрюшу Пряникова, Эрдель Терьерович глумливо расхохотался.

– Братец Кролик! Кого я вижу! Ну и что трубочка, отыскалась?

По лицу его гуляла улыбка, довольная как у дворового хулигана, отнявшего игрушку у малыша.

Андрюша Пряников, красный от возмущения, собрался высказать великовозрастному пройдохе все, что он про него думает, но тут вмешался старик Потапыч.

Он держал перед собой саквояж, поглаживая его мягкую кожу.

– Предлагаем вам в обмен на заложника эту удивительную вещицу.

Он заметил, как в глазах Пирлипатова пробудился огонек интереса. Еще бы ему было не пробудиться! Саквояж из волшебной кожи, который будет защищать его трубочку от всех мыслимых и немыслимых неприятностей!

Если бы не чемоданы в руках, Пирлипатов вцепился бы мертвой хваткой в не ему принадлежащий предмет.

С точки зрения разбойничьей логики надо было соглашаться не рассуждая: какой смысл держать заложника в этих стенах, когда трубка – вот она, у него в кармане. Но с позиций уголовной ответственности Пирлипатов рисковал головой. Признаваться, да еще при свидетелях, что он держит человека в заложниках – и не просто человека, а малолетку! – означало угодить под статью.

– Вы, дедуля, в своем уме ли? – холодно спросил Пирлипатов. – «Предлагаем вам в обмен на заложника…» Это надо же такое сморозить! И кому! Мне, Пирлипатову! Интеллигенту в восемнадцатом поколении! Человеку, который в жизни комара болотного не обидел!

– Ах я старый, трухлявый пень! – Старик Потапыч бухнулся на колени перед незаслуженно обиженным Пирлипатовым. – Ну простите! Христом-Богом прошу! Забирайте саквояж даром. В знак того, что вы на дедушку не в обиде.

Пирлипатов запыхтел от волнения. Он поставил возле ног чемоданы и принял скромный стариковский подарок.

Прощенный дедушка был явно польщен. Показав на саквояжный замочек, он задорно подмигнул Пирлипатову:

– Саквояж ее дом родной, трубочке там будет удобно. Как там говорится в народе: в родном доме и стены помогают?

– Сейчас проверим, – хохотнул Пирлипатов и отщелкнул на подарке замок.

На внутренней полоске металла высветилась маленькая эмблема: вписанный в аккуратный круг едва заметный отпечаток ступни. Хватило малой доли секунды, чтобы проворный световой паучок просканировал Пирлипатовские мозги.

Эрдель Терьерович ничего не заметил. Он красивым движением фокусника вытащил из кармана трубку и таким же элегантным движением опустил ее в распахнутый саквояж.

В темной полости что-то ухнуло, словно филин в непроглядной ночи. Эрдель Терьерович заглянул внутрь. В бархатистой глубине саквояжа не было ничего живого. Ни дыхания, ни шороха, ничего. Трубки там тоже не было.

Старик Потапыч, петушок и Андрюша следили молча, как лицо Пирлипатова превращается в звериную морду.

– Где труба? – заорал он яростно, тряся над полом стариковский подарок. – Куда вы дели мою трубу?

Старик Потапыч развел руками.

– Есть такое мудрое правило, – наставительно произнес он. – Кто его придумал, не важно, но работает оно как часы. Правило левой ноги – может, слышали? А иначе, защита от некоторых нечестных личностей, возомнивших, что они пуп земли. Представляете, попади такая трубочка в ваши руки, каких глупостей с ее помощью вы натворили бы! Ведь эта трубка – инструмент тонкий, и расстроить его можно в одно мгновенье такими грубыми руками, как ваши…

– Ничего не желаю слушать! – остановил его Пирлипатов. – Коготь, Ноготь, Локоть, ко мне, на помощь! Меня ограбили! Скорее сюда!

За стеной загрохотали шаги. Это верные помощники Пирлипатова, отозвались на крик хозяина.

И вот тут, хотите верьте, хотите нет, случилась вещь действительно фантастическая, в сравнении с которой события, описанные нами до этого, покажутся обыденными и пресными.

Помните, придя в «Лавку древностей», первое, что Андрюша увидел, это старые кожаные штаны, принадлежавшие Борису Гребенщикову. Так вот, когда топочущий Коготь пробегал мимо крючка со штанами, они упали на него со стены и туго-натуго скрутили штанинами спешившего на помощь помощника.

Ноготь тоже не ушел далеко. Его накрыла, как ястреб суслика, широкополая шинель Кузьмича из «Особенностей национальной охоты».

Довершила же акт возмездия выставленная в отдельной витрине правая кроссовка Шнура, лидера популярного «Ленинграда». Она пулей выстрелила по Локтю, и он всей тушей повалился на саркофаг, расколов его на сотню фрагментов. Потревоженная мумия фараона в наказание за недосмотренный сон саданула негодяя под дых, и тот рухнул как подкошенный на пол.

Всю эту короткую сцену отразили мониторы охраны, установленные в кабинете у Пирлипатова.

Видя, что дела его плохи, Пирлипатов прокричал: «Фас!» – и попытался натравить свое кресло на коварных посетителей кабинета. Но кресло-лошадь итальянской работы, вместо того чтобы наброситься на клиентов, так лягнула своего бывшего седока, что тот колбаской откатился к стене.

Молчавший до поры петушок выразительно взглянул на хозяина.

– Может, и его, как Дадона? – хитровато предложил он. – Клювом по лбу, и уноси готовенького?

– Рано, птица. А Сережа Овечкин? – возразил петуху хозяин. – Где заложник? – спросил он у Пирлипатова, грозно глядя на того сверху вниз. – Если вы не отдадите Сережу, мы применим другое правило: древнее китайское правило, как при помощи веревки и палки получить у обвиняемого признание.

– Не посмеете! – сказал Пирлипатов, сбрасывая с себя и корзину и торбу великаньих размеров. – Пытки по закону запрещены! И не знаю я никакого Сережу! Не докажете, что он у меня!

Произнеся эту яростную тираду, Эрдель Терьерович облокотился рукой о памятную доску из мрамора, приготовленную для своей будущей славы.

Не успели незваные посетители и глазом, как говорится, моргнуть, как доска была отброшена в сторону, открыв их изумленному взору маленькую железную дверцу, спрятанную в стене за доской.

Еще секунда, и Пирлипатов исчез, показав всем на прощанье язык.

На что рассчитывал лукавый Эрдель Терьерович, скользнув налимом за потайную дверь?

Ну конечно, на свой редкостный аппарат, который был «из Англии присланный», то есть купленный когда-то на аукционе. Шар из вещества кейворита находился, как вы знаете, в том же месте, где был заперт Андрюшин друг. Этот шар был последним мостиком, способным соединить два берега: этот, зыбкий, на планете Земля, и другой, богатый и твердый, на планете из созвездия Ориона.

Пирлипатов на последнем дыхании вбежал в нужное секретное помещение.

Зрелище, которое он увидел, в переводе на язык экономики именовалось бы как «полный дефолт».

Наверное, такую картину наблюдали народы Севера после того, как над таежными сопками бабахнул Тунгусский метеорит.

Все было истерзано и разбито: мебель, камень, стекло, металл. А в стенке, как гигантский иллюминатор, зияла круглая оплавленная дыра.

С минуту Пирлипатов крепился, вдыхая обескровленный воздух, затем ноги его не выдержали и подогнулись в ослабевших коленях. И если бы не руки милиционеров, протянувшиеся к нему из пролома, он бы рухнул на грязный пол, как статуя отца всех народов, свергнутая со своего пьедестала.

Хозяина «Лавки древностей» подвела элементарная жадность.

Шляпа Мишки Япончика, которую всучил Пирлипатов знакомому из управления милиции в обмен на драгоценную трубочку, оказалась обыкновенной шляпой, а никаким не историческим экспонатом. На внутренней ее стороне собиратель обнаружил ярлык: «Фабрика шляпных изделий. Ленинград. Артикул такой-то». И стоила шляпа рубль.

Поэтому бригаду оперативников и направили в подозрительный магазин, торгующий подозрительными вещами.

И, надо заметить, вовремя.

Кстати, чуть позже выяснилось: практически все предметы, выставленные Пирлипатовым на продажу, тоже оказались подделкой.

Даже левая штанина штанов легендарного Бориса Гребенщикова была не настоящей, а липовой. Поэтому она и не выдержала, когда Коготь попытался освободиться. Хорошо, не подвела правая, не дала ему придти на подмогу.

Читателя, конечно, интересует, что же произошло с Сережей.

Не волнуйтесь, ничего страшного. Вы же знаете, Сережа Овечкин был очень упорным мальчиком, и не было такого препятствия, которого Сережа не одолел бы.

Поэтому, оказавшись запертым, первым делом он внимательно осмотрелся. И сразу же обнаружил шар, показавшийся ему очень знакомым. Фантастику Сережа любил, и, чтобы убедиться наверняка, что это знаменитый снаряд, описанный в романе Уэллса, мальчику хватило минуты. На то, чтобы усвоиться с управлением, времени ушло больше.

Короче, через пару часов сделанный из кейворита снаряд, проделав в стене дыру, вылетел со свистом из «Лавки древностей».

Скажем сразу: до Луны Сережа не долетел. Вещество, из которого шар был сделан, оказалось наполовину выдохшимся; Пирлипатову на международном аукционе подсунули некачественный товар. И это правильно: не всё же таким, как он, дурить головы простодушным гражданам. Когда-нибудь придется и самому напяливать дурацкий колпак. Жаль, что сам он в путешествии не участвовал. Нет, не в этом, а в другом – к Ориону.

Запаса силы в аппарате из кейворита хватило ровно на пятнадцать секунд. Перелетев через канал Грибоедова, он привидением мелькнул над домами и приземлился на тот самый сарайчик, в котором Лобов держал свой металлолом.

Сам сантехник в момент приземления мирно ужинал под спиленным топольком на расстоянии плевка от сарая. Он сидел на фанерном ящике и как раз макал вторую пельменю в банку с миргородской горчицей, когда что-то со страшной силой обрушилось на его сарайчик. Сарай сплющился и ушел под землю, а сверху вырос приличных размеров шар – похоже, из цветного металла. Оттуда вылез паренек лет двенадцати и быстрым шагом направился к подворотне.

Лобов подождал минут десять, затем вразвалочку приблизился к шару.

Глава 19…И правило золотого сердца

Понедельник начинался обыкновенно. С запаха подгорелой каши и папиной яичницы с колбасой.

Хмурый папа Андрюши Пряникова, позавтракав, отправился на работу. Уходя, он даже не обернулся и не сказал своему сыну: «Пока».

Вчерашняя история с трубкой не давала ему покоя. Он заранее себе представлял, как сотрудники отдела Востока набросятся на него гурьбой: они же думают, что трубочка у него. Уникальнейший предмет старины, инвентарный номер четырнадцать дробь пятнадцать, похищенный из фонда музея в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году и считающийся безвозвратно утраченным! Веселенькие будут у сотрудников лица, когда папа сообщит о пропаже. Пожалуй, и из музея выгонят.

Папа сокрушенно вздохнул.

Мама уходила чуть позже. Приготовила сыну завтрак и спросила, заглядывая в глаза:

– Позавчера мы пришли, ты спал. Вчера мы пришли, ты спишь. Позавчера под открытой форточкой, вчера – на кухне за соседским столом. Андрюша, отвечай, только честно: чем ты занимаешься целый день, когда меня и папы нет дома?

Андрюша честно пересказал маме свои вчерашние приключения.

– Боже мой! – всплеснула руками мама. – Человек учится в шестом классе, а в голове одни американские фильмы. Ну так вот! – сказала она. – Сегодня вечером останешься дома. Придешь из школы и дожидайся нас. Надо серьезно поговорить о твоем будущем.

«Ох уж эти мне серьезные разговоры», – невесело подумал Андрюша. Но кивнул, чтобы ее не расстраивать.

Мама чмокнула сына в щеку и упорхнула на работу в библиотеку.

Андрюша уходил позже всех. От физкультуры у него было освобождение, а математичка заболела ангиной, так что первых уроков не было. Он выпил чаю, заел колбаской. Происшествия воскресного дня стояли перед ним как живые. Особенно Сережин рассказ о неудачном путешествии на Луну.

В комнату тихонечко постучали.

– Не выручишь зеленым горошком? – заглядывая, спросил сосед. – Для меня и моего петушка. У нас теперь ведь тоже семья.

– С добрым утром, – прокричал петушок, перелетая через плечо хозяина и устраиваясь на Андрюшиной этажерке. – Как спалось после вчерашних событий? Кошмары во сне не мучили?

– Трубку жалко, – ответил ему Андрюша. – Где она сейчас?! У кого?!

– Ясно, где! – сказал петушок. – В месте, где ей полагается быть. Где она принадлежит всем, то есть и никому, и каждому.

Андрюша Пряников недоверчиво посмотрел на птицу.

Но ответил вместо птицы ее хозяин.

– К счастью, – важно произнес он, – не одно только правило левой ноги защищает трубку. Кроме правила левой ноги, есть правило золотого сердца.

– Интересно, – удивился Андрюша, задумавшись над его ответом. – Существует такое правило?

– Ну еще бы! – ответил старик Потапыч. – Трубочка не просто предмет, она по-своему существо живое, а у всякого существа живого главный инструмент это сердце. Сердце чувствует, где тепло, где холод, оно тянется к живому теплу. И, наоборот, избегает холода. Вот и трубочка настроена таким образом, что реагирует на человеческое тепло. Это и называется по научному правило золотого сердца. И, согласно этому правилу, трубочка, бежав от опасности, всегда стремится в такое место, где напряжение поля негативных человеческих чувств – жадности, например – приближается к нулевой отметке. Место это…

– На дне Фонтанки, – скороговоркой договорил Андрюша.

Старик Потапыч улыбнулся, не понимая.

– Ах, ну да, – сказал он спустя мгновение. – Ты про ту историю с «крокодилом». Нет, Андрюша, дно – это место временное. Настоящее ее место в музее. А какой у нас музей самый главный? Эрмитаж, тут и спору нет. В общем, трубочка находится там.

Андрюша был сражен окончательно. В Эрмитаже работал папа. В Эрмитаж вернулся монокуляр. Все дороги сходятся в Эрмитаже.

– Правило золотого сердца! – Сосед внимательно смотрел на Андрюшу. – Оно касается не только монокуляра. Запомни на всю жизнь это правило, важнее его нет во Вселенной…

Ему не дал договорить телефон. Звонил с работы Андрюшин папа.

– Андрюха! – громко кричал он в трубку. – Хорошо, что ты еще не ушел! Представляешь, трубочка отыскалась! Они все думают, – голос его стал тихим, наверное, чтобы не слышали окружающие, – что это я… то есть ты… в общем, мы ее вернули в музей.

Папа вновь перешел на крик:

– Значит, так! Чтобы к пяти часам был у меня на службе! Мы с тобой сегодня герои дня, и в знак признательности солисты хора пожарной части лично для тебя и меня споют лучшие фрагменты из оперы Римского-Корсакова «Золотой петушок». В Греческом зале, помнишь, про который Райкин рассказывал! Так что, переоденешься и сюда.

Папа повесил трубку.

«А серьезный разговор о моем будущем? – подумал Андрюша Пряников. – Мама же велела после школы никуда не ходить и дожидаться ее».

Он пожал плечами и улыбнулся.

«Правило золотого сердца!» – эхом прошелестело в воздухе.

Улыбка его сделалась шире.

Легким шагом он отправился в школу.

Content

Александр Етоев
Правило левой ноги

Глава 1. Крючок на железного крокодила

Глава 2. Подводные флибустьеры

Глава 3. Удивительная труба

Глава 4. «Лавка древностей» на площади Репина

Глава 5. Исчезновение чудесной трубы

Глава 6. Сантехник Лобов

Глава 7. Петушок

Глава 8. Приключения Пинкертона в России

Глава 9. Саквояж

Глава 10. Визит сантехника

Глава 11. Принц Клопомор и Священный Канделябр Власти

Глава 12. Кири-ку-ку!

Глава 13. Андрюша Пряников в «Лавке древностей»

Глава 14. Встреча после долгой разлуки

Глава 15. Происшествие на Фонтанке

Глава 16. Встреча после долгой разлуки (продолжение)

Глава 17. Звездный час Пирлипатова

Глава 18. Правило левой ноги…

Глава 19…И правило золотого сердца