Александр Житинский

Голоса

Глава 1

Названая родина. На чердаке. Кое-что о сетях и полях. Разговор с печной трубой

Сумерки подкрались к деревне неслышно, вместе с низким туманом, который отслоился от земли и повис над ней длинными густеющими полосами, скрывшими сеновал в поле, кривую, сплетенную из тонких осиновых стволов изгородь вдоль дороги и крайнюю в деревне избу. Крыша этой избы почернела, а высокая телевизионная антенна, привязанная к соседнему с крыльцом дереву, отпечаталась в холодном небе глубоко и четко, как заглавная буква на титульном листе книги… Какой? Митя этого не знал.

Деревня была в пять домов и называлась Коржино. Она была названой родиной Мити Богинова. Так ее окрестил сам Митя по аналогии с названым отцом или названой матерью.

Семь лет назад Митя Богинов с женой Аней и дочерью Катей, которой тогда было пять лет, впервые посетил эти места в Ярославской области.

Тогда они приехали в старинный русский городок, районный центр, привлекаемые более всего экзотикой его церквей, а потом, отъехав от городка на автобусе, побрели с рюкзаками вдоль реки, у которой лепились крохотные деревеньки с тропинками, спускающимися к воде, и низкими плотными баньками, толпящимися на крутом берегу. Встречавшиеся старухи обстоятельно здоровались с ними и охотно давали советы, у кого им остановиться. «У Ерохиных стоят… У Нинки тоже стоят… Проситесь к Люське Павловой, она без хозяина, с дедом одним. Она пустит…»

Они пришли к Люське в деревню Кайлы поздним вечером, попили чаю, а переговоры о постое отложили до утра. Собственно, и утром никаких переговоров не было. Люська и дед Василий, ее отец, поглядели на них в утреннем свете и махнули рукой: оставайтесь!

И они остались.

Прожили они тогда в Кайлах полтора месяца, обошли все окрестные леса и деревни, среди которых ближайшей была деревня Коржино, отстоявшая от Кайлов на полкилометра вниз по реке Улеме, и вот эти пятьсот метров тонкой петляющей тропинки с клеверным полем, опушкой леса и густыми кустами полуизвестных Мите растений на берегу стали для него географической точкой родины. Митя сам не заметил, как это произошло, но уже года через два вспоминал Кайлы, Коржино и тропинку между ними не просто как одно из мест отдыха, а более значительно и бережно — как родное место, как место, где он родился.

Дело в том, что в Митином сердце уголок под названием «родина» до некоторого времени не то чтобы пустовал, а был заполнен неубедительной картинкой, напоминавшей карту СССР, на которой росла пушистая синтетическая трава с такими же ненастоящими, но довольно красивыми деревьями. Были там и небольшие хребты, и озера, и реки — в общем, нечто вроде объемной иллюстрации к учебнику географии за шестой класс, откуда Митя вынес такое странное ощущение родины.

Иллюстрация сопровождалась иногда музыкой Дунаевского из довоенных кинофильмов, вызывающей почти по привычке гордые детские слезы и ком в горле, когда все идут по площади и поют, и знамена над ними полощутся, и вокруг бездна счастья и оптимизма.

Митя родился в Среднем Поволжье, в эвакуации, на четвертом году войны. Потом, до сознательного возраста, родиной Мити были скучные казенные квартиры в военных городках, где служил его отец. Соответственно должности отца менялись размеры квартир и обстановка, не перестававшая оставаться казенной. На ножках столов, стульев, кроватей были написаны красной краской инвентарные номера. В любую минуту дом Мити мог смениться по воле армейского приказа. Украина заменялась Уралом, а Урал Хабаровским краем с легкостью перемены декораций в театре, отчего Митина отчизна приобретала пестроту климатических и иных условий, приобретала широту, не успевая прорастать вглубь.

Только теперь наконец он сам присвоил себе родину, не спрашивая у нее согласия. Митя сделал это тайно, скрытно, стыдясь самого себя, и от стыдливости окрестил родину «названой».

Так или иначе, вращаясь, веселясь или предаваясь лени в столичном городе, Митя Богинов время от времени извлекал из памяти какую-нибудь часть своего тайного отечества: муравейник под елью в трех метрах от тропинки, овраг, поросший крапивой в Митин рост, родник с чистым песчаным дном, огороженный черным срубом, и даже железную трубу, перекинутую через овраг, по которой они с Катей любили ходить, балансируя раскинутыми руками. Митя придирчиво рассматривал свое богатство, отдыхая душой и мечтая вновь к нему вернуться, когда будет возможность.

Вероятно, возможность нашлась бы и ранее чем через семь лет, если бы не прибавление в Митиной семье, которое случилось весною следующего года. Сына назвали Ярославом. Новые патриотические соображения Мити нашли отражение и в этом вопросе. Впрочем, в семье Славика чаще называли Малышом.

Вечером второго дня встречи со своей названой родиной Митя стоял на крыльце в деревне Коржино, наблюдая наступление сумерек. Он уже забыл, зачем вышел из дому, с удовлетворением втягивая носом воздух и умиротворенно повторяя про себя: «Хорошо-то как!»

— Митенька! Ну чего же ты стоишь?

Возглас жены стряхнул с Мити оцепенение. Он нащупал в кармане брюк фонарик и, обогнув крыльцо, вошел во двор. Двором здесь назывался крытый сарай, примыкавший к избе сзади. По существу, это был хлев — место, где хозяева держали скотину и заготовляли сено на зиму. Сеном была забита верхняя часть двора под крышей, а внизу жила разная живность: корова Малюта с теленком Мишкой, четыре овцы, которых звали одинаково — Шуры, петух с десятком кур, которых никак не звали, а также две безымянные кошки с многочисленными и вечно голодными котятами. Во двор вели два входа — один из темных сеней в избе, а другой со двора в городском понимании этого слова. Там же, в скотном дворе, размещались и «удобства», как их назвала Митина жена. Удобства были организованы с примитивной, почти пугающей откровенностью. Обструганная доска с отверстием и никаких стен и дверей, что весьма смущало Митю.

Светя себе фонариком, Митя взобрался на помостик, где находились удобства. Оттуда начиналась лестница, ведущая на чердак. Сбоку, в темноте, чавкала Малюта и терся о стенку теленок Мишка. Митя полез по лесенке, ухватился за толстое бревно и, перевалившись через него, оказался на мягком, покрытом слоем опилок полу чердака. Он поднял фонарик и осветил закоулки.

Картина, которую увидел Митя Богинов, заставила его городскую душу радостно изумиться, потому что чердак был самый настоящий, захламленный, пыльный, теплый — совершенно археологический был чердак. Здесь впору было производить раскопки, и бог знает до чего можно было докопаться. Казалось, что века до восемнадцатого, не меньше, хотя Митя сам видел днем под коньком крыши сколоченные из тонких планочек цифры, обозначавшие год постройки дома. Дому было двадцать лет. Но это ровным счетом ничего не значило, так как первое, на что обратил внимание Митя, была икона, прислоненная к сундуку. Икона смотрела на Митю грустными глазами Богоматери, проглядывавшими сквозь слой пыли и грязи. Митя взял икону в руки и стер рукавом пыль. Она была на толстой выгнутой доске. Митя вспомнил, что это свидетельствует о старинности иконы. Краска местами отвалилась, ручка младенца отсутствовала, но тем больше была ценность иконы.

— Настоящая… — пробормотал Митя. — Что ж они, черти, так ее хранят? Хоть бы в сундук положили!

Он открыл сундук и увидел в свете фонарика, что тот доверху набит ватниками, представлявшими, по-видимому, для хозяев бо2льшую ценность, чем икона. Митя сокрушенно переворошил их, но ничего более в сундуке не обнаружил. Он все-таки засунул икону на дно сундука, надеясь со временем выпросить ее у хозяина.

В углу чердака висели на проволочных крюках порванные рыбацкие сети. Они напоминали силовые линии магнитного поля. Такая аналогия могла родиться только в Митиной голове, до отказа забитой всяческими моделями пространства, векторами, группами преобразований и полями. Эти поля не имели никакого отношения к полям, окружающим деревню Коржино, но имели прямое касательство к главному жизненному занятию Мити Богинова, к теоретической физике.

Глядя на веревочные силовые линии, Митя подумал о том, что в этом мире шагу ступить невозможно, чтобы не натолкнуться на какой-нибудь физический термин, мирно висящий на ржавом крючке. Так вот чем это было когда-то в человеческой голове! Поле — полем с колкой твердой стерней, с васильками и клеверными листочками, с куполами стогов, из которых торчат шесты с галками на конце, с ветром, наконец, свободно гуляющим по диагонали. И сеть была сетью с дырами и узлами, с ячейками, рассчитанными на определенную рыбу. Каким образом эти земные понятия совершили скачок в абстрактный мир и превратились в магнитные, электрические, тепловые поля и сети? С некоторым удивлением вернулся Митя к первичному понятию и несколько секунд рассматривал сеть, по привычке располагая на месте дыр полюса магнита, чтобы получить наблюдаемую картину научно. После этого сеть перестала его интересовать, и Митя направился к трубе, которая и была целью его прихода на чердак.

Труба выходила из пола посреди чердака и скрывалась вверху, в темном углу, образованном стропилами. Она была квадратного сечения и толстая снизу, кирпичной кладки. Выше кладка становилась тоньше, и труба незаметно округлялась, обмазанная толстым слоем глины в мелких извилистых трещинках. Митя обхватил трубу руками, скорее, даже обнял ее с неожиданным для себя чувством нежности и прижался щекой. Труба была теплая, чуть шершавая, а внутри нее что-то пело тихо и неразборчиво. Митя прислушался к бормотанию трубы, осторожно лаская ее ладонью, как женщину. Потом он внимательно осмотрел глиняную поверхность, освещая трубу фонариком.

— Все-таки я большой осел! — вслух сказал он, усмехнувшись.

После этого Митя дружески хлопнул трубу по боку и направился к лесенке, все еще посмеиваясь про себя.

Теперь надобно объяснить, что именно искал Митя на чердаке и зачем он так тщательно обследовал трубу. Он искал печную заслонку.

Глава 2

Витька. Страшная ночь. Голоса первые и вторые. Встреча с лошадью

Да, Митенька искал на чердаке печную заслонку, которую они с женой Аней не нашли внизу, в самой печке, осмотрев ее снизу доверху.

Ну как должна выглядеть печная заслонка? Заслонка и есть заслонка, и раз она что-то заслоняет, какое-то отверстие, то Митя представлял ее в виде чугунного или железного листа с ручкой. Этот лист согласно Митиным представлениям обязан был вставляться в определенную щель в печке. Так гласила теория. Но этой теоретической заслонки ни в печке, ни на чердаке найдено не было.

Печь вырастала в серьезную проблему. Она преподносила сюрприз за сюрпризом. Сокрытие заслонки было уже второй неприятностью, испытанной Богиновыми со стороны печки. Первая случилась накануне.

Пришедшие в Коржино Богиновы были встречены сыном хозяина Витькой. Витька вылез из сарая, облепленный сеном и заспанный до такой степени, что после каждой фразы его приходилось будить вновь, чтобы выпытать все новости. Новости были следующие. Его мать Надя Чуркина, почтальон, уже три дня как уехала в дом отдыха, чем буквально поразила всех деревенских. В самую страду, летом, она взяла и укатила отдыхать! Общественное мнение деревни Коржино было против Нади, как Богиновы поняли уже на следующий день. Ее поступок тем более осуждался соседками, что Анатолий Иванович, Надин муж, с утра до ночи пропадал в Литвинове, за пять километров, где пас колхозное стадо, а Витька остался без присмотра. Он целыми днями спал на сеновале и питался только молоком. Витьке было шестнадцать лет, он уже выпорхнул из гнезда и учился в райцентре, в техникуме, на сборщика часов. Теперь у него были каникулы.

Витька стоял на крыльце в ватнике и резиновых сапогах, на которых налеплены были комья грязи. Длинные Витькины волосы цвета сена, путаясь с тем же сеном, свисали до плеч, а украшала Витьку тирольская, сильно помятая шляпа. Витька отоспал ей правое поле, которое было будто приклеено к тулье.

Митя и Аня помнили Витьку еще по прошлому приезду. Тогда он был хиленьким деревенским мальчиком с соплями и писклявым голосом. Сейчас голос ломался, и Витька то и дело пускал петуха: начинал фразу хрипло, а заканчивал ее дискантом. Впрочем, назвать фразами то, что он говорил, было бы большим преувеличением.

— Нету отца… — сказал он хмуро и не глядя на Богиновых.

— Витька, да ты что, не узнаешь нас? — спросила Аня.

— Почему?.. Узнаю, — протянул Витька без выражения.

— Тебе мать-то сказала, что мы приедем? Мы ей писали, — продолжала Аня.

— Не… — сказал Витька.

Богиновы стояли перед высоким крыльцом. Дождь, который сопровождал их от автобусной остановки, еще не кончился, хотя было уже все равно — они промокли до нитки. Катя и Малыш с маленькими рюкзачками за спиной тоже смотрели на Витьку, ожидая его решения.

— Ну, мы подождем Анатолия Ивановича. У него спросим… — неуверенно сказала Аня.

— Не зна… — сказал Витька.

— А ты, брат, вырос, — вдруг проговорил Митя и с досадой почувствовал, что получилось это у него заискивающе, будто он хотел задобрить Витьку, чтобы тот пустил их в избу.

Витька расплылся в улыбке и неожиданно покраснел.

— Ну ладно! — строго сказала Аня. — Ты не видишь, мы под дождем мокнем! Торчишь как пень. Давно бы уже печку растопил. Небось, как мать уехала, и не топили?

— Не… — сказал Витька, но посторонился, пропуская их в избу, а потом нехотя пошел за дровами.

В избе было сыро и темно. Витька сказал, что свет отключили еще вчера. Катя и Малыш смотрели на родителей с тревогой, потому что чувствовали, что отпуск начинается как-то не так, не по-праздничному. Митя с преувеличенной веселостью стал распаковывать рюкзак.

«Ничего, ничего! — твердил он. — Зато потом будет хорошо!»

И действительно, эта универсальная формула надежды сработала через полчаса, когда в печке затрещали дрова, умело подожженные Витькой. Все собрались в кружок и не отрываясь смотрели на огонь. Повеяло теплом, вспыхнули на стенах языки света, от одежды, развешенной над печкой, начал струиться пар.

«Языческая тяга к огню, к энергии…» — думал Митя.

Мысли его соскочили на энергию, и он укрылся в знакомом домике физики, убежав из холодной избы, где все было родным по убеждению, но в то же время незнакомым и почти пугающим. Митя словно уговаривал себя любить эту избу, огонь в печи, глиняные кринки, ухваты, самовар с ржавой трубой, ситцевые занавески на окнах. Витькину шляпу и самого Витьку. И тут же подкрадывалась мыслишка о том, что, может быть, и незачем любить все это. Но более властный голос приказывал любить, потому что Мите никак не хотелось допускать разрушения столь поздно выпестованной им в сознании родины.

Сырая изба, плохая погода, хмурый Витька — неужели этого достаточно, чтобы стереть ту тропинку и вообще все, что было семь лет назад?.. «А я ведь был моложе…» — вдруг подумал Митя и, словно страшась последующих выводов, вернулся к огню, к энергии и тепловому излучению. Здесь его мысли находили твердую опору, здесь он был хозяином положения и мог никому не объясняться в любви.

Между тем в десятом часу вернулся Анатолий Иванович. Он вошел в темноте, ни на кого не глядя, достал из-за печки подойник и ушел доить Малюту. Бессловесное появление хозяина удручило Митю, и он с тоской подумал, что, возможно, их здесь не примут и придется искать другое пристанище. Витька к тому времени удалился к себе на сеновал, дети тихо сидели в горнице на диване, Аня уже потихоньку обживала избу, раскладывая вещи из рюкзаков.

Хозяин появился вновь минут через двадцать с полным подойником и, подойдя к Мите близко, взглянул на него.

— Никак Дмитрий? — спросил он и улыбнулся наконец, да еще улыбнулся смущенно как-то, трогательно, как подумалось Мите. — А я вишь… Значит, не видал… Так ты…

Анатолий Иванович задвигал руками и засуетился, стараясь выразить радость и удивление. Работа пастуха и полное одиночество среди коров и овец научили его обходиться без слов. Анатолий Иванович разговаривал руками. Он крутил растопыренными пальцами у лица, когда хотел выразить что-нибудь сложное, и самое странное — все было понятно. Правильно построенные городские фразы с подлежащими, сказуемыми и дополнениями вызывали у него изумленное недоумение. Он понимал их, но не мог взять в толк, зачем нужно употреблять столько слов.

— Ребятишки-то… как говорится! Ну, Дмитрий… Аня, значит… Молодцы… — говорил хозяин.

Митя испытывал стеснение от разговора. Ему казалось, что его языка хозяин не поймет, а разговаривать, как Анатолий Иванович Митя не умел.

И все-таки они поговорили, каждый на своем языке, уместив в разговоре семь прошедших лет. Хозяин отлил из подойника две кринки молока и отправился спать на сеновал, предоставив Богиновым избу в полное распоряжение.

Они наскоро поели, выпили теплого еще молока и улеглись где пришлось, надеясь утром обосноваться по-настоящему. Перед сном Митя заглянул в печку и увидел мерцающие в глубине угли, которые еле слышно перешептывались, догорая. Он полюбовался ими с минуту, а потом улегся на скрипучую кровать и попытался уснуть.

Уснуть скоро не удалось. Митя закрыл глаза, нагоняя на себя приятные мысли, собирая их по крохам, но они разбегались, а под веками то и дело вспыхивали синие и белые зарницы. То вдруг мелькал вагон, в котором они ехали, то бесконечная, размытая дождем дорога в Коржино, то пляшущие языки пламени в печи.

Митя открыл глаза и увидел, что изба залита светом луны, глядевшей в окошко над Митиной кроватью. Ветер разогнал тучи, луна вывалилась на чистое небо и уставилась в окно избы немигающим взглядом. От нее проник в дом мертвый голубой свет, который, казалось, можно было потрогать рукою. Он густел, переливался, проникая в Митину голову, заполняя ее и смешиваясь с зарницами и стуком в висках. Вот в нем появились красные точки и поплыли в сторону, когда Митя захотел рассмотреть их получше. Митя почувствовал тяжесть в груди и попытался распахнуть окно. Оно не поддалось.

Луна теперь была совсем близко, так что на ней можно было разглядеть неровное темное пятно. Потом вдруг луна погасла, а на ее месте осталась круглая дыра с дымящимися красными краями. Митя услышал, как всхрапнула на диване жена. Он с трудом поднял голову, встал с кровати и почувствовал дурноту. Катя спала на раскладушке, и рука ее свешивалась до пола совершенно безжизненно. Митя шагнул к дочери и положил ладонь ей на лоб. Лоб был в холодном поту. Борясь с тяжестью света, Митя дошел до дивана, где спала жена с Малышом. Ему показалось, что Аня не дышит. Он потянул ее за руку, и рука подалась тяжело и неловко. Свет падал косо, как дождь, застилая глаза. Митя рванулся к двери и толкнул ее плечом. Из сеней в избу вкатился холодный шар воздуха и смел душный свет луны. Митя сделал судорожный вдох, голова у него закружилась, но он успел схватить Катю и вынести ее в сени. Там, на вешалке, висели овчинные полушубки. Митя на ощупь нашел их, разбросал по полу и положил на них Катю. Потом он вернулся в избу и вынес Малыша. Аня очнулась и смотрела на Митю остановившимися глазами, не понимая.

— Выходи! — приказал он. — Мы угорели! Угарный газ!

Тут в его голове ни к селу ни к городу пронеслась формула угарного газа, совершенно нелепая в чужой темной избе.

Аня, пошатываясь, вышла в сени. Детей начало рвать. Митя зажег спичку и увидел, как они цепляются пальцами за мех овчины и трясут головками. Аня тут же пришла в себя. Она молча кинулась на крыльцо и принесла оттуда воды. Спичка погасла.

Митя нашел фонарик и высветил на полу круглое пятно. Аня поила детей и вытирала им лица мокрым полотенцем. Когда дети пришли в себя, Аня неожиданно заплакала и отступила в тень, словно провалилась.

— Господи… господи, — слышался из темного угла сеней ее голос. — Митенька, мы же могли все… Просто не проснуться. Я туда больше не пойду.

Митя пошел на крыльцо. Там он нашел топор, всаженный в бревенчатую стену, выдернул его и вышел наружу.

Луна успела удалиться с места преступления и поглядывала на Коржино сбоку. Вид у нее был мирный. Ветер еще носил одинокие капли воды, сорванные с веток. Митя отодвинул висевшую на одной петле калитку огорода и направился к окнам. Он по очереди отогнул толстые ржавые гвозди в переплетах рам и распахнул все три окна.

Он снова подошел к крыльцу, и вот тут, именно в этот момент, во втором часу ночи, первой ночи на своей названой родине, Митя услышал голоса.

Собственно, неизвестно, были ли это голоса, или, может быть, вода стекала по желобку с крыши, или крылья ночных птиц рассекали воздух, или ворочались в хлеву овцы. Но Мите почудился разговор, словно истекающий от звезд, обильно усыпавших небо. Он поднял голову и по привычке нашел Большую Медведицу. От нее исходил низкий, еле слышный и умиротворяющий голос, похожий на женский своими интонациями, а Полярная звезда вторила ей детским шепелявым голоском совсем неразборчиво, точно по междугородному телефону. Митя прислушался со всем вниманием, но слов нельзя было разобрать.

— Спи… — послышалось ему слово Большой Медведицы. — Спи…

Митя тряхнул головой. У него заболела шея, и глаза заслезились от долгого вглядывания в звезды. Он вернулся к семье, и они вновь устроились на ночлег.

Аня легла с Митей. Ее трясло, и Митя старался согреть ее, прижимая к себе. Наконец Аня уснула. Митя осторожно выскользнул из ее объятий и пошел на диван. Из окна тек холодный воздух. Митя вдохнул его всею грудью, лег рядом с Малышом и тоже заснул.

Утром они смеялись, вспоминая ночное происшествие, и попутно искали печную заслонку. По всей видимости, хозяин закрыл трубу, уходя на сеновал. Но спросить было не у кого. Анатолий Иванович ушел пасти ни свет ни заря, а Витька, оседлав мотороллер, куда-то умчался.

Заслонка не была найдена, а потом о ней забыли. Она возникла только под вечер, когда снова нужно было протапливать печь. Митя решил было идти напролом, сложил в печке дрова и с большими мучениями поджог их. В результате изба наполнилась дымом. Тогда-то и была предпринята последняя отчаянная попытка найти заслонку на чердаке. Но и она не увенчалась успехом.

Спустившись по лесенке вниз, Митя остановился и прислушался. В темном, приятно пахнущем навозом пространстве двора, за перегородкой, угадывались очертания коровы. Черного теленка видно не было. Митя подошел к перегородке и просунул руку сквозь доски. Пальцы натолкнулись на теплый коровий бок. Малюта вздрогнула и подалась назад. Митя провел ладонью по гладкому шерстяному телу коровы точно так же, как ласкал печную трубу, и снова испытал кратковременный прилив нежности ко всему на свете, включая себя самого. Сделав шаг назад, он почувствовал, что угодил ногой в свежую коровью лепешку. Это быстро ликвидировало нежность. Митя схватил клок сена, вытер ботинок и отправился к Ане докладывать о результате поиска.

Уже выходя из двора, он услышал, как за спиной, из темноты, кто-то явственно сказал:

— Откуда он? Его здесь не было…

— Тихо… — раздался другой голос, напомнивший ему вчерашний голос звезд, и все смолкло.

Митя оглянулся, различил вверху черный провал сеновала, обиталища Витьки, и решил, что тот прячется там вместе с каким-нибудь приятелем. Но выйдя наружу, он увидел, что Витька с грохотом и дымом подкатывает к крыльцу на мотороллере. Фара мотороллера горела, как глаз дракона. Витька молодецки осадил его, два раза прогудел в гудок, возвещая о своем прибытии, и заглушил мотор.

— Слушай, там у тебя на сеновале кто-то, — сказал Митя.

— А-а, — безразлично протянул Витька и принялся закатывать дракона в стойло.

Когда Митя вернулся в избу, оказалось, что хозяин уже пришел, а заслонка обнаружена. В верхней части печки была ниша, прикрытая ситцевой занавеской. Там и находилась заслонка, а вернее круглая дыра, ведущая вниз. Она прикрывалась чугунными, вложенными друг в друга кругами. Митя опознал в них то, что он привык подразумевать под словом «конфорка». Хозяин виновато хмыкал, слушая рассказ Ани об угаре, и объяснял свой поступок тем, что хотел сохранить тепло, потому и прикрыл трубу. Во всяком случае, во избежание повторений Мите было вменено в обязанность проверять состояние чугунных кружков перед сном, что он впоследствии и делал, предохраняя семью от отравления.

Вечером, уложив детей, они вышли с Аней на заветную тропинку и пошли вдоль изгороди друг за другом в молчании. Слева лежало поле в тумане, звезды тихо улетали вдаль, а над полем лилась еле слышная песня. Они остановились, прислушиваясь, но не смогли определить направление, откуда доносилась песня. Может быть, пели в соседней деревне, а может быть, и еще подалее. Голос был хриплый, надтреснутый, он не приближался и не удалялся, слов разобрать не было возможности, да и мелодию они не знали. Митя обнял жену, подхватил ее на руки и понес к изгороди. Там он осторожно опустил Аню на землю, перепрыгнул через изгородь и уже оттуда снова поднял ее и перенес в поле. Аня покорно молчала.

Они пошли по полю в тумане, расступавшемся перед ними. Через минуту деревня исчезла, потом пропали в дымке кривые линии изгороди. Вокруг было только поле с мокрой от росы травой и та же песня, обступавшая со всех сторон. Митя вел жену за руку, и Аня шла рядом, послушная как ребенок. Вдруг они остановились и прижались друг к другу все так же в молчании. Митя снял с плеч жены старый свой плащ и бросил его на землю. Плащ лег пузырем, едва примяв густую траву, и они легли в центр пузыря под звездами в странной немоте.

Они не заметили, как смолкла песня. Перед Митиными глазами было бледное лицо Ани, светящееся в темной траве. Волосы путались с травой, трава пахла волосами жены, а совсем близко качались огромные, покрытые капельками росы стебли, которые касались Митиного лица, оставляя на нем холодные следы.

Они утонули в тумане, в поле и слились с землей — почти незаметный на равнине живой холмик.

Внезапно слева от них что-то глухо топнуло, и по земле передался их телам толчок. Воздух сдвинулся, и снова раздался двойной отчетливый удар.

Митя ощутил, как вздрогнула Аня. Они повернули головы на шум и в трех шагах от себя увидели исполинскую тень лошади. Она занимала полнеба. Между связанными веревками передними ногами лошади мерцали звезды. Лошадь опустила голову к земле, сорвала губами несколько травинок, но вдруг прянула ушами и прыгнула обеими ногами вперед. Снова им передался по земле двойной толчок, и лошадь исчезла в тумане.

Митя откинулся на спину, и звезды словно упали на него. Аня беззвучно засмеялась, спрятав лицо у него на груди.

— Вот дура! — в сердцах выругался Митя. — Людей нет, так лошади мешают! — приходя в себя, добавил он и тоже засмеялся, глядя на звезды, которые радостно запрыгали по небу и расплылись неровными пятнышками.

Они не сразу нашли изгородь и тропинку. Туман густел, а выплывающие из него предметы казались поначалу бесплотными, постепенно проявляясь, как негативы, в сыром объеме. Митя и Аня переговаривались шепотом, потому что нарушить эту тишину было нельзя. Изгородь всплыла из тумана, и в тот же момент снова началась хриплая песня, теперь уже другая.

Они перелезли через изгородь и быстрым шагом пошли по тропинке к деревне. Песня была справа, в поле, в тумане.

— Это наша лошадь поет… — таинственным шепотом произнесла Аня и, осмелев, засмеялась уже громче, словно они миновали запретную для звуков зону.

Глава 3

После разлуки. Односторонняя поверхность. Дед Василий. Нашлись!..

Следующим утром Витька, как всегда в тирольской шляпе, спустился с сеновала, выпил кринку молока, утер рукавом губы и спросил:

— За грибам пойдем?

«Интересно, снимает ли он когда-нибудь шляпу?» — думал Митя в это время.

— За гриба-ам! — весело передразнила Витьку Аня. — Не за грибам, а за грибами!.. Или по грибы? — неуверенно закончила она.

— Все равно, — примирительно сказал Митя и принялся снаряжать экспедицию.

Каждому полагалось по корзинке и ножу. Дети надели резиновые сапоги и куртки с капюшонами. Митя накинул плащ, поскольку небо с утра хмурилось и вполне возможен был дождь.

Аня осталась дома готовить еду на ближайшие дни, чтобы разом с этим делом развязаться. Она уже заполняла огромные чугуны картошкой, вываливала туда из банок тушенку и вдвигала ухватом чугуны в печь.

— Ну, с богом! — сказал Митя и вышел из избы. Витька повел их напрямик через поле к лесу. Он шагал впереди, в сапогах с отворотами и с белым куриным пером в шляпе, появившемся вдруг дерзко и неожиданно. Митя шел последним, слушая разговоры детей и изредка лаконично отвечая на их вопросы.

— Увидите… — говорил он. — Найдем… Или не найдем.

Митя испытывал что-то похожее на волнение. Он готовился к встрече с лесом, как с давним знакомым, который за давностью может и не признать, а хотелось бы, чтобы признал. И сам Митя сомневался — узнает ли места, которые они облазали прошлый приезд вдоль и поперек, так что могли найти дорогу домой из любой части леса, даже если не было солнца. Сейчас Мите более всего хотелось найти березовую рощу, потому что она прочнее других запечатлелась в памяти. Эта березовая роща, встреченная им по-настоящему впервые в жизни прошлый раз, поразила его тем, что выглядела точь-в-точь такой, какой представлялась по книгам или увидена была в кино. Это была классическая березовая роща — чистая, светлая и стройная, как механика Ньютона.

Они углубились в лес по дороге, в глубоких колеях которой стояла вода, а посередине росла редкая трава. Потом Витька круто свернул влево, сказав, что здесь хорошее грибное место. Митя с детьми тоже послушно повернул, взглянув при этом на небо, но определиться по солнцу не смог. Низкие лохматые тучи мчались над лесом, почти задевая верхушки деревьев, все участки неба были одинаково светлы или же одинаково темны — смотря как считать. В лесу было сумрачно.

Дети поминутно подбегали к нему с грибами, по большей части сыроежками, волнушками, свинушками, к которым у Мити не было никакой симпатии и доверия, и спрашивали — брать или не брать? Митя отвергал предложенные грибы, а сам все озирался по сторонам и ждал, когда же он начнет узнавать лес, а лес начнет узнавать его. Создавалась натянутая обстановка обоюдного неузнавания, закапал дождь, встреча грозила оказаться испорченной.

— Витька! — крикнул Митя.

— У-у! — отозвался Витька уже довольно далеко.

— Ты нас не бросай! Мы заблудиться можем! — снова крикнул Митя, стараясь придать словам шутливый оттенок. Но кричать в шутку Митя не умел. Получилось жалобно.

Витька вынырнул откуда-то через минуту с корзиной, где перекатывались пять грибов: три подосиновика и два белых.

— Тут не заплутаете. Плутать-то негде, — сказал он и снова исчез.

Дождь незаметно усиливался. Капли, пробившиеся сквозь листву, были мелки и часты. Вскоре к ним присоединились другие, полновесные, копившиеся на ветках. Дети подняли капюшоны и продолжали внимательный поиск. Первые успехи увлекли их, сразу же возникло соревнование, и только Митя никак не мог сосредоточиться на грибах, а вглядывался в глубину леса, все еще надеясь увидеть что-то знакомое.

Он хорошо понимал, что вряд ли узнает какое-нибудь отдельное дерево или участок леса, но упрямо вспоминал прошлые, семилетней давности, походы, на ходу приспосабливая воспоминания к тому, что видел сейчас. Постепенно ему стало казаться, что он узнаёт прежние места.

Они наткнулись на развилку дороги с узким клином деревьев между уходящими в глубину леса колеями. Рядом с развилкой высилась почерневшая от дождей поленница, и вот ее-то и узнал Митя.

— Катя, смотри, на этих дровах мы с тобой сидели еще тогда. Ты помнишь? — сказал он дочери.

Катя недоверчиво посмотрела на отца, потом мельком на поленницу, которая ее совсем не заинтересовала, потому что к этому времени она отставала от Славика на один гриб, и нужно было сравнивать счет.

— Не помню, — легко сказала она.

— Ну как же! Вот и пенек, на котором мы грибы раскладывали. Он тогда крепким был, — сказал Митя, указывая на трухлявый мягкий пень, напоминавший своими очертаниями маленький, поросший мхом готический замок.

Конечно, это был чистый вымысел или самовнушение. Поленница никак не могла простоять здесь семь лет, а что касается пенька, то тоже неизвестно — способен ли он был за это время истлеть. Однако Митя обрел некоторую уверенность, хотя со стороны леса пока еще не было проявлено никакого узнавания. Лес надменно молчал.

Грибы на некоторое время отвлекли Митю от выяснения отношений с лесом. Он наклонялся к мокрой траве, раздвигал еловые ветки носком сапога и шарил глазами по мохнатым кочкам. Попутно Митя размышлял о единой методике поиска грибов, о некоем универсальном приеме, позволяющем искать грибы эффективно. Научный подход ко всему на свете так глубоко сидел в Митином характере, что любое дело, каким Митя занимался, превращалось для него в математическую задачу.

Митя решил найти оптимальный путь грибника.

Отыскав гриб, который чаще всего выскакивал перед ним неожиданно и именно в том месте, куда он смотрел перед этим целую минуту, Митя начинал описывать расходящуюся спираль вокруг этого места. Улитка Паскаля — вот как на математическом языке называлась кривая, по которой двигался Митя. Когда появлялся новый гриб, Митя мысленно проводил прямую между точками нахождения первого и второго грибов и начинал шагать по перпендикуляру к этой прямой. Ему казалось, что таким способом он охватывает бо2льшую площадь грибницы.

Очень скоро Митя запутался в собственных передвижениях и понял, что кружит на одном месте, имея в активе все те же три белых гриба. Тут он плюнул на методику и пошел наудачу, за что сразу был вознагражден семейством белых, состоящим из двух пар сросшихся грибов — одна пара побольше, а другая поменьше.

— Катя! Малыш! — в восторге закричал Митя, желая показать детям это чудо.

Ему показалось, что голос его пролетел по лесу метров десять и, упершись в стену стволов, сник и потерял силу. Митя крикнул громче, но никто не отозвался. Тогда он поспешно срезал грибы и быстро пошел в ту сторону, где, по его предположению, должны были находиться дети. Еще не испугавшись, он перешел на бег, вдруг остановился и побежал в другую сторону, непрерывно выкликая имена детей. Ответа не было.

— Витька! — с яростью, до боли в груди, прокричал Митя, будто Витька был повинен в исчезновении детей.

И сразу в нем возник страх, проникая в стучащее бешено сердце и смешивая мысли. Митя поднял лицо к небу, которое быстро бежало неизвестно в какую сторону. Все направления леса были равноправны перед ним, но ни единого звука, кроме шороха капель, не раздавалось.

Митя понял, что потерял детей и сам заблудился, причем заблудился как-то быстро, на ровном месте. Лес сразу представился ему не имеющим конца ни в одной из сторон — нечто вроде односторонней поверхности, перед которой он всегда испытывал трепет.

Односторонняя поверхность — это очень замечательная вещь. Ее легко наблюдать, но понять трудно. Чтобы хотя бы приблизительно представить, какое видение пронеслось в Митиной голове в эту минуту страха и безволия, можно проделать следующий опыт. Взяв длинную полоску бумаги, нужно свернуть ее в кольцо, а затем, повернув один конец полоски на половину оборота, склеить его с другим. Получится лента Мебиуса, то есть одна из разновидностей односторонней поверхности. Только что перед этим полоска имела вполне определенные две стороны и попасть с одной стороны на другую было невозможно, не переступив через край, но вот одно движение пальцев превратило две стороны в одну, и теперь можно спокойно путешествовать по ленте до бесконечности, плавно переходя с одной стороны на другую, а вернее, бесконечно обходя одну и ту же сторону.

То, что было в Митином сознании разделенным на «лес» и «не лес» и имело как бы две стороны, вдруг превратилось в один сплошной лес, простиравшийся до бесконечности. С волос на Митино лицо стекали струйки дождя, и он поминутно утирал глаза влажным рукавом плаща. Было похоже со стороны, будто он плачет, — но с какой стороны? Другой стороны больше не было.

Теперь он мечтал найти ту поленницу, которую так великодушно узнал полчаса назад. Он выбрал направление и зашагал по мягкому мху, гасившему звуки. Не прошло и двух минут, как он вышел на дорогу, но узнать ее теперь не решался. Через каждые три шага он прикладывал ладони ко рту рупором и выкрикивал имена детей. От крика Митя охрип и устал. Лес, который сразу стал ему ненавистен, потому что не узнал и обманул его, расступался перед ним безмолвно и предупредительно, а Митя шел и шел сквозь толпу глухонемых деревьев, постепенно приходя в отчаянье.

За поворотом дороги он увидел маленькую фигурку в сером длинном пиджаке и мокрой кепке. Фигурка ковыляла, помогая себе палкой, навстречу ему. Окрыленный, Митя бегом бросился к ней и узнал деда Василия, Люськиного отца, у которого они жили в прошлый приезд.

— Василий Петрович! — закричал Митя, подбегая.

Дед остановился и взглянул на него снизу вверх. Маленькое и хитрое лицо деда Василия слегка дергалось, а глазки мигали. Они были бесцветны, да и сам дед был серенький, бесцветный, какой-то стертый и словно заспанный.

— Не признаю, стар стал… — сказал он дребезжащим тенором.

— Митя я, Богинов, мы у вас жили, — скороговоркой произнес Митя.

— Нет, не признаю, — сказал дед и сдвинулся с места.

— Вы детей не встречали? Девочку и мальчика? — умоляюще спросил Митя, махнув рукой на воспоминания.

— Не слышу ничего, стар стал… — бормотал дед.

— В какой стороне Коржино? — прокричал Митя ему в ухо.

Вместо ответа старик свернул с дороги в лес и быстрыми шажками стал удаляться. Митя попытался было его догнать, но дед Василий обернулся и погрозил ему палкой. После чего старик скрылся в лесу.

Как ни странно, встреча с дедом успокоила Митю. Он побрел далее по дороге и скоро вышел к той самой развилке, где стояла поленница. На поленнице сидели Катя и Малыш. Между ними на березовых кругляшах были разложены кучки грибов. Дети не заметили Митю, поскольку занимались счетом.

Митя подошел к поленнице и взглянул на грибы.

— Ну, как успехи? — спросил он вяло, чувствуя, что ноги его не слушаются. Потом он сел на пенек, вынул из кармана плаща пачку сигарет и убедился, что они от дождя превратились в кашу. Митя механическим движением выбросил пачку и повторил вопрос.

— Сейчас, папочка, я считаю, — ответила Катя. Подсчитав грибы, она объявила: — Что я говорила? Семнадцать—пятнадцать в мою пользу!

— Я выиграл! — упрямо сказал Малыш, потому что считал плохо, но уверенность в своих силах имел огромную.

— Ну вообще! — сказала Катя. — Папа, он ничего не понимает!

— Где вы были? — устало спросил Митя.

— Здесь, — коротко ответила Катя и удивленно посмотрела на отца.

— А я там был! — махнул рукой Малыш. — Там он рос, а я его ка-ак найду!

Он поднял самый толстый гриб и взмахнул им над головой. Сразу возник спор, потому что Катя считала, что гриб ее. Тут же выяснилось, что ходили они порознь и не перекликались. Им это было ни к чему.

— А вы заблудиться не боялись? — так же вяло продолжал допрос Митя.

— Плутать-то тут негде! — повторила Катя Витькины слова. При этом она дернула плечиком.

— Понятно, — улыбнулся Митя. — Ну, пошли домой.

Отношения с лесом были временно прерваны. Митя вновь надеялся только на себя, а потому вывел детей к деревне прямым путем без лишних волнений.

Через час они уже сидели перед печкой, обильно увешанной их мокрой одеждой, смотрели на огонь и чистили грибы.

— Ты знаешь, я деда в лесу встретил, — сказал Митя жене.

— Какого деда? — не поняла Аня.

— Василия Петровича… Ну Люськиного отца, — сказал Митя и увидел, что жена смотрит на него округлившимися глазами.

— Да ты что! — наконец сказала она.

— А что? В кепке, с палочкой… Еще очень бодрый старикашка. Не слышит только ничего, — усмехаясь, проговорил Митя.

— Митя, он же умер. Мне Люся писала еще год назад… — испуганно сказала Аня. — Ты, наверное, обознался.

— Не знаю… — сказал Митя.

Потом он отложил нож и долго смотрел на угли в печи. В их изломах, в глубоких и причудливых раскаленных трещинах, из которых вырывался жар, ему виделись какие-то морщинистые лица и звериные страшные глаза, полыхавшие недобрым огнем, слышались в потрескивании и шорохе углей невнятные голоса, и все это чудесным образом переходило в знакомую ему науку, в химические реакции и прочие вещи, которые он знал досконально. Но та, другая картина, открывшаяся в глубоком зеве печи, мешала ему. Она таила в себе что-то такое, о чем Мите только предстояло медленно и глубоко догадываться.

Глава 4

Светелка. Наука «для себя». Аппарат познания. Начнем сначала!

Странный человек Митя Богинов! В то время как другие, уехав на природу, вырвавшись на волю, стараются забыть о скучных служебных делах, освободить голову и дать ей возможность легкомысленно отвлечься, Митя с вожделением мечтает о работе. И на этот раз он связывал поездку в деревню с какими-то еще довольно туманными идеями, а главное, с желанием «найти путь». Найти путь нужно было непременно, потому что годы шли, а желаемые результаты никак не появлялись. Митя испытывал предчувствие перемен и острую потребность работать. Он присмотрел в избе рабочее место, тут же названное им «светелкой», хотя там было темновато. Светелка выходила дверью в сени, а с горницей не сообщалась. Там стояла огромная железная кровать с продавленным матрацем, занимавшая половину светелки. Рядом с кроватью находился круглый стол, а чуть дальше, у стены, старый буфет, набитый внизу мешками с крупой и макаронами, а вверху — разными железками, проволокой, гвоздями, ржавыми инструментами, оплывшими свечками, пробками, батарейками, фонарями, пуговицами, веревками, старыми подметками — в общем, всяким барахлом, необходимым в хозяйстве. Видимо, в доме Анатолия Ивановича ничего не выбрасывалось.

В светелке Митя обнаружил стопку старых книг. Разбирая их, он на мгновенье представил, что вот сейчас найдет какой-нибудь ветхий манускрипт, прижизненное издание Пушкина или Евангелие на старославянском. Это приятно было представить, но книги все до одной оказались школьными учебниками для самых разных классов — с третьего по восьмой. Митя положил книги на место, успев на секунду открыть наугад учебник физики и тут же, сбоку, вспомнить свой учебник Перышкина, с которого все началось.

Школьная физика была, пожалуй, одним из нелюбимых Митиных предметов. Его учили понятиям и законам, минуя самое интересное — процесс рождения понятий и законов. Митя уже тогда догадывался, что знания добываются каким-то загадочным путем — наитием, что ли, созерцанием и самоуглублением, и что они как-то непостижимо связаны с общественной и личной моралью, но в учебнике Перышкина об этом не было ни звука, если можно так выразиться. Там все преподносилось как результат скучной дедукции и не менее скучного опыта. Поэтому Митя физику как таковую не любил, а любил более всего истину, к которой приближался уже долгие годы, не приближаясь ни на сантиметр, но все-таки двигаясь вперед с ощутимой скоростью.

Еще один парадокс, напоминающий парадоксы теории относительности.

Митя был физиком-теоретиком отнюдь не по специальности, а, скорее, по душевной наклонности и собственному желанию, которое возникло давно и бесповоротно. Вот как это произошло.

Образование Митя получил инженерное и вот уже восемь лет благополучно трудился в одном из конструкторских бюро, сначала в должности инженера, а потом старшего инженера. Однако все свое свободное время, а также часть служебного, когда позволяли обстоятельства, Митя вкладывал в науку «для себя», в теоретическую физику.

Предметом приложения Митиных сил была единая теория ноля, которой в свое время занимался Эйнштейн, не говоря о других крупных физиках, и которую в наше время атакуют с разных сторон могучие научные коллективы. Митя был отчасти дилетантом, он работал один, по своему разумению, и шел тем путем, который представлялся ему нужным и единственно возможным.

Но дело даже не в предмете, каким занимался Митя, а в той неосмотрительности и безрассудстве, с которыми он углубился в этот предмет, не смущаясь ни его неприступностью, ни малым запасом знаний, ни скудостью собственных сил. Шансы были один против миллиона, но Митя почему-то был уверен в успехе, причем именно что все обстоятельства против него, вселяло в него надежду. Он был убежден, что каждая голова устроена по-своему и настроена на определенную проблему, которую может решить именно эта голова и никакая другая. Справедливости ради следует сказать, что так он думал о всех головах, а не только о своей.

Отсюда Митя сделал следующий вывод: нужно изо всех сил стараться узнать, для чего, для каких именно целей рождена на свет его голова, а значит, и он сам. Узнать это можно, пробуя различные виды деятельности, и Митя стал их испытывать. Он пробовал даже писать, но скоро убедился, что предметом литературы является человеческая душа и отношения между людьми а в этом он разбирался слабо. Любые движения души становились все непонятнее по мере того, как он пытался в них углубиться. Митя искал ясности, а находил запутавшийся клубок, распутывать который не было желания. Он перестал писать.

Ознакомившись еще в школе с разными науками, Митя был удивлен приблизительностью гуманитарных наук и остановил свой выбор на естественных. И вот здесь, погружаясь в них все глубже, он дошел до самого простого вопроса, который его волновал более всего: как устроен мир? Это и была физика.

Подступиться к вопросу можно было двумя путями: исследуя мир на опыте или умозрительно. Митя предпочел второй путь, потому что только тут мог работать индивидуально и делать все, что ему заблагорассудится. Он мог часами сидеть над листом бумаги, заполняя его формулами. В этом есть своя прелесть, понятная немногим. Формулы вытекали одна из другой, разрастались, вели его дальше, существуя уже самостоятельно, — им оставалось только подчиняться. Иной раз действиями Мити руководила цель, но часто, особенно на первых порах, он просто постигал красоту, учась одновременно строгости выкладок. Он вырабатывал стиль.

Можно подумать, что Митя был по характеру рационалистом, черствым сухарем и человеком, лишенным эмоций. Ничего подобного! Ему как раз не хватало логики. Чувственное восприятие было в нем главным, а эстетика математических преобразований давала истинное наслаждение. Об этом говорит хотя бы такой факт. Наряду с различными теориями, постулатами, теоремами и правилами, почерпнутыми из учебников, он вводил в свой аппарат познания совершенно посторонние вещи, не имевшие никакого касательства к науке. Ну, например, березовую рощу, о которой говорилось, или дивертисмент Моцарта для струнных, или тропинку из Кайлов в Коржино, или стихи Пушкина, или даже памятный ему школьный вечер, на котором случилось… На котором что-то важное случилось, одним словом.

Трудно объяснить, как это сочеталось с интегралами, уравнениями и операторами. Очень грубо представить можно так. Митя прикидывал в уме новую работу, намечал математический путь и одновременно загадывал то ощущение, которое хотел получить в результате работы. Это могло быть ощущением березовой рощи или ощущением юношеского воспоминания. И он настойчиво его добивался, хотя чаще всего ощущение получалось приблизительным и неполным.

Вряд ли такой метод был строго научным. Скорее, он был поэтически-научным, если можно так выразиться. Но он соответствовал Митиной индивидуальности. Митя уже давно пришел к мысли, что, только внеся в работу свою индивидуальность, а не стараясь делать «как все», можно добиться мало-мальского успеха.

Вообще, надо признать, Митя был индивидуалистом. Это слово, как правило, имеет отрицательный оттенок и противопоставляется слову «коллективист». Митин индивидуализм заключался в том, что Митя хотел делать сам и по‑своему. Он избрал для себя трудный путь, а его индивидуализм был безвреден. Во всяком случае, вреден не больше, чем индивидуализм собирателя марок или спортсмена, мечтающего о победе.

Но почему Митя избрал эту область? Так ли уж важно знать все об устройстве мира? Можно спокойно прожить и без этого.

Разные могут быть объяснения. То ли Митя почувствовал, что сможет, то ли самоутверждался таким странным путем, то ли укрывался в своем предмете, подобно улитке, укрывающейся в раковине. Может быть, Митя боялся, что, столкнувшись с трудностями иного порядка, чем математические и физические, он спасует перед ними? Тоже возможно… Тут-то он шел ва-банк, замахивался на великое, и в случае проигрыша никто не упрекнул бы его в неудаче. Что ж, и не такие умы терпели здесь поражение. А в случае выигрыша… В случае выигрыша Митя получал ослепительную возможность оставить свое имя, остаться после себя. Возможность эта чрезвычайно заманчива.

Скорее же всего, Митя чувствовал долг, что-то вроде обязанности — сделать свое дело. Сделать то, что может только он, а если не сделает, то этого уже не сделает никто. Митя замахивался на вершину, но кто знает, чего он мог достичь на пути к ней?

Он был уверен в себе. Однако уверенность так тесно соседствовала с сомнениями, что непонятно, как это могло уживаться в одном человеке. Вот и в момент приезда в Коржино Митя был в страшной растерянности, потому что только что потерпел провал, потратив почти год на одну работу, которую считал главной и посредством которой надеялся найти путь. Ничего не получилось, все пошло прахом. Результат, правда, был, — но что это за результат? Во-первых, он был не нов принципиально, а во-вторых, путь, которым Митя рассчитывал идти дальше, вдруг оказался закрытым, полностью исчерпанным. Там был основательный тупик на манер железнодорожного, перегороженный доской в полосочку и с красным фонарем. Никакой березовой рощи, никакого дивертисмента!

Митя надеялся здесь, в отпуске, на лоне природы, немного остыть и поразмыслить, какой путь избрать теперь. Выбор пути с каждым годом сужался. Митя уже достаточно перепробовал. Однако по-прежнему был полон решимости, потому и привез в Коржино чистую тетрадь в красной обложке, которую надеялся заполнить новыми выкладками.

В тот день, после злополучного похода в лес и чистки грибов, Митя ушел в светелку, прихватив тетрадь, застелил стол чистой газетой, уселся на кровать и написал на первом листе исходные уравнения, с которых он начал десять месяцев назад. Их вид опечалил Митю. Вдруг показалось, что ничего не сделано, полезли мысли о ненужности его занятия не только для человечества, но и конкретно — для его семьи. Митя упал спиной на матрац и уставился в оклеенный газетами потолок, обильно засиженный мухами. За этим занятием его застал Витька, который просунул голову в дверь и улыбнулся с затаенной и не совсем понятной гордостью.

— Ты куда ж это пропал? — спросил Митя, повернувшись к нему.

Витька улыбнулся еще таинственнее.

— Мы чуть не заблудились, — продолжал Митя.

Вместо ответа Витька извлек из-за спины полную корзину грибов.

— Молоток! — иронически сказал Митя.

Витька, осмелев, зашел в светелку и, подойдя к столу, уставился на исписанную формулами страницу. Он изучал ее с минуту, забыв согнать с лица улыбку, а потом хрипло спросил:

— Это что у вас?

— Это, видишь ли, уравнения движения с релятивистской поправкой, — объяснил Митя.

— А зачем они?

— Чтобы знать, как движется частица в четырехмерном пространстве, — засмеялся Митя. Разговор начал его забавлять.

— Какая частица? — упорно продолжал Витька.

— Ну, в данном случае, с полуцелым спином.

Витька задумался, а потом вдруг извлек из корзины какой-то гриб и протянул его Мите.

— Этого гриба знаете? — спросил он.

— Этого гриба называется белый, — парировал Митя.

— А вот и не белый, а ложник, — сурово сказал Витька, сразу потеряв к Мите всякое уважение. — Вы его лизните, лизните!

Митя неуверенно лизнул и почувствовал на языке горечь.

— Я показать принес, чтобы вы их не брали, — сказал Витька и, размахнувшись, выбросил гриб в открытое окошко. — Движения! — снисходительно сказал он и улыбнулся с видом полного превосходства.

Он поставил корзину у кровати и пошел к выходу.

— Эй, а грибы куда? — спросил Митя.

— Мне ни к чему. Берите, — ответил Витька, не оборачиваясь, и удалился.

Митя придвинул к себе тетрадь и с минуту смотрел на уравнения, дожидаясь оживления мысли. Он ненавидел такие минуты начала работы, особенно когда начинал после некоторого перерыва. Создавалось впечатление, будто в голове все ссохлось и омертвело. Глаза тупо смотрели на бумагу. Ощущение собственной бездарности было полнейшее.

«Ясно и ежу, — говорил сам себе Митя, — что ты, Богинов, дилетант и недоучка без особых способностей. Ты просто осел! — продолжал Митя, постепенно свирепея. — Над тобой уже Витька смеется. Ишь ты, тетрадочку привез, уравнения нарисовал, профессор! Ну давай, давай что-нибудь! Ну замени переменные хотя бы… А зачем? Да так просто. Своего рода графомания… Взялся за гуж — полезай в кузов. Назвался груздем — не говори, что не дюж. Виньетку хотя бы нарисуй, крючочек, женскую ножку. Даже этого не можешь, кретин!..»

Так распалял себя Митя и сопел, склонившись над тетрадкой, пока вдруг его перо не вычертило само собою сначала голову коровы с кривыми острыми рогами, потом рядышком оси координат, а в них какие-то траектории — и перо забегало по бумаге, изображая буквы и цифры, а в голове установилось плавное и свободное, как дыхание, течение мысли, ради которого единственно и существуют различные интеллектуальные упражнения, ибо оно дает возможность изредка чувствовать себя человеком.

Глава 5

Кризис миновал. Поздние гости. Письмо. Инцидент за столом. Снова голоса

Митя засиделся за тетрадкой до вечера. В светелку вошла Аня и позвала ужинать. Митя потянулся и удовлетворенно похлопал себя по груди. Затем он перелистал шесть исписанных страниц, повторяя рассуждения от начала до конца, а в некоторых особо удачных местах улыбаясь. Аня присела на кровать и терпеливо смотрела на формулы, в которых не понимала ничего. К счастью, она понимала Митю, что было для него гораздо важнее.

— Кажется, в этом что-то есть, — резюмировал Митя. — Башка еще варит… Ведь правда — я не совсем дурак?

Аня молча улыбнулась. Она знала наизусть все слова, какие говорил сейчас Митя. Так он говорил всегда, начиная какую-нибудь работу, когда ему нужно было почувствовать уверенность и утвердиться. Аня знала также, что к концу выкладок Митя будет все неувереннее, а потом и вовсе станет угрюмым и разбитым, закончив труд. Для равновесия Аня подшучивала над мужем вначале и успокаивала в конце. Кроме того, она была личным секретарем Мити. Закончив работу, получив результат и убедившись, что он не столь глобален, сколь замышлялось, Митя обычно терял всякий интерес к исписанным листкам. Тогда Аня заставляла его переписать работу набело, а затем брала ее на службу, где перепечатывала на машинке и вписывала формулы. После этого работа с титульным листом, на котором значилась Митина фамилия, благополучно складывалась в специальную папку.

— Зачем это тебе? — спросил однажды Митя.

— Я покажу Малышу, когда он вырастет.

— А если он ничего не поймет? Кто тебе сказал, что он будет физиком?

— Шизиком… — засмеялась Аня. — Ты очень глупый, Митя. Он поймет, что ты жил. Жил!.. Понимаешь? Иначе что же от тебя останется? Костюм?.. Он просто выйдет из моды.

Впрочем, одну работу она заставила отослать в журнал. Ее, к удивлению Мити, напечатали и прислали оттиски. Только потом он понял, что Аня сделала это в тот момент, когда Митя был близок к отчаянью. Оттиски обрадовали его, как ребенка. Он перечитывал статью сто раз, несколько оттисков подарил друзьям и уже хотел было послать новую статью, но Аня сказала:

— Митя, это же несерьезно. Ты собираешься коллекционировать бумажки?

Митя очень обиделся, но Аня была права. Он спрятал оставшиеся оттиски в ту же папку и больше не вынимал.

Сейчас Митя был на взлете. Он надеялся и предвкушал победу.

— Ну скажи, скажи: «Ты гений!» — смеясь, попросил он жену.

— Хвастун и недоучка, — буркнула Аня. Митя счастливо захохотал, захлопнул тетрадь и вдруг, поймав Аню за руку, ловко повернулся и взвалил ее на спину. Аня визжала и свободной рукой молотила Митю по затылку. В таком виде они ввалились в горницу, где за столом сидели дети. Митя опустил жену на пол и сказал:

— Берите это сокровище, а взамен дайте мне пожрать.

Дети были счастливы. Поведение Мити означало, что кризис прошел, прошлое поражение забыто и новая работа вернула в семью радость и веселье.

Они ели картошку «в мундире». Подбрасывая ее, точно мячик, и обжигаясь, Митя отдирал от картофелины тончайшую серую кожуру, которая тут же свертывалась в легкую трубочку. Он разламывал картофелину, посыпал крупной солью и ел, восторгаясь.

Митя восторгался немного преувеличенно. Он все еще как бы извинялся за что-то, налаживая отношения со своей названой родиной. Митя словно говорил деревне, лесу, полю: «Смотрите! Я свой, свойский, ваш. Я ничем не отличаюсь от Анатолия Ивановича и даже от Витьки. — И тут же осторожно добавлял: — Нет, конечно, отличаюсь. Но только тем, что могу осмыслить свое место в мире и всю систему взаимоотношений: с деревней, с лесом, с печкой, с картошкой “в мундире”. Это результат образования, и только. По крови я ваш…»

Ни у жены его Ани, ни тем более у детей таких мыслей не было и в помине. Они ели картошку, запивая ее молоком. Да и Митя так не думал, совсем нет! Но что-то такое было, какая-то едва заметная нарочитость в том, как он ломал картофелину, дул на нее, сыпал соли чуть больше, чем нужно, и запивал молоком из кринки. И это неопровержимо доказывало: Митя еще не был здесь своим, как ни старался. Он чувствовал это с досадой и готов был проклясть свой ум, столь беспощадно исследующий себя.

В избу вошел Анатолий Иванович. Он стянул с себя ватник и озабоченно заглянул в печку. Дрова уже догорели. Хозяин сделал попытку закрыть трубу, но Аня взмолилась:

— Ой, не надо! Толя, ради бога! Мы потом сами…

— Протопилась… Можно прикрыть-то. Замерзнете ночью, — сказал Анатолий Иванович.

— Лучше замерзнем, чем угорим… Садись с нами ужинать.

— Да я уж кормленый. Меня хозяйки в очередь кормят, — сказал Анатолий Иванович и ушел с подойником во двор.

За окнами послышался шум приближающегося трактора. Свет фар прорвался сквозь занавеску, пробежал по стене и остановился на белом боку печи. Мотор продолжал греметь. Митя отодвинул занавеску и увидел, что перед крыльцом, упираясь в избу светом единственной фары, стоит желтый, забрызганный грязью трактор. Он трясся и грохотал. Людей в кабине не было.

Тут в сенях послышался топот, и в избу вошли, а вернее тяжело вторглись, двое в замасленных черных ватниках и в кепках.

— Где хозяин? — спросил один, обводя избу мутными глазами.

— Доит, — коротко отвечал Митя.

Тот кивнул и уселся на табуретку рядом с печкой. Его товарищ, огромный, под притолоку, мужик, что-то прохрипел и сел прямо на пол, раскинув ноги в резиновых сапогах с отворотами. Глаза его были полуприкрыты.

Усевшись, он полез в карман брюк, откуда с большим трудом извлек мятую пачку папирос. Также не без труда он вытянул из пачки папиросу и закурил. При этом он непрерывно что-то бормотал, разговаривал сам с собой.

Митя уже начал различать определенного сорта слова и попытался отвлечь внимание детей, которые забыли об ужине и смотрели на поздних гостей.

— Малыш, ешь! — приказал Митя шепотом. — Что вы на людей уставились! — сказал он громче и с добродушной, извиняющей гостей интонацией.

Тем, однако, было наплевать на Митину интонацию.

Они терпеливо ждали. Трактор мерно тарахтел за окном.

— Папа, это кто? — испуганно прошептала Катя.

— Ну… дяди Толи приятели, — стараясь казаться спокойным, объяснил Митя. — Не знаю я! — вдруг добавил он тихо и зло.

— Что же вы на пол сели? — сказала Аня, обращаясь к огромному. — Возьмите табуретку. Митя, дай табуретку… И не курите, пожалуйста. Здесь дети спать будут.

Митя посмотрел на жену с удивлением. Аня ничуть не испугалась гостей и не придала им значения. Ей даже в голову не пришло выбирать способ поведения. Вот еще! Она как пила молоко, так и продолжала его пить, а табуретку предложила просто из вежливости.

Огромный мужик послушно погасил папиросу большим пальцем и взгромоздился на поставленную Митей табуретку.

— Откуда будете? — вдруг спросил он.

— Из Ленинграда, — сказала Аня.

— А мы из Кайлов. Кайловские мы, — охотно вступил в разговор другой — маленький, с маленьким носом и слезящимися глазками.

— Ой, мы там жили! — обрадовалась Аня. Разговор был прерван появлением хозяина. Митя уловил легкую растерянность на лице Анатолия Ивановича при виде гостей. А те, обступив его с двух сторон, что-то загудели. Анатолий Иванович развел руками, потом вздохнул и полез в шкафчик над столом, где находилась посуда. Он виновато улыбнулся Мите и объяснил:

— Добавить, вишь, надо… Знают, что у меня есть.

Анатолий Иванович был непьющим. Это Богиновы знали еще по прошлому приезду, потому что факт был удивительный. Не то чтобы хозяин совсем в рот не брал, но не видел особого смысла. Потому и сохранялись в доме то недопитая водка, то нераспечатанное вино, что в других домах было делом немыслимым.

Анатолий Иванович достал из шкафчика начатую бутылку водки с пробочкой из газетной бумаги.

— Всего ничего, — сказал он, показывая бутылку.

— Давай… давай, — загудели гости.

— Сейчас я закуску организую, — сказала Аня. — Садитесь к столу, не стесняйтесь.

Она быстренько расчистила место на столе, появились откуда-то огурцы, квашеная капуста. Гости вдруг оробели, смущенно заулыбались и, подталкивая друг друга, подошли к столу. Дети глядели на них с любопытством, а Митя все еще ощущал некоторую неприязнь и досаду. Он не мог простить себе первоначального испуга и сидел отчужденно, наблюдая, как Аня запросто обращается с гостями.

Все кое-как, неловко уселись, и Анатолий Иванович разлил водку по стаканам.

— Я не хочу, — сказал Митя.

— Выпей! — тихо приказала Аня, бросив на Митю быстрый взгляд.

— Ну, со здоровьицем! — провозгласил Анатолий Иванович.

— Будьте здоровы. Вы уж не сердитесь, что мы вот… — сказал маленький. Его приятель угрюмо улыбнулся.

Все выпили, включая Аню. К удивлению Мити, она легко и естественно опрокинула почти половину стакана, весело понюхала соленый огурец и с хрустом откусила. Митя не мог припомнить, видел ли он когда-нибудь, чтобы жена пила водку. Гости взяли по картофелине, начали есть. Разговор возобновился, причем, показавшиеся поначалу весьма пьяными, гости будто бы даже протрезвели. Митя смотрел на их толстые короткие пальцы с въевшимися в них машинным маслом и землей и для сравнения украдкой разглядывал свои руки, по-настоящему приспособленные лишь к держанию авторучки.

Тепло толкнуло в голову, и никаких выводов из наблюдений Митя не сделал.

Разговаривал маленький, и разговаривал почему-то с Аней.

— Говорите, в Кайлах жили? Когда ж это? Не узнаю вроде…

— Семь лет назад, — сказала Аня.

— Тебя самого еще там не было, в Кайлах-то, — сказал Анатолий Иванович, а маленький удивленно поморгал и согласился охотно:

— И верно, не было! Я ж там три, нет, уж четыре года как живу… А у кого, говорите, стояли? Ну жили у кого?

— У Василия Петровича, — сказала Аня.

— У Люськи! Вот так да! — обрадовался маленький. — Царство небесное деду! — спохватившись, скороговоркой произнес он и снова оживился: — Это ж баба моя! Люська! Ну!

— Так вы, значит, Федя! Слыхали… — сказала Аня. — Мне Люся писала, что замуж вышла.

— Вышла! Ишь ты! — покрутил головой маленький и пояснил: — Нерасписанные мы с нею.

— Я к ней завтра зайду. Пока устраивались, не успела. Днем-то она дома? — спросила Аня.

— Днем дома. Она дояркой нынче. На ферме утром и вечером.

— А Савватеевы как? — спросила Аня. — Петька большой уже?

— В армии он… У них весною еще один народился. Пятый.

И они дружно рассмеялись этому событию, происшедшему в семье Савватеевых.

«Савватеевы… Петька… — думал Митя. — Откуда Аня все это помнит?» Ну да — теперь и он вспомнил, — были такие в Кайлах, Савватеевы, с четырьмя мальчишками. И верно, старшего звали Петькой. Тогда он был в шестом классе. Странно даже, что Митя, вспоминая свою названую родину, всякие кустики и тропинки, ни разу не вспомнил о Савватеевых, об их сопливых мальчишках. Да разве только о Савватеевых?

Зато Аня переписывалась с Люськой Павловой. Не слишком часто, раз в полгода. Иногда она показывала полученные письма Мите. Письма были ему не очень интересны. Там сообщалось, например, следующее: «Добрый день 1 ноября здравствуйте все знакомые Аня Митя Катя и добавок Слава во первых хотим сообщить о том что получила от вас письмо долго жданное и вот спешу ответ пишу о себе живем помаленьку в колхозе работаем убираем картошки есть копать дня надва лен еще лежит еще щипать есть в другой бригаде и все остается подснег а уже погода идет снег с дождем иногда заморозки небольшие нынче вы неприехали и хорошо погода была плохая все лето дожди грибов мало ягод тоже а клюквы тоже сходить непришлось вобщем лен плохой, а это деньги наши вот два месяца неполучали денег папа тоже плохой хуже стало здоровье на будущей год возможно увидимся сечас метель пошла снег Аня и Митя мне квам прозба нащет батареечек унас трудно достать возможно клету недостанители по-парочке ну возможно писать нечего Савватеевы буренку зарезали купили новую досвидания до скорой встречи ну целую Люся отец больной неуйдеш никуда Надя Чуркина ходит спочтой».

Вот такие письма приходили из этих мест, и они, честно говоря, нарушали идиллию, созданную Митей умозрительно. Потому он и не слишком вникал в них. Что за дело ему до Савватеевых, зарезавших буренку? Или до каких-то «батареечек»? Это все частности, тогда как общий образ родины должен оставаться незамутненным и не перегруженным деталями.

И сейчас эти частности мешали ему. Митя словно придвинулся близко к той картинке, которой любовался издали, и старался разыскать прежнее очарование. Где оно?.. Сидят за столом люди в промасленных ватниках, пьют водку, гудят о чем-то постороннем…

Огромный мужик, как выяснилось из разговора, тракторист, вдруг посмотрел на Митю тяжелым взглядом, махнул пудовой своей рукой, прихлопнул ею по колену и выдохнул:

— Эх ты!..

В Мите мгновенно все закипело, он побледнел и сжал зубы.

— Ну, я… А дальше? — сказал он с вызовом, тонким голосом.

Митя всегда срывался почти на писк в волнении. Горло ему сдавливала обида. От досады на себя, на свой петушиный голос, он еще больше вскипел и, выставив подбородок, посмотрел на тракториста. Тот только шумно вздохнул и отвел глаза. Федор продолжал улыбаться, будто ничего не случилось.

— Ну, поговорили и ладно. Детишки спать хотят, — ласково сказал Анатолий Иванович.

— Можете в сенях покурить, — разрешила Аня.

— Благодарим… — протянул Федор, вставая. Он смотрел на Аню преданно. Митина обида растаяла в воздухе. Ее просто не заметили, и сам он теперь не мог понять — на кого он обижался? На пьяного тракториста, на себя или на то несоответствие идеала и действительности, которое не давало ему покоя?

— Поехали… — сказал тракторист, обращаясь к Федору.

— Да куда ж ты? — возразил Анатолий Иванович. — Трактор перевернешь! Пошли на сеновал, проспись… А Федька и сам до дому дойдет.

— Поехали, слышь? — повторил тракторист, а затем сгреб Люськиного мужа в охапку и потащил его к двери. С большим шумом они вывалились в сени, тяжко протопали по крыльцу, а дальше все пропало в грохоте трактора. Митя приподнял занавеску и увидел, что трактор резко повернулся на месте и дернулся вперед. Тракторист сидел в кабине, ухватившись за рычаги и мотая головой.

Рокот трактора стал затихать и пропал.

— Ты, Дмитрий, не обижайся, — тихо сказал Анатолий Иванович. — Не обижайся, — просительно повторил он. — Чего на них обижаться? Они смирные… Вот в Кузнецове Шурка Лиханов, ох! Тот спуску не дает. А эти… Доброй ночи, — неожиданно закончил хозяин и ушел на сеновал.

Настроение у Мити почему-то испортилось. Он вышел на крыльцо, зачерпнул ковшиком ледяной воды из ведра и выпил ее мелкими, осторожными глотками. Потом он спустился по ступенькам, ежась от холода, постоял с минуту перед крыльцом, разглядывая черный контур леса по ту сторону Улемы, и отправился во двор, к «удобствам». Подойдя к открытой внутрь двери, он опять услышал чей-то разговор, исходивший оттуда, из темноты. Митя склонил голову, прислушиваясь, и замер.

Голоса были похожи на те, что он слышал вчерашним вечером. На этот раз Мите удалось разобрать слова, которым он удивился, так как, по его разумению, никто в доме да и во всей округе таких слов произнести не мог. Странные были слова, что говорить! Митя подумал было, что беседует с Витькой Анатолий Иванович на сеновале, но усомнился. Голоса были не то мужские, не то женские, с какими-то чересчур даже спокойными и добрыми интонациями, в которых чувствовались и мудрость, и терпение, и печаль.

— Мы все умрем, — сказал первый голос. — И они, и мы — одни раньше, другие позже, но отчаиваться все равно не следует. Все устроено так, что каждому здесь есть место, у каждого есть слово и назначение…

— И ветер имеет назначение? — спросил второй, более молодой голос.

— И ветер, и тишина.

— А я вчера видел, как гриб поднимал камень. Он уперся в него шляпкой и рос, пока камень не сдвинулся.

— Значит, у него было такое назначение — сдвинуть камень.

— А можно ли не выполнить назначение?

— Нет, нельзя.

— И слово для всех одно?

— И слово для всех одно, только это — тайна…

Митя на цыпочках отошел от двери, вышел на свою тропинку и побрел по ней прочь от дома, погруженный в мысли, а вернее будет сказать — в вопросы, которые разрастались в нем, принимая форму причудливых растений, переплетенных ветвями, корнями, бог знает чем, а он раздвигал ветви руками и заглядывал, заглядывал — что же там дальше?

В избу он вернулся поздно, продрогший и успокоенный.

Глава 6

Привет, муравейник! Старые фотографии. Примерка кофточки. «Пускай эта курица побегает…» Сын своего времени

Деревня Кайлы отстояла от реки метров на сто и имела всего три дома. Они располагались у дороги рядком, с одной ее стороны, а с другой был покатый к реке луг, перерезанный тропинкой, по которой Митя семь лет назад ходил к роднику за водой. Посреди луга находился старый амбар и чуть в стороне Люськин отдельный огород с картошкой. Так было тогда, в первый приезд. Средний дом в то время был колхозным клубом, оживавшим по воскресеньям, когда туда привозили кино и из окрестных деревень стягивались жители. По обеим сторонам клуба стояли почти одинаковые избы деда Василия и Савватеевых. Их двери и ставни на окнах были расписаны масляной краской. Роспись оставил художник из Москвы, отдыхавший здесь еще до Богиновых. Он нарисовал Савватеевым и деду Василию красных петухов, диковинные деревья и многочисленные лучистые и желтые солнца — целиком или в виде сегментов, уместившихся на ставнях и похожих на дольки сыра. Вид был нарядный.

Эта картина, сохранившая в общих чертах свою неприкосновенность, открылась Богиновым на следующий день, когда они отправились в гости к Люське, рассчитывая потом пойти в лес. Они шли с корзинками по той самой извилистой тропинке, день был веселый и теплый, сквозь прибрежные кусты проблескивала Улема. Тропинка нырнула в овраг и быстро взбежала вверх.

Отсюда уже видны были Кайлы, именно в том виде, как помнил их Митя по прошлому приезду. Разве только Люсин дом чуть осел и прогнулся в середине, словно кто придавил его ногтем. Но прежде чем дойти до Кайлов, Богиновы повстречались с муравейником, о котором Митя всегда помнил и мысленно его разглядывал, но вот сейчас, в это милое утро, совершенно забыл. Напомнил о муравейнике Малыш, который шел впереди всех по тропинке и вдруг остановился, отпрыгнул назад и уставился себе под ноги с внимательнейшим видом.

Малыш самостоятельно открыл то, что изумило Митю прошлый раз.

— Привет, муравейник! — поздоровался Митя.

Они присели на корточки и склонились над тропинкой. Тропинку пересекал муравьиный путь, проходивший от муравейника к старой ели по другую сторону тропинки. На этом пути бесчисленные количества черных муравьев направлялись в обе стороны, проходя как бы друг сквозь друга. В их неостановимом движении было что-то загадочное и успокаивающее.

Сколько лет муравьиной тропе — невозможно было предположить. Муравейник все так же высился метрах в трех слева, тоже под елью. Наверное, за семь лет его не раз разоряли, поскольку располагался он совершенно вызывающе, почти на дороге. Но никаких следов разрушения заметно не было. И муравьи все так же добирались до своей ели, несмотря на то что рядышком была точно такая же, на которую они почему-то не взбирались, хотя путь к ней был бы гораздо безопаснее. Муравьи предпочитали ходить к своей ели, пересекая человеческую тропу, на которой систематически гибли под сапогами и колесами велосипедов.

Что заставляло их карабкаться именно на эту ель? Может быть, было у них такое назначение? Сколько поколений муравьев сменилось, пока Богиновы отсутствовали? Какую добычу приносили они со своей ели?

Эти вопросы задавал себе Митя.

Вероятно, ученые-энтомологи знают на них ответы, но Митя даже не с точки зрения науки их ставил, а стараясь понять что-то для себя. Ну, например, почему он, подобно муравьям, избрал такую неудобную во всех отношениях ель? Такую неприступную и высокую? И что он собирается принести оттуда?

Многие муравьи возвращались домой ни с чем. Это Митя заметил еще семь лет назад. Зачем они вообще ходили? Зачем взбирались на верхушку ели? Ведь это равносильно для человека ежедневным пешеходным прогулкам на Эверест! Нет, Митя решительно не понимал их действий, но в то же время муравьи вызывали в нем вполне осознанное уважение.

— Долг и назначение! — важно промолвил Митя, обращаясь к детям. — У них есть долг и назначение, у этих муравьев.

Они осторожно переступили муравьиный путь и пошли дальше. Отойдя на несколько шагов, Митя оглянулся и заметил, что муравьи за долгие годы хождения на ель вытоптали в траве свою тропинку — не столь явную, как человеческая, но вполне отчетливую. В траве была очевидная полоска поредения, тянущаяся от муравейника к ели. Подумать только! «Это все равно что нам деревья в лесу вытоптать!» — сказал себе Митя и обрадовался за муравьев, за их упорство и терпение.

Люся Павлова встретила их за самоваром. Мите почудилось, что она просидела за ним все семь лет, не вставая, — тот же самовар, тот же стол, те же дешевые карамельки в стеклянной вазочке. Да и сама Люська нисколько не изменилась. По-прежнему прятались между круглыми щеками и белыми выгоревшими бровями маленькие глазки с короткими и тоже выгоревшими ресницами.

Когда Богиновы один за другим вошли в избу, Люська прихлебывала чай из блюдца. Она поспешно поставила блюдце на стол и всплеснула руками:

— Батюшки светы! Анюта! Катерина!.. А это кто ж? У-у, вымахал! — воскликнула она, гляда на Малыша, который от смущения отвернулся и принялся с безразличным видом оглядывать стену.

Люся сгребла из вазочки конфеты и стала совать их детям, будто это требовалось сделать безотлагательно.

— Дмитрий! — ахнула она, наконец-то заметив и Митю. — Похудел, что ль? Какой-то не тот, нет, правда…

— Постарел просто, Люся, — улыбнулся Митя.

— И наплевать! — решительно заявила Люська. — Садитесь, угощайтесь чаем.

Она вынула из шкафчика четыре чашки и по очереди подставила их под краник самовара. Богиновы уселись за стол.

— Меня-то помнишь? — спросила Люся у Кати.

Катя помотала головой.

— Не помнишь? — огорчилась Люся. — И Бяшу тоже не помнишь? Бяша, Бяшечка, ну, неужто не помнишь?

— А кто это?

— Барашек твой любимый! — ответила Аня. — Ты с ним все играла. Из сарая было не вытащить.

— А где он сейчас?

— Уж и не помним, как съели! — засмеялась Люся. — Курей одних нонче держу, — доверительно сообщила она Ане.

— Вот и хорошо. Будем у тебя яйца брать. А может, курицу продашь?

— Не, не дам. Все несушки… Яйца берите. Молоко Толя-то наливает?

— Наливает.

— И ладно… Нынче дачников много, у меня стояли, а молока нет. Плохо! Савватеевы не дают, самим не хватает… Погоди! — вдруг сказала она, взглянув на Славика. — Чегой-то он у вас больно здоров. Сколько ему?

— Семь лет будет, — ответила Аня.

— Да неужто! Вы ж три года, как приезжали, разве нет? Неужто семь годов? Время-то, время!.. Скоро помрем! — заключила Люська, с шумом втягивая в себя чай.

Потом она снова полезла в шкаф и вынула оттуда завернутые в газету фотографии. Они были свалены все вместе, без всякого разбору: портреты родственников — мужчины в кепках, женщины в мелкой старательной завивке — с дарственными надписями на оборотах и клеймом райцентровской фотографии, любительские снимки, сделанные дачниками, еще какие-то маленькие, неизвестно откуда взявшиеся, и несколько покупных открыток с лицами киноактеров, которые тут, в этой пожелтевшей россыпи, выглядели как иностранные гости.

Почетное место в коллекции занимали фотографии, снятые Митей в прошлый приезд и присланные потом уже из города Аней в Кайлы. На одной из них Митя стоял с дедом Василием перед крыльцом и они оба улыбались неизвестно чему, глядя в аппарат. Дед был тот самый, которого Митя встретил в лесу — даже кепку он узнал. Митя удивился этой странности.

Аня и Катя с радостью разглядывали фотографии, запечатлевшие их в лесу, на копне сена, у входа в сарай с Бяшей на руках, на скамеечке у забора рядом с дедом и Люсей. Малыш обиделся, что его совсем нет на фотографиях, но Митя объяснил ему, что именно он, Славик, был тогда их фотографом и сделал эти снимки. Сам же, естественно, в кадры не попал. Объяснение удовлетворило Малыша.

— А вот, вот! — воскликнула Люся, вытягивая из пачки еще одну фотографию деда. Старик был запечатлен Митей один во дворе в тот момент, когда он распекал за что-то петуха и грозил ему палкой — совсем так же, как Мите в лесу. Петух смотрел на деда презрительно, чуть склонив голову набок. — Папка эту фотку на стенке держал. Нравилась ему, — сказала Люська и вдруг всхлипнула. — А я сняла, не могу смотреть. Совсем живой!

И вправду, дед Василий на фотография выглядел очень натурально. Мите удалось схватить мгновение, когда дед, только что закончив тираду, замолчал, еще прислушиваясь к звукам своего голоса и оценивая произведенное на петуха впечатление. На лице деда можно было прочитать одновременно и негодование, и удивление, и некоторую удовлетворенность собой и своей речью.

— А-а! Все помрем! — сказала Люська, махнув рукой, и спрятала фотографии.

Аня отошла к лавке, на которой стояла ее корзина, и вынула оттуда полиэтиленовый мешочек с чем-то розовым внутри. Она протянула мешочек Люське и сказала:

— Люсь! Это тебе подарок.

Люся ахнула и поспешно достала из мешка это розовое, оказавшееся красивой кружевной кофточкой на розовом капроновом чехле. Митя тут же опознал кофточку, поскольку сам подарил ее жене не далее как месяц назад. Купил он ее по случаю, вдобавок переплатил чуть ли не вдвое, а оттого страшно гордился подарком, хотя и вынужден был признать, что Ане кофточка велика. Неожиданная отдача кофточки Люсе несколько обескуражила Митю.

Люська повертела кофточку так и сяк, посмотрела на просвет и убежала за печку примерять. Митя приставил палец к виску и выразительно повертел им, адресуя жест жене. Аня только тихо рассмеялась. А Люська уже выплывала из-за печки в прозрачной розовой кофточке, надетой прямо на голое тело. Под кофточкой темнел черный лифчик.

— Бюстгальтер нужен другой… — растерянно сказала Люська, осмотрев себя в зеркале. — Ну как? — спросила она, взглянув на Аню.

— Очень хорошо, — убежденно сказала Аня. — Тебе как раз.

— А? Митя? — спросила Люська, поворачиваясь к Мите.

— Прелестно, — сказал Митя, все еще досадуя на Аню. Могла, в конце концов, с ним посоветоваться!

— Ой! Спасибо, Анюта! Чем же мне отдарить-то? — спохватилась Люся.

— Ничего не надо, ничего! И не думай! — сказала Аня.

— Куру бери, вот и все! — решительно заявила Люська и тут же выбежала из избы, приглашая всех следовать за нею. Богиновы вышли во двор. Люська уже выгоняла кур из огорода, размахивая прутом. Куры стремительно и бесстрашно бежали перед нею веером, стуча твердыми лапами по земле. Люська резко взмахнула рукой, что-то затрещало, и она застыла с выражением ужаса на лице. — Кофта… — прошептала она.

Капроновая кофточка не выдержала вольных движений и треснула на боку. Аня подбежала к Люське и всмотрелась в неисправность.

— Слава богу, по шву! — сказала она.

— Наплевать! — повеселела Люська и указала прутом на черную курицу. — Эту берите. У-у, нахалюга!

Аня поблагодарила, но сейчас же брать курицу отказалась.

— Пускай побегает, — сказала она. — Вот кончится у нас тушенка, тогда возьмем.

— Пущай побегает, — согласилась Люся.

Из Кайлов Богиновы направились в лес. Митя шел рядом с женой и незаметно для себя обижался. Обижался он одновременно на Аню и на себя: на жену за то, что не спросясь отдала Люське его подарок, а на себя потому, что не смог этого не заметить. В самом деле, денег ему было жалко, что ли? Или отдаренная курица никак не была эквивалентна кофточке? Об этом совсем уж стыдно думать!

— Люське эта кофточка как собаке пятая нога, — как бы невзначай заметил Митя.

Аня промолчала.

— Она ее будет надевать на торжественную дойку, — продолжал Митя уже назло, чтобы вывести жену из равновесия. — Коровы будут в восторге.

— А ты, оказывается, барин. Вот уж не ожидала, — задумчиво ответила Аня.

— Разве я не прав? — спросил Митя, уже предчувствуя, что ответит жена, и соглашаясь с нею.

— Оттого что она здесь живет и мотается на ферму три раза в день, и доит, и косит, и копается в огороде, а муж ее пьет и дерется, она ни настолечко по-человечески не хуже и не ниже, чем ты… Да, ты! Со всеми твоими недоступными идеями, с твоей головой и философией. И твое высокомерие мне непонятно. Люська имеет на счастье ровно столько же прав, сколько и ты… Да ей эта кофточка несчастная нужнее, чем мне, во сто раз! Она и надевать-то ее никогда не будет, а только вынет из сундука, поглядит и спрячет. Я же так никогда обрадоваться не смогу, как она обрадовалась! Нехорошо, Митя.

Произнеся эту речь, Аня отвернулась и отступила от Мити на шаг. А он, согласившись с ней заранее, уже радовался, что жена так ему ответила и что досада его бесследно прошла.

— Ты правильный ребенок, — улыбаясь, сказал Митя, приблизившись к Ане и погладив ее по плечу.

Но Аня так легко не меняла настроение. Она молчала и шла хмурая, все еще мысленно споря с Митей. Дети убежали далеко вперед по дороге и уже зарылись в малинник на опушке леса. То тут, то там из кустов мелькали белая Катина косынка и красная пилотка Малыша. День был чистый и немного ветреный.

Митя взял Аню за руку и повернул лицом назад — туда, где три избы Кайлов, точно привязанные к пыльной ленте дороги, смотрели им вслед низкими окошками, в которых растекалось ослепительным блеском отражение солнца.

— Ты чего? — спросила Аня.

— Красиво, правда?.. Правильно ты решила — пускай эта курица побегает. Она тоже не меньше меня имеет право на счастье.

— Все равно мы ее съедим со всеми твоими сантиментами, — сказала Аня, и они дружно рассмеялись, разом отодвинув в прошлое минутную обиду, эпизод с кофточкой и окошки деревни, светившие им вслед.

И лес словно тоже почувствовал перемену настроения, встретив их приветливо и не проявив на этот раз недружелюбия. Он показывал свои тайны так, как фокусник достает из-под платка вазы, наполненные чистой водой, — только что ничего не было, и вдруг откроется зеленая полянка с наклоненным столбом света посередине, или пойдет частый молодой ельник, в котором рассыпаны блестящие шляпки маслят, или мох под ногами начнет еле слышно чавкать, и след медленно заполнится ржавой водой, указывающей на близость болота.

Митя ждал встречи со своей березовой рощей — и не обманулся.

Она встала за болотом на пригорке, высвеченная насквозь, трепещущая от света, — чистое чудо. Митя пересек болото, проваливаясь по щиколотку во влажный мох, и взбежал на пригорок. Роща уходила дальше, растворяясь в розовом мягком воздухе. «Митя! Митя!» — позвала сзади, из-за болота, Аня, но Митя не смог отозваться, у него перехватило дыхание. Он осторожно, почти на цыпочках, двинулся вглубь, время от времени останавливаясь и быстро поворачивая голову так, чтобы картина на мгновенье смазалась в глазах, оставив в легком головокружении лишь цвета: белый, розовый, зеленоватый. Митя был в упоении. «Вот, вот что нужно! — повторял он про себя. — Единая, единственная и прозрачная картина… И чтобы голова кружилась!»

Митя искал ощущение для своей новой работы. И кажется, он находил его.

Он лег на траву, перевернулся на спину и пропутешествовал взглядом по стволам, уходящим к вершинам берез. Вершины собирались в одну, а между ветвями причудливыми кусочками были расположены участки неба. Митя переменил точку зрения и посмотрел на себя с высоты облаков. Он увидел маленького человечка в резиновых сапогах, джинсах и потертой клетчатой рубахе. Человек лежал посреди леса на спине, лицом к небу. Рядом с ним стояла плетеная корзина с грибами. Вокруг был лес, ограниченный с одной стороны шоссейной дорогой, а с другой — небольшой речкой, впадающей в реку побольше. Та река, в свою очередь, текла в Волгу. Синяя дымка скрывала местности у горизонта, но здесь Мите удалось рассмотреть пять-шесть городов с торчащими белыми колокольнями, десяток-другой деревень, других человечков на лесных дорогах и среди них Аню с детьми. Это все было Митиной родиной.

«Митя! Ми-тя!»—снова раздался крик, но теперь уже спереди. Митя вскочил на ноги и пошел на голос, все еще не отзываясь.

Впереди вдруг сделалось темнее. Митя подумал, что роща кончается, но это было не так. Он встретил стадо. Коровы, телята и овцы, общим количеством голов в семьдесят, лежали в роще, отдыхая. Коровы, в большинстве своем черные, что и создавало впечатление темноты, были неподвижны, как изваяния. Они лежали среди тонких стволов, подогнув под себя ноги и величественно жуя. Митя подошел ближе и разглядел в стороне пастуха. Это был Анатолий Иванович, их хозяин.

Он сидел, прислонившись спиной к стволу, и что-то говорил коровам и телятам. Анатолий Иванович говорил неторопливо, сопровождая слова плавными и закругленными жестами, совсем не похожими на те движения, которыми он обходился в разговорах с Митей. Митя подкрался ближе и услыхал следующее.

— …Прошлый год артист приезжал, — говорил Анатолий Иванович. — Чудной! Песни пел в лесу, дитем природы меня звал. Он других людей в кино представляет. Я видел… «Ты, — говорит, — Анатолий Иванович, счастливый человек, потому что цельный. А я — сын своего времени… Я тебя сыграть хочу». Это меня!.. Дал я ему кнут, говорю: «Щелкни!» Он замахнулся, покрутил, дернул — только ноги себе обжег. Говорит: «Там звук изобразят технически, щелкать кнутом мне не обязательно. Мне, — говорит, — душу твою важно раскрыть». Во как!.. «Что ты, — говорит, — в лесу делаешь, когда пасешь? О чем думаешь?» Я говорю: «Коровам сказки рассказываю, ни о чем не думаю…» Смеется. Хороший человек, песни пел громко. Кино привезли, там он милиционера представляет, с усами… Сын своего времени — чего это он? Шутил так, что ли?.. Жизнь у него, конечно, хреновая. Все время в чужие души залезать — устанешь…

Митя, уткнувшись лицом в ствол березы, беззвучно смеялся, а может быть и плакал, потому что слезы текли по щекам, переполняли глаза, смывая фигуру пастуха и растворяя ее в черном дрожащем пятне стада. Митя часто моргал, стряхивая слезы с ресниц. «Как устроен мир? Ну, подумай, сын своего времени! Как он устроен? — говорил внутри какой-то настойчивый голос. — Слишком он сложно устроен, Богинов, не для тебя это занятие — разгадывать его загадки. Попробуй разложи его по полочкам и найди там место себе, Анатолию Ивановичу, и отдыхающим коровам, и березам, и молекулам азота и кислорода, из которых состоит этот солнечный воздух вокруг, и своим слезам — капелькам воды с растворенными в ней солями». — «Но я совсем не это хочу разложить по полочкам! Только материю, силы, поля, частицы», — утверждал другой голос. «Э-э! Мир так чудесно устроен, что его не разъять, нужно самому в нем раствориться, стать его необходимой частью и изнутри рассматривать. В чужие души залезать — устанешь».

Митя стер рукавом слезы, повернулся и зашагал прочь от стада. Потом он вдруг остановился, нашарил в кармане сложенный листок бумаги, достал карандаш и, прислонив листок к стволу березы, нацарапал несколько формул — смутный набросок идеи, словно упавшей на него здесь, в березовой роще.

Через несколько минут он нашел Аню с детьми, и они ходили по лесу еще два часа. Митя был молчалив и сосредоточен. Аня ему не мешала.

Вечером того же дня он неожиданно для себя изобразил в своей тетрадке нечто такое, чего сам не понял. Митя лишь почувствовал, что свернул на новый путь, о возможности которого ранее не подозревал.

Глава 7

Митины рассуждения и выкладки. Время, время, время… Кое-что о нейтрино. Кисти красной смородины.

Митя с головой окунулся в работу и провел несколько дней в светелке, не разгибаясь. Он выходил оттуда на несколько минут, чтобы поесть, принести воды или наколоть дров — выходил с туманным взором, весь оставаясь там, над тетрадкой.

Тетрадка заполнилась выкладками и заметками наполовину. Были забыты и голоса, и противоречивые отношения с окружающей средой, включая сюда деревенских, лес, поле, коров, дрова и печку, и, кстати, все старые методы расчетов, которыми он пользовался ранее.

Митя продвигался вперед, непрерывно удивляясь и испытывая жгучий интерес к вновь открытому. Он слышал один голос, который диктовал ему заметки и направлял мысль, и ему временами казалось, что это голос Природы. Митя был склонен к возвышенным определениям, хотя на самом деле он просто находился в упоительном состоянии человека, творящего свое дело. Каждая новая страница преподносила ему сюрпризы, будто не была плодом его мысли, а приходила извне. Митя следил за приходящими мыслями с затаенной гордостью, в особенности за их поворотами, потому что именно в поворотах отражался его, Митин характер, и все его представления о жизни. Но если маршруты рассуждений, если можно так выразиться, Митя выбирал сам, то все прелести, возникавшие по пути, уже от него не зависели, а являлись строгим следствием математических законов.

Идея, посетившая Митю, касалась Времени.

Она родилась из двух независимых источников. Один из них был чисто научным. Мите давно не давали покоя так называемые «короткоживущие» частицы. Они возникают в результате ядерных реакций и имеют чрезвычайно малое время жизни — миллиардные доли секунды. По прошествии этих долей частицы превращаются в другие, более устойчивые.

Митю интересовало, почему масштаб времени жизни таких частиц столь удивительно мал. Это был первый источник.

Вторым источником неожиданно стала речь Анатолия Ивановича, услышанная Митей в березовой роще. Именно тогда что-то мелькнуло в голове, а особенно поразили слова «сын своего времени». Митя воспринял устойчивое сочетание слов буквально: сын времени, у каждого сына свое время, каждое время рождает своего сына, и т. п.

Будто время, в действительности, могло быть рождающей, производящей, формирующей субстанцией — каким-то сложным организмом, способным породить нечто вещественное. Это был второй источник.

Митины формулы и выкладки располагались на правой стороне разворота красной тетради. На левой Митя делал заметки, приходившие на ум попутно. Митя осмысливал Время.

Вот что он писал на левой стороне разворота, поскольку расшифровка записей на правой требует специальных математических знаний:

«Кажется нелепым задаваться вопросом об устройстве времени или его происхождении. Оно было всегда, оно всегда течет, оно всегда будет. Время также не обращается вспять. Посмотрим! Время загадочно…»

«Мы привыкли ко времени, расфасовали его в пакеты: секунды, минуты, часы, годы, тысячелетия. Мы плывем во времени. Мировая история, жизнь человека, перемещение муравья по травинке, биение сердца, чтение книги — все длится и протекает во времени. Но, может быть, время само протекает сквозь нас, сквозь историю, сквозь камни и книги. Чем же оно занимается? Какой эффект производит протекающее время? Оно разрушает…»

После этой записи на странице Митя нарисовал египетскую пирамиду, на вершине которой стоял человечек с поднятыми вверх руками.

«У Времени должна быть другая сторона, скрытая пока от нас. Это следствие диалектического закона. Время обязано также создавать!»

После этой мысли полстраницы были исчерканы волнистыми линиями. На правой стороне тетради тоже творился сумбур.

«Жизнь нельзя рассматривать как творение Времени. Она возникла и продолжается по своим объективным законам. Напротив, единственным назначением жизни, если можно говорить о ее назначении, является создание разума, интеллекта. Единственным же назначением интеллекта (а тут уже можно говорить о назначении с уверенностью!) является борьба со Временем…»

Далее на правой стороне все было зачеркнуто, а на левой стояло написанное печатными буквами и подчеркнутое слово:

ОТЧАЯНЬЕ,

после которого следовала длинная запись:

«Надо замахиваться! Надо непременно замахиваться на пугающие недостижимостью цели, на обагренные кровью и усеянные костями неудачников вершины, надо тянуться изо всех своих слабеньких сил к тем именам, которые уже обеспечили себе вечный покой и бессмертие именно потому, что тоже карабкались по этим склонам, пренебрегая осмотрительностью, и оказались удачливее и талантливее других. Нет ничего хуже — заранее соизмерять свои возможности с высотой цели и идти к ней с удовлетворенным самодовольством, заранее подсчитывая все выгоды ее достижения.

Вот они стоят на маленьких холмиках, понатыкан-ных там и тут, — эти люди, посчитавшие ненужной роскошью прыгать выше головы. Им можно позавидовать. Они даже не поднимают глаз вверх, дабы не закралась в их сознание ненужная мысль о том, что вершинка-то эта — липовая, шишка на ровном месте, так, пустячок. Но пустячок уже приносит им дивиденды, а значит, не такой уж он пустячок. Особенно удобно смотреть с него на других, когда те, сорвавшись на полпути к своему белоснежному, покрытому льдами пику, вдруг грохаются к его подножию — исцарапанные, злые, в отчаянии и сомнениях. Нет! В самом деле, очень удобно наблюдать это и находить в своем положении удовольствие. А те уже карабкаются снова — ну бог с ними!.. Бог с ними».

После этого несколько левых страниц было пропущено, в то время как на правых формулы обгоняли одна другую. Наконец следовала запись: «Надо работать. В этом что-то есть…»

«…Интеллект изобрел бессмертие. Однако каким методом его достигнуть? Физическое бессмертие? Бессмертие души? Бессмертие духа?.. Кажется, бессмертие есть на любой вкус, а также его отсутствие для тех, кто не хочет бессмертия. Не хочет или не верит?.. Впрочем, это одно и то же. Но и те, кто хочет и верит, и те, кто его отрицает, несколько сомневаются. Первые не имеют надежной гарантии, а вторым тоже не хочется умирать. Есть ли разница между первыми и вторыми? Вообще стоит ли об этом думать?»

«Думать вообще стоит, Богинов!» — было написано ниже крупными буквами. Кто это написал? Неужели сам Митя? Или какая-нибудь лесная птица залетела к нему в светелку, пока он колол дрова, прочитала его заметки и, смеясь и радуясь в душе, вычертила на странице эту фразу. Безусловно, она была права. Думать действительно стоит.

А вот что писал сам Митя дальше:

«Есть бессмертие, нет бессмертия — ну какое это имеет отношение к повседневной жизни? Может быть, и никакого. Но она ощущаема столь часто, эта бренность бытия, она так нетактично и огорчительно напоминает о себе, что отношение к бессмертию многое определяет в жизни человека. Мне кажется, большинство людей все же предпочитает об этом не думать. Какой толк? Грустно становится на душе и хочется немедля что-то предпринять, как при обнаружении страшной болезни. А предпринять нечего. Или…»

Здесь Митя нарисовал большой вопросительный знак и углубился в расчеты. Формулы заползли даже на левую, чистую сторону, предназначенную для философии. Философствовать было некогда, работа захватила Митю целиком. Однако притаившиеся было мысли о бренности через несколько страниц снова заявили о себе.

«Размышления над временем придают особую ценность жизни, особый вкус, как бы освещая тот мизерный кусочек, который нам отпущен, истинным смыслом. Перед лицом Времени все человеческие дела распадаются на две группы: те, что умрут вместе с ним, и те, что будут, возможно, жить дальше самостоятельно. Многие ценности в свете Времени сильно проигрывают, то есть являются мнимыми, а следовательно, не стоит тратить усилий и того же времени на их достижение…»

Ниже было написано: «Неужели ты думаешь, что первым это придумал? Ха-ха!.. Между прочим, сам тратишь эти усилия совершенно бессовестно. И за развлечениями гоняешься, и за успехом, и еще кое за чем…»

Потом на левой стороне вдруг возникли пустоты, усталая Митина рука вывела на ней крупно: «ВСЕ МУРА!», но дальше, на следующем развороте, появилось четверостишие:

Не спи, не спи, художник,

Не предавайся сну!

Ты вечности заложник

У времени в плену…

Слова «вечность» и «время» были подчеркнуты.

«…Оглянуться, устыдиться и направить свои силы на что-то высокое. Ну на выяснение природы материи, скажем, или на воспитание детей, или на исследование звездных туманностей, или на сочинение мыслей в рифмованном виде, или хоть на конструирование печных заслонок — лишь бы результатом деятельности было нечто полезное и нужное не только тебе, но и еще кому-то, хоть одной душе, чтобы передать это со спокойной совестью…»

И снова какая-то птица, вероятно, влетела в светелку и, иронически повертев головой, вывела уничтожающую надпись: «Паскаля и Ларошфуко из тебя не выйдет!» Хотя, вполне возможно, это были слова Ани, которая тайком заглядывала в тетрадку.

Во всяком случае, после этого приговора философия исчезла и остались только выкладки, которые заполняли еще с десяток страниц. Эти страницы и были сутью работы, ее достойным венцом, передать который «со спокойной совестью» постороннему человеку можно было лишь в том случае, если этот человек знает математический анализ, теорию вероятностей, теорию групп и тому подобные вещи.

Однако Мите необходимо было рассказать о своей идее немедля, сию минуту. Поэтому, когда выкладки подошли к концу и Митя убедился в правильности своего предположения, он позвал Аню и устроил небольшую лекцию. Аня, чтобы не терять времени даром, принесла в светелку ведро с грибами, которые она чистила, разрезала на кусочки и насаживала на длинные лучинки для сушки.

— Слушай внимательно. Вопросы потом, — сказал Митя. — Я открыл, что «короткоживущие» частицы обладают «своим» временем, отличным от «нашего». Вообще каждый физический объект обладает «своим» временем… В «своем» времени «короткоживущая» частица существует достаточно долго. Она живет как бы в избытке времени, окружающем ее. В то время как в нашем мире проходит ничтожная доля секунды, в маленьком пространстве могут пронестись месяцы и годы. Откуда же берется избыток времени? — Митя сделал эффектную паузу. — Он появился в результате превращения вещества во время!

Аня насаживала на лучинку маленький белый гриб. Ее не потрясло это известие.

— А-а! Ты ничего не понимаешь! — вскричал Митя и продолжал дальше, уже не обращая внимания на реакцию жены.

Митя предположил в своей теории, что вещество и время связаны, что это просто разные формы существования одной и той же физической реальности. Из этого следовало, что ничего, кроме времени, в природе нет. Материя — это лишь сгустившееся до невероятной концентрации время! При определенных условиях материя может превращаться во время, высвобождая огромные запасы времени, как при атомном взрыве материя высвобождает огромные запасы энергии. Мите не удалось получить формулу, подобную эйнштейновской, для связи массы и времени, но примерный эквивалент он прикинул. Результат его поразил. Во Вселенной скрывались гигантские запасы времени.

— Вдумайся! Время имеет вес, цвет, запах! Оно сгущается, рассасывается, завихряется! Оно рождается и умирает! — кричал Митя в экстазе, прыгая по светелке.

Откуда берется время? Оно получается из тех же термоядерных реакций, происходящих в недрах Солнца и звезд, откуда возникает вся тепловая, световая и прочая энергия Вселенной. Часть массы идет на создание энергии, а другая часть создает время. Если вдруг из пространства убрать всю материю, то не останется и времени.

Подобным же образом, только в другом порядке, происходит и исчезновение времени. Время превращается в вещество, то есть как бы из ничего появляется вдруг новая частица материи. Не следует думать, что время исчезает так, как мы привыкли ощущать: прошла секунда — и нет ее, уже идет другая. Та, ушедшая секунда никуда не делась. Она есть, существует, просто-напросто она прошла сквозь нас и осталась там, в прошлом, подобно тому, как пробегают телеграфные столбы за окном движущегося поезда. Другое дело, что мы не научились пока извлекать ушедшие секунды, минуты и часы из прошлого, хотя несомненный их след остается в памяти. В случае же действительного исчезновения времени и превращения его в материю в области, где родилась новая частица, наблюдается недостаток времени. Его становится меньше. Там, где должны были пройти две секунды, прошла только одна, а там, где должен был протечь год, прошло только шесть месяцев, а остальные полгода пошли на образование новой частицы.

Из этого следует, что в области образования материи из времени само время как бы течет медленнее. Таким образом, если мы научимся превращать время в вещество, то сможем продлить себе жизнь.

— Заметь, — сказал Митя. — Это очень похоже на творчество. Человек как бы превращает свое время жизни в вещи, слова, идеи, картины — в материю, говоря условно. И эта материя живет после него, как бы продлевая его жизнь. В моей теории это происходит буквально.

Но как быть с законами сохранения? Среди тех, кто узнал или узнает о Митиной теории, найдутся люди, которые сразу же зададут этот вопрос. Как нам быть с законом сохранения энергии, на котором покоится ныне все здание физики? Ведь если вещество рождается из времени, это равносильно появлению порции энергии из пространства. Такие вещи закон сохранения запрещает.

Испытывая глубокое почтение к законам сохранения, Митя перебрал все возможности, чтобы оставить их на подобающем месте. Митя ввел закон сохранения времени, включив сюда как частный случай закон сохранения энергии. Но сформулировать закон — это одно, а найти экспериментальное его подтверждение — совсем другое. И Митя нашел подтверждение!

Он вспомнил о нейтрино — частице очень странного свойства, придуманной, кажется, Паули для спасения закона сохранения энергии при слабых взаимодействиях. Экстравагантная частица, что и говорить! Она не имеет массы, движется со скоростью света и проходит сквозь любую толщу вещества (сквозь земной шар, например) с тою же легкостью, с какой мелкая рыбешка проходит сквозь крупную сеть.

Нейтрино уносит часть энергии при слабых взаимодействиях. Для этой роли оно было изобретено. В Митиной теории нейтрино упразднялось, а недостающая порция энергии превращалась во время.

— Правда, красиво? — спросил Митя, изложив теорию нейтрино.

— Митенька, я плохо поняла. Ты все сказал? — извиняющимся тоном сказала Аня. — Мне грибы надо ставить в печку.

Аня унесла лучинки в горницу. Митя был еще в возбуждении после своей лекции и нисколько не огорчился тем, что его плохо поняли. Идея была достаточно необычна для неподготовленного слушателя. Митя распахнул окошко светелки, выходившее в маленький сад, где наливались розовым цветом крупные гроздья красной смородины.

Только тут он почувствовал, что устал и прошло много времени с того дня, когда возникла в березовой роще идея. Он заметил в окошко, что на дворе стоит солнечный день, а в садике у кустов смородины пасутся Катя с Малышом. Они срывали красные кисти ягод и одним движением губ уничтожали их, оставляя в руке маленькие зеленые стебельки. В ягодах смородины просвечивали зерна. Мите вдруг показалось, что смородина, ее яркие шарики с бледными зернами внутри, похожа на какую-то не открытую еще в природе частицу. Или, может быть, так выглядит нейтрино?..

Но Митя тут же вспомнил, что только что ниспроверг нейтрино, заменив его временем, и выбежал в сад.

Он тоже стал ловить ягоды губами, чувствуя кожей, как сквозь него протекает поток времени. Немного кружилась голова, и мысли путались, но было такое ощущение, что время наполняет его, замедляя свой бег согласно Митиной теории, а все вокруг него живет ярко и интенсивно.

Пролетела бабочка с крылышками, на которых был легчайший слой желтоватой пыльцы.

Митя засмеялся ни с того ни с сего, как ребенок. Потом он подхватил под мышки Малыша и подкинул его, продолжая смеяться. Дети смотрели на Митю с некоторой тревогой. Бабочка, прыгая в воздухе, удалилась за сарай. Митя был единственным на Земле человеком, знающим, что такое время.

Глава 8

Возобновление знакомства. Витька. Банные удовольствия. Голоса спорят. Экспедиция в Кайлы

Установив, что Митя выдохся или, во всяком случае, сделал перерыв в работе, Аня решила немедленно использовать это обстоятельство. Митя был послан для осмотра бани на предмет подготовки ее к действию.

Митя согласился охотно. Он словно очнулся ото сна, задвинул свои формулы в дальний угол и вновь рассматривал окружающее с удивлением и восторгом. Красота реального мира спорила со стройностью мира придуманного, а скорее, все же не спорила, а дополняла ее. образуя вполне гармоничную картину, в которой дух и материя проявлялись свободно и равноправно.

На этот раз материя проявлялась в виде покосившейся у обрыва баньки, к глухой стене которой была привалена полурассыпавшаяся поленница березовых дров. Противоположная бревенчатая стена нависала над обрывом. Там росла крапива, а внизу, у реки, наклонялись к воде ветки ивы и ольхи.

Митя подошел к баньке со знакомым уже чувством узнавания после разлуки, поскольку первый и последний раз в своей жизни пользовался деревенской баней еще тогда, семь лет назад, в Кайлах. На двери бани висел ржавый замок. Митя потрогал его, и замок сам собою открылся. Следовательно, это была декорация. Столь легкая расправа с замком воодушевила Митю, и он, пригнувшись, вступил в маленький и захламленный предбанник, где валялась поросшая паутиной шайка. Дверь в саму баню была коричневой, а с внутренней стороны и совсем черной, впрочем как и стены с потолком. Лишь двухступенчатый деревянный полок был светел, а на нем разбросаны были высохшие березовые веники.

Митя осмотрел печку, нашел за нею ведро и не спеша спустился к реке за водою. Сходив туда-сюда не менее шести раз, он заполнил чугунный котел, вмазанный в печку, и оцинкованный бак, стоявший на плите позади котла. Чугунная плита была сломана, поперек нее проходила широкая щель. Митя зажег спичку и поднес ее к щели. В глубине печи навалены были булыжники, выходившие грудой с другой стороны таким образом, чтобы на них можно было плескать водой для получения пара. Митя обследовал и вспоминал, будто повторяя в уме когда-то пройденный в школе урок.

Восстановив назначение каждого предмета во всех подробностях, Митя сложил сухие веники в печь и поджег их. Они вспыхнули с треском и загорелись так споро, что Митя едва успел принести несколько поленьев и сунуть их поверх веников, пока те не прогорели.

Из печи, изо всех щелей пополз серый, щиплющий глаза дым. Пригибаясь к полу, Митя набил печь поленьями и выскочил наружу, как ошпаренный, яростно вытирая кулаками слезы.

Из трубы баньки нехотя вылезал жиденький дымок. Основная масса дыма, по-видимому, шла внутрь бани.

Подкатил Витька на мотороллере. На багажнике лежала сумка почтальона, набитая газетами и письмами. Витька остановил мотороллер, нырнул в баньку и через секунду вышел.

— Ну что? — спросил Митя. — Все в порядке?

— Угу, — сказал Витька и склонился над сумкой. Он отвязал ее от багажника и вывалил содержимое на траву. Затем Витька уселся рядом с горкой корреспонденции и принялся разбирать письма, не без труда, как показалось Мите, вчитываясь в адреса.

Митя взял газету и лениво просмотрел ее. Газета называлась «Сельская жизнь». Митя подумал, что там, за пределами Коржина и Кайлов, время будто остановилось, а отсутствие газет как раз и подчеркивало тот факт, что в мире не произошло и не могло произойти ничего мало-мальски интересного. Тут же применив свою теорию, Митя вывел из этого, что деревенская природа и деревенский воздух, видимо, обладают способностью превращаться во время, порождая его избыток. Поэтому тот месяц, что Митя с семьей проводит в деревне, для внешнего мира равноценен каким-то мгновеньям. Странно лишь то, что, вернувшись обратно и снова начав изучать газеты, Митя обнаружит, что месяц все-таки прошел.

— Неужели столько писем сюда пишут? — удивился Митя, указывая на горку конвертов.

— Это в лагерь, — пояснил Витька. — Тут за Литвиновом лагерь студентов.

— И за сколько же времени ты их накопил?

— Накопил… — проворчал Витька. — За две недели… А я не виноват! Дорогу размыло, не проехать.

— Мать-то, наверное, пешком ходит, — сказал Митя, поддразнивая Витьку. — Люди ведь ждут!

— А у меня ноги не казенные. Прочитали газету? Мне везти надо.

Митя отдал газету. Витька засунул ее в сумку и принялся заводить мотороллер. При этом он выражал неодобрение всем читателям газет.

— Чего их читать-то? Дураки одни читают…

— Ишь умный какой, — сказал Митя.

— А что? Я ничего не читаю. Зачем читать?

— Чтобы знать, — сказал Митя.

— А зачем знать?

— Чтобы отличаться от коровы.

— А зачем отличаться от коровы? — ехидно спросил Витька. Теперь уже он дразнил Митю.

— Чтобы понимать, что к чему, — ответил Митя, признавая в душе, что ответ не слишком убедителен.

Витька нажал на педаль, мотороллер фыркнул, рванулся с места и унесся. Уже издалека, с дороги, послышался из облака пыли Витькин торжествующий крик:

— А коровы, если хотите знать, больше вашего понимают!

— Дурак! — выругался Митя и пошел в баньку.

В бане стлался слоистый дым, который у потолка был погуще, а к полу разреживался, оставляя внизу сантиметров пятьдесят чистого пространства. Митя пригнулся, поворошил в печке дрова, подкинул еще несколько поленьев и вышел в предбанник. Там он принялся наводить порядок: смел с лавки пыль, затолкал под нее какие-то битые кирпичи, поставил в ряд тяжелые и толстые обрезки бревен, служившие табуретками, и подмел оставшимся березовым веником пол. За этим занятием его и застало очередное появление голосов. На этот раз они доносились как будто из бани. Голоса были тонкие, несколько возбужденные и, как всегда, неразборчивые.

— Дайте посмотреть! — услышал Митя. — Подождите! В очередь, в очередь! Я вам просто удивляюсь, невозможно же так толкаться! Посмотрели и хватит!..

Далее было невнятно, какое-то тонкое сопение с присвистом и шорох. Митя снова заглянул в баню, осмотрел внимательнейшим образом все углы, а потом выскочил наружу.

Он обежал баню кругом и остановился над обрывом. Конечно, никого он не обнаружил, за исключением стайки кур, которые чинно расхаживали невдалеке от бани, самым старательным образом выискивая что-то в траве. Возвышавшийся над ними петух искоса взглянул на Митю, как бы показывая полную свою непричастность к слышанным только что голосам.

«Галлюцинации»… — подумал Митя, потер виски пальцами и быстрым шагом заспешил к опушке леса, чтобы наломать свежий березовый веник для бани.

Когда Митя пересекал луг, он вдруг впервые услышал, что воздух окрест звенит и переливается на все лады самыми разнообразными звуками. С Митиных ушей будто сняли повязку — он стал слышать.

Митя даже остановился, пытаясь разобраться в звуках, которые окружали его и раньше, но воспринимались как нечто само собою разумеющееся, как определенного уровня фон, бессмысленный набор шумов, привычно отсекаемых сознанием.

Митя услышал стрекотание кузнечиков. Оно заполняло собою все пространство, образуя основу, на которой были вышиты птичьи трели. Воздух был простеган свистом и окантован шорохом травы, напоминавшим тончайшую бахрому шелковой скатерти. Издалека, раздвигая плотные нити пересвистов, перещелков и стрекота, проталкивался толстый уток кукованья, заслоняемый временами еще более отдаленным лаем, мычанием коров в лесу, плеском весла на Улеме и стуком моторки.

Каждый звук слышался обособленно и виделся Мите в линиях и красках. Общая же картина была поразительно разнообразна и вместе с тем едина. «Вот это мы и привыкли считать тишиной», — подумал Митя, и тут ему почудилось, что в этих низких и высоких тонах он слышит переплетающиеся друг с другом голоса, разговоры, монологи, признания, поучения, вопросы, споры, восклицания, сообщения и размышления вслух всех живых существ, а может быть, травы и деревьев тоже. Все говорили сразу, и всех было слышно. Время летело в голосах, купалось, кувыркалось в них и ощущало себя счастливым.

Да, время ощущало себя счастливым! Теперь, породнившись с живою и неживою материей, оно стало способным чувствовать. А Митя, открывший эту способность, тоже стал внимательнее и зорче — он заново учился видеть и слышать.

Он не смог наломать веток березы. Потянул было за одну — она подалась, вытянулась, не желая отрываться, — и отпустил. Ветка вылетела у него из рук, закачалась и успокоилась. Мите стало трудно вести себя в созданном им мире, где все оказалось связанным и нашло друг с другом родство. Вот уж не предполагал он, что его научные изыскания заставят его же заново осмысливать мир. Впрочем, Митя фантазировал, наделяя разумом природу и время, но так сильно было еще впечатление от собственного открытия, что Митю можно простить.

Баня получилась веселой. В темноте, в густом горячем пару, мелькали белые хлопья мыльной пены, шлепались на полок и таяли. Свет почти не пробивался сквозь единственное и закопченное окошко. Дети визжали, прыгали, выскальзывали из рук, как рыбы, когда Аня с Митей в четыре руки намыливали их, а потом окатывали водой из шайки. Голые дети настойчиво рекомендовали родителям раздеться, за что получили от Ани по звонкому шлепку. Милая детская щекотка хозяйничала в бане, мочалка прыгала по спинам, от каменки пылало жаром. Неизвестно, чего там было больше — мытья или угваздыванья, как выразилась Аня, в невесть откуда бравшейся саже. Митя залез на верхний полок и методично потел, пока Аня в предбаннике растирала детей и укутывала их в свитера, чтобы не простудились в прохладных сумерках. Потом она выпроводила их из бани и полезла наверх к Мите. Теперь можно было разоблачиться по-настоящему. Они сидели рядом, свесив ноги вниз, и шумно дышали паром, который входил в легкие осязаемо плотным комком, распиравшим грудь до боли.

Митя с удовольствием чувствовал, как по лбу, груди, бокам тонкими струйками бежал пот.

— Пойдем окунемся в речке, — предложил он Ане неожиданно. Митя знал, что существует такое банное удовольствие, но никогда его не испытывал.

— Да ты что! Простудимся, — убежденно ответила Аня.

Но Митя мгновенно, как с ним часто случалось, вошел в азарт. Он спрыгнул с полка, выскочил в предбанник и, приоткрыв дверь, выглянул наружу. Вечер уже спустился, было прохладно и тихо.

— За мной! — скомандовал он Ане.

— Прямо так?! — ужаснулась она.

Две белые фигуры выскользнули из бани и ухнули вниз, к речке, в молочный туман. Раздался всплеск, вскрик, и снова наступила тишина.

Митя погрузился в воду с головой, сделал несколько гребков и вынырнул на поверхность на середине реки.

Ему казалось, что он состоит из одного тепла — оно приняло форму его тела, и теперь Митя был небольшим нагревательным прибором во Вселенной. Звезды пробивались сквозь дымку тумана, на том берегу Улемы стоял стеной холодный и мрачный лес, река обтекала Митю плавными струями, но он героически обогревал пространство накопленным в себе теплом, не очень задумываясь над тем, что тепла на такой большой мир может и не хватить.

«О ночь и река, примите меня без остатка! — беззвучно пел Митя. — Я только кусочек тепла. Я отдам вам все… Повысим энтропию Вселенной!» Такие странные стихи складывались у него в голове.

У берега бесшумно плавала Аня. Митя подплыл к ней, фыркнул, как морж, и сказал:

— Мы подчиняемся термодинамике.

— Митенька, ты совсем спятил, — констатировала Аня.

Взявшись за руки, они взбежали на крутой берег, к баньке. Там их ждала неожиданность в лице Витьки, который топтался у двери, не решаясь заглянуть в баню. Митя и Аня промчались мимо него с хохотом, как безумные привидения, а Витька с испугу отпрыгнул.

— А я думал… — начал он, на что Митя, высунувшись из предбанника, ответил:

— Много думаете, милорд. Это вредно для здоровья… Мы сейчас!

— Да ничего! Мойтесь, — разрешил Витька. — Я потом.

Некоторое время спустя Митя с Аней вышли из бани и пошли по тропке к избе. Аня шла впереди с полотенцем, повязанным на голове в виде тюрбана. Они подошли к дому, и тут Митя остановил жену, приблизил к ней лицо и сделал страшные глаза.

— Сейчас я покажу тебе что-то удивительное, — прошептал он. — Только тихо!

Он взял Аню за руку и крадучись повел к сараю. Они остановились у ворот в хлев и замерли. Митя таинственно поднял палец вверх. Он ждал голосов, и голоса явились.

На этот раз они были многочисленны, очень невнятны и будто обеспокоены чем-то. Обостренный слух Мити различал отдельные слова и фразы, но на лице Ани было написано полнейшее недоумение, когда Митя, прикладывая палец к губам, шептал ей:

— Тише!.. Слушай…

И вот что приблизительно слышалось Мите:

— Они уже начинают понимать, что мы и они — это одна жизнь. Они долго считали себя единственными…

— Вздор! Они нарушили равновесие…

— Равновесие… равновесие… нарушили…

— Мы приближаемся к гибели.

— А я утверждаю… (дальше было неразборчиво)… разум.

— Их разум эгоистичен. Мы понимаем… они не хотят.

— Некоторые… мало, но… задумываются.

— Равновесие… учиться пониманию трудно.

— А мальчик? Он уже умеет… разговаривал спокойно…

— У него лицо… он вырастет… забудет.

— …становится больше… спасут…

— Тише!

Голоса разом смолкли. Митя на цыпочках отошел от сарая, увлекая за собой Аню. Она по-прежнему ничего не понимала.

— Слышала? — шепнул ей Митя.

— Что?

— Разговор.

— Какой разговор? — удивилась Аня. — Шорох я слышала, ворочался кто-то в хлеву, жердь скрипела. Вот и все.

— Эх, неразборчиво сегодня было! Жаль, — сказал Митя.

— А что было-то?

— Голоса… — сказал Митя.

Аня внимательно посмотрела на мужа, но ничего не сказала. После чего они вошли в дом. Но вместо того чтобы спокойно улечься спать и видеть приятные сны, они увидели в горнице Люсю Павлову, которая сидела на табуретке, согнувшись в три погибели и закрыв лицо ладонями. Люська плакала.

— Люсь, Люсь, что ты? Что случилось? — бросилась к ней Аня.

Люся подняла голову. Левый глаз у нее был почти не виден из-за свежего розоватого синяка, в центре которого краснела кровоточащая ссадина. Из щели, где скрывался глаз, вытекала струйка слез. Несмотря на столь жалкий вид, Люська попыталась улыбнуться, отчего лицо ее еще больше деформировалось.

— Наплевать… — хрипло сказала она. — Федька, черт окаянный! Дерется мужик. Я к вам прибежала, пусть угомонится, заснет. Вы уж простите…

Аня смотала с головы полотенце, обмакнула край его в воду и приложила к синяку. Люська с благодарностью приняла полотенце и продолжила нестройный рассказ о случившемся. Выслушав Люсю, Аня повязала голову платком, накинула плащ и коротко сказала:

— Пойдемте.

— Куды? — испуганно вскинулась на нее Люська.

— К Федору. Надо с ним поговорить.

— Да он же пьяный! На ногах не стоит.

— Все равно, — непреклонно сказала Аня. — Пошли, Митя.

Митя нехотя натянул свитер поверх рубашки. Аня проверила лежащих уже в кроватях детей и приказала им спать. Глазенки у Кати расширились, она что-то зашептала матери, обвив ее шею руками, но Аня поцеловала дочь и уложила ее голову на подушку.

— Я тоже пойду, — сказал вдруг Малыш, спуская ноги с кровати.

— Тебя только там не хватает! Ишь какой храбрый! — прикрикнула Аня. — Спите! Мы скоро придем.

Они вышли на крыльцо и заперли дверь в сени. Спустившись с крыльца, они увидели Витьку, направлявшегося в баню с веником под мышкой.

— Вы куда это? — спросил он.

— В Кайлы, — ответила Аня.

— Смотрите! Федька вам головы поотрывает, — пообещал Витька и, насвистывая бодрую песню, скрылся в темноте в направлении бани.

Быстрым шагом они пошли по тропинке в Кайлы.

— Анюта… А Анюта… — жалобно промолвила Люська. — Он ведь материться будет…

— Тоже мне, невидаль… — проворчала Аня.

Светлая, ставшая ночью почти белой, тропинка выделялась на темной земле и вела их тем же путем, что и днем. Но насколько ночь изменила все очертания! Овраг, который они пересекли, был глубже и темнее, а знакомый и добрый муравейник грозно высился черной громадой, будто спящая голова из «Руслана». Ночь тоже полна была звуков, но совсем других: неясных, диких, глухих. Митя невольно озирался по сторонам. Ему виделись чьи-то горящие глаза в чаще кустов. По правде говоря, такой поворот событий после приятной и очищающей душу баньки Мите совсем не понравился.

Не доходя до Кайлов каких-нибудь ста метров, Митя испытал некоторое беспокойство, связанное не только с предстоящим разговором с Люськиным мужем. Что-то вдруг мелькнуло в голове, какая-то неуловимая мысль. Не мысль даже, а тень мысли — что-то такое о времени и его превращениях. Это было совсем некстати, но тень мысли сделала свое дело: обеспокоила Митю и спряталась в сознании, будто затаилась в засаде.

Показалось вдруг, что теория имеет трещинку, незаметный дефект, грозивший катастрофой.

В единой картине мира, которая начала складываться в Митиной голове, наметился пробел, еще неосознанный, и беспокойство было связано с ним. Митя почувствовал его раньше, чем увидел. Ему оставалось сто метров тропинки до Люсиного дома, чтобы успеть немедля обдумать загвоздку.

Глава 9

Поле сознания. Взгляд как физический объект. Инцидент исчерпан. Сгустки времени

Перед тем как привести их к крыльцу, тропинка скользнула краем поля, где рос лен. Невысокая стена сухих льняных стеблей, колыхаясь, встала перед Митей. Поле уходило к лесу, проваливаясь в темноту и переходя вдалеке в неровный контур деревьев. Оно двигалось, волнуемое ночными ветрами, которые рисовали на нем полосы и завихрения. Из-за леса уже поднялась кривая ущербная луна, осветившая льняное поле и придавшая его поверхности ровный и влажный блеск. Митя услышал шорох, с каким касались друг друга стебли, и эта картина, находящаяся в непрерывном и плавном движении, вызвала образ другого поля, абстрактного — электромагнитного ли, гравитационного, — не имеет значения, но не менее красивого и загадочного. Сразу же пришло к Мите несколько мыслей, разбуженных льняным полем под луной. Он подумал, что ему необходимо ввести в свою теорию общее понятие поля времени, и даже представил себе на мгновенье это невидимое поле похожим на лунный свет, льющийся вокруг и принимающий замысловатые очертания волн на верхушках льна. Попутно возник вопрос, исчерпывается ли картина мира полем времени или же существует еще что-то, не учтенное теорией.

«Где-то здесь пробел. Где-то рядом», — подумал Митя и еще раз окинул взглядом поле. Было бесконечное лунное поле и рядом с ним три торопливо шагающие фигурки, каждая со своими мыслями. Фигурки принадлежали полю, но мысли их — нет.

— Конечно, существует! — облегченно сказал вслух Митя, на что Аня, находившаяся мысленно совсем в другом месте, быстро спросила:

— Что ты говоришь?

— Ничего. Это я так, — сказал Митя, продолжая шагать вслед за женою и не отпуская нити своих умозаключений.

«Рассуждая логически, — думал Митя, — мы приходим к выводу, что материальная картина мира вполне описывается полем времени. Если, конечно, моя теория верна… Если она верна… Черт побери, конечно же, верна! Иначе быть не может… Значит, значит… Значит, остается только духовная картина мира: разум, мысль, память… Что еще? Еще масса вещей: интуиция, предчувствие, понимание… Любовь? Вера? Нет, это уже производные. Значит, наряду с полем времени, существует еще нечто. Назовем его полем сознания…»

— Небось дрыхнет уже, кобель проклятый! — высказалась Люся. — Беспокойство только людям.

Фраза эта, вторгшись в Митино поле сознания, произвела некоторое его возмущение, однако не сбила Митю с мысли. Он вспомнил, что уже подходил близко к понятию поля сознания, размышляя как-то о взглядах.

Митя исследовал взгляды в прямом смысле этого слова — как направления, по которым поступает в глаз зрительный образ.

Однажды Митя мысленно наблюдал сеть взглядов уличной толпы. Он находился на Невском проспекте, недалеко от здания бывшей Думы, и следил за прохожими. Со стороны казалось, что Митя назначил свидание у входа в метро и кого-то ждет. На самом же деле он исследовал поле взглядов, проводя мысленно от каждой пары глаз в толпе прямые линии, совпадающие с направлением взгляда. Линии эти были окружены сходящим на нет ореолом, который служил моделью бокового, или периферийного, зрения. Короче говоря, каждый взгляд был похож на яркую нить, протянутую в светящемся конусе. Конусы находились в непрестанном движении, как антенны радиолокатора. Митя заполнил взглядами все пространство вокруг себя, учтя и свой собственный взгляд. На пересечениях световых конусов он получил сложную интерференционную картину. Оказалось, что скрещивающиеся взгляды могут породить новый взгляд, не принадлежащий уже паре человеческих глаз, а существующий свободно. Таким образом, поле взглядов стало для Мити физическим объектом.

Но зачем оно понадобилось Мите?

Митя неоднократно замечал, что, встречаясь взглядами с другими людьми — знакомыми и незнакомыми, на один миг и надолго, — он испытывает какую-то неуловимую перемену, будто проскакивает между людьми некое сообщение, которое затем расшифровывается мозгом. Очень удивительные бывают сообщения! Иногда Мите удавалось в одном мимолетном взгляде на женщину, скажем, прожить с нею целую жизнь: испытать влюбленность, восторг, узнать характер, привыкнуть к нему, познать разочарование и расстаться. Несомненно, что понимание людей у Мити происходило в основном через поле взглядов. Он узнавал их, как говорится, по глазам. Построив модель поля взглядов, Митя уже тогда, под Думой, понял, что оно является носителем информации, а отсюда был всего один шаг до поля сознания. И вот Митя сделал этот шаг, направляясь ночью из Коржина в Кайлы для того, чтобы утихомирить пьяного Люськиного мужа. Поле взглядов, которое он построил под Думой, было частным проявлением общего поля сознания, включающего в себя еще и память, мысли, интуицию и т. п.

Митя обдумывал вышесказанное совсем недолго, пока шел вдоль поля льна. Уже перед крыльцом он пришел к выводу, что между двумя полями — времени и сознания — должна существовать очень прочная связь, организующая жизнь во Вселенной. Но как найти и описать эту связь материи и духа?

«Может быть, память? — подумал Митя. — Память — это отпечаток времени в сознании. Существует, вероятно, обобщенная память как отображение поля времени в поле сознания. Но тогда она должна охватывать все поле времени—все его направления. Значит, человеческое воображение, предчувствия, интуиция — это тоже память. Вернее, проявления обобщенной памяти у человека. Мы помним прошлое и будущее… В поле сознания содержится вся информация о поле времени!»

На этом его размышления прервались, потому что экспедиция вступила в избу Люси Павловой.

За столом, упершись в него локтями, в одинаковых позах сидели Федор и его приятель-тракторист. Перед ними стояла пустая бутылка из-под вина и два пустых же стакана, на дне которых были остатки темно-красной жидкости.

Приятели медленно подняли на вошедших глаза, и в горнице возникло небольшое поле взглядов, в котором достаточно было напряженности.

— Пошто пришли? — спросил Федор, обращаясь то ли к Ане, то ли к Люсе.

Вместо ответа Аня села на лавку против Федора и взглянула на него так, как она хорошо умела. Митя знал этот взгляд. Выдержать его было непросто.

Федор опустил глаза и что-то пробормотал. Люся топталась у лавки, чувствуя себя, по всей видимости, крайне неуютно. Она уже готова была забыть и простить, но Аня вела строгую политику.

Митя стоял в дверях и смотрел на жену с некоторым удивлением, ожидая первых ее слов. У него самого язык будто присох. Что тут говорить? Митя тревожился за Аню, но прийти ей на помощь не умел.

— Ты детей хочешь иметь, Федор? — спросила Аня.

— Ну… — не сразу ответил тот.

— Их у тебя не будет.

— Это почему?.. Люська баба здоровая. Родит! — сказал Федор и пристукнул кулаком по столу.

— У нее уже второй выкидыш, — твердо и даже как-то сухо произнесла Аня. Люська, до того смотревшая на Аню со страхом, мелко затряслась всем лицом и запричитала:

— Ой, Анюта! Не знает он ничего, ну его к лешему!

— Пусть знает, — так же ровно сказала Аня.

— Чего-чего?.. — недоумевающе переспросил Федор, переводя взгляд с одной на другую.

Он, пошатываясь, поднялся из-за стола, выпрямился во весь свой невеликий рост и выпятил грудь. Почувствовав в себе силу, он с размаху треснул кулаком по стене, закричал:

— Кто тут хозяин? Я ей покажу… Я ее, суку…

Далее последовала брань, на что Митя безотчетно сделал шаг вперед. Но Аня, уже не помня себя, с побелевшим лицом и стиснутыми губами, резким взмахом смела со стола стаканы и бутылку. Раздался звон, и в наступившей тишине Аня коротко приказала:

— Сядь!

Федор неуверенно опустился на лавку.

— Она тебе, гаду, ребенка родить… А ты ее кулаками… Попробуй мне только… Я с тобой не так говорить буду… — медленно, еле водя искаженными злостью губами, проговорила Аня.

Огромный тракторист смотрел на Аню остановившимися глазами.

— А ты иди домой, — уже спокойнее сказала ему Аня.

Тракторист поднялся, нахлобучил на голову кепку и ушел, не произнеся ни слова. В дверях он поднял глаза на Митю, и тот уловил в его взгляде угрозу. Мите вдруг пришли на ум два слова: «сгусток времени». Тракторист был сгустком времени, и все остальные были сгустками времени. Хлопнула дверь в сенях. Мите сделалось весело, хотя обстановка для веселья была явно неподходящей.

Митя представил сцену в избе как взаимодействие нескольких сгустков времени, принявших человеческий облик. Такую шутку сыграла с ним его собственная теория.

Федор, оставшись в меньшинстве, быстро пошел на попятный. Аня заставила его извиниться, чем привела Люсю в страшное смущение. Разбитый наголову, ошеломленный, Федор прохрипел какие-то странные ему самому слова насчет «прощения и любви по гроб жизни». Инцидент был исчерпан. Богиновы отправились домой.

Отойдя от избы на несколько шагов, Аня остановилась, посмотрела на Митю и сказала:

— Объясни мне еще про эти… кусочки времени. Федор тоже такой кусочек?

— Сгусток… — сказал Митя, удивляясь совпадению мыслей.

— Сгусток… — повторила Аня и вдруг отрывисто и неестественно засмеялась. — Ой, не могу! Сгусток… — повторяла она, дергаясь и трясясь.

— Анечка, ты что? — прошептал Митя, обняв жену за плечи.

Аня плакала у него на груди, повторяя это дурацкое слово, которое совсем уже странно стало звучать для Мити. Ночь была темная, холодная и пустая. Время летело, как всегда образуя во Вселенной большие и маленькие сгустки. Два разумных сгустка, муж и жена, стояли на тропинке из Кайлов в Коржино. С одним сгустком была, по-видимому, обыкновенная истерика после нервного напряжения. Другой сгусток по имени Митя, обремененный знанием мировых законов, понимал сейчас только одно. Он понимал, что, как бы ни были верны его теории и каких бы высот ни достигала его мысль, он останется просто человеком среди других людей. Просто обыкновенным, ошибающимся, сомневающимся и непрестанно надеющимся человеком.

Глава 10

Ночной разговор

— Митенька, скажи: ты правду открыл про время?

— Я ее придумал. Правду всегда придумывают.

— Опять ты шутишь! Я тебе серьезно говорю… Я совсем ничего про время не понимаю. Даже про обыкновенное, наше. А твое время совсем какое-то странное…

— Оно просто непривычное. Ну представь себе: мы все состоим из частиц…

— Тише, детей разбудишь!

— И все вокруг состоит из частиц. А ты слышала, что природа частиц одновременно волновая и корпускулярная?

— Митя, я не понимаю.

— Господи! Раньше считалось, что материя проявляет волновые свойства. Это разве не удивительно? А я понял, что природа материи все же едина. Она временна2я. Только время может вести себя по-разному: быть твердым, жидким, газообразным, невидимым… Может быть вообще без массы. Из этих превращений времени все и состоит. Это ведь просто?

— Просто. Только никто не поверит.

— Поверят. Я докажу.

— Митя, а сколько времени ушло на одного человека? Вот если меня превратить во время?..

— Можно рассчитать. Масса у тебя килограммов пятьдесят пять… Значит, примерно семь триллионов лет.

— Неужели так много? Это ужасно!.. Да за это время вся жизнь на Земле могла бы начаться и кончиться… Слушай! Ужасно интересно! Если бы я превратилась во время, я могла бы стать целой историей. Одна я! И каждый человек! Митя, так это же…

— Анюта, тихо! Раскричалась… Дети спят.

— Так это же почти бессмертие!

— Угу. Я и открыл бессмертие.

— Не смей зевать! Ничего ты еще не открыл! Ты высказываешь гипотезу. Понимаешь: ги-по-те-зу…

— Понимаю. Гипотезу… Давай спать.

— Постой, постой…. Как ты думаешь — он ее больше бить не будет?

— Кто?

— Да Федька этот.

— У тебя гигантские скачки мысли. Ты его так напугала, что, боюсь, он даже бросит пить.

— Опять ты смеешься. Ни капли не смешно.

— Послушай, а откуда ты все это знаешь? Выкидыш… И тому подобные детали.

— Я же не изобретаю всякие теории. Пока ты сидел и писал, Люська три раза прибегала. Она еще и не то рассказывала. Да я и по письмам многое знала.

— Теории… Если хочешь знать, все это имеет к нам прямое отношение. И к Люське, и к ее мужу… Вот послушай про поле сознания.

— Ты не обижайся.

— Так же, как все материальное в природе связано со временем, так и духовное связано с полем сознания. Разум принимает тоже различные формы. Вот мы говорим сейчас. Это одна из форм его проявления. У тебя и у меня происходит понимание. Понимаешь?

— Понимаю… Понимание.

— Понимание может передаваться и другими путями. Через взгляд, например. Через жест. Еще как-нибудь… Есть еще память. Все это различные формы существования поля сознания.

— А оно только человеческое, это поле?

— Думаю, что нет. Оно присуще любой форме жизни.

— И деревьям?

— Даже микробам.

— Скажешь тоже — микробам! А вот деревьям, может быть… Я вчера в лесу сидела на пеньке… Одна… И знаешь, что-то такое в мыслях происходило. Мне будто кто-то шептал…

— Это голоса.

— Голоса?

— Ну да, голоса. Тоже проявление поля сознания… Я совсем недавно понял, что нужно уметь прислушиваться.

— Ой, Митя, не смеши меня! По-моему, ты прислушиваешься только к себе.

— А это все равно. Важно прислушиваться. Многие вообще слышать не умеют, не учатся понимать… Ребенок учится понимать, когда растет… А потом он вдруг решает, что все понял, и тогда не слышит больше ничего.

— Ты кого имеешь в виду?

— Себя.

— Ну вот. Опять обиделся.

— Анечка, знаешь, что самое редкое?.. Понимание. Вообрази: вокруг нас бесконечное и разнообразное поле сознания. У него есть одна функция — установить в этом мире понимание между живыми организмами. Я нарочно так обобщаю. Не только между людьми… Мы почти ничего не знаем об этом поле, не умеем им пользоваться. Ощупью ищем понимание друг друга и природы. Причем далеко не все ищут, вот что обидно! Я хочу понимать тебя, детей, траву, птиц, зверей…

— Мышей, комаров…

— Ну все. Спи. Ты начинаешь говорить глупости.

— Уж и пошутить нельзя!

— А они хотят понять меня и друг друга тоже. Так вот. Чванство и самодовольство некоторых живых организмов, именуемых людьми, заходит так далеко, что они не желают понимать не только траву, птиц, зверей и так далее, но и себе подобных.

— Вот-вот. Тебя и не поймут. Ты еще намаешься со своей гипотезой.

— Это не гипотеза, а истина.

— Митенька, ты ужасно самоуверенный тип.

— Да пойми же ты, что понимание себя и других — это необходимое условие сохранения жизни. Мы до сих пор движемся с закрытыми глазами и спиною вперед. И это называется прогрессом!

— Чего ты так завелся, Митя?

— Просто потому, что я сам ни черта не понимаю. Даже обыкновеннейших вещей. Не знаю, как вести себя с Витькой, например. Или с хозяином нашим. Это оттого, что я их плохо понимаю. А общество? Тут я вообще ничего не понимаю. Все знаю, а понимать не понимаю.

— И что же ты предлагаешь?

— Я предлагаю инструмент. Вот поле сознания и поле времени. Учитесь ими пользоваться! Учитесь понимать друг друга! Пониманию и ощущению времени нужно учить, как учат счету в первом классе. Надо сказать наконец открыто: мы, люди, еще ничего и никого не понимаем. Мы нисколько не лучше зайцев и телят. Мы лишь хитрее и коварнее. Человечеству надо снова научиться скромности…

— Митя, ты не находишь, что это очень смешно? Ты выступаешь так, будто тебе Нобелевскую премию дали. Нобелевская речь в постели! В деревне Коржино.

— Ну давай спать. И правда, это смешно… Я тебя понимаю.

— А я тебя люблю…

Глава 11

Знакомые голоса. Оплата труда сдельная! Еще о поле сознания. Несостоявшееся убиение курицы

Ночь прошла, наступило утро. Митя и Аня, намаявшись накануне, спали крепким сном, когда по деревне прошло сонное и молчаливое стадо, за которым плелся пастух, волоча кнут по земле. Стадо тихо вошло в лес, как вода в песок. В лесу, за Улемой, птицы пели утреннюю песню, а рыбы в реке выпрыгивали из воды, мелькая выгнутой серебристой спиною. Поднявшееся солнце не спеша высушивало туман и росу на траве. Пропел петух.

Катя и Малыш, проснувшись, переглянулись в постелях и, увидев, что родители еще спят, тихонько босиком вышли на крыльцо. Солнце било из-за леса прямыми чистыми лучами, и дети стояли на крыльце, с удовольствием подставляя теплому свету плечи. Под крыльцом гарцевали котята, наскакивая друга на друга, пригибаясь, потом выпрямляясь на задних лапах, а передними поглаживая воздух. Кошка сидела тут же, поглядывая на котят прищуренными зоркими глазами.

Катя поставила в рядок четыре пустые консервные банки и налила в них из кринки молоко. Котята и кошка прилипли каждый к своей баночке. Короткие и острые хвосты котят замерли вертикально, только кончики описывали плавные одинаковые колечки. Кошка лакала молоко более равнодушно.

Дети тоже пили молоко, сидя на крыльце.

— Давай дадим им мяса, — предложил Малыш.

— Они еще маленькие для мяса, — ответила Катя.

— Давай дадим тушенку.

— Мама будет ругаться.

— Она не заметит.

— Ну ладно. Принеси банку.

Малыш полез под лавку в темных сенях, где в прохладном месте хранились продукты, и принес оттуда начатую банку тушенки.

— Смотри, едят! — обрадованно сказал он, разбрасывая по земле кусочки мяса.

— Дай мне! — потребовала Катя.

Вместе с котятами они быстро прикончили банку. Потом, взяв на руки по котенку, они уселись на скамейке под окном и занялись мирной беседой, поглаживая урчащих котят по тугим вздувшимся брюшкам.

Митя в это время досматривал сон, в котором он плыл куда-то на маленьком плоту, держа в руках длинный шест. Он не отталкивался этим шестом, а действовал им как веслом. Шест почти без сопротивления разрезал воду, и плот продвигался медленно. Митя положил шест поперек плота и опустился на колени. Вглядевшись в воду, он обнаружил, что она состоит из мельчайших искрящихся частичек, между которыми были пустые промежутки. Тут же откуда-то, как это часто бывает во сне, пришла уверенность, что плывет он вовсе не по воде, а по времени. Наконец-то Митя его увидел! Время оказалось красивым и уходило в глубину, сливаясь в светящуюся массу. Оттуда, из толщи времени, стали доноситься голоса, показавшиеся Мите знакомыми. Он начал постепенно узнавать их, оставалось сделать небольшое усилие, чтобы окончательно установить, кому они принадлежат. Митя напрягся, вслушиваясь, и услышал следующее:

— Милые! Бедные! Мне так их жалко.

— Почему?

— Просто жалко, и все… Они ничего не знают.

— А они умеют думать?

— Нет… Они просто живут, живут, а потом умирают. Наверное, им очень страшно.

— А почему они такие веселые?

— Поели — и веселые.

— А они считать умеют?

— Наверное, умеют до двух или до трех. Им больше не надо.

— А я умею до десяти!

— Не ври, не умеешь!

Митя открыл глаза и сообразил, что под окном разговаривают Катя и Малыш. Еще с минуту он прислушивался к их нехитрому спору, пока не определил, что речь идет о котятах. Мите сделалось весело, он вскочил с кровати и выглянул в окно.

— Бедные, бедные! — сказал он. — Мне так вас жалко. Вы ничего не знаете. Котята умеют считать, умеют говорить, петь и думать, умеют смеяться, грустить, жалеть и надеяться на лучшее будущее. Особенно они умеют надеяться на лучшее будущее.

— А подслушивать они не умеют, папочка? — спросила Катя.

— Катька, ты становишься язвительной и остроумной, как твоя мама, — ответил Митя, за что получил легкий удар по шее от Ани. Она уже стояла сзади и смотрела через Митино плечо на детей.

Митя прошелся босиком по горнице и включил репродуктор. Изба огласилась музыкой. Однако музыка вскоре прервалась, и какой-то мужской и совершенно не радиовещательный голос произнес:

— Внимание! Правление колхоза просит отдыхающих оказать помощь по уборке льна. Оплата труда сдельная. Об условиях работы можно справиться у бригадира товарищ Меньшовой.

— Ура! — завопил Митя, который с момента пробуждения испытывал подъем духа. — Все на уборку! Оплата труда сдельная!

Снова заиграла музыка. Митя, действуя ритмично и споро, заправлял кровати.

— А что? — задумчиво сказала Аня. — Может, поработаем?

— Ты серьезно? — спросил Митя.

— Вполне. Тебе надо порастрясти свое пузо.

— Вот это ты называешь пузом?! — закричал Митя, подступая к жене и ударяя себя кулаком по голому животу.

И все же после завтрака вся семья Богиновых вышла на уборку льна. Сначала они нашли бригадиршу, которая заявила им, что они могут брать любой участок на любом поле и «щипать, пока не надоест».

— А как это делается? — спросил Митя.

— Да спросите кого из местных… Покажут.

После этого Богиновы маршем отправились в Кайлы к тому самому полю, которое ночью вызвало у Мити возвышенные мысли и привело его к новым открытиям. Дети были настроены серьезно и ответственно. Они только что получили легкий нагоняй от Ани за скормленную котятам тушенку. Митя шел впереди и распевал во все горло марш «Прощание славянки». Таким образом он надеялся отвлечь себя от мысли, что появление их семьи на поле вызовет улыбки местных жителей.

Люся Павлова встретила их немного подобострастно после вчерашних событий, в особенности Аню. Услыхав о намерении Богиновых поработать, она не удивилась, но восприняла это известие с уважительным непониманием. «Значит, так надо, и в этом есть какой-то смысл, недоступный мне», — так примерно расшифровал Митя выражение Люськиного лица. Она тут же показала нехитрую технологию уборки, которая заключалась в выдергивании пучков льна из земли, связывании их в небольшие снопики и установке снопиков в пирамиды. Митя разметил участок в десять соток, и семья принялась за работу. Люська умильно глядела на работающих детей.

— Люсь, курицу сегодня возьмем, ладно? — сказала Аня. — Тушенка у нас кончилась.

Катя и Малыш понимающе переглянулись.

— Берите, не жалко. Я сейчас ее поймаю.

— Да мы ее не сейчас возьмем, а когда уходить будем.

— Так я ее в корзину посажу. Здесь, в сенях, — сказала Люська.

И она бросилась ловить курицу. Несколько минут в огороде слышались крики, а потом Люська проследовала в сени с черной курицей, которую она несла за вывернутые крылья. В сенях раздалось истерическое кудахтанье, потом все смолкло.

Митя методично щипал лен и складывал его небольшими порциями ровно на один сноп. Аня занималась тем же, причем так получилось, что они взяли по равной полоске и между ними уже шло незаметное соревнование. Дети шли следом, вязали снопы, пользуясь жгутами из тех же самых льняных стеблей, и расставляли их в пирамиды. Митя втянулся в работу и уже мог не думать о ней, а освободить голову для других, более интересных мыслей.

Митя думал о том, что здесь, в деревне, понимание, о котором он ночью говорил с Аней, заметно увеличилось в его душе. Он заметил, что всеобщая связь предметов и явлений, познать которую он стремился, стала обнаруживаться его чувствами непосредственно, минуя мышление. Только что упорядочив структуру материи и сведя ее ко времени, Митя вдруг обнаружил рядом с нею не менее величественную структуру, которую он окрестил полем сознания. Но назвать предмет — это еще не значит разобраться в его свойствах.

Митя вырывал из земли сухие пучки льна. С бледных корешков осыпались комочки материи. Все, что окружало Митю, да и он сам, было полем времени, принимающим разнообразные формы. Но мысль его, связанная, разумеется, с материей, работала все же независимо, воплощая одно из проявлений поля сознания. И Митя знал: рядом с ней, в том же пространстве, существуют мысли Ани, детей, Люси Павловой, существуют мельчайшие страсти, желания и надежды всех тварей природы — муравьев, жуков, птиц, коров. Митя чувствовал единство и неразрывность этого великого поля, не умея пока выразить связи не только что формулами, но даже словесно.

Тут опять всплыло беспокойство, которое мелькнуло и спряталось вчера при подходе к Кайлам. Теперь оно вынырнуло на поверхность в виде простой и обескураживающей мысли.

То, что казалось Мите венцом его поисков, было лишь половинкой целого. Единая теория поля, к которой он стремился, на самом деле должна была включать обе половины — и материю, и сознание. Только тогда можно получить действительно стройную картину мира. А он-то думал, что, сведя все ко времени, он в основном завершил работу, оставив себе только детальные выкладки и уточнение предложенных им законов. Другая половина разверзлась перед ним, точно бездна, одновременно пугая и маня его. Митя почувствовал себя совершенно беспомощным. Ведь ничего другого, кроме поля сознания, он не мог себе предложить в качестве инструмента для исследования того же поля. Более того, по мере углубления в его свойства поле сознания автоматически усложнялось за счет Митиных мыслей. Получалось нечто вроде бездонной бочки.

Между тем, пока Митя унесся по волнам своего поля сознания, Аня заметно опередила его на льняном поле. Митя заметил это и удивился. Ему казалось, что он работал с лучшим эффектом. Общая площадь убранного льна оказалась совсем небольшой. Громадное поле, покачивающее верхушками стеблей, вызывало примерно такие же безнадежные мысли, что были минуту назад по поводу другого поля.

И все же маленький клочок был обработан. Он вселял надежду.

— Все, хватит! — объявила Аня, выпрямляясь и утирая пот со лба. — Пошли обедать. Митя, тащи курицу!

Уходя с поля, Митя оглянулся. На расчищенном ото льна месте аккуратными рядами стояли пирамидки снопов. «Упорядоченная часть поля сознания», — усмехнулся про себя Митя и пошел за курицей.

В сенях стояла большая корзина без ручки. Из нее торчали прутья. Корзина была старая. Сверху на ней лежала ветхая, вся в дырах холстина, перепачканная к тому же куриным пометом. Митя взялся двумя пальцами за уголок холстины и отогнул край. В корзине он увидел притихшую и жалкую курицу. Она неподвижно смотрела прямо перед собой, в стенку корзины. Митя протянул к ней руку, и курица сразу же захлопала крыльями, отчаянно кудахча. Митя поспешно отдернул руку и опустил край холстины.

Подумав несколько секунд, он внезапно обрушил всю холстину на курицу и, ощущая сквозь ткань ее теплое тело, принялся заворачивать. Курица не сопротивлялась.

Он вынес сверток во двор и пошел по тропинке, догоняя ушедших вперед Аню и детей. Поравнявшись с ними, он показал добычу.

— Мы ее зарежем, мам? — спросила Катя.

— Придется, — ответила Аня.

— Ой, не надо! Мамочка, мне жалко! — со слезами в голосе запричитала Катя.

— Она же живая! — удивленно сказал Малыш.

— А кто будет ее… Это… — осторожно спросил Митя.

— Ты, — сердито сказала Аня и добавила: — Интеллигент несчастный! Небось в магазине покупаешь и ешь за милую душу.

На этом разговор прервался, и они доставили курицу в Коржино молча. Там Митя занес ее в сарай и оставил как есть, в тряпке. После этого он принялся настраиваться на убиение курицы, браня себя последними словами.

В самом деле, что за мягкотелость такая? Уж тогда надобно быть последовательным, принимать вегетарианство и так далее, чтобы с полным основанием отказаться от этой процедуры. И вовсе не жалость к курице останавливала Митю, а недавние его размышления относительно всеобщности сознания живого.

Ему вспомнились неподвижные глаза курицы, когда она там, в темной корзине, ожидала удара судьбы. Опять же глупо! Митя понимал, что он просто-напросто переносит свои чувства на курицу, как бы ставя себя на ее место — себя, с гибким и развитым умом, способным на предчувствия и предугадывания, с быстрым воображением, умеющим нарисовать в деталях картину гибели и ужаснуться, с памятью, наконец, хранящей такое богатство впечатлений, образов, знаний, что страшно становится при мысли о мгновенном и безвозвратном ее исчезновении. Но ничего этого нет у курицы.

И тем не менее, рассуждал Митя, что-то свое у нее есть, — иначе почему так тревожно и покорно ожидала она своей участи?

Неужели природа, предоставив человеку столько интеллектуальных возможностей бояться смерти, обделила этим курицу, породив на свет равнодушное к страданиям и гибели существо?

Вряд ли это так.

Значит, эта жалкая и глупая курица тем не менее участвовала каким-то образом в формировании общего поля сознания, а Митя, поставивший себе задачей изучить это поле, сейчас как раз и собирался при помощи топора вырвать из него маленькое, но важное звено.

С другой стороны, нужно было кормить детей.

Это было невыносимое противоречие.

Митя попытался схитрить. Зайдя за крыльцо, он нашел перед воротами, ведущими в хлев, Витьку, который стоял на коленях перед своим полуразобранным мотороллером. Витька протирал тряпочкой грязную свечу. Выражение лица его при этом было умиленным.

Митя подошел к Витьке и несколько секунд с деланным интересом наблюдал за его работой. Витька гордо вставил свечу на место. Потом он взял другую деталь, назначение которой Митя определить не смог, и занялся тем же.

— Много грязи… — сказал Митя.

— Дороги-то вон какие, — солидно подтвердил Витька.

— Почту возил сегодня? — спросил зачем-то Митя.

— Не… Мамка скоро приедет, возьмет.

— Ты курицу умеешь резать? — неожиданно спросил Митя.

Витька оторвался от детали и взглянул на Митю.

— Могу…

— Там, в сарае, курица завернута. Отруби ей, пожалуйста, голову. Я никогда этим не занимался, — сухо сказал Митя, чувствуя непереносимый стыд. Это было еще хуже того, если бы он сам умертвил курицу.

Витька понимающе ухмыльнулся, что еще более раздосадовало Митю. Однако он, не вступая в дальнейшие разговоры, круто повернулся и зашагал в избу. Там он сел на диван с безучастным видом. Аня, хлопотавшая у печки, взглянула на него со страхом.

— Что? Уже? — выговорила она.

— Я Витьку попросил, — буркнул Митя.

— Да ну ее к черту! — в сердцах сказала Аня. — Связались с этой курицей. Бегала бы себе. Пойди скажи, что не надо…

— Иди сама, — сказал Митя.

В это время в избу вошел Витька. В руках он держал тряпку, в которой была принесена курица.

— А где курица-то? — спросил он.

— Что, нету? — в один голос воскликнули Митя и Аня.

— Нету… Тряпка только.

Аня молча выбежала из избы и через минуту привела в горницу детей. Вид у них был виновато-торжествующий. Катя и Малыш вытянулись посреди горницы и дружно уставились в пол.

— Ну, альтруисты, спасатели куриные, — грозно сказала Аня. — Признавайтесь!

— А что, мамочка, нам ее жалко стало! Что нельзя, да? — запальчиво сказала Катя.

— Знаете, как она побежала! — добавил Малыш.

— Куда же вы ее дели?

— Мы ее соседям в курятник бросили. У них много черных кур, они не заметят, — сказала Катя.

— Я пойду поймаю, — оживился Витька.

Митя с Аней засмеялись счастливым смехом. Пускай кто хочет отрубает головы курицам! Оба обрадовались, что им так здорово удалось этого избежать. Дети тоже заулыбались, поняв, что им не грозит взбучка.

— Вить, не надо ее ловить. Пусть живет! — сквозь смех сказала Аня.

Витька пожал плечами и ушел.

— За этот подвиг на обед вам будет только картошка, — объявила Аня.

— Картошка без курицы вкуснее, чем с курицей, — изрек Малыш.

— Спасенная курица — тоже пища, только духовная! — сказал Митя, важно подняв палец.

Глава 12

Письма и телеграммы. Метод участия. Светлана Чижова. Нити и ниточки. Вот в чем штука!

Утром следующего дня, перед тем как идти вновь упорядочивать свое поле, составляя на нем пирамидки льна, Митя заглянул в светелку. Он надеялся найти в шкафу, полном всяческого хлама, какие-нибудь рукавицы, чтобы не так саднили руки. Митя открыл шкаф и еще раз провел беглую инвентаризацию имеющегося там барахла. Подкова, царский серебряный рубль, половина вилки, моток капроновой лески, ржавые гвозди, шуруп со сбитым шлицем, подлокотник от кресла, целлулоидный черный козырек от фуражки…

Митя выдвинул ящик, потом другой. Во втором ящике он нашел россыпь нераспечатанных конвертов с адресами. Митя вытащил одно письмо и прочитал адрес. Письмо было адресовано в студенческий спортивный лагерь, в Городище, находившееся, как знал Митя, километрах в восьми за лесом. Штемпель на конверте указывал, что письмо пришло на почту неделю назад. Митя вытряхнул ящик на кровать и стал изучать штемпели. В россыпи были письма десятидневной давности, недельные, совсем недавно полученные, а среди них несколько телеграмм, написанных от руки и незапечатанных. Все телеграммы были направлены на имя некоей Светланы Чижовой. В телеграммах сообщалось последовательно: «ПРИЕЗЖАЙ МАМА БОЛЬНИЦЕ БАБУШКА», «СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙ МАМЕ ПЛОХО БАБУШКА», «СВЕТИК МАМЕ СОВСЕМ ХУДО ТОРОПИСЬ БОЮСЬ БЕДЫ». Последняя телеграмма была датирована вчерашним числом.

Митя в растерянности посмотрел на груду. В светелке было тихо и полутемно, только на оконном стекле жужжала толстая черная муха, упираясь в невидимую преграду. Мите показалось, что россыпь писем шевелится, шепчет что-то неразборчивое, голоса перебивают друг друга, точно все слова и сообщения, находившиеся в запечатанных конвертах, сами собой вырвались наружу и окружили Митю плотным шелестящим облаком. Тут Митя и ощутил осязаемость этого поля, о котором думал не переставая уже несколько дней. Он вслушивался в беззвучные голоса и в этот миг представил себя самого в виде полюса, вбирающего силовые линии поля. Сообщения замыкались на Мите. Когда он подумал о том, сколько индивидуальных и незнакомых ему и друг другу судеб собрались сейчас в горке конвертов, то еще раз незаметно порадовался правильности своей догадки о поле сознания, но одновременно почувствовал срочную необходимость что-то предпринять. Он один был в этот момент мостиком, соединявшим чужие проявления мысли и чувств. От Мити зависела нерушимость поля.

— Елки зеленые! — пробормотал Митя. — Какой гад!

Эти слова относились к почтальону Витьке, который проявил преступную халатность и лень, не доставив письма по адресу. Митя выскочил в сени, открыл дверь во двор и крикнул в полумрак по направлению к сеновалу:

— Витька! Ты здесь?

Ответом ему было молчание. Двор пустовал, вся живность была на пастбищах и прогулках. Витькин мотороллер отсутствовал.

Митя сгреб письма в охапку и понес их в горницу, где Аня заканчивала снаряжать детей для очередного рабочего дня. Он вывалил письма на стол и объяснил жене, что к чему. Он уже знал, что нужно делать, и знал, что он это сделает, но ему словно бы недоставало подтверждения своему намерению.

Аня быстро, по-женски, перебрала письма, будто рылась в своей шкатулке с шитьем. Она извлекла телеграммы и прочитала их. Митя видел, что деятельная ее натура уже ищет решение. Он не подсказывал, хотя и знал, что сейчас отправится туда, за восемь километров, в этот неизвестный лагерь, вторгшийся вдруг в его спокойную, академическую жизнь. Он почти обрадовался, когда Анино лицо просветлело и она накинулась на него:

— Ну и чего же ты стоишь, как пень? Неужели мне тебя все время надо учить?

— А что делать, по-твоему? — невинно спросил он, даря жене маленькое удовольствие самой придумать выход из положения.

— Нести письма! — отрезала Аня. — Господи, вдруг она не успеет? — со страхом сказала она, складывая телеграммы в отдельную пачку и отодвигая их от писем. — Прежде всего найди эту девочку… Я Витьке еще задам! Дурак длинноволосый!.. Ты дорогу найдешь?

— Найду, — сказал Митя.

— Мы будем в поле.

Аня дала Мите полиэтиленовый мешок, куда он погрузил письма, а телеграммы, сложив, спрятал в карман брюк. Телеграммы составляли отдельную миссию. Аня сунула ему бутерброд с сыром и поглядела как на путешественника, отправляющегося в далекое и небезопасное плаванье. Митя поцеловал жену и ушел.

Дорогу он знал лишь приблизительно. Первую ее часть довольно хорошо, поскольку в этом районе леса они часто ходили в прошлый приезд, но дальше несколько хуже. В Городище они бывали с Аней лишь однажды семь лет назад. Тогда никакого лагеря там не было и в помине.

Он пересек клеверное поле, прошел опушку леса и вышел на лесную дорогу, которая быстро привела его к развилке, где стояла знакомая поленница. Еще с полчаса Митя бодро шагал по известным ему местам, но дальше пошли незнакомые участки: глухие ложбины, поросшие громадными кустами папоротника, болотца, в которых торчали, как верблюжьи горбы, высокие кочки, темный, пасмурный ельник с плотным ковром иголок и запахом сырости — все это переходило друг в друга незаметно, пока дорога вела его вглубь, постепенно переходя в широкую тропу без видимых на ней следов.

Поскольку разветвлений дороги ему пока не встречалось и можно было не думать о выборе пути, Митя, шагая широко и свободно, незаметно отошел мысленно от попутных картин и даже от цели своего путешествия и занялся опять разговорами с самим собой касательно излюбленных им полей.

Исходным материалом были письма, которые легко болтались в его руке, показывая сквозь прозрачную пленку мешочка разноцветные картинки на конвертах.

Прежде всего Митя представил себя почтальоном, разносящим вести. Далее он взглянул на них с точки зрения информации и признал, что содержимое мешочка не определяется полностью этим словом, а таит в себе еще нечто неинформативное, но тоже чрезвычайно важное. Даже телеграммы в кармане, будучи по преимуществу информацией, заключали в себе какие-то неуловимые, сопутствующие ей нюансы. «Светик, маме совсем худо…» По существу, во всех трех телеграммах сообщалось одно и то же, но почему же последняя была тревожнее и печальнее других? Почему от нее веяло чем-то роковым, непоправимым?.. Стиль? Порядок и выбор слов?.. «Боюсь беды…» — вспомнил Митя. Неуловимое, присущее всему живому чувство составляло главную часть открытого им поля сознания, а информация была лишь сопутствующим довеском.

«Разве нужен мне язык, чтобы понимать тревогу, страх, отчаянье, надежду, восторг и прочие проявления чувств живых существ? Разве не передается мне непосредственно отчаянье щегла, у которого вывалился из гнезда птенец, и он с криком носится над ним, не зная, как помочь? Разве непонятно дружное внимание стада коров, когда они все замерли и стоят, повернув головы в одну сторону и прислушиваясь к тревожащему их звуку? Их передает мне поле — от души к душе и от сердца к сердцу… Но как описать это? Как создать единый для всех живых существ словарь?.. Это задачка посерьезней общей теории поля».

Митя подступался к задаче, имея под рукой только человеческий язык — разговорный, письменный, математический. Как описать поле сознания одной из составляющих его частей — языком? Возможно ли это?

Ответа Митя не знал, поэтому он вновь вернулся к письмам и рассмотрел свою миссию с другой точки зрения.

Он подумал о побудительных мотивах своего поступка, раскладывая их по полочкам и анализируя отдельно. При этом он побочно исследовал сам факт раскладывания на составные части простого и естественного человеческого желания, каким было желание доставить письма по адресу. Скверно, пожалуй, докапываться до причин, когда причина должна была быть одна. Митя позавидовал Ане, умевшей поступать естественно и без раздумий, и сравнил себя с сороконожкой, задумывающейся о последовательности переставления ног. Увы, так оно и было на самом деле: анализ любого своего душевного движения Митя доводил до такой степени раздробленности, которая мешала ему хоть как-нибудь поступить. Со стороны это выглядело как нерешительность, по сути же являлось следствием вариативности, если можно так выразиться, его мышления.

Вот и сейчас, отмечая первую и главную причину своего похода просто как желание помочь, он заметил рядом еще одну: желание, чтобы его похвалили, как в детстве, когда знаешь, что поступил правильно, но рассчитываешь, кроме морального удовлетворения, еще и на некоторую премию, доброе слово, похвалу. Эта причина Мите не понравилась. Но была и еще одна — исследовательская. Митя уже незаметно для себя занялся изучением поля сознания во всех его проявлениях, а значит, письма и факт их доставки адресатам становились некоторым возмущением поля, в котором он сам участвовал.

Короче говоря, изучение придуманного им поля требовало взаимодействия с людьми и лучшего их понимания, с чем у Мити до сей поры дело обстояло неважно.

Додумавшись до этой простой мысли, Митя присвистнул и сказал себе: «Вот так так!» С одной стороны, он, как и подобает ученому, хотел бы остаться чуть в стороне, наблюдая объект сбоку или сверху, но, с другой стороны, он шел по лесной дороге, а в руке у него болтался полиэтиленовый мешочек с одной из форм поля сознания. Мысли по поводу этого мешочка, и предстоящая встреча с адресатами, и все последующие мысли людей, которые прочтут письма, и непредсказуемая реакция незнакомой девушки Светланы Чижовой — все это тоже входило в названное поле, вовлекая в него Митю и, казалось бы, лишая его научной объективности.

«Может быть, это поле нуждается в особом методе исследования? В исследовании методом участия?.. Да-да, в обоих смыслах этого слова — как содействии и сопереживании!..» Подумав так, Митя опасливо покосился на спрессованные в мешочке конверты.

Чудесным образом он не заблудился, а вышел по тропе к новому полю, на котором рос горох. Вдалеке Митя увидел скаты крыш незнакомой деревни. Обходя поле, чтобы к ней подойти, он услышал откуда-то сбоку музыку, доносящуюся из громкоговорителя, что указывало на близость лагеря. Митя пошел на звук и через десять минут увидел палатки, раскинувшиеся у реки. Рядом с палатками стоял грубо сколоченный навес, под которым размещался длинный стол, а поодаль дымила крохотная деревянная кухонька.

Митя направился к кухне и нашел там двух симпатичных девушек с раскрасневшимися от жара лицами. Одна из них, вооруженная огромной поварешкой, болтала ею в котле, вмазанном в печь, а другая резала лук на дощечке.

Митя потряс в воздухе мешочком и сказал:

— Я вам письма принес. Кому отдать?

Девушка с поварешкой приостановила процесс и недоверчиво взглянула на Митю. Другая подбоченилась с острым ножом так, что острие его грозно направилось в Митину сторону.

— Наконец-то! — сказала девушка с поварешкой. — Мы уж думали, вы там, на почте, все поумирали.

— Да я… — начал было Митя, но остановился. После такого оптимистического начала девушки, бросив кухню на произвол судьбы, повели Митю к начальнику лагеря. Начальник лежал в своей палатке в одних брюках. Он взял мешочек, вытряхнул из него письма и перебрал их. Отодвинув одно в сторону, он сложил остальные ровной стопкой и пробурчал:

— Ну спасибо и на этом… Хорошо работаете!

Митя виновато потупился.

— Мне нужно найти Светлану Чижову, — сказал он.

— Зачем?

— Ей телеграммы.

— Она, наверное, на пляже.

Мите показали, где пляж, и он отправился туда. Остановив какого-то парня в плавках, Митя спросил, где ему найти Чижову. Парень долго оглядывал пляж, потом показал:

— Вот там, видите? В желтом купальнике.

Митя подошел к девушке в желтом купальнике, которая лежала на спине, имея на носу налепленный листок подорожника. Глаза у нее были закрыты. Мокрые волосы, сплетенные в темные льняные жгутики, рассыпались на песке.

— Вы Чижова? — каким-то не своим, более грубым голосом спросил Митя.

Девушка открыла глаза, оказавшиеся удивительно голубыми, и посмотрела снизу на Митю.

— А что? — спросила она.

— Вам телеграммы, — как можно более хмуро сказал Митя.

Он достал телеграммы и вручил их Чижовой подчеркнуто бесстрастно, будто не знал их содержания. Девушка села и начала читать с последней, быстро пробежала ее, потом вторую, первую, снова последнюю, точно искала еще какую-то, четвертую, где сообщалось бы, что все уже в порядке. Она вскочила на ноги и закричала:

— Вы что?!. Ну вообще!.. Где вы были раньше?

— Распишитесь в получении, — вдруг неожиданно для себя сказал Митя, успев с изумлением отметить, что роль, принятая человеком, диктует ему слова.

— Где?.. Что?.. — растерянно проговорила девушка, а по лицу ее уже текли сами собою слезы.

Она смотрела Мите на руки, ища бланк квитанции, карандаш или что там еще, чтобы расписаться.

— Я на вас жаловаться буду, — всхлипывая, сказала она.

Митя порылся в карманах и нашел там сложенный вдвое листок, на одной стороне которого были написаны формулы. Это был черновик с первым наброском его теории, сделанный еще тогда, в березовой роще.

Митя протянул листок вместе с карандашом девушке. Она послушно взяла бумагу, непонимающе взглянула на формулы и, перевернув листок, написала: «Телеграммы получила». Все еще плача, она расписалась, неловко водя карандашом по листку, который держала на ладони. Она еще раз взглянула на формулы, какое-то понимание зашевелилось в ней, что-то такое мелькнуло во взгляде, но для полного понимания не было времени.

— Собирайтесь, — сказал Митя. — Я вам помогу.

Она так же послушно, вытирая тыльной стороной ладони слезы, подняла с песка полотенце, книгу, повернулась и пошла к палаткам. Спина у нее была облеплена песком. На кончиках волос тоже налипли песчинки.

В душной полутемной палатке Митя разглядел несколько коек, заправленных по-девичьи аккуратно, букетик полевых цветов, рюкзаки, спортивные тапочки и портрет неизвестного ему молодого человека, вырванный из иллюстрированного журнала и пришпиленный к брезентовой стенке палатки. На одной из коек спала, лежа на животе, девушка в синих джинсах.

Чижова принялась в растерянности собираться. Она заталкивала в рюкзак какие-то тряпки, потом вынимала, складывала на дно рюкзака туфли и тапочки, снова заталкивала тряпки, тратя много ненужных движений.

— А если уже поздно… — вдруг сказала она и села на койку.

— Собирайтесь! — в ярости выкрикнул Митя. — Нельзя терять времени, вы понимаете?

Девушка в джинсах перевернулась на спину и заморгала глазами.

— Светка, ты куда? — спросила она.

— Ой, Тань, маме плохо… Я уезжаю… Скажи Игорьванычу, — ответила Светлана и уже гораздо быстрее и более осмысленно продолжала собираться. Через минуту сборы были закончены.

Митя шагнул к ней, молча взял рюкзак и навесил его на плечо, упершись рукою в лямку.

— Пошли, — приказал он. И направился куда-то решительно, не оборачиваясь, чувствуя, что она идет за ним.

Они вышли на дорогу, по которой пришел Митя, но повернули не к лесу, а к деревне. Прошли деревню все так же в молчании, потом Митя остановился и спросил:

— Как вы собираетесь ехать?

— На автобусе… — сказала она.

— Где остановка?

— На шоссе.

— Далеко?

— Там… — Она махнула рукой. — Три километра.

Митя пошел дальше. Она все так же шла за ним, почти бежала. Прошли поле, потом еще одно. Вдалеке, почти у горизонта, Митя увидел черные точки машин, проезжающих по шоссе. Солнце уже прошло зенит и медленно скатывалось вбок, к Коржину.

— А вы ведь не здешний… Не почтальон, — сказала Светлана сзади. — Почему вы сразу не сказали?

— Я почтальон, только в другом смысле, — сказал Митя.

— Ну да… — недоверчиво протянула она.

Они пришли к автобусной остановке. На обочине шоссе стояла выкрашенная в белый цвет бетонная будка со сломанной скамейкой внутри. Сверху была укреплена желтая дощечка с расписанием рейсов. Следующий автобус должен был прийти через два часа.

Вся внутренняя поверхность будки была сплошь покрыта рисунками и надписями известного сорта, поэтому Митя и Светлана на скамейку не сели, а устроились за канавой, на траве.

— Вы идите, — сказала она. — Я сама подожду.

— Ничего, — сказал Митя, понимая, что в общем-то следует уйти — миссия его выполнена, даже перевыполнена, но не двинулся с места.

Они сидели на траве, а между ними лежал пухлый коричневый рюкзак.

— Мама у меня, знаете… — тихо сказала Светлана, поджав колени к груди и обхватив их руками. — У нее три мужа было, и все умерли. То есть они погибли… Она ужасно невезучая. У меня брат и сестра сводные. От каждого мужа по ребенку осталось, и фамилии у нас разные… Я младшая.

Может быть, поэтому и не ушел Митя, что почувствовал, узнал каким-то образом, предугадал ее исповедь, которую она и не ему вовсе говорила, а траве, дороге с проскакивающими мимо редкими машинами, небу, облакам, самой себе, может быть, — но нужен был и человек рядом, иначе вряд ли она стала бы рассказывать.

И он слушал нехитрую, в общем, историю, но такую, какой не придумаешь. И опять же сбоку, побочным мышлением, удивлялся тому, как незаметно в его жизнь, в его поле, входили молодой лейтенант, убитый на втором году войны где-то на Дону, женщина с маленьким сыном в эвакуации, военный летчик-инструктор, второй ее муж, разбившийся у нее на глазах (а война вот-вот кончится), еще одна маленькая девочка, сестра Светланы, ее отец шофер, который утонул совсем недавно, два года назад, на рыбалке (а женщине уже много лет, и сердце у нее плохое), и бабушка, мать того летчика, оставшаяся с женщиной с войны, — все судьбы, связанные вместе протянувшимся во времени узелком, к которому и он сейчас пристал, пристегнулся хоть и тоненькой, но ощутимой связью.

«Вот оно, поле», — думал Митя, представляя всех людей, все человечество сразу, в виде маленьких многочисленных фигурок, связанных нитями разной толщины: толстыми, потоньше и совсем тонкими, невидимыми почти, и оказывалось, что связи эти густы и разнообразны — если дернуть в одном месте, отзовется вся сеть, — разнообразней даже, чем представляется на первый взгляд, потому что Митя не мог знать, что разбившийся инструктор служил еще до войны в одной части с его, Митиным, отцом, и Митя никогда об этом не узнает, но ниточка есть, она никуда не делась, она задолго до рождения связала Митю с голубоглазой девушкой Светланой точно так же, как другие нити связали и связывают его со множеством других людей. «Вот оно, мое поле, — думал Митя, — и вряд ли можно описать его свойства, но я попытаюсь…»

Вдали, на шоссе, показался автобус. Его хорошо было видно, солнце уже спустилось низко, и его лучи скользили по шоссе, зажигая блики в стеклах автобуса.

Митя вдруг вытащил тот же клочок бумаги, поспешно нацарапал на нем свой адрес и, когда автобус уже притормаживал, сунул листок Светлане.

— Вы знаете, напишите мне, пожалуйста, как там… ваша мама… — сказал он.

По ее лицу он увидел, что она на какое-то мгновенье поняла его неправильно, недоуменно вскинула брови, но сразу же все прошло, она взяла бумажку и сказала:

— Спасибо вам… До свидания.

И она уехала со своей распиской, адресом Мити и начальным наброском теории, которые соединились на одном листке как будто случайно.

Обратный путь был легок. Митя шел по сумеречному лесу, смотрел на освещенные солнцем верхушки деревьев и думал сразу обо всем. Он любил минуты, когда мысль не управлялась и не направлялась его волей, а свободно и прихотливо перескакивала с предмета на предмет, следуя своему собственному желанию.

Всплывали слова телеграммы, голоса, Люськина кофта, трагические в своем непонимании глаза курицы, последний полет инструктора, его гибель, которую он видел мысленно, Малыш в небе, подброшенный им высоко и парящий с раскинутыми руками в тот момент, когда время остановилось, чтобы Митя его разглядел, льняное поле под луной, мелькающие снопики льна и пирамидки на поле… — и вдруг возникли те слова, с которыми он ехал сюда, не смея произнести: названая родина. И первое слово показалось лишним.

«Так ли это?» — осторожно подумал Митя.

Где-то на полпути, в густом сумраке леса, он встретил деда Василия, победителя времени. Они вгляделись друг в друга, поздоровались и разошлись в разные стороны.

Уже в полной темноте Митя вышел к клеверному полю в деревне Коржино.

Так же полз над полем туман. Вдоль изгороди бежала корова Малюта, а за нею несся на мотороллере с зажженной фарой Витька, отчаянно матерясь. Он увидел Митю и что-то крикнул ему, но что именно — Митя не разобрал в шуме мотора. Он подошел к избе. Мотороллер стоял у крыльца, грохоча и подрагивая, а Витька сидел на нем.

— Постойте здесь, я Малюту загоню! Не пускайте ее на дорогу! — крикнул он и умчался.

Через минуту с той стороны, куда скрылся Витька, из тумана вынырнула черная громада Малюты. Корова бежала трусцой прямо на Митю. Он расставил руки, приговаривая:

— Домой, Малюта, домой!.. Слышишь?

Корова остановилась, повернула к крыльцу, медленно прошла мимо Мити и скрылась в воротах хлева. Подоспевший Витька закрыл ворота и задвинул засов.

Митя вошел в горницу. Аня накрывала стол к ужину. От чугуна с картошкой шел пар. Катя сидела за столом и сосала огурец. Малыша не было.

— Наконец-то! — сказала Аня. — Мой руки и зови сына. Будем ужинать.

Митя вышел на крыльцо к умывальнику. Умывшись, он позвал:

— Малыш, ты где?

Никто не ответил. Митя вошел в сени и отворил дверь во двор, в темноту хлева. Как тогда, ударил в нос плотный, густой запах навоза. Митя опять собрался позвать сына, но услышал голоса. Он осторожно, как тень, проник во двор и притворил за собою дверь. Ничего не было видно, кроме полуприкрытой двери на улицу, за которой виднелся кусок забора и узкая полоса вечернего неба.

— А про звезды ты знаешь? — раздался голос из темноты.

— И про звезды знаю, — ответил другой, детский голос, и Митя узнал в нем голос своего сына. — Мне папа рассказывал про звезды. Они большие и далеко-далеко…

— На звезды трудно смотреть.

— Нет, мне легко.

— Один дятел рассказывал, что он летал на звезду и продолбил в ней маленькую дырку.

— Дятел? — спросил Малыш. — Это птица?

— Будет вам! — перебил еще один голос, показавшийся Мите старым и добрым. — Завтра рано вставать.

— А если спать в другую сторону, можно проснуться вчера? — снова спросил первый голос.

— Это папа знает, — сказал Малыш. — Он маме рассказывал, а она мне. Это такая сказка. Можно проснуться, когда хочешь.

— Можно проснуться раньше, чем родился, или позже, чем умрешь, — сказал старый голос. — Это твой папа знает?

— Он все знает.

Митя стоял, прижавшись лопатками к двери, обитой клеенкой, под которой была вата. Осторожно, стараясь не скрипнуть, он повернулся лицом к двери, тихонько потянул за ручку и, сжавшись, выскользнул из двора в сени. Затворив дверь, он на цыпочках медленно пошел в горницу через темные сени, не зная еще, радоваться ему или горевать, потому что Малыш, его сын, разговаривал с голосами, а значит, слышал их, и они слышали его — вот в чем штука!

Content

Александр Житинский
Голоса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12