Путевка в Кижи

Потом, много лет спустя, Валентин вдруг вспомнит эту историю, лежа на пляже в Ялте. Он вспомнит ее в тот момент, когда Маша поднимется с деревянного топчана и пойдет к морю своей походкой балерины, чуть выворачивая носки наружу. Валентин заметит взгляды мужчин ей вслед и еще раз с привычным удовольствием подумает о том, что жена по-прежнему похожа на девочку – такая же легкая и стройная, несмотря на то, что ей уже тридцать шесть лет. Он подумает, что, наверное, так и должно было случиться, глядя, как Маша обходит полных бесформенных женщин, возле которых копошатся в песке многочисленные дети; что теперь у них с женой есть почти все для полноценной и счастливой жизни, а та история прочно забылась, превратившись в нечто, похожее на заброшенный и заколоченный старый дом, куда не нужно возвращаться, потому что все равно ничего не вернуть – ни одной минуты, прожитой там до того дня, когда дом внезапно опустел, был навсегда покинут и остался стоять лишь по недоразумению, хотя его давно следовало снести. К сожалению, снести его никак не удается, он существует где-то, и они с Машей тщательно обходят его стороной, уже пятнадцать лет стараясь не замечать – вот как сейчас жена не заметит голого малыша, с ног до головы оклеенного песком. Этот малыш возникнет на ее пути, смешно покачиваясь на кривых толстых ножках, словно перетянутых невидимыми ниточками, а Маша спокойно свернет в сторону и равнодушно пройдет мимо. Она даже не улыбнется малышу – и Валентин поймет, почему она не сможет ему улыбнуться – а пойдет дальше к воде, твердо вздрагивая при каждом шаге всем своим загорелым до черноты телом, точно ветка дерева, лишенная листьев, – пока не погрузится в воду и не поплывет к красным буйкам запретной для купальщиков зоны. Она не оглянется на него ни разу, и тут, именно в эти секунды, Валентин опять вспомнит все, начиная с проклятых подушек в рюкзаке, о которых ему до сих пор стыдно и неловко думать. Он вспомнит те три дня и еще раз скажет себе, что тогда он поступил правильно и умно, и никакой его вины в случившемся нет. Но почему-то именно подушки в рюкзаке будут напоминать о себе с особой издевательской насмешкой, словно дразня своей бессмысленностью, – две семейные пуховые подушки, засунутые в туристский рюкзак для того, чтобы тот выглядел заполненным и не был в то же время слишком тяжел.

Валентин готовил рюкзак в комнатке, где они с Машей жили вот уже полгода с той поры, как поженились. Комнатка не принадлежала им, а была меньшей из двух комнат квартиры Машиных родителей. Почти половину ее занимал старинный шифоньер с выгнутыми дверцами. На шифоньере помещались книги, сложенные в стопки, а внутри него находилось все имущество молодой пары.

Валентин выдвинул из-под тахты ящик, где хранилась постель, и мигом сорвал с подушек наволочки. Подушки, как и одеяло, были небогатым Машиным приданым. Собственно, все в этой комнате было ее приданым, потому что Валентин переехал к Маше из аспирантского общежития, имея при себе лишь небольшой чемоданчик с одеждой да несколько связок книг.

Торопясь, он засунул в открытый рюкзак первую подушку, облепленную крохотными волосками перьев, умял ее и положил сверху вторую. Рюкзак заполнился и приобрел выпуклую форму. Валентин стянул шнурки и пристегнул клапан. Лишь теперь он облегченно вздохнул, радуясь, что теща не застала его за этим занятием, которое трудно было бы ей объяснить. Теща с самого утра не давала ему покоя, расспрашивая его о предстоящей поездке. Валентину приходилось изворачиваться, что-то придумывать на ходу, а это портило настроение, и без того неважное. Слава богу, что теща не попросила показать путевки, а впрочем, и на это у него имелся вполне правдоподобный ответ. Он намеревался объяснить, что путевки будут выданы руководителем туристской группы непосредственно перед посадкой на теплоход.

Валентин имел основания гордиться своей предусмотрительностью. Не считая того, что идея этого плана принадлежала ему, а Маша лишь удивлялась его находчивости, готовая было уже выложить все матери, – а там начнутся ахи да вздохи – надо ли? это опасно! и тому подобное – итак, не считая идеи, ему же принадлежала тщательная подготовка и разработка мелочей. И здесь он был на высоте, приготовив родителей Маши к мысли, что молодым необходимо дня три отдохнуть и, может быть, съездить куда-нибудь, если будет такая возможность. Неожиданно нашлась и возможность в виде двух путевок на теплоходе в Кижи, о которых он сообщил, придя из института и удивительно правдиво изобразив восторг. Он боялся за машу, которой в теперешнем ее состоянии было нелегко сыграть искреннюю радость, но и она не подвела его, так что теще и тестю осталось лишь порадоваться такому удачному стечению обстоятельств.

– Валя, не забудьте фотоаппарат, – напомнила из кухни теща.

– Он сломался. Я его в ремонт сдал! – крикнул Валентин, еще раз убеждаясь, что предусмотрено абсолютно все. Фотоаппарат был еще вчера упрятан им на шифоньере за книгами.

– Жаль, – сказала теща. – Сделали бы снимки, это была бы хорошая память…

«Все так пекутся о хорошей памяти! – внезапно раздражаясь, подумал он. – В памяти должно быть опрятно, как на кухне у тещи. В сущности, мы только и делаем, что заботимся о хорошей памяти… Увлекательная прогулка в Кижи! Ее можно было бы вспомнить с удовольствием, выйдя на пенсию. Поставить галочку в воспоминаниях: здесь я был, это я видел. Жизнь прошла не зря…»

Нет, тут будет другая память. Валентин уже знал это и лишь надеялся, что она будет недолговечна и вскоре прикроется другими, более приятными воспоминаниями. А сейчас лучше всего не думать на эту тему, потому как сомнения остались позади, да, честно говоря, их у него и не было. План успешно претворялся в жизнь и, может быть, если все сойдет благополучно, разумность предпринятого шага заглушит робкие реплики совести. Организованность, присущая Валентину, делала задуманную операцию законной и даже единственно правильной.

Он вспомнил, что нужно захватить с собою книгу. Это был нарядно изданный путеводитель по Кижскому заповеднику, приобретенный им специально для того, чтобы не дать маху в последующих разговорах с родственниками. Книга была хорошо иллюстрирована и содержала все сведения, необходимые туристу. За эмоциональную сторону своих впечатлений Валентин не беспокоился. Северная природа была ему достаточно известна и легко совмещалась с добытыми из путеводителя фактами.

Валентин засунул книгу в карман рюкзака и сел на тахту, дожидаясь Маши. Она пришла вскоре и тихо возникла в комнате, не улыбнувшись, как обычно, а лишь вопросительно взглянув на мужа, точно не ожидала его здесь увидеть, хотя все происходило по известному ей плану.

Валентин ободряюще подмигнул ей, указав на готовый к походу рюкзак, но ответной улыбки так и не последовало. Тогда он, чувствуя некоторое беспокойство, встал и шагнул к ней. Он обнял жену за плечи, провел губами по щеке, и Маша, покорно повернувшись к нему, опустила руки. Он понял, что она уже там, далеко от него, и теперь ждет, когда Валентин ее отпустит и даст возможность собраться. Чтобы помочь мужу обрести спокойствие, она все же поцеловала его, будто заранее прощая за то, что произойдет завтра утром.

– Ты уже готов? – спросила она. – Вот и хорошо… Я сейчас переоденусь.

Она говорила с ним, как с ребенком, и Валентин вдруг подумал, что Маша будет хорошей матерью, когда у них появятся дети, – спокойной, терпеливой и ласковой. Он поспешно отогнал эту мысль, поскольку сейчас она была совсем уж некстати; сейчас ему желательно было быть рассудительным и даже несколько циничным, чтобы не вносить в это дело излишнего волнения и не дать себе повода к отступлению. Уже все решено…

Маша переоделась, будто его и не было в комнате. Обычно она просила его отвернуться, но сейчас без спешки и суеты, какими-то механическими движениями она сняла платье, не глядя на Валентина, и осталась в шелковой застиранной сорочке, под которой темнел черный дешевый лифчик. У Валентина сердце сжалось от внезапной жалости к ней, к ее серенькой, точно застиранной, жизни, от которой она получала так мало, а требовала и того меньше – и не из безразличия к красивым вещам, а из-за того, что любила и жалела его, не смея даже в мыслях попрекнуть скромной стипендией или невниманием к ней. Они часто мечтали вместе, как будет им хорошо, когда впоследствии их жизнь устроится и станет богаче, когда смогут они жить в своей, пусть маленькой, квартире и родят тогда ребенка, а может, и двух; как у нее будет наконец золотое обручальное колечко, которого он не смог ей подарить в день свадьбы, а довольствовался позолоченным серебряным, уже истершимся и потускневшим. И ради этой будущей счастливой и легкой жизни сегодня нужно было терпеть и не давать воли чувствам, а совершить задуманное с холодной головой, ибо так было правильно. Валентин не стал даже вновь мысленно убеждать себя, поскольку в пользу такого решения говорили доводы, которые можно было оценить, так сказать, материально: деньги, жилплощадь, его научная карьера, ее учение в институте и так далее. Вот когда он закончит аспирантуру и защитит диссертацию, тогда можно будет и поговорить на эту тему; тогда, несомненно, все решится по-другому. Теперь же не было ни единого довода против, кроме некоторого страха и непонятного, странного для Валентина чувства презрения к самому себе. Впрочем, страх и презрение были легкими и не выдерживали конкуренции с вышеперечисленными доводами.

А Маша тем временем оделась, как полагалось для туристической поездки, в клетчатую рубашку и брюки, надела сверху куртку с капюшоном и только потом, вздохнув, взглянула на Валентина равнодушно, как на чужого.

– Пойдем? – спросила она.

И он опять подошел к ней, заглядывая в глаза и стараясь улыбнуться, чтобы вернуть к себе, чтобы чувствовать себя с нею вместе, но напрасно. Они были уже каждый порознь, отдельно, и получалось так, что он более, чем Маша, нуждался в поддержке. Валентину досадно даже стало, что жена может обойтись сейчас без него, и жаль стало себя – такого сочувствующего, такого беспокоящегося о ней и любящего ее. Маша смотрела на мужа с едва уловимой усмешкой, отчего казалась значительно взрослее Валентина, а этого совсем уж невозможно было вынести.

– Пошли, – сказал он жестко, стараясь побороть внезапную к ней неприязнь.

Тогда она на какое-то мгновенье, которое Валентин запомнил навсегда, ибо оно действительно было последним, вернулась к нему, положила голову на плечо и провела ладонями по груди. Она прощалась с ним, но он этого тогда не понял. Он подумал, что Маша колеблется, а поскольку и сам не был до конца уверен, поспешно отстранил ее и сказал:

– Да не бойся ты! Все будет нормально, вот увидишь.

Он взвалил рюкзак на спину, затянул лямки и убедился, что рюкзак совсем легок, чего он и добивался. Они с Машей вышли в прихожую, где уже стояла наготове теща с полиэтиленовым мешочком, в котором сквозь пленку, покрытую мельчайшими капельками влаги изнутри, румянились пирожки, приготовленные ею им в дорогу.

– Все взяли? – спросила теща, почему-то сияя, будто это ей предстояло путешествие на теплоходе и знакомство с памятниками русского деревянного зодчества.

– Машенька, не простудись там на палубе. Там, говорят, ветры ужасные!.. Да… – вздохнула она, – вот появятся у вас детки, тогда уж так просто не погуляете! Цените это времечко!

Она поцеловала Машу и подала руку зятю. Дверь хлопнула, и Валентин с Машей молча спустились по лестнице, ступая осторожно, точно при побеге. Да это и был, в сущности, побег, покрытый тайной и обманом, – побег в полную неизвестность, поджидающую где-то в белом больничном зале с прозрачными шкафчиками, где лежат в абсолютном прядке красивые никелированные инструменты, похожие на средневековые орудия пыток, как представлялось Валентину. Впрочем, он представлял их смутно, отчего они казались еще страшнее.

Они сели в трамвай, где неудобно было ехать с рюкзаком и неловко говорить, а потому отчужденность, возникшая дома, еще больше усилилась между ними. Валентин окончательно обозлился – и на толчею в трамвае, и на себя, поскольку не мог сохранять спокойствия, и на Машу, которая, по его мнению, придавала слишком большое значение этой обыкновеннейшей истории. Он, прижатый боком к блестящим трубочкам вагонного стекла, смотрел на жену, стоявшую вплотную к нему, на завиток волос рядышком с ее ухом и на родинку, которую увидел словно впервые. Он смотрел и удивлялся тому, что эта совершенно незнакомая женщина, оказывается, его жена, и перед нею у него есть уже определенные обязательства, и чувство долга, и бог знает что еще, чего раньше никогда не было. Самое главное – не было вины, а теперь она появится.

Валентин осторожно спросил себя, любит ли он Машу, и тут же поспешно ответил, что да, любит, конечно же, любит, однако одновременно с холодной наблюдательностью заметил, что ее губы ему не нравятся. Сейчас кто-то в нем оценивал Машу, разлагая на маленькие за и против, как тогда, когда от его решения зависело, иметь или не иметь им ребенка.

Трамвай выехал на Дворцовый мост и с грохотом начал взбираться на его середину. Отсюда открылся вид на всю набережную со спускающимися к Неве ступеньками лестниц, на которых они с Машей еще в пору влюбленности часто сидели рядом под апрельским солнцем, глядя на желтые льдины, проплывающие по реке, и целовались, не обращая внимания на прохожих. Он наклонился к Маше и сказал ей в ухо:

– Помнишь?

– Что? – встрепенулась она.

– Ту лесенку… – показал он.

– Да, – сказала она, грустно улыбнувшись, и снова улетела неизвестно куда.

Они вышли из трамвая и пошли по какой-то незнакомой ему улице, обходя лужи, оставшиеся от утреннего дождя.

– Ты не ходи туда, – сказала Маша. – Я сама.

– Нет, – сказал он упрямо, понимая, что она права. – Нет, я тебя провожу.

Они вошли во двор четырехэтажного старого здания с несколькими подъездами, из которых все были закрыты на замки, кроме одного, имевшего у двери табличку с названием больницы. Валентин оглядел окна, выходящие во двор, и увидел за их стеклами женщин, большею частью молодых, по двое и по трое в каждом окне. Женщины были в серо-голубых больничных халатах. Их лица показались ему некрасивыми, бедными, блеклыми, словно вылепленными из воска. Женщины смотрели на них с Машей – как они подходят с рюкзаком к двери, снабженной табличкой; некоторые толкали подружек в бок и указывали на них пальцем, смеясь каким-то храбрым неестественным смехом, в котором Валентину почудилась неприязнь; другие смотрели печально или без всякого интереса; в окнах лестничных клеток женщины жадно курили, втягивая тонкие бледные щеки и подолгу не выпуская дыма. Беспокойство и ожидание читались на лицах женщин – даже у тех, кто был здесь не впервые, а таких можно было отличить либо по деланному равнодушию, либо по слишком уж уверенному смеху. Валентин съежился под их взглядами, проклиная себя за то, что пошел сюда, а не простился с Машей еще там, на трамвайной остановке.

Они вошли в приемное отделение, где Маша, отстояв небольшую очередь к окошечку, оформила какие-то документы. Валентин сел на белый крашеный стул и уставился на свою рюкзак, который он снял со спины и поставил на колени. Рядом сидел мужчина средних лет, изрядно подвыпивший, в распахнутом плаще и кепке, сбитой на затылок. Он посмотрел на Валентина долгим мутным взглядом и мотнул головой в сторону окошечка регистратуры:

– Наше дело не рожать… Верно?

Маша подошла к мужу с листком в руках. Валентин встал, держа рюкзак перед собою, готовый провалиться с этим рюкзаком сквозь кафельный пол приемного покоя. Маша подняла глаза, и Валентин успел заметить, как в них промелькнул какой-то вопрос к нему – последняя, может быть, надежда на то, что вот сейчас он вдруг решит все по-другому, швырнет на пол дурацкий мешок, разорвет ненавистный листок бумаги, регистрирующий ее желание прервать беременность, – желание, которого у нее все-таки не было, несмотря на все разумные доводы, – но Валентин предпочел не увидеть взгляда и отвел глаза.

– До свидания, – сказала Маша твердо. – Приходи завтра, поедем домой из Кижей.

– Ни пуха, ни пера, – сказал он.

Валентин стыдливо поцеловал ее, поведя глазами в сторону мужчины в плаще, а Маша повернулась и пошла прочь, как балерина, чуть выворачивая носки наружу. Тут только он, в действительности, захотел крикнуть и вернуть ее, но ему помешала никчемная в данный момент и совершенно посторонняя мысль о том, что это будет выглядеть со стороны смешно и глупо.

Больничная дверь за Машей захлопнулась, и с этого мига внутри у Валентина будто побежала по кругу стрелка секундомера, отмеряя время, оставшееся до завтрашнего утра.

Он вышел на улицу, все так же держа рюкзак двумя руками перед собою и уже не глядя на окна, где продолжали свое наблюдение женщины; потом нацепил мешок на спину и побрел прямо, пока не достиг знакомой улицы, ведущей на набережную. Оказалось, что больница находится совсем недалеко от института, где училась Маша, но в той от него стороне, которую Валентин знал плохо. Теперь он дошел до здания института, а здесь повернул в боковой переулок и пошел уже по привычке тем путем, которым они с Машей обычно ходили в самые первые месяцы их знакомства.

Постепенно он успокаивался, отмечая про себя памятные места их прогулок: мороженицу на углу с их столиком, за которым сейчас сидели три девочки, что было видно сквозь прозрачную занавеску; подъезд дома, куда зашли они однажды зимою, чтобы погреться у батареи; телефонную будку, откуда Маша звонила домой и говорила родителям, что она занимается в библиотеке; и наконец, темную арку с каменной мордой льва над нею, где Валентин в первый раз поцеловал Машу. Он помнил число, когда это случилось, и помнил, что уже в тот вечер предложил ей стать его женой. Кажется, тогда она удивилась и спросила его, долго ли он думал и все ли взвесил. Он почувствовал насмешку в ее голосе, но ответил спокойно, что думал долго и взвесил все. Тогда он солгал, тогда он еще не умел взвешивать.

«Ладно, все образуется», – подумал Валентин и, окончательно придя в себя, приступил к дальнейшему выполнению плана. Очередь теперь была за Вахтангом.

Вахтанг Кипиани был осевшим в Ленинграде молодым грузином, вечным студентом медицинского института. По всей вероятности, он имел в Грузии состоятельных родственников, что позволяло ему, не обладая почти никакими самостоятельными доходами, вести роскошную жизнь – в частности, снимать отдельную однокомнатную квартиру с телефоном, регулярно обедать в ресторане и стричься у собственного, как он говорил, парикмахера. Впрочем, все эти мелочи жизни не испортили Вахтанга, и для своих приятелей, которые имелись во множестве, он был образцом воспитанности, гостеприимства, дружелюбия и веселости. Валентина не связывала с ним особая дружба, но их отношения позволяли, например, попроситься переночевать, что и сделал по телефону Валентин три дня назад, зная, что не получит отказа и, более того, не будет даже спрошен о причине. Так оно и вышло.

Дверь ему открыл сам Вахтанг, одетый по-домашнему, с изысканной непритязательностью. Он распростер объятия и с шумными возгласами облобызал гостя, будто мечтал об этой встрече всю жизнь, и деды его и прадеды тоже о ней мечтали. Валентин в который уже раз позавидовал его умению так искренне радоваться или огорчаться разным пустякам. Вид рюкзака вызвал понимающую гримасу Вахтанга, но никаких вопросов не последовало.

Они вошли в комнату, стены которой были увешаны грузинской чеканкой, на чем национальный колорит и заканчивался. В остальном же обстановка жилья свидетельствовала о вольных, не стесняемых никакими внешними обстоятельствами, вкусах хозяина, а именно, о пристрастии Вахтанга к красивым женщинам и красивым автомобилям, чьими фотографиями были обильно украшены книжные полки, заполненные, кстати, также литературой, имеющей отношение к этим вопросам.

Хозяин с гостем уселись на диван и закурили, поскольку спешить было некуда, а впереди был целый вечер мужского товарищеского общения. Валентин испытывал лишь некоторое неудобство от мысли, что надо было бы все же объяснить Вахтангу причину визита, но Вахтанг ничего не спрашивал, Вахтанг все понимал, Вахтанг питал уважение к чужим тайнам.

– Слушай, Валя, – начал Вахтанг своим певучим голосом с акцентом, – во всех случаях жизни, запомни, во всех случаях жизни помогают только две вещи…

Вахтанг сделал паузу и посмотрел на Валентина с видом доброго учителя, ожидающего вопроса, какие именно вещи помогают во всех случаях жизни. Но Валентин только беспомощно улыбнулся.

– Вино и женщины! – торжественно закончил Вахтанг.

Произнеся этот несложный рецепт, Вахтанг небрежным движением открыл полированный шкафчик над диваном, оказавшейся баром, где стояли бутылки вина, удесятерявшие свое количество благодаря зеркальным стенкам бара. Он достал оттуда какое-то редкое грузинское вино, а другой рукою в это время снял с журнального столика телефон и поставил его рядом с собою на диван. Затем Вахтанг набрал номер и, дожидаясь ответа, успел шепнуть Валентину, прикрыв мембрану ладонью:

– Соседка! Очень удобно, да?.. Редактор телевидения, тебе понравится, вот увидишь!

Он снял ладонь с мембраны и нахмурился. Соседка долго не подходила, что было не совсем понятно. Наконец лицо Вахтанга просветлело, и он начал говорить:

– Жанна? Добрый вечер, генацвале, Вахтанг беспокоит… Что? Почему не позвоню? Я тебе обещал, да? Мы договорились, да? Мой друг сидит скучный, как крупнопанельный дом… А? Сам придумал? Нет, это мой дедушка придумал, джигит… Так мы вас ждем. Пока!

Вахтанг повесил трубку и неторопливо наполнил бокалы красным, как гранат, вином.

– Я сегодня что-то не в настроении. Может быть, не надо? – неуверенно сказал Валентин.

– Почему не надо? – искренне изумился Вахтанг. – Выпей, и будешь в прэ-экрасном настроении!

И Вахтанг объяснил гостю, что сегодняшний вечер организован исключительно ради него, а соседка Жанна придет с подругой, о чем было договорено с нею вчера; что закуску он еще днем купил в ресторане, а вино у него, присланное дядей из Грузии, такое, какого Валентин никогда не то, что не пробовал, а и в глаза не видал.

– Извини, Вахтанг, мне никакие женщины не нужны, – тихо сказал Валентин.

Вахтанг возмущенно поставил бокал на столик и вскочил с дивана. Он был обижен до глубины души.

– Ай-яй-яй! – сказал Вахтанг. – И ты мог подумать, что твой друг Вахтанг Кипиани, уважающий твою законную жену, с которой у тебя временные разногласия… Ты мог подумать, что он предложит тебе… Ай, Валентин! Запомни, что для Вахтанга нет ничего более святого, чем семейный очаг!.. А женщины придут для души, кацо, не для тэ-эла…

Вахтанг пропел последнее слово и успокоился, как чайник, выпустивший пар. В прихожей раздался звонок, и вошли две женщины, Жанна и Светлана. Они были в платьях и туфельках, без верхней одежды, поскольку спустились сверху, из квартиры двумя этажами выше. Жанне было лет за тридцать, Светлана выглядела моложе. Обе они держались свободно, подшучивали над Вахтангом, который с приходом женщин превратился в саму галантность, и не докучали Валентину, сидевшему первые полчаса молча и привыкавшему к новой обстановке.

Валентин был представлен Вахтангом как многообещающий физик, к сожалению, женатый, о чем Вахтанг сообщил в несколько шутливом тоне, добавив, что жена Валентина в настоящее время находится в командировке и поэтому не может украсить их сегодняшний вечер. Благопристойность была соблюдена в мельчайших деталях. Женщины верно уловили тон встречи. В квартире Вахтанга царил двух добрососедства, но не больше.

Валентин совсем уже забыл о переживаниях сегодняшнего дня. Он подумал, правда, о Маше – как ей там сейчас? – но решил, что помочь ей все равно не может, да и не будет там сегодня вечером ничего страшного. Страшное будет завтра. А потому он расслабился и с наслаждением вкушал прелести свободной и независимой жизни, которых был обычно лишен. Валентин отметил, что Жанна с подругой во многом отличаются от его жены, что объяснялось не только разницей в возрасте, но и привычкой полагаться всегда только на себя и отвечать за свои мнения и поступки. Ему, честно говоря, нравились такие женщины.

Рядом с ними Маша показалась бы девочкой, подумал Валентин, она выглядела бы Золушкой, хотя внешне была ничуть не хуже.

– Простите, у вас есть дети? – обратилась Жанна к Валентину.

– Нет… Еще нет, – сказал он, почему-то вздрогнув и покраснев.

– Не тяните с этим, Валя, – сказала Жанна, выпуская кольцо голубого сигаретного дыма. – Поверьте мне, бабе нужен ребенок. Больше даже, чем мужик…

– Жанна Семеновна хочет говорить по-русски, – сказал Вахтанг. – Мне, сыну гор, такие слова непонятны. Мужик – это по-русски мужчина, да?

– В определенном смысле, – сказала Жанна.

– Ах, зачем это все нужно! – воскликнула Светлана. – Сейчас женятся чуть ли не после школы, сразу ребенок, а потом висят на шее у родителей, себе во всем отказывают. Я не понимаю!

– Потом поймешь, – устало сказала Жанна, ткнув сигарету в пепельницу. Сигарета сломалась, а на пальце у Жанны сверкнул глубоким темным цветом рубиновый перстень. Жанна подняла бокал и выпила вина, безразлично глядя на чеканку.

– Ну, и рожай, – сказала Светлана. – Я на тебя посмотрю.

– И рожу, – сказала Жанна равнодушно.

Видимо, это было продолжение какого-то их старого спора, который очень их занимал, несмотря на то, что сейчас они говорили нехотя, словно от нечего делать. Вахтанг обеспокоенно перевел взгляд с одной женщины на другую и предложил потанцевать. Женщины согласились с ленивой снисходительностью. Вахтанг включил магнитофон, и все принялись танцевать, потягивая между танцами сладковато-терпкое вино и разговаривая о каких-то пустяках. Откровенно говоря, женщинам было скучно. Вахтанг из солидарности с женатым другом держался корректно, непрерывно острил, подливал гостям вино и угощал закусками. Кажется, ему одному было весело.

Женщины ушли за полночь. Вахтанг постелил гостю хрустящую постель на своем диване, а сам улегся на раскладушке, несмотря на протесты Валентина. Лежа, он еще покурил, вспоминая о вечере с удовольствием как о мероприятии, оставившем ту самую хорошую память.

– Жанна – красивая женщина, да? – сказал он.

– Да, – согласился Валентин.

– Валя, скажи, почему красивым женщинам не везет в личной жизни?

– А что это такое – личная жизнь? – спросил Валентин.

– Ну, как ты не понимаешь! – встрепенулся Вахтанг. – Семья, дети, муж – вот что это такое.

Вахтанг погасил лампу, и в комнате остался лишь серый свет ночного окна. Валентин смотрел на чуть поблескивающую бугристую поверхность настенной чеканки, напоминавшей панцирь черепахи, а мысли его кружились там, у Маши, в неизвестной ему больничной палате. Он увидел жену – худую, в казенной ночной рубашке, на твердом матраце, покрытом простыней с инвентарным клеймом, – он увидел ее детское почти тело, в котором таилось, доживая последние часы, то, что могло стать их ребенком.

Валентин рывком натянул одеяло на голову, будто скрываясь от своих мыслей. Маша виделась ему живой, и все вокруг нее тоже было удивительно зримым, – даже больничная тумбочка у изголовья кровати, покрашенная в грубый голубой цвет. Воображение продолжало мучить его, еще и еще раз показывая Машу, палату, кровать, одеяло, тумбочку, окно на улицу, в которое Маша могла сейчас видеть то же самое ночное близкое небо.

Утром он проснулся в восемь часов и сразу вспомнил, что до начала операции остался час. Маша после первого еще визита в больницу, когда она вставала на очередь, сказала ему, что операции проходят утром с девяти до двенадцати. Вахтанг мыл на кухне посуду, распевая песни, и, судя по всему, никуда особенно не торопился. Валентин тоже был свободен, ибо заранее предупредил своего руководителя, что три дня будет заниматься в библиотеке. Он и в самом деле хотел поначалу провести этот день в библиотеке, сдав рюкзак в камеру хранения на вокзале, но сегодня, проснувшись, понял, что ни в какую библиотеку не пойдет.

В комнату вошел Вахтанг в пижаме и, не спрашивая, подал Валентину коктейль с маленькими кубиками льда.

– Прояви твердость, – посоветовал Вахтанг. – Сразу не возвращайся, пусть помучается. Будь мужчиной!

Он по-прежнему считал, что визит Валентина имел причиной семейную ссору и был демаршем молодого супруга, решившего поставить женщину на подобающее ей место. Вахтанг это хорошо понимал и всецело поддерживал.

Однако Валентин стал собираться, чем вызвал снисходительную улыбку Вахтанга. Тот сходил вниз за газетами и устроился за утренним кофе в чистенькой, сверкающей кафелем кухне. Вахтанг умел извлекать из жизни решительно все удовольствия.

Валентин от кофе отказался, оделся и распрощался с хозяином, который приглашал его заходить еще в любое удобное время. Но сегодня время было явно неудобное. Валентин ощущал его внутри себя в виде натянутой тонкой струны, которую ежесекундно кто-то дергал, производя неприятные высокие звуки и грозя оборвать. Он снова надел рюкзак и вышел на улицу.

Последующие три часа до полудня Валентин провел так скверно, как это только может быть. Чтобы скоротать время, он пошел в кино на утренний сеанс, но ушел, не досидев до конца, и отправился бродить по улицам, все время прислушиваясь к внутреннему секундомеру, который еле-еле передвигал стрелки. Валентин не знал, в какой из этих трех часов, отпущенных для операций, там будет Маша, а потому до той минуты, пока на Петропавловской крепости выстрелила пушка, возвещая полдень, перед ним, как повтор спортивного эпизода по телевидению, прокручивались одни и те же кадры: Маша входит туда, а дальше смутно, поскольку он понятия не имел, как это делается, но страшно, больно, и хочется кричать, и стыдно так, будто тебя раздели донага и в лупу изучают каждый кусочек кожи. Пушка наконец выстрелила. Пытка кончилась.

Валентин обнаружил себя в Летнем саду, где плавно падали листья, покрывая дорожки толстым воздушным ковром, по которому шли, взрыхляя его, редкие гуляющие люди. Валентин устроился на скамейке и попробовал читать путеводитель по Кижам. Глаза скользили по строчкам, а чей-то бесцветный голос внутри бубнил: «композиционная схема маленькой церковки строго следует вековым традициям, общим для всего древнерусского зодчества…» Это было в достаточной степени невыносимо. Валентин оторвался от книги, и в этот момент на страницу упал кленовый лист, задев его лицо едва заметным током воздуха. Валентин поднял голову и увидел постаревшее осеннее небо, проглядывающее сквозь ветки дерева, уже лишенного почти листвы. Ниже других уходила вбок тонкая и длинная ветвь, на которой не было ни одного листочка. Но не этим она отличалась от других, а своим мертвым твердым подрагиванием, по которому можно было судить, что ветвь суха, и даже в весеннюю пору на ней не зеленеют почки, а летом она и вовсе одиноко чернеет в густой шумной листве. Сейчас на почти не отличалась от других веток – она была такой же голой и зябкой, как другие.

Валентин заставил себя дочитать путеводитель, поднялся со скамейки и медленно пошел по направлению к больнице. Он шел больше часа, представляя себе встречу с Машей, но встречи не произошло. Из дверей больницы выходили те самые женщины, которых вчера он видел в окнах; они переговаривались и смеялись, а Валентин искал среди них Машу, волнуясь и спрашивая себя, что же случилось. Внезапно его поразил страх, окативший с головы до ног. Валентин подошел к окошечку регистратуры и назвал фамилию.

– Куда поступила? На аборт, что ли? – громко спросила старуха в белом халате, потом порылась в книгах и объявила:

– Не выписали!

– Почему? – спросил Валентин, чувствуя слабость в теле.

– Не выписали, значит, нужно, – сказала старуха. – Кровотечение у нее. Срок, видать, определили неправильно, плод был большой. Приходи завтра, милок.

Валентин из этого ничего не понял, он понял только, что Маша жива, и не спросил даже, опасно ли кровотечение, боясь навлечь на себя гнев строгой старухи. Он снова пошел по городу, соображая, что же теперь делать, но ничего придумать не мог, а лишь ругал себя и клялся себе же, что никогда больше этого не допустит и скажет об этом завтра же Маше, только бы ее выписали, отпустили к нему.

В городе пошел дождь. Он начался незаметно – мелкий, назойливый осенний дождь, вроде бы и не сильный, но терпеливый и проникающий до костей. Валентин спрятался под низким сводом арки, ведущей в незнакомый двор, похожий на лабиринт, прислонился к грязной сырой стене и закурил. Сейчас он уже не понимал, ради чего так мучается Маша и страдает он сам. Неужели благополучная жизнь с увеселениями и свободой, без забот и долга, с независимостью, которая, по сути, есть только видимость, как его рюкзак, набитый подушками, – неужели все это стоит того, чтобы так страдать?

Наступил вечер, а Валентин еще не определился на ночь. Он чувствовал вполне отчетливо, что к Вахтангу больше не пойдет, лучше уж переночевать на вокзале. Но и на вокзале ночевать не слишком хотелось, поэтому Валентин, перебрав в памяти друзей и знакомых, остановился на Тропиных. У них, правда, был маленький сын, но квартира отдельная; единственным неудобством являлось то, что Тропиным необходимо было сказать, из-за чего он у них оказался. Врать им невозможно, такие уж они люди.

Он побежал под дождем к автобусу, втиснулся в него, вызывая общее неудовольствие мокрым своим рюкзаком, и поехал к Тропиным. Телефона у них не было, но Валентин надеялся, что застанет их дома, поскольку жили они одни и никуда не ходили по вечерам из-за сына.

Тропины были давними их с Машей друзьями, хотя встречались они семьями не так часто. Сам Тропин работал на заводе инженером. Туда он попал после института, окончив его вместе с Валентином, хотя был старше последнего и успел отслужить в свое время в армии. Жена Тропина Лена была школьной подругой Маши – собственно, Маша их и познакомила, а поженились Тропины скоро и сразу же родили сына. Вообще, у Тропиных в семье все события происходили как-то сами собою, без лишней суеты и разговоров. Казалось, что они живут, безропотно покоряясь обстоятельствам, но никто никогда не слышал от них жалоб, хотя материально жили они не очень легко, и Тропину приходилось прирабатывать. Если бы Валентина спросили, какую семь из ему известных он считает счастливой, то он, вероятнее всего, назвал бы именно Тропиных, однако затруднился бы объяснить, почему он так думает.

Ему открыла Лена с мокрой тряпкой в руках, одетая в домашний халат с передником, который слегка оттопыривался вперед, по чему с первого взгляда можно было определить что Тропины ждут прибавления. Это было неожиданностью для Валентина, поскольку Лену он не видел месяца три, а Тропин, с которым он встречался дней десять назад, ничего об этом ему сказал. Впрочем, это было и неудивительно, ввиду крайней малоразговорчивости Тропина.

Лена сделала удивленно-радостное лицо, но тут же нахмурилась, увидев рюкзак, и спросила без обиняков:

– Ты чего?

И Валентин, путаясь в словах, кое-как объяснил положение вещей. Тут же, в прихожей, он пустился было в длинные объяснения, почему они так решили с Машей, хотя решал, по существу, он – почему им необходимо подождать еще пусть годик, чтобы встать, как говорится, на ноги – и, несмотря на то, что оправдания выглядели как-то жалко и неубедительно, Лена замахала на него тряпкой и успокаивающе заговорила своей скороговоркой:

– Да все понятно! О чем ты говоришь? Куда вам сейчас ребенок? Это значит, Машке институт бросать, и тебе хлопот полон рот! Это дело успеется!

Она говорила так, будто ей самой не пришлось это вынести, когда родился у нее после второго курса сын, будто не они с Тропиным мыкались по всему городу, снимая комнатушки, пока не удалось получить однокомнатную квартиру, в которой им и сейчас-то тесно, а с появлением второго ребенка будет вообще не повернуться. Однако она говорила вполне искренно, без всякой задней мысли, и тем ободрила Валентина, которому очень не хотелось именно перед Тропиными выглядеть расчетливым и рассудочным человеком.

– Как Машка перенесла? – спросила Лена и, услышав ответ, сочувственно охнула, заметив, что лишь бы обошлось без последствий.

Она привела Валентина в кухню, где сидел с мальчиком Тропин, кормя его из ложечки. Тропин кивнул Валентину, словно виделся с ним час назад. Могло показаться, что Тропин недружелюбен и угрюм, но Валентин хорошо его знал, поэтому не обиделся на столь краткое приветствие, ибо по-другому Тропин просто не умел общаться.

Они удивительно были непохожи друг на друга – Лена и ее муж. Из всех слов, произносимых в этой семье, три четверти, а то и больше, приходились на долю жены, а смех и улыбки полностью были за Леной. Она относилась к мужу с юмором, называя не иначе, как по фамилии, а тот сносил ее шутки с непроницаемой стойкостью и даже чуть-чуть ей подыгрывал на людях, не боясь показать свои уязвимые места. Впрочем, истинным главой семьи был все же он, это было понятно с первого взгляда.

Лена, привыкшая выносить все дела на общий суд, тут же рассказала Тропину об этой истории, не давая Валентину вставить слова. Причем из ее рассказа получалось, что Маша с Валентином чуть ли не герои, во всяком случае, умные люди.

– А вот мы с тобой, Тропин, дураки, – смеясь закончила Лена, обнимая Тропина за шею, на что он не среагировал, как и на весь ее рассказ. – Ну, подумай своей извилиной, что мы с ним будем делать, вот с этим?

И она легонько хлопнула себя по животу.

– Куда мы его денем?

– Туда же, – мрачно произнес Тропин.

Лена засмеялась еще громче, взъерошила Тропину волосы и сказала:

– Пеленки сам будешь стирать!

Потом она накормила Валентина жареной картошкой, не переставая болтать о Маше, о школьных их проделках, о прошедшем лете и еще бог знает о чем. После ужина Лена скрылась в ванной, где взялась за стирку. Сынишка был отнесен Тропиным в комнату и там оставлен в своем уголке за игрушками. Возвратившись, Тропин стал мыть посуду, неторопливо, как все, что он делал. Затем он расставил шахматы, и они с Валентином принялись играть. За все это время между ним и Тропиным едва ли были сказаны два слова, но и они не требовались, потому что с Тропиным было легко молчать.

– Тропин, уложи Юрочку! – крикнула из ванной Лена. Тропин тут же встал и, не говоря ни слова, пошел укладывать сына. Валентин взялся за газету и стал ее читать, ожидая Тропина.

Он видел, как Лена выскользнула из ванной и тоже пошла в комнату. Валентин вздохнул, огляделся по сторонам, ему сделалось скучно. Тихо ступая, чтобы не разбудить мальчика, он вышел в маленькую прихожую, где валялся мокрый рюкзак. Дверь в комнату была приоткрыта. Там, в полумраке, Валентин различил Лену, сидящую на диване в распахнутом халатике. Рядом с ней сидел Тропин. Лицо у Тропина было сосредоточенным, а Лена прикрыла глаза и улыбалась. Такой улыбки Валентин никогда не видел у женщин. Ему вдруг стало стыдно, будто он подсмотрел что-то запретное, но он не мог отвести взгляда от Тропина и Лены.

– Слушай… Ну, слышишь? – шептала Лена. – Это ручка…

– Да погоди ты! – ворчал Тропин, положив огромную свою ладонь ей на живот и прислушиваясь к мягким, едва различимым толчкам невидимого маленького существа, находящегося там, внутри, и подающего знаки о своей жизни.

Валентин на цыпочках вернулся в кухню. Он вытер внезапно выступивший на лбу пот, и только тут понял вдруг, что не его страдания были главными во всей этой истории, и даже не Машины муки, а гибель того крохотного, но уже живого комочка, который был уничтожен сегодня утром между девятью и двенадцатью часами утра, вырван и выброшен куда-то в виде кровоточащих кусочков плоти.

Он проснулся слабый и сразу же уехал в больницу. Там ему сказали, что Машу выпишут до обеда, и Валентин ждал ее во дворе под теми же взглядами женщин – совсем уже новых женщин, которые в это утро все так же ждали очереди на операцию. Когда Маша вышла, он бросился к ней, не думая уже ни о ком постороннем и никого не видя, кроме нее. Он взял Машу за руку и поцеловал, виновато, как щенок, тычась в щеку и не смея заглянуть в глаза. Маша сжала его пальцы, и Валентин почувствовал, что ее рука дрожит. Однако она ничего не сказала и не улыбнулась ему. Они пошли рядом молча, как тогда, два дня назад.

– Ну что? – тихо спросил Валентин.

– Все в порядке, – сказала Маша без всякого выражения.

– Что в порядке?.. Машенька, прости меня, я не то говорю… – сбивчиво начал он, но Маша перебила его теми же словами:

– Все в порядке. Не надо.

Валентин понимал, что ей сейчас необходимо, как говорят, разрядиться, и было бы лучше всего, если бы она просто выплакалась где-нибудь в укромном месте. Одновременно душу его отпустило, ибо Маша, живая, хотя и бледная, с подведенными синевой глазами, была рядом с ним, а операция, как он понял, прошла благополучно. Поэтому он начал осторожно расшевеливать ее, шутливо рассказав о своем пребывании у Вахтанга и поминутно посматривая на Машу, чтобы знать производимое рассказом действие. Маша уже не молчала, она задавала вопросы и даже улыбнулась, когда Валентин описал ей коктейль со льдом, поданный в постель. Но вот он заговорил о Тропиных и неосторожно упомянул, что Лена беременна. Маша вздрогнула и закусила губу.

Они погуляли по городу, чтобы не приходить домой слишком рано. Разговор то возникал, то прерывался на полуслове. Валентина мучало какое-то странное любопытство: ему хотелось узнать, что было там, как это происходило, но он не смог задать ни единого вопроса, а Маша сама ничего не рассказала.

Наконец они пришли домой, где теща готовила семейный ужин. Она встретила их радостно, но тут же заметила, что Маша плохо выглядит. Валентин и здесь не растерялся, объяснив это качкой на теплоходе, которую Маша плохо перенесла. Теща успокоилась и отложила дальнейшие расспросы на ужин, чтобы впечатления мог услышать и отец, не вернувшийся еще с работы.

В своей комнате Валентин распаковал рюкзак и выложил подушки. Они были еще сырыми от вчерашнего дождя. Маша переоделась и пошла принимать душ. Жизнь постепенно возвращалась в привычную колею.

Тесть возвратился с работы поздно, задержавшись на собрании.

– Ну, путешественники, – сказал он, заходя к ним, – пошли ужинать. Расскажете нам про эти Кижи. Мы с матерью уже, наверное, туда не выберемся, так хоть знать будем.

Маша покорно встала с дивана и пошла в большую комнату, где был накрыт стол. Валентин внимательно следил за нею и чувствовал, что ему необходимо отвлечь внимание родителей Маши на себя, потому что Маша вряд ли сможет рассказать что-нибудь о поездке. Все уселись за стол, и Валентин не спеша принялся рассказывать, начиная с посадки в теплоход, а потом и дальше: о каюте, о плаванье по озерам, об экскурсии по острову и обо всем прочем. Он говорил, все больше увлекаясь и удивляясь самому себе. Откуда он брал слова и впечатления? Тесть и теща пили чай, улыбаясь его рассказу и не замечая, что Маша сидит тихая и крутит под столом бахрому скатерти. А Валентин, забыв уже о Маше, рассказывал о куполах Преображенской церкви, увенчанных деревянными крестами и словно взбегающих вверх к луковке главного купола; о чудесной резьбе, покрывающей наличники; о мельнице, стоящей неподалеку от храма и напоминающей огромный вентилятор; о Покровской церкви и колокольне рядом с нею; о легендарном строителе Несторе, бросившем по преданию свой топор в синие волны Онеги после окончания постройки со словами, что не было, нет и не будет такой церкви; о самих синих волнах Онеги, заключающих островок в спокойную оправу и отражающих высокое тихое небо…

– Мы никуда не ездили, – раздельно, сдавленным тонким голосом сказала Маша.

– Мы никуда не ездили, – повторила она. – Я сделала аборт. Врач сказал, что у меня больше не будет ребенка.

Валентин увидел, как остановилась в воздухе рука тестя, несущая в стакан ложечку с сахаром, и как сахар медленной сухой струйкой стекает на белую скатерть и делается на ней незаметен. Маша поднялась из-за стола и вышла из комнаты. Несколько секунд все сидели молча, потом Валентин вскочил, опрокинув стул, и бросился вслед за Машей.

Маша лежала ничком на диване, уткнув лицо в ладони. Ее длинные, мокрые после душа волосы тонкими слипшимися прядями свисали с края дивана, едва заметно покачиваясь. Валентин наклонился к жене, резко повернул к себе и прижался губами к ее влажному от слез лицу, чувствуя языком холод и горечь этих слез, слизывая их с ресниц, носа, щек. Он услышал, как тесть с тещей, отрывисто переговариваясь, идут по коридору к ним, и крикнул в сторону:

– Не входите сюда! Потом, потом!

Он поднял Машу и усадил ее на стул, как куклу. Потом застелил тахту белой простынью, положил подушки и набросил сверху одеяло. Подойдя к жене, он осторожно снял с нее халат, оставив в прозрачной сорочке, и положил Машу на постель. Затем он лег с ней рядом. Он прижал к себе ее тело, такое знакомое и такое чужое, словно пытался отогреть от холода, вернуть к себе и спасти.

– Это был мальчик, – прошептала Маша. – Я слышала, они там говорили…

Так они лежали вместе, шепча какие-то бессвязные и бесполезные теперь слова, и Маша уже не плакала, а только всхлипывала, редко вздрагивая всем телом, как та сухая мертвая ветвь дерева в Летнем саду.

1974

Content

Путевка в Кижи