Александр Житинский

Самарин

1. Цыганка

Рабочее место цыганки было в сквере Адмиралтейства. Она приходила туда в девять утра с белым полиэтиленовым мешком, в котором лежали бутерброды с колбасой и сыром, колода карт, бутылка пива и картонная табличка на веревочке с написанным от руки текстом «Обеденный перерыв». В час дня цыганка доставала табличку и вешала ее на край садовой скамейки, где она работала. После чего неторопливо ела бутерброды, запивая их пивом.

Это была профессиональная цыганка, работающая в одиночку. Бахрома ее черной с цветами шали почти совсем стерлась от долгого трения об асфальт. Когда в сквере внезапно возникала стайка молодых и нахальных цыганок с непременным грудным ребенком у каждой, старая гадалка надменно отворачивалась, раскладывая пасьянс на своей скамейке. Держалась она с громадным достоинством, никому не предлагала гадания, бывало, что и отказывала. У ее скамейки всегда стояла небольшая очередь.

Она гадала по глазам, по руке и на картах. Такса была строго определенной. Рубль за гадание по глазам и руке и три рубля за карты. Цыганка не унижала себя вымогательством.

Константин Саввич долгое время присматривался к цыганке.

Гадальная скамейка лежала на любимом маршруте его пенсионерских прогулок. Маршрут этот Константин Саввич выбрал с женою Анастасией Федоровной на следующий день после ухода из конструкторского бюро. Ранее Константин Саввич цыганку не видел, поскольку ее рабочее время совпадало с часами работы Константина Саввича.

Константин Саввич Самарин двадцать лет был начальником КБ, год как вышел на пенсию и теперь гулял один или с женой в сквере Адмиралтейства, размышляя о жизни. Никогда он не имел времени достаточно подробно поразмыслить на общие темы. Вид работающей цыганки настораживал Самарина. Смутная мысль посещала его – будто не всё успел узнать он о жизни.

Константин Саввич гадающих цыганок побаивался. Он был человеком четким и определенным, а произвол гадания не умещался в материалистических рамках. Если бы предсказание вдруг исполнилось, чего и боялся Константин Саввич, то пришлось бы, будучи человеком честным, менять взгляды. А менять взгляды – занятие хлопотное.

Но однажды Константин Саввич подошел к гадалке и занял очередь. Все-таки он был инженером, то есть исследователем загадок, и было малодушно с его стороны уклоняться от встречи с неясными силами природы.

Константин Саввич стоял в очереди и заставлял себя внутренне усмехаться. Еще ему была приятна мысль о том, что происходящее можно было считать старческой причудой.

Цыганка курила короткую коричневую трубку. Отпустив очередную девушку, которой она нагадала на картах «дальнюю дорогу, соперницу-брюнетку и трефового короля без квартиры, разведенного, тридцати шести лет», она подняла глаза на Самарина, и во взгляде ее мелькнул интерес специалиста.

– Садитесь, – приказала она, указывая на место рядом с краем шали.

Самарин сел. Стертая бахрома пересекала скамейку. Константин Саввич сидел на светлой стороне, старуха-цыганка принадлежала темной половине.

– По глазам, по руке или на картах? – спросила цыганка, попыхивая трубкой.

– А как лучше? – спросил Самарин.

– Правильнее всего по глазам, по руке прогноз более долгосрочный, на картах прогноз с романтическими подробностями.

– По глазам, – сразу сказал Самарин, предпочитая точность.

Очередь благоговейно прислушивалась к разговору.

– Что было скажу и что будет скажу, – монотонным голосом, чуть раскачиваясь, начала старуха. – Что есть скажу, каков есть скажу, каким никогда не будешь…

Константин Саввич слушал внимательно, отмечая логические неточности в гадании и намереваясь обратить на них внимание цыганки.

– Тебе шестьдесят шесть лет, жена у тебя, дочь и два внука. На пенсии ты, – несколько удивленно произнесла цыганка. – Мало жил. Очень мало жил, – жестко произнесла она и задумалась.

– Что значит «мало жил»? – спросил Самарин.

Старуха достала из складок шали указку, сделанную в виде шариковой ручки, растянула ее в длину и слегка наклонилась вперед. Ее глаза уставились в землю. Константин Саввич и люди в очереди тоже уставились в землю.

– Вот ты, – сказала цыганка, ставя на земле маленькую точку концом указки. – Вот путь твой, – сказала она, проводя вектор по направлению к шпилю Адмиралтейства. – Вот взгляды твои, – сказала она, заключая нарисованный вектор в узкий коридорчик параллельных линий. – Это «нельзя», а это «надо». Нельзя и надо – вот где ты ходил.

– Нельзя и надо… Нельзя и надо… – прошелестело в очереди.

– А жизнь смотри какая, – торжественно сказала цыганка, обводя указкой пространство.

Все невольно оглянулись и увидели, что в сквере Адмиралтейства прогуливается юная осень и ездят наперегонки детские коляски, осыпаемые сухими листьями. Небо просвечивало сквозь ветки и было далеким, загадочно улыбающимся. На скамейке у памятника Пржевальскому, под которым, подогнув ноги под себя, лежал бронзовый верблюд, сидели молодые мужчина и женщина. Они целовались. Верблюд смотрел на них печально, будто зная, что ничего хорошего из этого не получится.

Маленький вектор, нарисованный на земле в коридорчике «надо» между двумя «нельзя», выглядел жалким по сравнению с открывшейся картиной.

– Позвольте, – сказал Константин Саввич, заметно уязвленный. – Но ведь они есть, эти слова! Что же, по-вашему, все можно? А где нельзя?

– Там нельзя, – показала цыганка своей указкой. – Подальше, за сухим деревом с черной корой, за тяжелым камнем…

Константин Саввич заплатил рубль и пошел по аллее. Странное гадание получилось, Константин Саввич! Будто узнал всё про себя и ничего не узнал. Бронзовый верблюд проводил Константина Саввича взглядом и снова повернул голову к влюбленным.

2. На выставке

Константин Саввич шел в Гавань на выставку. Васильевский остров равномерно перемещался под ним на восток. Отражения солнца плавали во вчерашних лужах, пересекаемые парусниками кленовых листьев. Высокая сутулая фигура Самарина не торопясь миновала деревья на бульварах, скамейки, афиши, фонарные столбы и других пешеходов. В ней были обособленность и замкнутость.

Константин Саввич думал о маленьком векторе.

Он не мешал осени и прохожим – не суетился, расходясь со встречными, как бывает, когда разминуться пытаются люди воспитанные и нерешительные, в результате чего, синхронно меняя направление, они все же сталкиваются, рассыпаясь в извинениях. Константин Саввич следовал своим курсом твердо и последовательно. Было три часа пополудни, до конца рабочего дня в КБ оставалось два часа. Секунды рабочего времени еще продолжали стучать в Самарине.

У стеклянного здания выставки было многолюдно. Самарин занял очередь за билетом. Впереди стояли две девушки в красной и синей кофточках, выполненных под иностранные газеты. Девушек можно было читать.

– Вчера Таракан приволок целую сумку фирмы, – сказала красная девушка-газета.

– Ну вообще! – восхищенно отреагировала синяя.

К Константину Саввичу подошел молодой человек с бородкой и портфелем. Он внимательно посмотрел Самарину в глаза и тихо сказал:

– Я могу предложить вам билет.

Билет был пригласительный, на два лица, отпечатанный на глянцевой бумаге. Вид билета вызвал оживление девушек. Они прекратили разговор и с вожделением уставились на билет.

– Мой компаньон не пришел, – объяснил молодой человек, произнеся слово «компаньон» с носовым французским звуком. – Поэтому я прошу вас…

– Уступите нам! – воскликнула синяя кофточка умоляюще.

– Нет, – быстро и решительно ответил молодой человек.

Самарин пожал плечами и последовал за неожиданным дарителем. После утреннего гадания в голове у Константина Саввича произошло легкое и веселящее его смещение. Странным был молодой человек, странными были девушки-газеты, странной была молодая жизнь вокруг с легким привкусом осени.

Пройдя контролеров, молодой человек не оставил Самарина, а наоборот – взял его под руку и, улыбаясь несколько таинственно, сказал:

– Простите, как вас по имени-отчеству?

– Константин Саввич, – сказал Самарин.

– Очень приятно. Меня зовут Саша, – поклонился молодой человек.

И он в двух словах объяснил Константину Саввичу, что им обоим крайне необходимо пройти в павильон фирмы «Дижье», где их ждут. Интонации Саши были убедительнейшие, но Самарин насторожился. Он не привык и не любил иметь дел с иностранцами.

– Исключительно деловое свидание, – настаивал Саша.

– Ну, хорошо, – сдался Самарин.

Они стали пробираться сквозь толпу. В толпе было много рук, глаз и рекламных проспектов. Ловкие и гибкие иностранцы вкладывали глянцевые листки с фотографиями в пальцы рук. Толпа накатывалась на павильон и отступала, украшенная разноцветной пеной реклам. Гремели пишущие машинки, шипели магнитные ленты, из копировального автомата медленно выползало изображение Брижит Бардо.

Константину Саввичу лицо Брижит Бардо показалось знакомым.

У павильона фирмы «Дижье» Саша остановился, приподнялся на цыпочки и принялся кого-то высматривать. Потом он щелкнул пальцами и помахал рукою. На его знак из глубины павильона показался элегантный человек с седыми висками.

– Мсье Ноэль! – воскликнул Саша.

– О Саша! – всплеснул руками месье Ноэль, устремляясь ко входу в павильон.

Рядом с Константином Саввичем и Сашей тут же оказался человек с красной повязкой на рукаве. Он быстро осмотрел обоих и метнул взгляд на мсье Ноэля.

– В чем дело, товарищи? – тихо проговорил он.

– По приглашению, – сказал Саша, проведя билетом в воздухе перед носом дружинника.

– Понятно, – кивнул тот и исчез.

Приподнялась бархатная веревочка при входе, полилась французская речь, возникло кофе на маленьком столике, окруженном мягкими креслами. Константин Саввич мучительно вспоминал, кадры из какого кинофильма все это напоминает. Француз раскладывал на столике проспекты.

– Вы играете роль моего директора, – шепнул Саша. – Он сегодня в командировку уехал. Нам важно завязать с фирмой контакты…

– А вы какую роль играете? – спросил Самарин.

Саша посмотрел на него с удивлением.

Застрекотала камера, помощник режиссера, молодая француженка в голубом костюме, внесла рюмки ликера. Саша говорил свой текст и успевал дублировать француза для Константина Саввича. Фильм получался иностранный, что не нравилось Самарину.

– Копировальные устройства высокого качества. Сто копий в минуту… – говорил Саша.

Потом он вынул из портфеля подарочный набор, состоящий из двух фляжек марочного коньяка, и протянул мсье Ноэлю. Француз прижал руки к груди, взмахнул батистовым платочком, и хоровод красавиц внес в павильон две дорожные сумки французской авиакомпании «Эйр Франс». Сумки были плотно набиты.

Самарин поймал себя на том, что принимает одну из сумок от француза с благодарностью. Саша делал то же самое. Все еще немного покланялись друг другу, а затем Константин Саввич с компаньоном вышли из павильона.

– Вот и все, – сказал Саша, мягко отбирая сумку у Самарина. – Простите за беспокойство.

Он порылся в сумке и вынул коробочку духов.

– Константин Саввич, прошу вас… Подарите жене, – сказал он, протягивая коробочку Самарину.

– Это что, взятка? – хмуро спросил Самарин.

– Это гонорар, Константин Саввич, – улыбнулся Саша. – Не надо быть таким мнительным! – воскликнул он, начав растворяться в толпе.

– Погодите-ка! – попытался остановить его Константин Саввич. – Почему вы меня… Почему вы мне билет предложили?

– У вас номенклатурный вид! – отозвался уже почти невидимый Саша. – Благодарю за деловое сотрудничество.

Вокруг суетились автоматы и люди. Коробочка духов оттопыривала карман пиджака. Константин Саввич стоял под огромным красочным щитом, на котором очаровательная блондинка, улыбаясь, нажимала на кнопки пульта вычислительной машины. Над нею горело слово «Интероргтехника».

– Номенклатурный вид! – пробормотал Константин Саввич и, резко повернувшись, пошел к выходу. Блондинка смотрела ему вслед с молодой иностранной печалью. Запах французских духов преследовал Константина Саввича. Он тек над городом вязкой и сладкой струей, пока Самарин шел домой, удивляясь странности и непонятности жизненных явлений, пришедших к нему под старость лет.

3. Возрасты

Разбился Константин Саввич, как ртуть из градусника!

Еще вчера он был солидной блестящей каплей, чуть сплюснутой собственным весом, а сегодня, благодаря нелепой цыганке, разрушился на маленькие капельки, каждая из которых побежала в свою сторону.

Это были годы его жизни, впервые осознанные им по отдельности. Это был он сам, размноженный собственным возрастом на похожие и непохожие фигурки, бегущие по закоулкам памяти, точно спортсмены с номерами на майках, сменявшие друг друга в длинной эстафете жизни, а теперь явившиеся разом, как бы желая присутствовать при финише.

Все они жили в Ленинграде, за исключением нескольких Самариных военных лет, которые работали в оборонной промышленности на Урале. Худой семилетний Самарин с впалыми глазами тревожно выглядывал из окна профессорской квартиры на Петроградской стороне, куда подселили семью слесаря Саввы Самарина после революции. На углу Каменноостровского проспекта и Песочной строился отряд красноармейцев. Колонна топорщилась штыками, как ежик. Раздалась команда «Ша-агом марш!», и отряд зашагал по Троицкому в желтоватую мглу. Тяжелая профессорская портьера касалась щеки. Впереди была загадочная и трудная жизнь, а науки электроники еще не существовало.

Шестнадцатилетний лаборант Костя Самарин все еще сидел в закутке кафедры Электротехнического института, среди тяжелых приборов тех лет с черными эбонитовыми панелями и массивными медными клеммами. Перед ним лежал драгоценный кристалл свинцового блеска, которого касалось острие серебряной проволочки. Из наушников, укрепленных на голове Самарина, слышался замирающий голос Московского радио, и это было первым сотворенным собственными руками чудом. Потом чудес стало больше, но они уже не воспринимались так остро.

А Самарин двадцати пяти лет в это время вплывал в Нью-Йоркский порт на теплоходе трансатлантической компании в составе группы молодых советских специалистов. Вокруг улыбались иностранные красотки, но Самарин был уже женат на Анастасии Федоровне, на Настеньке, и никакие красавицы не могли его интересовать.

Те, молодые Самарины, работали по шестнадцать часов в сутки, они мчались вперед, как электроны в лампах, и путь их был прям и прост. Наблюдая за их стремительным продвижением, пенсионер Самарин искал цель, к которой они летели, и видел просторный кабинет с ковровой дорожкой и длинным столом, накрытым зеленой скатертью. Он видел себя во главе этого стола, микрофон селекторной связи, перекидной календарь, бронзовый чернильный прибор и переходящее знамя министерства. Секретарша Екатерина Антоновна вносила в кабинет стакан чаю с медалькой лимона, мягко ступая по ковровой дорожке. Двадцать Самариных сменились перед нею – все в коричневых бостоновых костюмах одинакового покроя, одинаково пунктуальные, требовательные и немногословные.

И это все, Константин Саввич? В этом и состояла цель?

А как же тогда быть с четырнадцатилетним мальчиком Самариным, гонявшим голубей на крыше дома Петроградской стороны? Как быть с кошками, собаками, хомяками, ежами, рыбками, которыми тот мальчик окружал себя в своем одиночестве, мечтая прожить жизнь тихим исследователем бессловесных тварей природы? Сейчас мальчик вернулся и вновь заселил квартиру рыбками, канарейками и попугаями в клетках.

Константин Саввич вздохнул, сжимая в кармане коробочку французских духов. Чтоб ее черти забрали, эту цыганку!

Он прошел мимо здания КБ, но по другой стороне улицы. Рабочий день уже кончился. Светились нижние этажи экспериментального производства, окна семнадцатого отдела, светилось и окно его кабинета.

Огромное семиэтажное здание конструкторского бюро выплывало из сумерек с горящей на крыше надписью «Слава советской науке!». Многочисленные Самарины ходили по его этажам, проводили совещания и митинги, подписывали отчеты и любовались опытными образцами электронных приборов. Эти приборы летали вокруг Земли на спутниках, прятались в маленьких пластмассовых коробочках радиоприемников, грелись от терпеливой работы, связывая людей друг с другом. Константин Саввич усмехнулся своей недавней мысли о кабинете с ковровой дорожкой, потому что не он был целью стремительного бега Самариных, и не здание КБ даже, а та очевидная и простая истина, что люди должны иметь друг с другом связь на любых возможных расстояниях.

Странно, что ни один из молодых Самариных и Самариных средних лет ни разу об этом не думал. Они конструировали электронные лампы, транзисторы, выполняли планы и продвигались по служебной лестнице.

На проспекте Щорса Константин Саввич встретился с самим собою двенадцатилетней давности. Навстречу ему шел человек в шляпе и с портфелем. Он чему-то улыбался. Константин Саввич вспомнил, что он улыбается только что полученному известию о Государственной премии.

– Здравствуйте, Константин Саввич, – сказал Самарин, останавливаясь.

– Здравствуйте, – удивленно сказал тот Самарин и, немного помедлив, произнес: – Простите, не могу узнать…

– Еще узнаете, Константин Саввич! – озорно подмигнул ему Самарин. – И не вздумайте в Москве просить фонды на новые прессы. Не дадут.

– Это почему? Откуда это вам известно? – поднял брови тот Самарин. Он был еще в расцвете лет, еще на коне, и не знал всего того, что знал нынешний Константин Саввич.

– Да уж известно, – грустно покачал головой Константин Саввич. – Вы лучше вот что скажите: вы счастливы?

Тот удивленно вскинул глаза на Константина Саввича, помолчал ровно секунду, а потом тихо сказал:

– Мне некогда, извините…

– Извиняю, охотно извиняю! – рассмеялся Константин Саввич и последовал дальше. Нужно было отдать ему французские духи, пускай бы Настя получила их на двенадцать лет раньше. Но момент был упущен.

Дома Анастасия Федоровна разговаривала с канарейкой. Жена стояла, склонившись над клеткой и приблизив лицо к прутьям. Анастасия Федоровна потеряла значительную часть зрения после операции на мозге семнадцать лет назад. С тех пор Константин Саввич стал ее глазами. Он читал ей романы и рассказывал о том, что происходит на экране телевизора.

– Чика, Чика, Чика… – приговаривала Анастасия Федоровна. – Спой, Чика, не стыдись…

Константин Саввич подошел к жене и вложил коробочку духов ей в руку.

– Что это, Костя? – спросила она, ощупывая духи.

– Духи французские. Шанель…

– Они же очень дорогие! Зачем?

– Я их заработал, – криво улыбнулся Самарин и рассказал про выставку, ловкого Сашу и месье Ноэля.

– Не возьму, – спокойно и твердо проговорила Анастасия Федоровна и снова наклонилась к клетке: – Чика-Чика-Чика…

Коробочка отчужденно легла на стол. Константин Саввич незаметным движением стянул ее со стола и отправился в кухню. На душе у него было неспокойно, будто он сделал что-то нехорошее.

За дверью комнаты, в полутемной прихожей, перед зеркалом сидел сорокалетний Самарин, только что получивший трехкомнатную квартиру. Его жена Настя, тридцати шести лет, сидела у него на коленях. Они смотрели в зеркало и улыбались друг другу. Настя была в крепдешиновом платье, а на Самарине был двубортный летний костюм.

– Мебель надо покупать… – растерянно говорил Самарин. – Это сколько ж мебели надо? Такие хоромы!

– Теперь только зарабатывай, – говорила Анастасия Федоровна. – Дочке скоро замуж.

– Да ей одиннадцать лет! – возмутился Самарин-40.

– А вот увидишь… – загадочно проговорила Анастасия Федоровна. – Что-то она притихла, – встревожилась жена. – Надо пойти на кухню посмотреть.

Константин Саввич деликатно обогнул мужа и жену. Они его не заметили, не подумали о нем, он был еще далеко-далеко, но и рядом – рукой можно дотронуться. Константин Саввич, стараясь не шуметь, прошел в кухню.

4. Печальный заяц

Как густо населена жизнь! Обременительный груз образов, впечатлений, разговоров, мыслей копится в душе, но иногда освобождается внезапно, как вулкан, и тогда берегись только! Огонь и пепел жизни опасны.

В кухне за столом сидели три дочери Константина Саввича, все три – Аллы. Одной было одиннадцать лет, второй двадцать шесть, а третьей тридцать пять. Старшая Алла Константиновна, по своему обыкновению, делала сразу три дела: она чистила и терла морковку своим сыновьям, варила на завтра обед и читала монографию Киттеля «Физика твердого тела». Младшая Аллочка беспечно грызла морковку, а средняя сидела тихо на краешке стула с отрешенным выражением лица. Она была беременна и ждала первого внука Константина Саввича – Юрку.

Константин Саввич подошел к Алле Константиновне и поставил на страницу Киттеля французские духи. Младшая Аллочка перестала грызть морковку и прошептала недоверчиво:

– Это… мне?

Средняя по-прежнему была безучастна, зато старшая, иронически взглянув на отца, проговорила:

– В честь чего же, папа?

– С выставки, – неохотно сказал Самарин. – Бери, бери…

– Тут что-то не так! – торжествующе сказала младшая. – А ну-ка рассказывай!

И Самарин, хмурясь и отводя глаза в сторону, повторил рассказ о выставке. Дочери рассмеялись, всплеснули руками и воскликнули:

– Какая прелесть! Этого я от тебя не ожидала!

– Наврал он все про директора! – сказал Константин Саввич, внезапно осеняясь догадкой. – Сумка ему вторая была нужна, вот что!

– Конечно, – спокойно сказала Алла Константиновна.

– А я старый дуралей! – констатировал Самарин.

– Это все мелочи жизни, папа, – сказала взрослая дочь.

– Не обращай внимания! – сказала маленькая.

– У вас все – мелочи жизни, – вздохнул Самарин.

– Подумаешь! – пожала плечами Алла-младшая. – И не надо!

С этими словами она взяла французскую коробочку и аккуратно выбросила ее в мусорное ведро под раковиной. После этого ушла в свою комнату.

– Глупо! – сказала Алла Константиновна, столь же аккуратно выудила коробочку, пользуясь мусорным совком, подула на нее и унесла из кухни.

– Ну, где твой-то? – спросил Константин Саввич Аллу-среднюю. – Снова гастролирует?

Глаза у дочери медленно стали набухать слезами. Она смотрела в одну точку, за спину Самарина, в глубину коридора. Константин Саввич оглянулся и увидел в коридоре нечто вроде зоосада или цирка. Несколько зверей – среди них были жираф, волк, крокодил, верблюд и другие, – кривляясь и подмигивая друг другу, кружились в странном хороводе. Жираф, изогнув свою пятнистую шею, поддевал рожками зайца, а тот, с опущенными ушами и печальным видом, сидел посреди хоровода, обхватив голову лапами. «Вот так всю жизнь, – подумал Константин Саввич. – И за что такое наказание!»

– Ну почему, почему вы его так не любите? – стараясь не уронить слезу, сказала дочь.

– Потому что дурью мается! – отрезал Константин Саввич.

Звери разбежались по углам, оставив печального зайца на полу. Он почесал ухо, приподнял его и вдруг улыбнулся Константину Саввичу. Он улыбнулся с таким видом: ну что ж, ничего не поделаешь, бывает…

– Что он себе думает? – спросил Самарин, строго глядя на зайца. – Родится ребенок, будет девяносто на троих! Как вы будете жить?

– Проживем, – упрямо сказала дочь.

– На нашей шее?

– Не попрекай… – сказала Алла, а заяц бочком-бочком стал уползать в коридор, пока не скрылся в темноте.

– Какие у него перспективы? – спросил Самарин, вглядываясь в то место, где исчез заяц.

– Он сейчас учится. Ему нужно стать профессионалом, – сказала дочь устало, потому что этот разговор был выучен наизусть обоими, записан на магнитофонную ленту и размножен тиражом в несколько тысяч экземпляров.

– Он профессиональный инженер! Зачем ему быть профессиональным зайцем? – подал очередную реплику Самарин.

Разговор шел о зяте Игоре Михайловиче Тонкове. Кто подавал реплики – какой из Самариных, – Константин Саввич сейчас затруднился бы сказать. Вероятнее всего, многие Самарины, на протяжении восьми или десяти лет.

Игорь Тонков был актером детского театра, а кроме того, имел в виде бесплатного приложения диплом инженера с отличием. Диплом вот уже двенадцать лет валялся в нижнем ящике письменного стола без всякого употребления.

Когда Самарины выдавали дочь замуж, Игорь был студентом радиотехнического факультета и учился на пятом курсе. Кроме того, он ходил в драматический кружок. После окончания Игоря оставили в аспирантуре. Проучившись год, он ушел в детский театр по приглашению режиссера, посмотревшего какую-то его работу.

– Ты хорошо подумал? – спросил тогда Самарин.

– А я, Константин Саввич, не думаю никогда. Я прислушиваюсь. Как мне внутренний голос скажет, так я и поступаю, – сказал Игорь, наивно глядя на тестя.

– Кратчайший путь между двумя точками – это прямая, – говорил Самарин.

– А я люблю ходить по дуге, – заявлял Игорь. При этом он очень похоже изображал печального зайца: одно ухо опущено, глаза воздеты к потолку, круглые щеки подпираемы лапками.

– Кажется мне, что ты легкой жизни захотел, – говорил Самарин.

Это говорилось с особой неприязнью, потому что среди всех людей особенно противны Константину Саввичу были люди легкомысленные и пустые.

– Это ошибка, – заявлял Игорь. – Легкий путь – это аспирантура. Вы не знаете театра.

И он стал заселять квартиру зверями из детских спектаклей. На стенах в прихожей, в комнате Аллы и даже в уборной появились афиши, где фамилия Игоря была набрана мелкими буквами, как правило, во втором составе. Однажды Самарин побывал на каком-то спектакле, огорчился и устыдился несерьезности занятий родственника и больше в театр не ходил.

Игорь репетировал роли зверей перед зеркалом в прихожей. Анастасия Федоровна тщательно протирала зеркало после репетиций, чтобы искоренить легкомысленные отражения зятя. Недостойные и глупые реплики висели в воздухе. Анастасия Федоровна прогоняли их, как мух.

«Ой, мои хорошие! Ой, мои золотые! А ведь я вас сейчас съем, мои ненаглядные!»

Константин Саввич обил дверь своей комнаты клеенкой, под которую обильно подстелил вату. Голос зятя стал глух. Игорь время от времени репетировал что-нибудь «для себя». Например, Хлестакова или Отелло, хотя до Хлестакова ему было так же далеко, как Самарину до академика.

Хлестаков получался ненатуральный – грустный, все понимающий, бессильный избавиться от обстоятельств, навязанных ему автором. Такой Хлестаков вызывал уныние. Вечерами, когда Константин Саввич читал Анастасии Федоровне романы Ольги Форш, из-за обитых клеенкой дверей доносились монологи.

«С Пушкиным на дружеской ноге…» Игорь произносил эту фразу иронически-печально, как бы говоря: «Вы же видите – я вру, но вру по обязанности, а вы верьте мне по обязанности. Так мы и будем друг друга обманывать».

Это раздражало Самариных. С Хлестаковым они не здоровались.

Константин Саввич честно пытался постичь психологию зятя. Ему не давал покоя диплом, спрятанный в ящике. Если бы не диплом, все было бы терпимо.

– Для чего ты на инженера учился? – спросил как-то Константин Саввич то ли у зайца, то ли у жирафа.

Зверь выпятил нижнюю губу и посмотрел через зеркало на тестя. Однако вопрос не застал его врасплох.

– Для мировоззрения, – сказал он. – Научное мировоззрение прививает человеку точность и правдивость. Именно эти вещи необходимы в искусстве.

«В искусстве!» – саркастически повторял про себя Константин Саввич, вглядываясь в афиши. Зять докатился до того, что стал играть роль огурца. Никакого творческого роста Константин Саввич не замечал.

И еще внуки. И еще деньги…

Печальный заяц старел. Самарины Константины Саввичи проходили мимо него с чувством правоты и сожаления. Кроме всего прочего, Игорь подорвал веру в искусство, в актеров, в волшебный мир театра. Для Самарина актеры были необыкновенными и воздушными, остроумнейшими и изящнейшими существами – они так мило и легко перебрасывались словами на сцене и на экране, давали интервью в газетах, они позволяли себе, по слухам, менять семьи, чего Константин Саввич не признавал. Все это делало их людьми другого плана и измерения. Слава, успех, деньги, фестивали, вспышки блицей – вот что незримо входило в понятие «артист» у Самарина.

Но с Игорем все было не так. Искусство явно обманывало Самарина. Друзья Игоря по театру с помятыми лицами стучались в двери дома и просили трешку до получки. Их незнаменитые фигуры, непримечательные и даже сомнительные внешности наводили на мысли о деградации искусства. Проще, однако, было отказать им в праве на него, оставив такое право телевизионным и экранным звездам.

Что Константин Саввич и сделал, предпочитая, по своему обыкновению, ясную и четкую позицию.

Не бывает печальных зайцев! Это все выдумки.

5. На сеновале

– Настя, ты здесь? – шепотом позвал Константин Саввич.

Он прекрасно знал, что она здесь и не спит, но неизменно спрашивал – вот уже сорок лет спрашивал, с тех июльских ночей в Самарине у деда Кузьмы.

Константин Саввич нащупал в темноте край одеяла – пухлый и скользкий атласный край под пододеяльником – отогнул его и влез на высокую кровать. Крахмальная простыня пахла сеном.

Стараясь не дотронуться до Анастасии Федоровны, Константин Саввич повернулся на правый бок и, как всегда, в прорехи истлевшей дранки увидел низкое окно избы деда, освещаемое изнутри керосиновой лампой. Сеновал стоял в огороде – четыре жерди, схваченные крест-накрест другими и увенчанные двускатной скромной крышей. Слева и справа лежала деревня Самарино, где почти все были родственниками и носили ту же фамилию. Дед Кузьма, отец Саввы, сын Ивана. Дядьки Иринарх, Федот, Семен, Михаил. Тетки Ксения и Людмила, племянники и племянницы, братья и сестры, свояки, шурины, девери, невестки, зятья. И все – Самарины.

Константин Саввич гостил у деда каждое лето до той поры, пока не женился. После свадьбы привез показать Настю в Самарино и больше уж не ездил. Дед Кузьма вскоре умер, другие родственники были не так близки, и Самарино стало являться тайно, по ночам, тревожа Константина Саввича запахом дыма и сена, мерцающими в окошках язычками огня, дальними переборами гармоники.

Константин Саввич протянул руку в темноту, и пальцы его безошибочно встретились с пакетиком снотворного, лежащим на столе рядом с кроватью. Стараясь не шуршать оберткой, Константин Саввич извлек таблетку и быстро бросил ее в рот.

– Костя, ты опять глотаешь эту гадость? – пробормотала Анастасия Федоровна.

– Голова что-то… голова… – прошептал Константин Саввич.

Он слегка напряг зрение и увидел, что приоткрылась дверь в избе дядьки Иринарха. Полоска света пересекла крыльцо, разрезала его на две половины, а потом в полоске изогнулась черная спина кошки. Кошка исчезла, а на крыльцо, воровато оглядываясь, выскользнула женская фигура в белом платке. Константин Саввич узнал в ней Анну, дочь дядьки Семена, и вспомнил повторяемые последние годы разговоры о каких-то темных делах дядьки Иринарха и его племянницы. Константин Саввич в подробности не вдавался.

Анна сошла с крыльца и скрылась из глаз, а немного погодя на крыльцо вышел сам дядька Иринарх в исподнем, шумно вздохнул, потер себе грудь кулаком, помочился сквозь редкие столбики перил, зевнул – и снова темь над Самарином, глушь да тишь.

«Мало жил… – вдруг с тоской вспомнил Константин Саввич, и словно волчий вой отозвался из-за леса: – Мало жи-ил!»

Теплый ветер пронес по деревне тонкую ночную пыль, не прибитую туманом, оборвалась с неба косая тень летучей мыши, а глубоко в сене зашуршал, зашевелился какой-то жучок.

Константин Саввич скомкал подушку, уткнулся в нее подбородком и закрыл глаза. Самарино не уходило.

– Ты что ворочаешься, Костя? – спросила Анастасия Федоровна. – На ночь нужно пить теплое молоко, по радио сегодня передавали.

– Вернуться хочу, – сказал Самарин, вновь открывая глаза.

– Куда?

– Обратно в КБ… Поинженерю еще.

– Зачем?

– Надоело баклуши бить, – сказал Константин Саввич, и это было лишь наполовину правдивое объяснение. Главное заключалось в том, что захотелось вернуться к определенности. «В коридорчик захотелось!» – со злорадной горечью подумал Самарин.

– Как знаешь, – сказала Анастасия Федоровна и, помолчав, добавила: – Опять артиста нашего кормить будем? А они и рады…

– Да мне не жалко. С собой не возьмешь, – сказал Константин Саввич и увидел деревенский погост с криво висящей над ним луной и потрескавшиеся серые кресты, среди которых где-то должен был быть крест деда Кузьмы. В прихожей раздался щелчок замка, скрип двери и приглушенные голоса Аллы и Игоря.

– Явился… – сказала Анастасия Федоровна.

– А помнишь?.. – сказал Константин Саввич. – Помнишь ту собаку у деда Кузьмы, она под сеновалом спала, нас охраняла?

– Не помню, – сказала Анастасия Федоровна. – В Самарине, что ли?.. Нет, не помню.

Она придвинулась ближе к Константину Саввичу, потянула пальцами за уголок его подушки и шепнула:

– А не боишься возвращаться?

– Почему?

– Обиды старые, тому не так сделал, того обошел… Люди злы. Двадцать лет над ними стоял, а придешь обыкновенным инженеришкой…

Константин Саввич обиженно засопел, повернулся на спину и уже хотел было что-то сказать, но в открывшемся ночном небе увидел яркую точку спутника чуть правее люстры. Спутник деловито пересекал небо. Его неспешный трудовой путь принес успокоение Константину Саввичу, он только улыбнулся и сказал:

– Инженеришки – они тоже люди.

И вскоре заснул. Снились ему худые самаринские собаки, которых он всех знал по кличкам и голосам. Константин Саввич читал им лекцию о пользе теплого молока. Собаки слушали внимательно и молчаливо. Потом только Константина Саввича стал перебивать одинокий щенячий голос, который нудно скулил в отдалении.

Константин Саввич проснулся и пошел в кухню.

Он не включил света в коридоре и, подходя к застекленным дверям кухни, увидел из темноты картину, которая заставила его остановиться.

В кухне на белой табуретке сидел зять Самариных Игорь Тонков в распахнутом плаще и шляпе. Он прижимал к груди довольно-таки грязного щенка коричневой масти, по виду обыкновенную дворняжку. Щенок тыкался носом в щеку Игоря и норовил лизнуть ее. Рядом с зятем стоял нескладный подросток в костюме с отложным воротничком. Он неотрывно наблюдал за щенком.

Подростка Константин Саввич тоже узнал сразу. Это был он сам, четырнадцатилетний Костя Самарин.

– Возьмем, Константин Саввич, конечно, возьмем! – убежденно шептал Игорь. – Аллочка разрешит, а Анастасии Федоровне скажем, что мне по роли полагается дрессировать щенка…

– Больно грязный, – с любовью сказал Самарин.

– Да я вас не выдам, что вы его подобрали, не бойтесь! – подмигнул Игорь.

– Давай его сюда, – приказал Костя и отобрал щенка у Игоря. Он поставил щенка на пол и придвинул к его носу мисочку. – Теплое молоко очень полезно, – сказал Костя, наливая в мисочку молоко. Щенок послушно прильнул к мисочке. Шерсть на его мордочке намокла и повисла молочной лапшой.

– Нагорит нам, – сказал Самарин.

– Вы здесь ни при чем, а мне не привыкать! – сказал Игорь.

Все было понятно Константину Саввичу, за исключением мелочей. Почему Игорь Михайлович Тонков обращается на «вы» к подростку Самарину? Почему тот, наоборот, с ним на «ты»? И как возник их странный ночной сговор?

Константин Саввич еще раз полюбовался из-за двери на щенка, который на глазах набухал и округлялся, и, оставив мысль выпить самому теплого молока, отправился обратно на сеновал в деревню Самарино, повторяя про себя: «Только щенка нам не хватало! Ей-богу!..» И улыбался в темноте.

6. КБ имени Самарина

Константин Саввич возвращался в КБ. Он шел по тропинке, протоптанной Самариными за двадцать лет, ступая след в след. Константин Саввич всегда ходил на работу пешком.

В то утро Константин Саввич был угрюм более обыкновенного, потому что волновался и сердился на себя за это волнение. Он возвращался в КБ на должность старшего инженера в отдел автоматики. И хотя Самарин уговаривал себя, что ничего особенного не происходит, ему мерещились взгляды и пересуды. Автобусы, обгоняющие его, были полны сотрудниками КБ. Лица прилипали к стеклам и с любопытством провожали Самарина глазами. В автобусах и трамваях темой номер один было возвращение Самарина.

Константин Саввич на автобусы не смотрел.

Он подошел к проходной и увидел, что над стеклянными дверями висит зеленый транспарант со словами: «Здравствуйте, Константин Саввич!» Буквы были написаны белой краской.

Константин Саввич почувствовал одновременно страх и облегчение. Он постучал в бюро пропусков, и оттуда, прямо из узкого окошечка, выпорхнула молодая и рыженькая сотрудница, похожая на канарейку. В клюве она держала пропуск. Константин Саввич развернул его и увидел, что на левой стороне наклеена фотография с групповым портретом. Приглядевшись, он узнал себя во всех лицах группового портрета. Самарины стояли тремя рядами один над другим, все были строги и подтянуты. В центре на стуле, как классный наставник, сидел самый старший Самарин с белой гвоздикой в петлице пиджака.

Трогательный жест бюро пропусков смягчил Константина Саввича.

Мимо вахтера на цыпочках, в полной тишине, шли сотрудники КБ. Седой и старый вахтер в форменной синей одежде, вглядывался сквозь очки в раскрытые пропуска.

Вахтер был неизвестен Константину Саввичу, но его лицо показалось странно знакомым, почти родным. Самарин раскрыл пропуск, и вахтер, удовлетворенно кивнув, шепнул ему:

– Давай, Константин Саввич! Время у нас еще есть.

Самарин удивленно вскинул глаза на вахтера, но ничего не сказал. Тут же его внимание отвлекла секретарша Екатерина Антоновна, которая стояла на нижней ступеньке главной лестницы, регулируя движение. В одной руке она держала стакан дымящегося крепкого чая в серебряном подстаканнике, а другой направляла поток сотрудников на запасную лестницу. Константину Саввичу захотелось смешаться с толпой и пройти незамеченным, но Екатерина Антоновна мановением руки извлекла Самарина из толпы и торжественно вручила ему чай.

– Наконец-то, Константин Саввич! – сказала она. – Мы уже заждались. Без вас неполный комплект, – тихо и значительно произнесла она, слегка подтягиваясь к уху Самарина.

Самарин неловко поклонился, принимая чай, и пошел с подстаканником по лестнице, покрытой ковровой дорожкой. Сзади, отставая на одну ступеньку, шла Екатерина Антоновна. Еще дальше следовал густой поток сотрудников по освободившейся главной лестнице.

Константину Саввичу очень мешал чай. Что за традиции такие – встречать пенсионеров чаем!

Так они и вошли в отдел автоматики. Константин Саввич напряженно произнес «Здравствуйте, товарищи!» и, не поднимая глаз, пошел по длинной комнате отдела к столу начальника. Екатерина Антоновна непреклонно шла сзади, подчеркивая торжественность момента. Стол начальника отдела находился далеко-далеко, в лесу кульманов, шкафов и стоек с приборами.

Константину Саввичу хотелось выбросить проклятый чай. Он чувствовал себя крайне неловко с чаем. Наконец, где-то в середине отдела, он осмелился поднять глаза – и что же?

Все работники отдела автоматики стояли у своих рабочих мест, и у каждого в руках был стакан чая с торчащей из него ложечкой. Константин Саввич остановился и стал вспоминать, как он улыбается. Он очень редко улыбался в КБ. Улыбка припоминалась медленно и неуверенно, и тогда Екатерина Антоновна, чтобы помочь ему, вынула ложечку из ближайшего стакана и взмахнула ею. И сразу же хор сотрудников негромко, но стройно запел: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор…»

Это был любимый марш Константина Саввича.

Константин Саввич растерянно улыбнулся – вспомнилась почему-то растерянная улыбка, – потом неожиданно для себя улыбнулся озорно и выпил свой чай залпом, как вино на свадьбе. Все тоже выпили. С чаем было покончено.

Начальник отдела Хижняк, любимец и выдвиженец Самарина, встретил Константина Саввича взволнованно. Он поднялся из-за стола с почтительностью любимого ученика, приблизился к Самарину с видом преуспевающего выдвиженца и пожал ему руку уже как начальник – с легкой властностью. Разговор с ним был короткий и отрезвляющий.

– В тесноте, в обиде! – плачущим голосом сказал Хижняк, обведя рукою отдел.

Хижняк был известен изворотливостью и любовью к пространству. В КБ он получил странное прозвище «соседофага», то есть пожирателя соседей. Когда Хижняк принял отдел, тот состоял из десяти человек и размещался в небольшой комнате. Однако вскоре Хижняк с благословения Константина Саввича получил соседнюю комнату, продолбил дверь в стене и присоединил соседей к своему отделу. С тех пор он неутомимо, как шахтер, рушил стены, расползаясь по этажу в обе стороны, так что даже возникли опасения в прочности междуэтажных перекрытий. Хижняк устранил семь стен, две из которых были капитальными и служили несущими конструкциями. Однако до сих пор ничего не провалилось, лишь слегка прогнулся потолок в отделе. Оставалась последняя стена, отделяющая огромную комнату Хижняка от двора КБ. Уже ходили слухи о пристройке нового корпуса со стороны стены, чтобы отдел мог продолжать свое поступательное движение.

Хижняк отвел Константину Саввичу стол у этой стены, зажав его кульманом и вычислительной машиной, на которой работал техник Миша Урванцев. Ему было двадцать лет, и все без исключения звали его Мишустиком.

За кульманом сидел конструктор Павел Наумович Фрайберг. Это был короткий человек с непропорционально большим лицом и толстыми бледными губами. Константин Саввич знал Фрайберга с довоенных лет. Павел Наумович был скептик.

– Вы, может быть, еще не догадались, так я знаю, – скорбно покачивая своей огромной головой, сказал он Самарину.

– Что такое? – спросил Самарин.

– Вы будете тараном. Вы видите эту стену? Эту стену пробьют вашим весом.

Сказав это, Фрайберг скрылся за кульманом. Однако через секунду его голова взошла над чертежной доской, как солнце, саркастически улыбнулась и проговорила:

– Они знают, что Самарин все может. Они знают, что Самарин – это имя. Это имя в объединении, это имя в министерстве. Каждый отдел хочет иметь своего Самарина.

Мишустик довольно бесцеремонно изучал Константина Саввича со своего места за пультом. В руках у него были короткие штырьки, которыми он набирал программу. Мишустик что-то напевал про себя, а штырьками отбивал ритм. Глаза у Мишустика были бездумными. Константину Саввичу сделалось неприятно под взглядом этих глаз.

– Вам нечего делать? Какое у вас задание? – строго спросил он.

Мишустик очень удивился словам Константина Саввича, взгляд отвел, но ничего не ответил и не изобразил прилежания. Константин Саввич в досаде придвинул к себе позапрошлогодний отчет отдела по теме, которую теперь надлежало вести ему. На титульном листе он увидел свою строгую подпись, а ниже подписи Хижняка и ответственных исполнителей.

– А у вас какое задание? – с безмятежной наивностью вдруг спросил Мишустик.

Самарин встал со своего места и пошел к столу Хижняка.

– Кто этот молодой человек у машины? – спросил он.

Хижняк вытянул шею, поискал Мишустика глазами, вздохнул зачем-то и с горечью сказал:

– Урванцев, техник.

– По-моему, ему нечего делать, – сказал Самарин. – И ведет он себя черт знает как!

– Мишустик! – позвал Хижняк.

Мишустик подошел нехотя, продолжая вертеть в руках штырьки. Он остановился у стола и взглянул на Хижняка со скучающим видом. Мишустик был щупл, на его лице с острым подбородком пробивались редкие черненькие усики. В КБ работала лишь легкая оболочка Мишустика, а его душа обитала дома среди магнитофонных лент и пластинок.

Затеялся нудный разговор, во время которого пронять Мишустика не удалось. Константин Саввич уже вернулся за свой стол, а Мишустик все еще продолжал покачиваться рядом с Хижняком, потом ему это надоело, и он растаял в воздухе до обеда.

Фрайберг еще несколько раз всплывал на горизонте, вводя Константина Саввича в политическую обстановку КБ.

– Вы думаете, что ушли на пенсию? – спросил Фрайберг. – Вам нельзя отсюда уйти. Вы витаете в воздухе…

По словам Павла Наумовича теперь в КБ было много Самариных. Раньше Константин Саввич был единственным, его слово было последним и решающим. Он сидел за рулем, набирая скорость, а потом устал и сошел на полном ходу.

– Курс, курс! Вы прокладывали курс! – шлепал Фрайберг толстыми губами. – Теперь каждый тянет в свою сторону. И вы всем помогаете. Все ссылаются на вас. Я же говорю – у каждого свой Самарин! Они съедят друг друга!

– Может быть, вы преувеличиваете? – спросил Константин Саввич.

Фрайберг от возмущения затонул за кульманом, потом выскочил, размахивая черными нарукавниками.

– Я тоже здесь не посторонний! Нужна твердая рука! Раньше… Ах, как было раньше! Вы выступали с трибуны, красная скатерть, тишина в зале… Торжественно! У нас не стало линии, вы понимаете? Хижняк пробивает стены по горизонтали, третий отдел зарывается в землю, тем транзисторы, этим генераторные лампы… Все подозрительные, недовольные, злые… Кастрюльки, кастрюльки штампуем! Дожили!

В обеденный перерыв Константин Саввич пошел в столовую. Удивительная картина открылась ему! Начальники отделов и лабораторий стояли в очереди на раздачу с Самариными, сидели за столиками с Самариными, некоторые курили в коридоре с Самариными, хотя Константин Саввич никогда в жизни не курил. Они сходились и расходились, пожимали друг другу руки, шутили, спорили, и каждый держал своего Самарина за локоть, время от времени что-то шепча ему на ухо.

К столику Константина Саввича подсел Хижняк. Он быстро обвел глазами столовую, раскланялся с кем-то и тихо сказал в тарелку:

– Будем бороться. Они еще у нас попляшут!

Константину Саввичу сделалось горько. Он обводил взглядом бывших своих подчиненных, принятых в КБ и воспитанных им, шагавших за ним сомкнутым строем, веривших в его идеи… Многотысячное КБ, мозг электроники, которое возникало в мечтах Самарина еще на Урале, в войну, а потом долго и трудно создавалось, строилось, объединялось личностью Самарина, теперь сохранило лишь его имя. И сейчас все еще говорили «КБ Самарина», но теперь Самариных было много, размельчились они и разошлись в стороны.

– Константин Саввич, – сказал Хижняк. – Надо нажать на генерального директора.

– Зачем? – спросил Самарин.

– Пристроечку бы нам.

– Зачем?

– Расширяться нам надо.

– Зачем? – в третий раз спросил Самарин.

Хижняк застыл с ложкой супа в руке, потом вернул ложку в тарелку и облизнул губы. Эх, если бы он хотя бы подумал, хотя бы не сказал, а только подумал о чем-нибудь таком! О межпланетных полетах, о том, что люди должны слышать друг друга, о неизведанных тайнах мозга, о будущем науки, о том, что жизнь удивительно загадочна!..

Хижняк подумал, уверенно проглотил ложку с супом и сказал:

– Надо новые площади. Штаты у нас уже не те, что год назад…

А штаты – это Мишустик, это Фрайберг, это кандидат наук Волосков, который учился вместе с Аллой в институте, а теперь грыз карандаш справа от Самарина, это сам Константин Саввич и еще сто с лишним человек.

Константин Саввич окинул взглядом столовую. Может быть, впервые в жизни он увидел в очереди с подносами не инженеров, не лаборантов и техников, не кандидатов наук, а отдельных живых людей, каждый из которых, продвигаясь в очереди, между тем незаметно шел к финишу жизни, к состоянию Константина Саввича. И от того, что все они в настоящий момент больше были заняты выбором блюд в меню и мелкими производственными разговорами, а Константин Саввич уже находил более мудрую точку зрения, ему сделалось тревожно.

Справа, за соседним столиком, начальник третьего отдела со своим Самариным, как две капли воды похожим внешне на Константина Саввича, склонял начальника планового отдела к выделению средств и переносу сроков. Им было скучно вести этот разговор, потому что средства, сроки и темы значили для них не больше, чем средства, сроки и темы. И основа их труда, бывшая понятной молодому Самарину и вновь осознаваемая нынешним, разумелась сама собою настолько, что ее и видно уже не было.

– Константин Саввич полностью со мною согласен, – сказал начальник третьего отдела начальнику планово-производственного.

– Не думаю, чтобы Константин Саввич в этом вопросе имел такую точку зрения, – выразил сомнение тот.

Сам Самарин – какой из Самариных? – потеряв право решать, выражался темно, допуская любую трактовку.

И тогда Константин Саввич отставил тарелку с пожарской котлетой и встал во весь рост, забыв положить вилку. Тихонько пристукивая кончиком вилки по столу, он начал говорить, обращаясь почему-то к девушке в белом колпаке, ответственной за раздачу вторых блюд. Девушка прекратила работу и, открыв рот, стала слушать Самарина. Очередь с подносами, похожими на щиты витязей Черномора, приостановила движение к первым и вторым блюдам.

– Товарищи! – сказал Константин Саввич. – Подводя итоги нашей работы за двадцать лет, я пришел к выводу, что, наряду с существенными достижениями, деятельность наша не свободна и от недостатков. Главный из них лежит, на мой взгляд, в том, что мы все, начиная от работников общественного питания и кончая начальником КБ…

Подавальщица вторых блюд со звоном уронила на пол плоскую алюминиевую ложку для подачи котлет.

– …не видели душевной цели нашей деятельности, несправедливо отделяя производственные вопросы от вопросов совершенствования собственной личности. Мы часто врали, товарищи. Мы изворачивались и ловчили. Мы разрушили мечты. Сооружая наши приборы и машины, которые делают человека сильнее и могущественнее, мы не дотягивались до могущества. Творения нашего ума и рук обогнали творения души, и мы потихоньку решили, что одно заменяет другое. Я ничего не предлагаю вам, товарищи, кроме одного: помнить о том, что, подводя итоги, мы отвечаем за все вместе.

Сказав так, Константин Саввич вышел из столовой, оставив на столе недоеденную котлету и мертвую тишину в зале. Обеденный перерыв был прекращен, никто больше есть не мог.

В отделе Хижняка мимо Константина Саввича ходили плавно. Фрайберг выглядывал из-за чертежной доски испуганно и тут же прятался. Через час он, как школьник, перекинул Константину Саввичу записку. Там было написано: «Совершенно с Вами согласен. Фрайберг».

Мишустик с торжествующим видом втыкал штырьки в панель «Промини» и гонял программы. Он не был в столовой, но ему пересказали речь Самарина. Из пересказа он понял, что работать необязательно, а можно просто быть хорошим человеком, каковым Мишустик себя и считал. Однако после обеда ему вдруг захотелось работать, и он, к изумлению отдела, выполнил недельную программу расчетов.

Кандидат наук Сергей Петрович Волосков кружил по отделу с карандашом в зубах. У него был вид человека, напряженно обдумывающего идею. Рябоватое лицо Волоскова выражало душевную муку, а зубы точили кончик карандаша. Круги и восьмерки его пути охватывали стол Константина Саввича, постепенно сжимаясь. Наконец Волосков остановился против Самарина, ухватившись за торчавший изо рта карандаш, как за тормоз.

– Можно вас отвлечь? – спросил он.

Константин Саввич поднял глаза. Что-то жалкое и неуверенное было в фигуре Волоскова.

– Я учился с вашей дочерью в институте, – сказал Волосков.

– Знаю. Я же принимал вас в КБ по ее рекомендации.

– Да-да… – поспешно сказал Волосков. – И соискательство, и тему… Тоже по ее рекомендации. Сам я не осмеливался к вам прийти.

– И что же?

Волосков схватил стул, придвинул его к столу Константина Саввича и уселся на краешек.

– Я не потому… Я любил вашу дочь, понимаете? У Аллы Константиновны редкий характер. По-моему, она сделала ошибку. Этот Тонков, я ведь его хорошо знаю… Ничтожество, шут, легкомысленный человек. Что она в нем нашла?.. Скажите, она ведь несчастлива с ним?

Константин Саввич уже хотел по привычке сказать «да», но увидел маленький хоровод вокруг новогодней елки. Взявшись за руки, вокруг елки ходили внуки Юрка и Витька, Алла и заяц с восторженными глазами. Потом заяц сел за пианино и заиграл польку, мягко стуча шерстяными лапками по клавишам.

– Нет, – сказал Константин Саввич.

– Не может быть, не может быть… – прошептал Волосков. – Он же другой породы, не такой, как вы… как Алла, как я. Мне хотелось доказать ей, что она ошиблась. И диссертация тоже ради нее. Я бы мог дать ей обеспеченность, твердое положение. Мы бы вместе занимались наукой, у нас одна специальность… Как вы думаете, она из жалости дала мне рекомендации?

– Алла считает, что вы способный человек, – сказал Константин Саввич. – А я считал, что вы к тому же и ловкий. Но в интересах дела нужно было дать вам возможность написать диссертацию. Протекции здесь ни при чем.

– Только ради нее… Я хотел, чтобы вы знали… – умоляющим голосом произнес Волосков, отползая вместе со стулом от Константина Саввича. Он уперся в кульман Фрайберга, встал и ушел на свое место, унеся стул. Фрайберг высунулся из-за доски, окинул взглядом стол Самарина и сказал:

– Вы знаете, как это теперь называется? «Лапа»!

– Лапа? – не понял Самарин.

– Вы не понимаете? Я не понимаю, вы не понимаете! – засмеялся Фрайберг. – Когда мы начинали, «лап» не было… У этого молодого человека есть «лапа». И эта «лапа» – вы!

Вечером Константин Саввич, проходя мимо вахтера, вновь раскрыл пропуск со своим групповым портретом. Вахтер склонился над пропуском и удивленно поднял брови. Константин Саввич тоже заглянул в пропуск. За день на фотографии произошли существенные изменения. Самарины образовали оркестр. Каждый был с музыкальным инструментом – кто сидел за барабаном, кто осторожно дул в флейту, кто прижимал скрипку к подбородку. Старший Самарин взмахивал дирижерской палочкой.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул вахтер. – Давно бы так.

Он похлопал Константина Саввича по плечу и нажал на педаль турникета. Никелированная труба повернулась и пропустила Самарина.

Константин Саввич пошел домой, вспоминая, где он видел вахтера. Вскоре он понял, что вахтер был будущим, неизвестным ему Самариным, приставленным ко входу в родное КБ, КБ его имени, в синей форме стрелка ВОХР, чтобы никто посторонний не мог проникнуть туда. Эта функция понравилась Константину Саввичу, и по дороге он долго и придирчиво отбирал бывших своих подчиненных, решая для каждого в отдельности вопрос – посторонний или нет. Посторонних получалось больше, чем раньше казалось Самарину, но меньше, чем можно было ожидать.

Из нагрудного кармана пиджака Константина Саввича раздавалась робкая музыка. Оркестр Самариных на фотографии пропуска играл «Маленькую ночную серенаду» Моцарта – играл еще нестройно и слегка фальшиво, но с несомненным участием всех музыкальных инструментов.

7. Полет на Луну

Собака, которую подобрал на улице мальчик Самарин, прижилась в доме. Ее назвали Крутиком, потому что она была подвижна и любила догонять свой хвост. Крутик поселился в детской с внуками. Константин Саввич делал вид, что не имеет к Крутику отношения. Крутик понимал обстановку и тоже делал такой вид. Они дружили по вечерам, когда Анастасия Федоровна принимала домашний сеанс кварца. Константин Саввич вызывал Крутика в кухню условным свистом, и Крутик изображал колесо, гоняясь за хвостом. Потом Константин Саввич, присев на корточки, учил Крутика подавать лапу.

Крутик подавал Константину Саввичу лапу, и тот испытывал удовольствие. Они занимались молча, чтобы не потревожить покоя Анастасии Федоровны.

В воскресенье Константин Саввич был атакован внуками. Сначала к нему подошел Юрка и поинтересовался, сколько километров от Земли до Луны. Константин Саввич полез в энциклопедию. Узнав, что до Луны не слишком далеко, Юрка ушел к себе, а через полчаса явился уже вместе с Витькой и заявил, что они летят на Луну с Крутиком.

– А скафандры? – спросил Константин Саввич. – У вас есть скафандры?

Внуки снисходительно улыбнулись и показали Константину Саввичу скафандры. Ракета стояла неподалеку, в парке у пруда.

Константину Саввичу очень захотелось на Луну.

Игорь был на утреннем спектакле, Алла ушла в магазин. Константину Саввичу показалось, что это удобный предлог, чтобы полететь с внуками. Правда, до этого он никогда с ними не летал. Следовало объяснить свое желание внукам и Анастасии Федоровне.

– Настя, они на какую-то Луну собрались. Надо за ними присмотреть, – виновато сказал Самарин жене.

– У них родители есть, – сказала Анастасия Федоровна. – Чтобы к обеду вернулись, – добавила она.

– Да-да, – поспешно согласился Константин Саввич.

Он разыскал на антресолях старый скафандр, положил его в авоську и пошел в детскую. Юрка и Витька заканчивали монтаж дыхательного аппарата для Крутика. Крутик нетерпеливо помахивал хвостом.

– Возьмете меня? – спросил Константин Саввич, стараясь скрыть волнение.

Внуки удивленно посмотрели на деда. Предложение показалось им необычным. Посовещавшись, они согласились.

– Ура! – сказал Константин Саввич негромко.

– Ура, – хором повторили внуки.

Они пошли в парк, нагруженные скафандрами, дыхательными аппаратами и небольшим запасом еды. Константин Саввич прихватил компас, чтобы исследовать магнитное поле Луны. Крутик был на блестящем поводке. На груди у него висела медаль, сделанная из номерка гардероба.

В парке было пусто. Осень уже согнала листья с деревьев и намела их легкими холмиками вдоль дорожек. Сквозь пустые ветки видно было бледное осеннее небо с белой луной сбоку, куда предстояло им лететь. Ракета стояла на плоском берегу пруда, затянутом кленовыми звездами. Это была небольшая ракета на одну семью. На корпусе ракеты видна была надпись, выцарапанная гвоздем: «ЛИСИ, гр. 323». Краска на хвостовом оперении облупилась, от фермы, поддерживающей ракету в вертикальном положении, тянулась через поляну бельевая веревка к дубу. На веревке были многочисленные узелки.

Юрка подошел к дверце и отпер ее ключиком. Цилиндрическая дверца распахнулась, и внуки один за другим исчезли в ракете. Константин Саввич остался на берегу с Крутиком. Крутик посерьезнел и, задрав морду, рассматривал ракету.

Вскоре голова Юрки показалась в верхнем иллюминаторе.

– Сейчас проверю приборы, – донесся его голос из ракеты, как из бочки.

Раздалось шипение, и пришли в движение рули ракеты. К пруду стали стягиваться немногочисленные посетители парка. Константин Саввич стоял с непокрытой головой, и ветер шевелил седые волосы. Крутик вдруг пришел в возбуждение и стал рваться, натягивая поводок. К Константину Саввичу не спеша приблизилась пара, пожилые женщина и мужчина. Они шурша шли по листьям. Константин Саввич узнал в мужчине Фрайберга.

– Куда собрались, Константин Саввич? – почтительно спросил Фрайберг.

– На Луну, – сказал Самарин. – Вы, пожалуйста, отойдите чуть-чуть, а то двигатели, знаете…

– Да-да! – испуганно прошептал Фрайберг и, пятясь, отошел с женою.

– Готово! – крикнул Юрка. – Дедушка, давай сюда! Сейчас стартуем!

«Дедушка… – удивленно подумал Самарин. – Я уже дедушка. Когда это произошло? Неужели это уже произошло?..» Косясь на зрителей, расположившихся по ту сторону пруда, Константин Саввич полез в ракету. Крутика он пропустил вперед. В ракете было просторнее, чем казалось снаружи. Константин Саввич взял Крутика на руки и поднялся по железной лесенке в кабину, где уже находились в креслах внуки, примотанные белыми ремнями. В среднем сидел Юрка, положив руки на штурвал. Витька оживленно связывался с Центром управления полетами. Откуда-то сверху доносился металлический голос: «Протяжка один! Объявляется минутная готовность… Как самочувствие, товарищи?»

– Нормально, – сказал Константин Саввич, устраиваясь в кресле с Крутиком.

Он взглянул в иллюминатор и увидел сверху плоскость пруда и зрителей. Павел Наумович Фрайберг стоял в центре толпы и что-то говорил, указывая короткими руками на ракету. Его слушали со вниманием.

Металлический голос начал обратный счет от десяти.

– Пуск! – крикнул он.

Ракета вздрогнула, как будто пробудившись, задрожала сильнее, набирая силу и решимость, и осторожно оторвалась от земли. Константин Саввич увидел, как разрушилась плоскость пруда и листья, сметенные вихрем, прибились к дальнему берегу. Со зрителей сорвало шляпы и кепки, которые, смешавшись с листьями, побежали прочь. Фрайберг посылал восхищенные и прощальные жесты. Земля накренилась, мелькнули голые кроны дерев, и ракета вылетела над городом, целя в Луну.

– Перегрузки! – сказал Юрка, вдавливаясь в мягкое кресло.

Крутик заскулил, шерсть на нем заиграла. Константин Саввич отвернулся от иллюминатора и почувствовал тяжесть, прижимающую его сверху. Он обхватил Крутика руками и закрыл глаза. В темноте под веками дрожали огни, сердце глухо и быстро стучало где-то за спиною. Прошло несколько секунд, и тяжесть отпустила.

Константин Саввич открыл глаза и увидел темно-синее небо, на котором росла круглая, как капуста, Луна.

Вскоре наступила невесомость. Константин Саввич положил под язык валидол и освободился от ремней. Внуки уже летали в самых замысловатых направлениях по кабине, сталкиваясь и разлетаясь, как бильярдные шары. К ним присоединился Крутик. Константин Саввич не спеша вылетел из кресла и повис, испытывая блаженнейшее ощущение. «Как просто! – думал он. – Почему я раньше не летал? Все некогда, текучка… А сейчас уже сердце…»

Потом внуки немного подрались в невесомости, и Константину Саввичу пришлось выступить арбитром. Потом они наблюдали за звездами. Потом ели бутерброды, запивая их лимонадом, который приходилось вытряхивать из бутылки. Потом…

Они летели трое суток, питаясь бутербродами и разговаривая о жизни. Константин Саввич обнаружил у внуков суждения и характеры. Старший был актером и выдумщиком. Он часто менял курс ракеты, желая осмотреть тайные уголки Вселенной. Младший был в мать, а значит, и в Константина Саввича. Он непрерывно связывался с Центром, получал инструкции и следил за программой.

Луна надвинулась неожиданно, заслонив Вселенную огромным выпуклым боком. Юрка упоенно маневрировал, выбирал и не мог выбрать место для посадки. Снова подрались, помирились, выбрали место, стали садиться. Константин Саввич ощупал небритый подбородок, покрывшийся за три дня колючей щетиной. Он взглянул на свое отражение в иллюминаторе и заметил, что щетина седая. Это его расстроило. На Луну следовало бы высадиться молодым и бритым, но электробритву Константин Саввич забыл дома.

Они осуществили мягкую посадку и стали натягивать скафандры. Крутик не желал лезть в скафандр. Константин Саввич некстати вспомнил обед и слова Анастасии Федоровны. Все были взволнованы и суетились. Первым на Луну внуки решили выпустить Константина Саввича.

Константин Саввич открыл дверцу и осторожно ступил ногой в лунную пыль. И тут зазвенели в нем какие-то струны, запели, и Константин Саввич воскликнул про себя: «Дожил! Кажется, дожил! Подумать только!»

На Луне, на большом сером камне, сидел техник Мишустик Урванцев в фирменном скафандре с портативным магнитофоном через плечо. Поверхность Луны оглашалась скрипучей музыкой. Увидев Константина Саввича, Мишустик вскочил на ноги и большими плавными скачками удалился по неровному лунному полю.

За исключением Мишустика никого больше на Луне не оказалось.

Они погуляли час, испытывая нарастающую тоску по дому. В небе стояла голубая Земля, населенная, как знал Константин Саввич, несколькими миллиардами людей, из которых только немногие были ему знакомы. Константин Саввич смотрел на Землю и думал о непрерывно обновляемых людских оболочках, покрывающих ее. Оболочки отмирали и уходили в землю. Земной шар показался Константину Саввичу слоистым, как распил дерева или головка лука. Каждое поколение принадлежало своему слою. Глядя на внуков, бегающих по пыльной Луне, Константин Саввич догадался, что они будут отделены от него двумя или тремя слоями. И пока растут слои, Земля будет живой, выгодно отличаясь разнообразием от других небесных тел.

Константину Саввичу надоело на Луне.

– Ну, полетели обратно! Хотите? – спросил он внуков.

– Хотим, – вздохнули они.

– А почему? – поинтересовался Константин Саввич.

– Там интереснее, – ответил Юрка.

– На Земле мама, – сказал Витька.

Ответ Витьки больше понравился Константину Саввичу. Он поторопил внуков в ракету, сам закрыл дверцу и стартовал с Луны с чувством облегчения. По правде сказать, он устал от космических полетов. Глядя на приближающуюся Землю он тихонько насвистывал любимый марш «Мы рождены…» и вспоминал немногочисленные яркие картины своей прошлой жизни: голубятню, Самарино, ночи на Урале, когда восстанавливали вывезенный завод, парк Диснея в Америке, рождение Аллочки, лицо Насти, когда она выходила к нему из больничных дверей после операции, пустые, пахнущие краской помещения КБ в день сдачи его строителями… Теперь к этим картинам прибавилась еще одна: путешествие на Луну. «Мало жил! – рассерженно вспомнил цыганку Константин Саввич. – Жил все-таки, а не валял дурака!»

В иллюминаторе мелькнула темная полоска Уральского хребта. Константину Саввичу привиделась еще одна яркая картина его жизни, но он постарался отогнать ее. Он боялся вспоминать эту картину, потому что она до сих пор не вписывалась в его представление. Картина была связана с Уралом.

Они ввалились домой голодные, в лунной пыли, с образцами лунного грунта. Анастасия Федоровна тут же выгнала их отряхиваться на лестничную площадку.

– Обед уже остыл, – недовольно сказала она.

Константин Саввич постеснялся спросить, какой это был обед – новый или все еще тот, недельной давности. Юрка открыл дверь комнаты родителей, чтобы рапортовать о полете. В приоткрытую дверь Константин Саввич увидел Аллу, сидящую на диване рядом со странной женщиной в длинном желтом платье. У женщины были крупные черты лица и высокая, собранная в узел прическа. Женщина обнимала Аллу за плечи.

Увидев детей, женщина в желтом вскочила на ноги, оказавшись огромного роста. Она сграбастала Витьку и Юрку обеими руками и стала кружить их. Внуки весело орали. Константин Саввич ничего не понимал.

– Здравствуйте, Константин Саввич, – басом сказала женщина и сделала неловкий книксен с внуками на руках.

«Игорь!» – наконец-то догадался Константин Саввич и пробурчал:

– Здравствуй, здравствуй… Что за маскарад?

– Игорю дали главную роль! – сияя, объявила Алла.

– Женскую, – добавил Игорь, кокетливо подмигнув Константину Саввичу. Тот на всякий случай нахмурился, а женщина в желтом платье, стащив с себя парик, стала стучать им в грудь, причитая: – Ну, женщина она, женщина! Я, ей-богу, не виноват! Английская женщина из английской сказки! Положительная роль!

– Все-таки уже не заяц, – сказал Константин Саввич.

– Это прогресс, – серьезно сказал Юрка.

8. Командировка

Константин Саввич долго раздумывал, а потом все же взял мысленную командировку на Урал, в небольшой городок, где ему пришлось провести военные годы.

Он поехал поездом в нетопленном старом вагоне, набитом ящиками с приборами. Поезд двигался медленно, замирая на каждом полустанке. Константин Саввич разглядывал вспаханные под пар поля, схваченные инеем утренних заморозков, и одинокие деревни, не спеша проплывающие на горизонте. Когда он опускал вагонное стекло, глаза слезились от резкости осеннего воздуха.

Константин Саввич разглядывал свою землю.

Он понимал, что командировка эта, вероятно, последняя, а потому рассматривал пробегающие поля, леса и деревни пристально. Каждая деревня напоминала ему Самарино, а может быть, так и называлась.

Константин Саввич любил эту землю. Он любил ее так же, как то немногое на ней, к чему привязался душой за жизнь – жену, дочь, внуков и КБ, – без слов, пряча свои чувства. Константин Саввич не доверял словам о любви, взволнованным жестам и повышенным эмоциям. Даже теперь, наедине с собой, в холодном вагоне, он лишь подолгу стоял у окна без определенных мыслей, стараясь не допустить в душу умиления. Родина за окном выглядела сурово и четко, как черно-белое кино. Она не походила на размытую голубоватую картинку, которую он видел недавно из иллюминатора ракеты.

Все, что имело смысл для Константина Саввича, так или иначе связывалось с огромной ровной страной, которая особенно глубоко ощущалась ночами, когда мерцали во тьме дальние цепочки огней, а на станциях бегали по перрону ночные люди с мешками, торопясь уехать куда-то на край света.

Раздавался длинный, от Ленинграда до Урала, сверлящий сердце свисток, с шипением поворачивались колеса, и Константин Саввич ехал дальше, стараясь постигнуть, что же это такое – его страна, зачем она такая большая и так глубоко спрятана в сердце. Он вспоминал все привычные формулировки, сменявшие друг друга за долгую его жизнь, все лозунги, песни и марши и не находил их достаточными. Более того, многие из них показались ему теперь фальшивыми, объясняющими любовь на манер школьного учебника, по пунктам. Константин Саввич вдруг почувствовал необъяснимость этой любви, ее бессловесную и кровную природу. Надпись «Кипяток» у железного крана и беспомощное просительное лицо старушки с чугунком вареной картошки в руках.

Константин Саввич ехал на Урал долго и не мог понять, зачем едет.

Поезд пришел в городок ночью. Константин Саввич обмотал шарфом шею и вышел на привокзальную площадь. Он узнал пожарную каланчу и трасформаторную будку. Темные киоски, обступавшие площадь, были незнакомы Константину Саввичу. Он пересек площадь и пошел по кривой улице, поднимавшейся в гору. В начале улицы стояли два кирпичных дома с магазинами внизу, а дальше шли деревянные дома. Улица называлась уже по-другому, но дома были те же. Константин Саввич забыл, далеко ли от вокзала находится нужный ему дом. Он разглядывал дома на левой стороне, машинально считая их по пути.

Одиннадцатый дом был тот. В одном его окошке горел свет.

Константин Саввич не удивился этому, несмотря на то, что была глубокая ночь. Он приоткрыл калитку и вошел во двор. Здесь он остановился и огляделся. В темноте у сарая он различил груду дров, наколотых им вчера утром. Константин Саввич подошел к светящемуся окну и, приподнявшись на цыпочки, заглянул в него. В просвет между половинками занавески он увидел комнату с широким столом посредине. За столом сидел худой скуластый мужчина и ел щи. Напротив него, подперев щеки ладонями, сидела девушка лет девятнадцати в ситцевом платье с оборочками.

Мужчина был главным инженером завода электронных ламп Самариным. Он только что вернулся из ночной смены. Девушку звали Нина, она было дочерью хозяйки дома, где квартировал Самарин. Нина работала на том же заводе монтажницей.

Анастасия Федоровна с Аллочкой были далеко, в Средней Азии, в эвакуации.

Константин Саввич, замерев на цыпочках, следил за их разговором. Девушка что-то быстро говорила, то и дело вскидывая глаза на Самарина, а он почти ей не отвечал. Вот она подала ему кашу и чуть задержалась рядом. Константин Саввич увидел, как Самарин сделался неподвижен на это мгновенье, точно окаменел. У Константина Саввича захватило дух, он перестал дышать. Когда Нина отошла, он осторожно, маленькими порциями вдохнул в себя воздух. Самарин хмуро ел кашу.

«Нельзя и надо, – вспомнил Константин Саввич. – Права она, права, ей-богу!»

Самарин пил чай без сахара. Нина уже не говорила, она поскучнела, собрала посуду со стола и унесла. Константин Саввич отошел к сараю и присел на низкий чурбак, истерзанный лезвием топора. Свет в окошке пропал. Он разделился на два других света, в других окнах, далеко друг от друга. Посветив немного, окна почти разом погасли.

Константин Саввич нащупал в кармане ключ, повертел его в пальцах, огладил, не решаясь вынуть. Потом решительно встал, взошел на крыльцо и сунул ключ в замочную скважину. Тихо щелкнул замок, дверь отъехала от Константина Саввича, будто приглашая его войти. Он ступил за порог и постоял минуту в теплых сенях, привыкая к темноте. В доме громко стучали ходики.

Константин Саввич вошел в комнату с широким столом. Она была пуста. На стене висели фотографии. Наклонившись к ним, Константин Саввич увидел семейный портрет. В центре на стульях сидели мужчина средних лет и дородная женщина, в которой Константин Саввич узнал Нину. Их окружали дети – три мальчика и девочка. Все они были похожи друг на друга и на родителей.

В муже Константин Саввич снова узнал себя.

«Нет-нет, этого не было!» – поспешно подумал он и тут же решил, что обознался.

Из соседней комнаты с приоткрытой дверью раздавался негромкий жалобный храп. Константин Саввич осторожно заглянул туда и увидел огромную кровать с периной и множеством подушек. На кровати спали муж с женой. Их могучие тела под пуховыми одеялами равномерно дышали. Жена похрапывала с удивительной интонацией, точно жалуясь.

Константин Саввич вышел из дома, запер дверь и пошел к вокзалу. На привокзальной площади стояло одинокое такси. Константин Саввич сел в него и спросил, есть ли в городе аэропорт. Заспанный шофер удивленно взглянул на него и повез к аэропорту.

В небольшом зале ожидания на деревянных скамейках спали немногочисленные пассажиры. Константин Саввич взял билет на самолет и тоже устроился на скамейке. Почти сразу он задремал и увидел сон, в котором он защищал диссертацию о происхождении жизни на Земле. Председателем Ученого совета была цыганка из сквера Адмиралтейства, а оппонентами – его дочь и зять. Константин Саввич доказывал в диссертации, что жизнь произошла из любви. Цыганка удовлетворенно кивала и перекатывала на столе белый бильярдный шар.

Проснулся Константин Саввич от того, что кто-то тронул его за рукав. Он открыл глаза и увидел рядом с собою Нину в старом пальтишке и в сапогах военной поры. Она была прежней – молодой и невозвратной. Нина часто дышала.

– Ой, думала не догоню уже! Как же, Константин Саввич? И не зашли даже… Неужто неинтересно? Я как чувствовала, сразу в сапоги и сюда…

– Как же ты узнала? – спросил Самарин.

– Я же говорю – чувствовала еще вчера. И сон приснился.

– Какой сон? – растерянно спросил Константин Саввич.

– А! – махнула она рукой. – Известно, какой сон. Какие у нас сны?.. Вы в командировку или так?

– Так, – сказал Самарин.

– Небось, министром стали или академиком?

– Пенсионером стал, – невесело пошутил Самарин.

Нина недоверчиво улыбнулась, потрогала рукав самаринского пальто, сразу пригорюнилась и вздохнула.

– А я вас вспоминала… Я все на вашем заводе.

– И я… – сказал Константин Саввич и остановился. – Замужем? – строго спросил он.

– Нет, еще нет… – быстро ответила она. – Куда ж мне спешить, в девках похожу, вот война кончится, тогда уж…

Они вышли из зала ожидания и пошли вдоль летнего поля. На другом его конце медленно ехал игрушечный самолет, подрагивая крыльями. Голос из репродуктора объявил регистрацию билетов.

– Никогда мы с вами не гуляли, – сказала Нина. – Интересно!.. Я ведь вас любила, Константин Саввич, только вы не знали. И не любили…

– Некогда было любить, Нина, – сказал Самарин.

– Любить некогда? – удивленно переспросила она. – Любить некогда… – повторила она, стараясь понять.

– На пенсию вышел, теперь на все время есть! – с досадой сказал Самарин. – Ну, прощай. Хорошо, что пришла. Правильно сделала, что пришла.

– Правильно… – вздохнула она. – Прощайте.

Она подала Константину Саввичу руку, повернулась и пошла к остановке автобуса. И с каждым шагом фигура ее грузнела, оплывала, теряла стройные очертания, а походка тяжелела. Между ними образовывалось пространство прошлых лет. Константин Саввич знал, что если сейчас он догонит Нину, то снова станет молодым Самариным, но в автобус садилась немолодая и незнакомая женщина. Оттуда она махнула ему рукой, и Константин Саввич ответил ей тем же.

Через четыре часа он был уже дома.

9. Спектакль

Константин Саввич прилетел к премьере английской сказки в детском театре. По квартире шныряли внуки, за которыми бегал Крутик. Юрка искал выходные ботинки. Он искал их под телевизором, на книжных полках и в ванной. Витька ему помогал. Алла в бигудях гладила платье в своей комнате, одновременно наводя Юрку на новые объекты возможного местонахождения ботинок.

Ботинки были найдены в духовке газовой плиты. Как они туда попали, осталось тайной.

– Дедушка, собирайся! – приказали внуки. – Идем в театр. Там папа будет тако-ое показывать!

Константин Саввич скрылся за обитой ватою дверью. В канареечном царстве сидела в кресле Анастасия Федоровна, погруженная в свой покой. Здесь и речи не могло быть о пропавших ботинках. Анастасия Федоровна слушала по радио лекцию о международном положении.

– Костя, что там в Египте? – спросила она.

– А шут его знает! – беспечно сказал Константин Саввич.

– Беспорядок… Везде беспорядок, – вздохнула Анастасия Федоровна, озабоченная мыслью о Египте.

– Настя, пойдем в театр, а? – спросил Константин Саввич, почему-то опасаясь согласия. – Зятя посмотрим наконец. Неудобно…

– Нет, – покачала головой Анастасия Федоровна. – Он уже приглашал, я отказалась. Мне это вредно, голова разболится… Иди один.

Константин Саввич не спеша оделся, настраиваясь на свидание с искусством. Ему хотелось, чтобы спектакль понравился. Представлялась респектабельная английская сказка с моралью. Вот только что будет делать в ней зять? Он не вписывался в респектабельную сказку.

Константин Саввич тщательно затянул узел галстука и оглядел себя в зеркале. На него смотрел седой человек с многочисленными морщинами и слегка отвисшими щеками, на которых проступали склеротические жилки. Однако он был безукоризненно одет, подтянут, а в глазах его Константин Саввич заметил давно утерянные искорки.

Они помчались в театр, поскольку опаздывали. Внуки подпрыгивали и приплясывали от возбуждения.

В фойе театра стоял высокий и интенсивный звон детских голосов. Константин Саввич успел сунуть контролеру билеты, только что полученные в окошке администратора, а дальше его закрутило и понесло. Он стал крупной частицей, попавшей в броуново движение молекул.

Вокруг носилось, дергалось, рябило, ходило на голове, потело, часто дышало, орало, дралось, стукалось, блестело глазами, жило.

Это была самая молодая человечья оболочка Земли, еще взвихренная, еще не осевшая ровным слоем пыли.

Константин Саввич с трудом разыскал в этой оболочке внуков и взял их за руки. За оставшиеся до спектакля пять минут нужно было многое успеть. Они встали в очередь за пирожными и лимонадом. Очередь имела размытые границы и несколько концов. Алла безуспешно пыталась приблизиться к ней из другого конца фойе. Константин Саввич выудил из броунова движения билетершу с веером программок. У билетерши было привычно ошалевшее лицо. Их повертело друг возле друга, выбивая мелочь из руки и поворачивая то тем, то другим боком, после чего Константину Саввичу удалось купить программку.

Лимонад тек в горло веселой шипучей струей. Из него брызгали в нос невидимые пузырьки. Алла была уже посреди фойе, она отчаянно пробивалась к своим. Какая-то мысль, как поздняя гостья, стучалась к Константину Саввичу, но детская суматоха отвлекала, не давая ей войти. Мысль была опасна и притягательна – это Константин Саввич уже чувствовал, поэтому он не спешил открывать дверь, растягивая честное удовольствие лимонада.

Отчаянно и тренированно заверещал звонок. Несметные полчища зрителей в пионерских галстуках устремились к распахивающимся дверям, опрокидывая стулья и взгляды, завихряясь у колонн, уверенно топча слюдяной паркет. Аллу Константиновну несло в этом потоке спиною вперед, как щепочку. Константин Саввич подхватил внуков и бросился в пучину. Помогая себе решительными гребками, он достиг срединной струи течения и поплыл уже спокойнее, нацеливаясь в двери партера. Недавняя мысль в испуге убежала, теперь Константин Саввич думал только о том, чтобы поскорее добраться до пристани, чтобы море успокоилось и распределилось по стульям, заняв места согласно купленным билетам.

Устраняя небольшие драки, возникающие по ходу, Константин Саввич доплыл до своего ряда и вжался в мягкое кресло. Теперь можно было передохнуть. Через минуту появилась Алла, возбужденная и довольная.

– Вот это театр! Это я понимаю! – выдохнула она.

Константин Саввич ждал успокоения. Однако зал волновался, звенел, выплескивал наверх круглые капли голов и струйки рук, трещал и хлопал креслами, гнал по проходам последние волны зрителей.

И тут на голой сцене возник наклонный столб света, который поискал себе место и уперся в пол, медленно приближаясь к вертикали. В столбе было заметно движение пылинок. Их становилось все больше, наметились неясные контуры фигуры, и в луче образовалась высокая женщина в желтом платье. Она парила в нескольких сантиметрах от пола, надменно поглядывая в зрительный зал. На зал опустилась ночь.

– Папа… – прошептал Витька.

– Это Мэри! – возразил Юрка, пихнув брата в бок.

Женщина сошла со сцены в зрительный зал и пошла по проходу, разглядывая зрителей. В облике женщины была тайна. Тайна пряталась под покровом густой и напряженной тишины, окружавшей фигуру в желтом платье. Константин Саввич успел подумать, что Игорь каким-то непостижимым образом распространяет вокруг себя тишину, но тут же Игорь пропал, а осталась лишь английская загадочная женщина в столбе света. Все ждали, что она скажет.

– Кажется, ветер переменился, – грудным голосом промолвила женщина. – В таком случае, мне пора лететь.

И она мягко улетела в темноту.

Сцену заняла обычная английская семья: родители и двое детей. Они стали там жить и ругаться. Вокруг них нарастал беспорядок, они выбивались из сил, нервничали и мешали друг другу. Четверо обыкновенных английских людей не умели жить, они были смешны и беспомощны. Мелкая суета не позволяла им остановиться и рассмотреть свою жизнь со стороны, как это делал Константин Саввич. Вместо того чтобы прожить отпущенный им кусочек сценического времени в счастье и согласии, они увеличивали мучения вокруг себя, не извлекая из жизни решительно никакой радости.

Константин Саввич смотрел и удивлялся. Ему хотелось сказать им: «Подумайте о звонке, леди, джентльмены и дети! Скоро прозвонит ваш отчаянный и безжалостный звонок. Вы оставите после себя пустую сцену со столбиком пыли. Разве эта мысль не приводит вас в беспокойство?..»

Нет, эта мысль не приводила в беспокойство английскую семью. Они хотели жить богато и весело, а жили бедно и скучно, потому что искали богатство и веселье не там, где оно было.

И тут снова прилетела женщина в желтом платье, странная женщина по имени Мэри. Она появилась, как луч света, и оказалось, что в жизни скучной семьи есть масса неиспользованных возможностей. Мэри не была волшебницей, она просто смотрела на вещи по-другому, а от этого они меняли характер. В пыльном Лондоне жили существа, которые по ночам зажигали звезды, взбираясь на стремянку. Там стоял у фонтана грустный мраморный мальчик и читал книгу. Мальчик много знал, с ним приятно было поговорить. Какой-то толстый человек летал от смеха и радости, упираясь в потолок рядом с люстрой, а по зрительному залу разносили конфеты на подносах, будто в самолетах «Аэрофлота».

Мэри разгуливала по проходам, руководя действием. Дети брали у нее интервью. Она охотно отвечала на вопросы о своем происхождении и привычках.

– Люблю удивляться! – пела она низким голосом. – Как я люблю удивляться, плакать и петь! Удивляйтесь! Вы удивляйтесь, и вы, и вы, а вам-то наверняка необходимо удивляться!

Мэри подошла к Константину Саввичу и сказала, указывая на него:

– У этого мальчика сегодня день рождения! Поздравьте его!.. У нас такая традиция, Константин Саввич, – шепнула она, наклонясь к креслу.

Ударила в потолок музыка, океан голов пришел в движение, подхватил Константина Саввича, сделал его маленьким, невесомым мальчиком с отложным воротничком и принялся тормошить, совать конфеты и пряники, носить по зрительному залу с пением и танцами, передавая с рук на руки. Самарин беспомощно барахтался в детских ладошках, поглядывая на сцену. Там скакали на деревянных лошадях Витька и Юрка, а Мэри, Алла Константиновна и другие актеры играли в жмурки.

День рождения, Константин Саввич, ничего не поделаешь!

Волна выплеснула его в фойе. Там было пусто. Одинокая билетерша дремала на стуле у колонны. В дальнем конце фойе, у гардероба, стоял Самарин и взволнованными руками искал номерок в кармане. Старый гардеробщик подал старому Константину Саввичу его старое пальто. Константин Саввич прошел по гулкому фойе, отодвинул тяжелую дверь и вышел на улицу.

На улице падал первый снег и спешили куда-то люди.

10. День рождения

Константин Саввич доехал до сквера Адмиралтейства и вышел из троллейбуса. Сквозь редкий неуверенный снегопад был виден шпиль с корабликом. Тусклое золото мягко светилось под светом, было зябко. Константин Саввич, поеживаясь, побрел по аллее. За ним оставалась цепочка следов на тонком слое снега. В сквере никого не было, только у знакомой скамейки цыганки в глубине Константин Саввич разглядел группу людей. Он направился к ним.

Цыганка в овчинном тулупе сидела на скамейке, пересчитывая рубли дневной выручки. Рядом с нею в молчании стояли все Самарины, которых знал Константин Саввич. Не было только самых маленьких, дошкольных Самариных, почти ему неизвестных.

Они пришли встречать свой день рождения.

Цыганка пересчитала деньги и сунула их под тулуп. Затем она внимательно взглянула на Константина Саввича и сказала:

– С днем рождения, клиент!

– Я пациент, – поправил ее Константин Саввич.

Цыганка засмеялась хриплым смехом, закашлялась, замахала овчинными рукавами. Самарины не шевелились.

– И правда, – удовлетворенно сказала цыганка. – Ай, удалец какой! Даром шестьдесят шесть лет прожил – не постарел!.. Чего пришел-то? – вдруг спросила она с тревогой.

– Вектор хочу посмотреть… Ну, стрелочку мою, что вы тогда… – сказал Константин Саввич, заметив, что цыганка не понимает.

– А-а… Стрелочку… – важно кивнула цыганка. – Стрелочку хочет посмотреть, – объяснила она всем Самариным. Те по-прежнему хранили молчание.

Цыганка нагнулась к земле, покрытой легким снежным одеялом, и смахнула снег ладонью. Он взвихрился, перелетел на другое место и осыпался холмиком. Под ладонью цыганки что-то блеснуло. Константин Саввич пригляделся и увидел на земле, освобожденной от снега, круглый маленький компас со стрелкой, разделенной на синюю и красную половинки. Стрелка дрожала на острие, волновалась, была живой и подвижной. Она словно прислушивалась к самой себе и к магнитному полю Земли, соображая, куда ей качнуться.

– Вот теперь твоя стрелочка какая! – с любовью сказала цыганка.

Константин Саввич поднял компас и положил его на ладонь. Стрелка завертелась в недоумении, потом стала успокаиваться, ища магнитный полюс, который находился где-то за шпилем Адмиралтейства.

– Она связана, но свободна… – сказал Константин Саввич, глядя на стрелку и догадываясь о той мысли, что сбежала от него в театре. – Она свободна и связана одновременно, вот в чем дело! Потому она и живая! – радостно обратился он к Самариным.

Заметив, что они не понимают сути, Константин Саввич набрал в легкие воздуха и по привычке сказал:

– Това… – но тут же вспомнил, что присутствующие никак ему не товарищи, не друзья, не братья даже, а неизвестно кто. Им не было названия. Ясно было одно, что они – люди, а потому Константин Саввич выдержал паузу и обратился к ним так: – Люди мои! – и опять смешался, поскольку обращение было чересчур напыщенным. – В общем, послушайте… Вы пришли ко мне. Я ничуть не значительнее вас, но я самый старый. Возможно, что я не такой, каким вы хотели меня увидеть. Однако я благодарю вас. Вы ухитрились каким-то способом сохранить вот это… – Константин Саввич поднял на ладони компас, и стрелка снова заволновалась.

Он видел, что Самарины прислушиваются настороженно, пытаясь понять. Они были окружены облачками своего времени и не видели друг друга, а может быть, не видели и Константина Саввича, но его речь доносилась до них, заставляя хмуриться. Они все были там, в делах, в буднях, связанные общей целью, а свобода, о которой говорил Константин Саввич, пряталась глубоко и не казалась нужной.

Первым к Константину Саввичу шагнул шестнадцатилетний Костя Самарин в тонком пальто, перешитом из красноармейской шинели. Он всмотрелся в стрелочку компаса и смущенно произнес:

– Нам говорили, что свобода – это осознанная необходимость. Я еще не совсем понимаю…

– Осознанная необходимость чего? – вдруг вмешалась в разговор цыганка.

– Ну, работы, цели… Чего угодно… – еще более смущаясь, ответил он.

– Счастья! – изрекла цыганка. – Осознанная необходимость счастья. Заруби это на носу. Лет через пятьдесят… – она взглянула на Константина Саввича, – ты это поймешь… Но что же это у нас за день рождения без шампанского?

С этими словами она порылась в своей полиэтиленовой сумке и извлекла из нее бутылку «Советского шампанского», полусладкого. Не торопясь, цыганка отвинтила железную проволочку, сняла серебристую обертку и отставила руку с шампанским в сторону. Пробка медленно выползала.

Раздался громкий хлопок, и пробка унеслась вверх, к шпилю Адмиралтейства. Там она зацепилась за острие грот-мачты кораблика и осталась на шпиле навсегда.

Вслед за пробкой буйной шипящей струей в воздух вылилось шампанское и растаяло в нем, оставив легкое покалывание в горле Константина Саввича.

Цыганка убрала пустую бутылку в сумку.

И тут в дальнем конце аллеи, у Дворцовой площади, появились мужчина и женщина, которые не спеша шли по мягкому снегу. Женщина катила перед собою детскую коляску необычного старинного вида. Коляска была деревянной, с огромными колесами на спицах. Она была наполовину укрыта белым пуховым платком.

Женщина в широкополой шляпе и мужчина в длинном черном пальто и кепке медленно приближались к Самариным. Вся толпа Самариных разом обернулась, точно на крик, и замерла, напряженно всматриваясь в ту сторону, откуда катилась коляска. У всех на лицах было одинаковое выражение испуга и печали.

В коляске лежал спящий ребенок. Его маленькое белое лицо освещалось ровным небом. Непонятный туманный сон плыл над ним на высоте трех-четырех метров. Женщина не смотрела на ребенка. Она вглядывалась в лица Самариных, задерживаясь на каждом совсем понемногу, но никого не пропуская.

Она посмотрела и на Константина Саввича.

– Мама… – забытыми губами сказал Константин Саввич.

Он хотел сделать шаг ей навстречу, но почувствовал, что этого делать не следует. Пара с коляской прошла мимо по аллее. Молодые и старые Самарины разошлись поодиночке в разные стороны. Последней ушла цыганка. За ней волочился по снегу край шали, выбившийся из-под тулупа.

Константин Саввич остался один с компасом, который он продолжал сжимать в руке. Стрелка дрожала, указывая на великий шпиль. Там, на самом его конце, на острие мачты, крутилась на ветру легкая пробочка от шампанского.

«Живу! – удивленно подумал Константин Саввич. – Живу…» – удивленно подумал он.

1974

Content

Александр Житинский
Самарин

1. Цыганка

2. На выставке

3. Возрасты

4. Печальный заяц

5. На сеновале

6. КБ имени Самарина

7. Полет на Луну

8. Командировка

9. Спектакль

10. День рождения