Тетрадь моего деда

…Тот сундук всегда стоял за дверью. В разных домах двери менялись: это могли быть богатые двери с резьбой, которые распахивались медленно и с достоинством, или белые крашеные с тонкими фанерными филенками – они громко хлопали при сквозняках, скрипели и болтались в петлях; были и стеклянные двери, занавешенные тяжелым зеленым бархатом, в складках которого мы любили прятаться, когда играли с братом в прятки.

Не менялся только сундук. В каждой квартире он безошибочно находил свое место за дверью, где его почти не было видно. Вдобавок его накрывали какой-нибудь накидкой, чтобы он не слишком бросался в глаза и выглядел как стол или комод. Но горбатый верх сундука с продольными ребрами, обитый латунными накладками, обшарпанный верх с заклепками, которые прощупывались под накидкой, выдавал его присутствие.

Этот сундук я как сейчас вижу.

Помню, как он открывался, огромный – разевал свою пасть с блестящим зубом замка; меня всегда пугал этот зуб: казалось, что стоит заглянуть внутрь, и крышка захлопнется сама собою, а зуб (я почти ощущал его холодный металл) вонзится в затылок.

– Подержи крышку! – просил я брата и переваливался на животе через край, погружаясь по локти в какие-то тряпки и вдыхая сладкий нафталиновый запах. Гладкие и теплые куски нафталина, как драгоценные камни, скользили по рукам, пока я добирался до дна, где хранились семейные реликвии.

Они и теперь кажутся мне значительными, имеющими особый смысл, потому что пришли из того времени, когда меня не было, а семья уже была и жила своей вечной жизнью.

Там был отцовский фронтовой планшет, набитый газетными вырезками, телеграммами и письмами. Мы раскрывали его желтые целлулоидные створки с кнопками на кожаных застежках и вытряхивали содержимое на пол, оставляя в планшете одну потертую карту с красными стрелками и мелкими надписями в кружках. По этой карте мы учились играть в войну.

Там была китайская маска—деревянная голова дракона без нижней челюсти, покрытая черным лаком, был никелированный портсигар с гравировкой, были почетные грамоты и альбом довоенных фотографий. В углу стопкой лежали бабушкины иконы без рам.

Там я нашел эту тетрадь.

Тетрадь была похожа на книгу – в коленкоровом переплете с синим обрезом. От нее исходил тонкий запах пыли и цветов. Может быть, когда-то ее страницы закладывались лепестками роз, которые желтели и рассыпались, оставляя на бумаге бледные следы. Мне хотелось так думать, потому что в тетради были стихи.

Написанные ровным красивым почерком с большим наклоном, стихи располагались свободно, с промежутками для вензелей и виньеток. Кроме стихов, в тетради были какие-то записи. Огромные, с росчерком, твердые знаки на концах слов придавали строчкам необъяснимый привкус. Твердый знак словно застывал на кончике языка и холодил его, как мятная конфета. И стихи от этого казались далекими и непонятными. Под ними стояли слова: «Надсонъ», «Апухтинъ», «Фетъ».

– Бабушка, а что такое «Фетъ»?

– Не что, а кто. Поэт был такой.

– Это он здесь писал?

– Нет, это писал дедушка.

– А дедушка тоже был поэт?

– Он был нотариус.

Нотариус! Ну, конечно, это гораздо лучше, чем поэт! В моем мире это слово встало где-то рядом с астрономом и «Наутилусом», напоминая о таинственном мерцающем пространстве звездных или морских глубин. Нотариус должен был походить на волшебника в черной мантии – обязательно шелковой, чтобы она развевалась! – с остроконечным колпаком на голове и свитком бумаги в руках.

– Бабушка, а у тебя есть его фотография?

– Чья?

– Дедушкина.

– Есть… Вот смотри: справа дедушка, я сижу рядом, еще совсем молодая, а у меня на коленях твой папа. Ему здесь три года. Видишь?

Фотография была на твердом картоне зеленоватого оттенка, без резких полей. Три фигуры как бы парили в воздухе, а под ними в обрамлении из лавровых веток было вытиснено золотом: «Матусевичъ и сынъ. 1913», а рядом несколько надвинутых друг на друга медалей, как на винных этикетках.

Дедушка, с усиками, в длинном сюртуке, держался за спинку стула, где сидела бабушка. Он стоял очень прямо, красивый молодой дедушка, похожий на Чапаева в кино. Ни мантии, ни колпака на нем не было.

– Бабушка, расскажи мне про него.

– Он был странный человек, твой дед. Вот видишь, на фотографии он смотрит прямо перед собой и куда-то далеко. Он часто так смотрел, мимо меня, и ничего не видел. Снимает, бывало, какую-нибудь копию, поднимет голову и смотрит, смотрит… Я его окликну, а он не слышит. Работу свою не любил, вернее она была ему безразлична. Но бумаги составлял тщательно. Писал красиво! Напишет бумагу, посмотрит ее на свет, а потом ставит внизу на свободном месте такую букву – «зэт», как лебедь.

И мне представлялся этот лебедь и дедушка, пишущий бумаги при свече. Вот каким он был! Он был странным, любил книги, все деньги тратил на книги, на переплеты. На каждом корешке он ставил свои инициалы. Одна такая книга до сих пор у меня. Второй том Лермонтова. А вся библиотека пропала еще в гражданскую войну.

И не было у него черной мантии и остроконечного колпака. Он ходил в стоптанных башмаках и серых неглаженых брюках с бахромой из ниток внизу. Когда он приносил домой пачку книг, он разрезал страницы костяным ножиком и расставлял на полках аккуратно, по отделам, поглаживая корешки и вдыхая их запах.

– Его называли ходячей энциклопедией, – сказала бабушка. – Останавливали прямо на улице. Степан Николаевич, объясните, что есть электричество? Он все знал!.. Кроме одного, – вздохнула бабушка, – как прокормить семью. Все-таки он был жутким неудачником!

А потом он умер. От чахотки, сказала бабушка. Была раньше такая страшная болезнь, от которой все умирали. Он умер, и ничего от него не осталось, даже книг, кроме второго тома Лермонтова с инициалами на корешке и тетради в коленкоровом переплете. Да и они остались случайно.

…Недавно мне снова попалась на глаза эта тетрадь. Я провел пальцем по синему обрезу, стирая пыль, и раскрыл ее на первой странице. В правом верхнем углу стояла дата: «Апреля 7-го дня 1913 года».

«…И снова я возвращаюсь к одному и тому же вопросу: зачем я? Знаю, что бессмысленно искать ответ и недостойно 34-летнего мужчины, знаю, что Господь разумно все устроил, но в чем эта разумность? Какое место она отводит мне? Неужели участь моя определена – вечные бумаги, хамы-клиенты, страх потерять жену, которой надоела унизительная полусветскость нашей жизни, и бедность, бедность…

И она не страшна мне. Страшно другое: ощутить вдруг черту, за которую не ступить, – вдруг увидать себя, как муху в банке, трепещущую крылышками деятельную муху, которая никуда не летит.

Цветет вишня. В Ялту начинают съезжаться курортные господа и дамы. Меня, как всегда весною, мучает кашель. Жена купила новую шляпу. Все это уже было…»

Дальше шли стихи Апухтина:

Приветствую вас, дни труда и вдохновенья!

Опять, блестя минутной красотой,

Являются мне жизни впечатленья

И в ярких образах толпятся предо мной.

Но, суетой вседневною объята,

Моя душа порой глуха на этот зов

И тщетно молит к прежнему возврата,

И вырваться не может из оков…

«…А между тем иногда я чувствую, что способен взлететь. Может быть, весенний воздух тому причиной, но кажется, что все может измениться, и измениться к лучшему. Порою даже продолжаю свои прежние опыты, и, право, получается совсем не так плохо. Но поздно, поздно!.. Увы и ах, как говорит Лиза. Вчера опять приходил этот несносный Францевич, пожирал глазами Лизу. А мне почти все равно. Жаль ее только. Ей нужен был муж – блестящий офицер со шпорами, чтоб они звенели! А чем я виноват перед нею?.. Неудавшийся поэт, ставший нотариусом, почти Акакий Акакиевич, без аксельбантов и шпор. Господи! Сделай так, чтобы мои дети не осудили меня! Я виноват перед ними, поймут ли они меня?..»

Мы сидим за столом на кухне. Бабушка пьет кисель и мочит в нем булку. Я читаю дедушкину тетрадь.

– Бабушка, а где его стихи?

– Какие стихи?.. Ах да, верно, он писал стихи. В молодости. Он был очень в меня влюблен, я была интересная, это все говорили… Митенька, правда я была интересная?

– Да, бабуля была у нас красавица, – говорит отец.

– Я носила белое платье с кружевами и розовую шляпку. Один подпоручик уверял, что я похожа на испанскую инфанту. Откуда он ее знал, это уму непостижимо!

– А стихи? – спрашиваю я.

– Что стихи? Стихи пропали, я их не помню. Я вообще плохо запоминаю стихи. Кажется, была целая тетрадка. Впрочем, прелестные стихи.

– А эту вот тетрадку ты читала?

– Да, конечно, конечно! Когда он умер, я ее нашла, Там есть прелестные стихи, теперь таких не пишут.

– Отдай эту тетрадь мне, ладно?

– Бери на здоровье. Ты ведь его никогда не видел, это будет хорошая память.

…Память? А если бы не было тетрадки, памяти бы тоже не было? Я никак не мог чего-то понять, ходил с этой тетрадью, заложив палец между страницами, перечитывал записи деда вперемежку с чужими стихами и думал.

Вот он жил, надеялся на что-то, сомневался, радовался, горевал, писал стихи, заверял копии. Совершенно незнакомый мне человек. Мой дед. Он спрашивал себя: зачем я? какое место я занимаю? И что же получилось? Ни за чем?

Мы идем с отцом по берегу залива. Отец только что вышел на пенсию, у него стенокардия. Он часто останавливается, потирает рукой грудь.

– Вероятно, нехорошо так думать, но об отце я всегда вспоминаю с какой-то досадой. Мы буквально голодали, мать брала на дом работу, кажется, даже стирала кому-то… Совершенно был не приспособлен к жизни, совершенно. Этакий мечтатель. А время было совсем не для мечтаний…

– Но он писал…

– А что из этого вышло? Ничего! Если бы не его отец, твой прадед, – не знаю, как бы мы жили. Твой дед брюки себе купить не мог, донашивал отцовские.

– Но он что-то делал? К чему-то стремился…

– Этого мало. Да, что-то писал, читал книги, размышлял. Средств к существованию это не приносило.

– А все-таки что именно он писал?

– Не знаю. Я в семнадцать лет ушел из дому. Пробивался сам. Кстати, пробиваться было не так просто, ты учти. Твой дед, как ты знаешь, был служащим, а следовательно, мое происхождение было не идеальным. В те годы на это обращали внимание.

– Ты помнишь какой-нибудь эпизод? Я хочу его увидеть живым.

– Он был очень добрым человеком. Все мог раздать, кроме своих книг. Говорил очень тихо, все время как бы сомневаясь. Была у него такая интонация. Я, помню, только раз видел его вне себя, да и то, конечно, не в гневе. На гнев он вряд ли был способен. В крайней растерянности. Твоя бабка была в молодости решительной женщиной, с некоторой долей авантюризма. Однажды она уехала с каким-то офицером на прогулку по побережью. Небольшое путешествие, внешне вполне благопристойное, поскольку он был другом семьи… Я помню, отец пришел домой, взял на руки мою младшую сестру, твою тетку, стало быть, и ходил взад и вперед по комнате, что-то бормоча. Кажется, даже слезы помню… Не знаю. А потом вдруг улыбнулся, сел и стал рассказывать про пиратов. Он мог часами о них рассказывать.

…И все-таки ничего? Бессмысленно?.. Я словно записался адвокатом к своему деду. Я хотел оправдать его перед собою, хотя и не знал, нуждается ли он в такой защите.

На последних страницах тетради я прочитал стихотворение Фета:

Жизнь пронеслась без явного следа.

Душа рвалась. Кто скажет мне, куда?

С какой заране избранною целью?

Но все мечты, все буйство первых дней

С их радостью – все тише, все ясней

К последнему подходят новоселью…

«Без явного следа…» Но ведь это не значит, что вовсе без следа! Может быть, тайный след дедовой жизни – это…

Еще была у него такая запись, которую я вначале не понял: «Знаю, что не успею и не смогу сделать того, что хотел. Бог меня простит. Успею ли я наметить путь?..»

Мысли передаются через поколение. Связь напоминает штриховую линию: штрих, пропуск, штрих, пропуск… Вот так:

* * *

След жизни – это даже не тетрадка, я понял, это необъяснимый и почти случайный факт ее сохранности и того, что она дошла до адресата.

Может быть, мой внук… Нет, наверное, не сын. Наверное, внук… Сын мог бы сохранить явный след жизни, продолжая и не отрекаясь. Внуку дано сохранить лишь тайный.

1971

Content

Тетрадь моего деда