Александр Щёголев

ЛЮБОВЬ ЗВЕРЯ

(осколки красивого романа)

7. ПОДВАЛ

Некоторая странность в нумерации глав получит объяснение в финале повести.

Автор

ДЕЙСТВИЕ:

Он остановился, потому что распахнувшаяся на мгновение дверь преградила ему путь. Возникли два существа — поплыли, поплыли по коридору, удаляясь. Голые спины, слепленные из бугров мышц, торсы, раскачиваемые мощными ягодицами.

— Атлетки, — нежно сказал он. Проводил их профессиональным взглядом и вдруг крикнул. — Девочки, как настроение?

Гулкий звук. Настоящее подземелье.

Те обернулись, сделали неопределенные жесты, улыбаясь. Они шли босиком. В закрытых спортивных купальниках. И были очень, очень молоды.

— Можно вас на секунду? — снова крикнул он.

Было можно. Только пришлось подойти лично — они ждали.

— Виноват, у меня пара вопросов….

Ждали, уже не улыбаясь. Тогда заулыбался он:

— Для начала, как вас зовут, красавицы?

— Ты что, из милиции?

Не грубость, нет, просто эмансипированным красавицам хотелось знать. Что ж, их право. Впрочем, к чему скрываться? Он привычно прекратил быть штатским — стал подтянутым, цепким, сжатым — обычно это действовало на юных созданий женского пола неотразимо. Крепко усмехнулся:

— Называйте меня «товарищ майор», не ошибетесь.

— Ха! — сказала одна.

— Ну! — сказала другая.

— То-то, — сказал товарищ майор.

— Сейчас позовем учителя, подождите.

Такие сосредоточенные, что просто противно. Требовалось пошутить. Товарищ майор принял казенный вид:

— Спокойно, зачем кого-то звать, дело ведь пустяковое. Я ловлю женщину-монстра, поняли? Думается мне, любая из вас отлично подойдет в качестве трофея. Красота, как говорится, страшная сила…

Он с удовольствием погладил рельефную поверхность девичьего плеча — того, что ближе. Знак восхищения, ничего особенного. Плечо брезгливо дернулось:

— Трогать не надо.

— Какую женщину? — удивилась вторая из красавиц.

Товарищ майор вздохнул:

— Ну ту, которая… Телевизор не смотрите, что ли?

— А-а…

— Вот тебе и «а-а».

Перестали моргать, молча работали лбами.

— Так вечная же история, — дружно поджали они губки, — то маньяк бродит, то пришельцы, то еще кто-нибудь.

— Что, не верите?.. — усмехнулся товарищ майор и обратил внимание на часы. Сразу вернулось рабочее настроение. — Ну и правильно, старухи все врут от безделья. Ладно, девочки, шутки в сторону. На самом деле я по делу…

Он посмотрел вбок. Сначала мельком. Потом… Навстречу шло еще одно молодое создание, на этот раз в спортивном костюме.

— Ничего себе! — сказал он. — Серьезный товарищ, глаз радуется.

— Наша староста, — сообщили ему. Он кивнул.

— Первая группа уже заканчивает, — не сдерживая голоса, бросила староста. — А мы начнем на полчасика позже, учитель сейчас занят. Зайчики мои, вода в душе гуляет, имейте в виду.

Неудержимо повеяло теплым — она проследовала мимо. На гостя не среагировала, просто не заметила. Ударная волна, вызванная ее репликой, плавно улеглась, секунду-две пометавшись между хмурыми бетонными стенами.

— Как вы тут занимаетесь? — посочувствовал товарищ майор. — Не клуб, а катакомбы, жуть.

Ему возразили невпопад, зато щедро:

— Кстати, вы зря, спортзал у нас шикарный! Учителю отдали бывшее бомбоубежище, а мы сами клуб делали, спортзал оснащали.

— Хорошо, хорошо, — он нетерпеливо кивнул. — Вот что… Объясните, пожалуйста, где мне тут найти одну барышню? Милита, знаете ее? Это девочка вроде вас, тоже культуристкой мечтает стать.

— Милита? Так она еще не приходила.

Глазели настороженно, но честно. Товарищ майор дернул щекой, нервничал.

— Да не бойтесь вы, не арестую! Я ее папа. Позовите-ка ее сами, а то я случайно забреду куда-нибудь в душ, к вашей старосте.

Они хором развеселились. Наконец-то. Только не из-за остроты про душ, как оказалось.

— Вас бояться, что ли? — засмеялись, задвигались. — Не было еще вашей Милиты, ни на линейке, ни на общих… Сходите сами в спортзал и спросите. Вон, в конце коридора.

— Как это не было! — возмутился он. — Девять вечера! Где она шляется? — задергал щекой не на шутку. Впрочем, сдержался. — Есть тут у вас кто-нибудь из взрослых?

— Вон та дверь, постучите. — Они вдруг слаженно развернулись и пошли прочь, унося с собой ненавистные бабские смешки. Закончили беседу, красавицы. Товарищ майор кратко глянул им вслед. Фиксировать взглядом колдовской танец стянутых купальником ягодиц уже не было настроения, и он отвернулся.

Четким движением снял с рукава пылинку. Сунул пальцы под пиджак: что-то поправил, что-то слева. Сделал необходимое число шагов, рассеяно поигрывая плечищами.

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН:

Подвал чертов! Сколько осталось до поезда? Час пятьдесят. Ладно, времени хватит, на машине до вокзала — пятнадцать минут.

Но если ее здесь действительно нет, то плохо. Где она может шляться! Зверь-баба растет. Вот уж кто женщина-монстр, вся в папашу… Она или не она взяла? На фига ей могла понадобиться такая игрушка! Хахалей своих пугать, что ли? Так хахали у нее вечно хлипкие, кулак покажи — трусы испачкают. Есть, правда, другой вариант: просто кто-нибудь из Милкиных доходяг-ухажеров в чужой стол случайно залез. Какой-нибудь очередной очкарик, понимаешь, перепутал, решил, что он у себя дома. Вытащил, значит, из школьного ранца связку отмычек, подобрал к замочку ключик… Нет, без мужского разговора с ней уезжать невозможно. Иначе не командировка получится, а тихое помешательство. Но если Милка ничего не знает, то непонятно, на кого и думать. Не на супругу же, в самом деле! Заявлять придется, писать бумажки, мямлить в кабинетах…

Вот, значит, где она занимается, культуристочка юная. За целый год любящий папаша не удосужился заглянуть сюда, поглазеть, как ребенок качается. Ведь можно было устроиться ей в настоящее место, при Управлении хотя бы — нет, уперлась, что твой генерал. Нашла себе подземелье! «Молодежный атлетический клуб», тьфу, нищета, позорище… А подросточки здесь ничего, судя по первой встрече. Имеется в виду, конечно, женский пол. Прямо руки чешутся — не бабы, а настоящие мужики, мечта простого майора. И не надо, не надо про мораль! Жена у нас тоже в любимых, успокойтесь. Как конура для пса. Попробуй, перестань любить эту дуру, так она сразу генералу бумагу накатает. Падла… Впрочем, к этим деткам прежде чем подойти, разминку требуется сделать, пробежечку километров на десять. Тоже, понимаешь, цветы жизни. Шутишь с ними, тратишься, с хамками переразвитыми. Думают, накачали себе ножищи, и можно пинать каждого встречного. Молодежный стиль. Погонять бы их часок-другой в настоящем режиме, живо бы спесь сошла.

Ребята из статистического отдела говорят, что в этом году бабье совсем озверело, компьютеры трещат от сводок. Все закономерно: сегодня для мелкого самоутверждения ты нахамила шикарному мужчине, а завтра ты убьешь человека. Что происходит? Ну, жизнь поганая, это понятно, так ведь всегда была поганая. Раньше — вообще домострой. Бунтует слабый пол, бунтует. Одна Милита и осталась из нормальных — без вывертов детка.

ДЕЙСТВИЕ:

Имела место приклеенная бумажка: «СТАРШИЙ ТРЕНЕР». «Старший, очевидно, и единственный», — ухмыльнулся гость. Детей жалко (продолжил он несвоевременные мысли). Денег нет, специалистов нет. Бедность, вечная наша бедность. Между прочим, вот вам главная причина остервенения российского бабья — это коммунистическая бедность лучших мужиков… Культурно тюкнул в дверь могучим кулаком и, не теряя времени, разрешил себе войти. Было темно. Он пошарил по стене, налево, направо, и включил свет. Никого. Помещение без окон — тот же сплошной бетон, что в коридоре. Шкаф, стол, стул, телефонный аппарат на столе. В стене вместо окна — амбразура, закрытая стальной створкой. Гость огляделся, неодобрительно морщась: откровенно говоря, было странно.

— Прямо камера, — сказал он. — А?

И отступил назад, прибавив нечто сквозь зубы. Взмахнул рукой: дверь оглушительно вернулась в исходное положение. Затем пошел, собранно раздвигая грудью пространство коридора — туда, где чуть слышно звенели юные голоса и лязгало страдающее железо.

ИЗ ВНЕШНЕГО ФОНА:

— Ненавижу таких. У него прямо на роже нарисовано, что он всех сильнее. Надо было «старуху» остановить, пусть бы сама с ним разбиралась. Плохо быть дурами, ха!

— «Старуха», кажется, в релаксационную пошла.

— Блин! Ладно, скажем ей, когда выйдет. По-моему, он не наврал, что майор. Явный мент, на роже нарисовано.

— А учитель, кстати, в тестовой комнате должен сидеть. Сегодня он кого-то из общей к нам переводит.

— Ха, повеселятся школята! Я помню тоже, когда тест проходила, психанула, как дура. Родичи потом прицепились: что с тобой да что с тобой, так я им, сволочам, исписала матюгами обои в прохожей, фломастер угробила. На всю жизнь запомнят, идиоты, что со мной.

— Круто!

— Ну! А про тест «старуха» тут еще историю рассказывала, ты не слыхала? Это до нас с тобой было. Одна дура нажаловалась своему сопливому дружку, а он, само собой, на следующий день припорхал заступаться. Ну, бабы вырубили его, чтобы не лез не в свое дело, дуру из клуба под зад пинком, и больше она никому не жаловалась, потому как «старуха» пареньку шепнула, что на следующем свидании кастрирует его, чтобы зря не мучился…

— Да погодь ты! Я вот все думаю: как же этот пижон, ну мент этот, как же он поперся учителя искать, если учитель в тестовой?

— Блин, точно! Слушай, плохо быть дурами…

8. УЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ:

— Ты не замерз? — спросила она. В ее голосе было много вежливой заботы — впрочем, ничего больше. Он скользнул взглядом по ее голым ногам, по беспечно открытой шее и мотнул головой. В смысле: «Нет». Из верхней одежды на нем был пиджак и брюки, на ней — только футболка и шорты.

— А ты? — он спохватился и стал неловко стаскивать пиджак, который немедленно оказался натянут обратно ему на плечи. Образовалась секундная близость, и он сжался, затаил дыхание. Руки у новой знакомой были крепкими, резкими, хозяйскими. И горячими. И под футболкой у нее было горячо, очень горячо — не по сезону.

— Сиди, — сказала она, ухмыльнувшись. — Лучше застегнись, а то в самом деле замерзнешь.

Осенний ветер обдавал холодным дыханием. Уже давно стемнело. Да, можно было бы точно окоченеть на этой паршивой скамейке, если бы не соседство такой девочки. Если бы не разговоры с ней. Если бы не занятие, которое она предложила.

— Милита! — позвал он. — Как ты думаешь, сколько придется ждать?

— Не бойся, отпущу не позже двенадцати.

— Завтра коллоквиум по материаловедению, — зачем-то сообщил он.

— Кол в зад вставят, — сразу последовало предположение. Это была шутка. Он с готовностью улыбнулся. Она любила непринужденно пошутить, хотя, между нами, не вполне умела. И чужих шуток не признавала. Простая девочка, без бабской придури — это главное, а в остальном… Уверена в себе, как хороший боцман. Именно то, что надо.

— А тебе на завтра много уроков? — поинтересовался он. Дернула головой, глянула в пространство:

— Не боись, все накатала. Мне там один помогает, тоже умник вроде тебя.

Она училась в девятом классе. Он — на втором курсе института. Студент и школьница — идеальная пара. Только ростом она была повыше и голосом погромче, и руками покрепче. И непоправимо шире в плечах. Распирали нежную девичью кожу внушительные бугры — не жир, конечно. Ну и школьницы нынче, обалдеть можно! Как к такой подступишься? Жди, пока сама тебя возьмет, умника очкастого. Он вздохнул.

— Милита, ты уверена, что она отсюда выйдет?

— В этом доме ее квартира. Днем она сидит здесь, а вечером идет гулять. Подождем.

— Как она выглядит, ты хоть знаешь? — А так же выглядит, как я. Молодая, красивая.

— Я думал, это страшилище вроде невесты Франкенштейна. Надо же… — Он удивился. — Кстати! Ты что, видела ее когда-нибудь?

— Не твое дело, — она обняла его за плечи и посмотрела в глаза. — Твое дело ждать и слушаться.

Ему стало жарко. В голове, в ладонях. И под рубашкой, и под брюками. Только руки как всегда струсили, а язык превратился в кляп. Она шепнула:

— Ты же обещал помочь, ни о чем не спрашивая, а?

Он кивнул. Конечно, обещал. Что за вопрос?

Тогда она вдруг догадалась:

— Слушай, если ты в сортир хочешь — вон, сбегай в парадную! Я не обижусь, честно.

Теперь уже он смотрел ей в глаза. Там была бездна понимания, бездна искреннего сочувствия, ничего похожего на насмешку, и он заржал, хлопнул ее по голым коленям, ощутил в руках желанную свободу:

— Ну, даешь! За кого ты меня принимаешь?

— А что? — Она тоже заржала, коротко, спортивно. — Зачем зря страдать? Знаю я вас, мальчиков. Терпеть не умеете. Только и умеете, что гадить, а потом на жизнь жаловаться, слабаки.

Это был непринужденный юмор, не больше.

— Бедняжка, — тихо сказал он. — Не везло тебе с мальчиками, да? — он продолжал смотреть ей в глаза. И думал, что вот сейчас… сейчас… ее полные губы так близко… Но она убрала руку с его плеча и села прямо. Зараза.

Он спросил хрипло:

— Извини, я все-таки одного не пойму. Если ты не врешь, ну насчет всего этого, то почему в милицию не пошла? Ерунду какую-то придумала. Я не отказываюсь тебе помочь, просто… — и замолчал.

— Зачем в милицию идти? — ухмыльнулась она. — У меня родной папа как раз оттуда, майор. Кстати, единственный достойный мужик в этом городе.

Ошибается девочка, горько подумал студент. Нет в городе ни одного достойного.

— Это от него ты узнала адрес?

— У меня свои каналы, — она нахмурилась. — Такими вещами отец со мной не поделился бы, как ты понимаешь.

— Не понимаю.

— Ну… Он, кстати, вообще уголовными делами не занимается, всякими там маньяками. Он из внутренних войск, по другой линии… Да кончай выспрашивать, а то перестанешь мне нравиться!

— Ладно, — согласился студент.

В самом деле, было бы обидно перестать ей нравиться. Еще в троллейбусе он ее приметил, когда ехал из метро домой. С привычной тоской подумал, что девочка такая не для хлюпика вроде него, с привычной тоской отвернулся — уронил взгляд в ненавистный конспект — но тут случилось чудо. Она плюхнулась рядом на сиденье. Она _первой_ стала знакомиться. Она объявила, что он, судя по всему, парень подходящий и вполне способен помочь ей. Короче, начался сон. Почему-то юная красавица-спортсменка смотрела на хлюпика так, как не смотрела на него еще ни одна замухрышка. С удивлением? С радостью? Не поймешь, но от ее взгляда — дрожь, кляп, жар. Странно она глазела, с некоей тайной, а повела она себя… Боже, как странно она себя повела! Будто он — ее. Да! Нет! Будто она — уже давным-давно его, и от такого невероятного ощущения мгновенно закружилась голова… Новая знакомая была младше — ощутимо, безнадежно, — но студент второго курса сам был мальчишкой, и они вышли из троллейбуса вместе. Там, где она сказала.

Если честно, то девочка предложила заняться откровенной глупостью. Она собиралась отловить женщину-монстра, да-да, ту самую, что в течение месяца наводила панику на весь город. Ту, про которую ползли слухи один другого жутче. Смех. Детство, идиотизм… Он, разумеется, согласился сразу. Плевать на здравый смысл, плевать на завтрашний коллоквиум и на институт вообще, плевать на свои комплексы, если чудесный сон оказался так восхитительно иррационален.

— Говорят, что она убивает каждого мужчину, кто на нее посмотрит, — весело сказал студент. — Пока глаза закрыты, она тебя не тронет. И убегать нельзя. Сумасшедшие слухи, правда? — он похихикал. — А самое страшное, что выглядит, как настоящая женщина, и пока убивать не начнет, не поймешь, кто такая.

— Я же говорила — молодая и красивая, как я.

— Слушай, неужели ты действительно веришь, что эта тварь бродит в городе по вечерам?

— Ты что, дурак? — возмутилась она. — Чего тут верить, если я точно знаю.

— Трупов уже навалила, жуть, — студент продолжал быть веселым.

— Фигня. Не так уж много погибло, пятеро, кажется. Она приканчивает только военных, в смысле, мужчин в военной форме. Кстати, действует только в нашем районе, и больше нигде. Так что…

Возникла легкая пауза.

— Милита, откуда ты все это… про военных, про наш район, а? Извини, конечно, что я снова спрашиваю, но в конце концов…

— Откуда! У меня папаша мент, забыл? Любит он по вечерам всякие истории рассказывать. Кроме секретных, само собой. — Понятно… — согласился студент. Он повздыхал, в муках усмиряя бестактные вопросы. И, чтобы снять спазм недоумения, чтобы вернуть ногам землю, привычно стал ироничен. Он не мог не быть ироничным, когда общался с девушками, до которых не смел дотронуться:

— А как ты относишься к такой гипотезе: появившаяся сверхсильная женщина — это существо из другого мира?

— Чего?

— Ну, из космоса. Или из параллельного пространства.

— Фигня.

— И не женщина это вовсе, а биоробот…

На скамейке сделалось шумно, школьница тоже развеселилась. И опять — жарко. Оказывается, оголенное бедро невзначай придвинулось, оказывается, колени вошли в прочный контакт.

— …Не нравится? Пожалуйста, вот тебе другая гипотеза. Вы, современные женщины, напридумывали себе красивые слова типа «эмансипация», «феминизация», «раскрепощение» и так далее. Боролись, боролись и к чему пришли? Результат получился не такой уж красивый. Если осмотреться да чуть-чуть поразмыслить, станет ясно, что по своей сути результат античеловечен. С женщинами происходит что-то дьявольское. Сейчас, в конце века, это стало очевидно… Ты слушай, слушай, нечего ржать! Я ведь не шучу!.. Так вот, могу объяснить, в чем дело. В женщинах пробуждается сила зла. Незаметно, от одной ужасной истории к другой, но неотвратимо. И женщина-монстр, если она, конечно, существует, один из первых камешков в лавине ужасов, понятно?

— Сам ты «сила зла»! — сказала Милита. — Говорят тебе, обыкновенная баба, только очень сильная. Да еще психованная к тому же. Просто с ума сошла, и теперь мужичков к ногтю.

Студент отмахнулся. Он был начитан: все знал, очкарик.

— Я на эту тему, Милита, часто думаю. Проблема лавинообразного пробуждения сил зла в людях занимает особое место в теоретической мистике. Есть такая наука, к твоему сведению… Причем пробуждение не традиционного зла, рвущегося на волю косвенно, через человеческие страсти и пороки, а прямого, потустороннего. И, видимо, закономерно, если этот процесс пойдет именно с женщин. Так и должно быть. Женщина ведь вторична по отношению к мужчине, это прямо следует из Библии. Она несет человечеству вечное греховное начало, необходимое, как ни странно, для вечного и безуспешного утверждения добродетели. Поэтому…

— Смешной, — Милита вдруг снова обняла его. Притянула к себе. Тот обмер, поперхнулся очередной умной фразой. — Смешной ты… Тоненький, стройненький. Везет мне на таких, — нежность была в ее голосе. И в руках. Боже. Боже… — Слушай, малыш, ты что, серьезно интересуешься этой мурой? Всякими там привидениями, духами?

Возвратился пульс — гулкими, тугими толчками.

— А что? — проклятый кляп, наконец, отпустил горло. — Конец века, очередной всплеск мистицизма. Стараюсь не отстать…

— Ну-ну. Лучше послушай, как женщина-монстр убивала мужиков. Просто ломала, прямо руками. Никакой мистики. Элементарно — хрясь, и готов мешок костей. Вот так, вот так, чувствуешь?

Студента передернуло:

— Фу-у!

И паралич отпустил его. Одновременно упал душевный настрой, как-то сразу, глупо. Впрочем, не совсем настрой, если уж честно. То, что упало, было чуть ниже души. Жаль только, собеседницу чужие эмоции мало беспокоили:

— Отсюда жуткие слухи, понял? Особенно достается голове жертвы. Эта подруга ведь еще и целоваться может полезть, если вдруг мужик ей понравится. А головенка после ее ласки…

— Да кончай ты, Милита! — у него оказалось хорошее воображение.

— Нервишки шалят! Пардон, забыла, что вы у нас слабаки.

Опять все кончилось. Девочка мило улыбалась. Она в самом деле была хороша: распираемая здоровьем футболка притягивала руки, как магнит, плоть источала неотразимый в своей естественности запах. Запах полноценной женщины. Девятиклассница. Кровь с молоком.

Он спросил, сражаясь с возвращающейся тоской:

— А ты уверена, что поймаешь ее? И вообще, ты уверена, что справишься с ней?

— Да, — буднично сказала она, продолжая улыбаться. — Ты ведь мне поможешь. Кстати, не забыл, что надо будет делать?

— Не забыл… — Он собрал стремительно растущее недоумение в кулак и все-таки решился: — Милита, ну скажи ты, зачем тебе ее ловить?

Улыбка сползла. Бедро отодвинулось.

— Ты мне не нравишься, — ответила девочка. Встала. Долго молчала, пристально оглядывая местность, затем неожиданно предложила. — Кроме шуток, сбегай в парадную! Мало ли сколько еще ждать придется?

— Бред, — покачал головой студент. — Детство какое-то… — Он тоже встал и потянулся.

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН: Ясен из действия

ВНЕШНИЙ ФОН: Отсутствует

9. ПОДВАЛ

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН:

Ему здесь не нравилось. Ему не нравился этот дурацкий кабинет, больше похожий на бункер. Не нравились результаты проделанной им короткой прогулки. Ему вообще резко не нравилась здешняя атмосфера. Товарищ майор прошелся по коридорам, осмотрелся, побывал в спортзале, поговорил с людьми, и не встретил ни одного ученика мужского пола. Сплошь женское общество. Что за паршивый спортклуб! Впрочем, культуристочки были самыми обыкновенными, точно такими же, как в десятках других клубов, и точно такие же обыкновенно пошлые мысли пробуждали их убийственные фигурки. И оборудование в спортзале было обыкновенно пошлым. Но товарищу майору все равно здесь не нравилось. Ученицы оказались поразительно юны, как на подбор. Каждая — возраста его дочери. Старшеклассницы, просто девочки. Подозрительно?.. Ерунда, конечно: будь он сам тренер, набирал бы себе в клуб только эдаких, помоложе да повкуснее… Кроме того, отвечая ему, они не улыбались — глухо, непрошибаемо — взгляд их оставался взрослым, сильным, тренированным. Разве не подозрительно? Хотя, тоже ерунда: как бы мужское начало в нем ни пыжилось и ни острило, они-то, самочки, бабье переразвитое, не могли не чувствовать, кто с ними имеет честь беседовать. Не обманывал их гражданский костюм гостя — сразу поджимались, сразу вели себя правильно. Жаль, жаль. Видно же, что хамки, как на подбор — хамки, хамки, хамки, — и будь круг чуть теснее да знакомство чуть ближе, они ржали бы не переставая, вились бы рядом, сами бы подставляли ягодицы под его хозяйские руки, они же любят таких — настоящих, полновесных, только таких, как он, и любят они в своих дерьмовых жизнях — хамки, детки, мужики толстопопые, м-м-м, мечта!.. А вот меж собой они общались попроще. Товарищ майор, разумеется, прислушивался к чужим разговорам, профессионально хватал ушами словесный мусор вокруг себя в надежде отфильтровать что-то важное. Какую-нибудь сплетню про свою дочь — бабье ведь без сплетен не бабье. Не удалось, увы. Были в достатке трепетные девичьи откровения:

«Мать мне говорит: ну чего ты нянчишься с этим головастиком, он же тебя вместо ЗАГСа в библиотеку поведет записаться. А я ей, дуре, вежливо, чтобы в обморок не грохнулась: во-первых, говорю, до ЗАГСа я с ним не дойду, что бы он мне ни плел, а во-вторых, голова для мужика куда важнее тех частей тела, от которых ты балдеешь…»

Детство, глупость — через пару годиков пройдет. В достатке были и другие, совершенно непонятные реплики, например:

«Слушай, у меня „гад“ никак не получается. Уже два месяца, и чего делать, не знаю».

Или:

«Значит, так. Когда вдыхаешь, „гад“ проходит через позвоночник, накапливается в нижней части живота, а при выдохе нужно надувать им плечи и руки, сечешь?..»

Короче — пустое, пустое. И все-таки товарищу майору здесь не нравилось, не нравилось, и не нравилось. Профессиональная мнительность, ничего больше… А вот Милита действительно отсутствовала. Одна из ее местных подpужек подтвердила, что та еще не приходила. Буркнула этак равнодушно. Глядя взрослыми глазами. Даже не подумала хотя бы на секунду оторваться от своих гантелей, зараза. И на пошлые вопросы: «Что? Где? Когда?» — резонно ответила, удивившись: «Спросите у учителя, может он ее послал?» Паршивое, паршивое, паршивое место! И чего Милку сюда занесло? Хотя, все закономерно: тоже хамка, каких поискать… Что же делать? Ждать ее, не ждать? Гуляет, детка, развлекается. Только бы не влюбилась. Вдруг действительно какой-нибудь головастик очкастый упросил ее вытащить из стола искомую штуковину? Тогда — кол им всем в зад!

«Спросите у учителя…» Уважают они его, этого невидимого Старшего тренера, не только хором, но и каждая в отдельности — видно невооруженным глазом. Учитель хренов. Гуру из подвала…

ДЕЙСТВИЕ:

При мысли «невооруженным глазом» товарищ майор привычно поправил под пиджаком слева, затем громко вздохнул:

— Сволочи.

Никто его не услышал. Помещение, принадлежащее «Старшему тренеру», было по прежнему пусто. Собственно, нет ничего странного, что начальство за истекший отрезок времени в кабинете не объявилось: гость недолго бродил по спортклубу. Что же делать? — в тысяча первый раз подумал он. До поезда — всего полтора часа. Но очень уж хочется побеседовать с этим гуру. На всякий случай. И вообще.

Товарищ майор огляделся.

Да, пусто. И тихо. Впрочем, не совсем тихо: по бункеру вдруг поползли еле слышные глухие голоса — поползли, исчезли. И снова… Он замер, напружинив слух. Потом мягко переместил себя через кабинет — к амбразуре в бетонной стене, к той самой, что удивила его двадцать минут назад. Осторожно освободив задвижку и потянул железную дверцу. Ничего не скрипнуло, не звякнуло. Все работало, как надо.

Там был точно такой же бункер, обставленный, правда, чуть более щедро. Две девочки школьного возраста имели в нем место. Одна сидела, другая стояла. Одеты вполне, намазаны согласно времени суток — хоть сейчас в «Асторию». Лениво бросали реплики:

— А мне он сказал, что я сегодня заниматься не буду, намечается очень важный разговор.

— А мне, что хочет заодно показать меня какому-то человеку, и чтобы я обязательно ему понравилась.

— А нулевая группа по каким дням занимается, не знаешь?

— По-моему, каждый день.

— Точно? Это хорошо, мне два раза в неделю не хватает.

На амбразуру они не обращали внимания. Скользили взглядом, попросту не замечали. Дырка, очевидно, замаскирована, подумал товарищ майор, подняв брови. Как в лучших учреждениях. Забавно.

Ему не нравилось здесь до тошноты.

— А чего вдруг его «старуха» позвала, ты не поняла?

— Да вернется, куда денется.

— Странный он какой-то сегодня. Будто нажрался с утра…

Стукнула дверь. Товарищ майор обернулся, готовя улыбку. Никого: дверь стукнула не здесь. По ту сторону объявился мужчина, вошел в поле видимости, весело сказал:

— Ну как, продолжим наши игры?

Халат из синего сатина. Грязный рабочий халат поверх спортивного костюма. В руках — швабра. А морда… Тьфу, подумал майор, я же знаю эту морду! Видел же где-то! Морда, морда, знакомая же морда…

— Значит, хотите в нулевую группу перейти? — спросил мужчина. — Ко мне, значит, под крылышко?

Что-то неуловимо наглое было в нем, точнее, неуловимо гадкое. Маленького роста, худой. Птичьи движения. На губах гуляет нехорошая ухмылка, потные глазки, не стесняясь, разглядывают девочек, причем макияж и прически интересуют его куда меньше остальных половых признаков. Сейчас вспомню, улыбнулся товарищ майор, лихорадочно тасуя фотокарточки в голове. Сейчас вспомню, уличу его, как миленького…

— Конечно, хотим, — серьезно подтвердила одна.

Вторая напряженно кивнула:

— Да, учитель.

Мужчина тоненько захохотал.

— А я тут подмести решил, — объявил он, откровенно дурачась. — Дай, думаю, подмету. Натащили вы мне грязи, девчата дорогие, своими ножищами. Не стыдно?

Девчата смотрели, дуэтом выкатив глазищи из-под крашеных век. Прибалдели. А он в самом деле принялся водить шваброй по полу — подметал. Неужели это и есть тот самый, всеми уважаемый?.. Бред. Ну никак не напоминал он учителя, хотя ты изнасилуй свою фантазию! И уж тем более не тянул на Учителя. Плюгавый мужичок, хамчик из подворотни. Знакомая морда… Тьфу, гадство, чего я здесь торчу? — спросил себя товарищ майор, только другими словами, мужскими.

— А проверка когда будет? — несмело мурлыкнула девица, которая стояла. — Что нам надо делать?

— Ах, проверка? — заржал хам-уборщик, прервав работу. — Не терпится? Сейчас, милая моя, сейчас. Сначала проверю твою мускулатуру.

Он подошел, не спеша, протянул к ней руку. И — принялся жадно щупать сквозь блузку. На плечах, на животе. Особенно тщательно — на груди. Сочная мякоть…

— Стой смирно. Меня нужно слушаться, я же ваш тренер, забыли?

Та окаменела, застыла с отпавшей челюстью. Товарищ майор тоже окаменел.

— Вы что, псих? — подала голос вторая, вскочив со стула. — Да вы что делаете?

Ответ последовал незамедлительно:

— А ты, сучка, вообще сядь и сиди. Смотри, сколько грязи натащила, падла рыжая! Мало мне без тебя работы?

— Я тебе сейчас сяду, — хрипло пообещала она. — Подумаешь, тренер…

Швабра весомо залепила по ухоженной мордашке. Девочка отпрыгнула назад, опрокинув стул, и еще раз получила — наотмашь. Она громко упала, споткнувшись о предмет, на котором только что барски восседала нога на ногу.

— Извини, — виновато сказал тренер. — Я же просил не мешать.

Майор подался вперед. Ситуация была, прямо скажем, нештатной. Затем он резко оглянулся. Сзади было движение: три существа, бесшумно ступая босыми ножками, вплывали в кабинет одно за другим. Двое из них — те самые, первые, с которыми он беседовал в коридоре. Спортивные купальники подчеркивали гидравлическую мощь их фигур. Они, разумеется, не улыбались. Третья была в спортивном костюме, ее он тоже видел в коридоре — староста.

— Вот вы где, — сказала староста.

Майор поднял вверх палец — тише, тише! — потом кивнул на щель в стене. Существо в спортивном костюме плавно подошло и заглянуло туда. Сержант, мысленно усмехнулся гость. До чего же хороша, детка! А две оставшиеся — рядовые… Две оставшиеся неподвижно стояли в центре помещения. Не холодно им, подумал он, босиком-то… Его вдруг пронзило нелепое предположение, что это конвой, специально за ним. Секунду он веселился, но уже через секунду предположение показалось чуть менее нелепым, и он перестал веселиться. Во что здесь со мной играют?! — возмутился он, расправляя плечи. — Что вообще здесь творится?!

Между тем вид у мужика по ту сторону бетонной стены изменился. Теперь он был не просто хамом, теперь его тупая рожа и движения ясно говорили, что на самом деле это дебил, причем опасный, непредсказуемый. Наверняка сбежавший откуда-нибудь. Окаменевшая школьница беззвучно заплакала, тогда он, бурно обрадовавшись, подкрался к ней и стал аккуратно расстегивать пуговицы у нее на блузке.

— Мышцы, — шептал он, стеклянно глядя ей в лицо. — Ничего не поделаешь, девчата, обязательно надо проверить…

Другая школьница неловко поднималась с каменного пола, матерясь по-девчоночьи, и внезапно пошла, пошла на тренера, оскалившись, смешно растопырив пятерни.

Тот на мгновение развернулся:

— Это ты, падла рыжая? Думаешь, месяц потягала железо и сильной стала?

Краткое движение шваброй, и снова опрокинутый стул хрустнул под тяжестью споткнувшегося тела.

Все! — решил товарищ майор. Все! Внутри у него горел огонь. Привычное чувство, рабочее. Он тихо распорядился в пространство кабинета:

— Кто-нибудь из вас, быстро звоните по ноль-два. Пусть вышлют машину. И пусть срочно вызовут психиатричку. Где у вас вход в ту комнату, я пойду успокою придурка.

Он действительно пошел. Сделал два шага, разминая кисти рук. Напоследок увидел в амбразуре, как заплаканная кандидатка на исследование мышц груди дала дебилу пощечину — лихо, стремительно, — тот даже не пытался блокировать всплеск ее отчаяния. Затем товарищ майор неожиданно для себя обнаружил перед собой бетонный пол и понял, что подвал крутанулся на 180 градусов. На зубах у него скрипнула крошка. Странно, удивился он. Там этот придурок подметает, а в собственном кабинете… Он упруго вскочил. Три юные культуристки грамотно окружали его, причем стоящая сзади староста-«сержант» успела бесшумно прикрыть дверцей дырку в стене, чтобы ни один звук не попал на ту сторону. «Да они тут все психи!» — по военному четко сформулировал мысль товарищ майор. И улыбнулся: «Э-э, детки, не с тем парнем взялись вы воевать!» И широко вздохнул, полный удовлетворения: он наконец понял, что наткнулся на нечто совершенно дикое. Хотелось бы надеяться — не имеющее отношения к его личной неприятности… Пускать в ход вышколенные кулаки мастера по успокаиванию разнообразных придурков было как-то неловко — путь загораживали барышни. Девочки. Слабый пол, возомнивший невесть что. Гость просто двинулся вперед, сделав еще два шага, но потом ему пришлось включить руки, поскольку две «рядовые» стали цеплять его, желая удержать в гостях, и крепко цеплять — силы в них было изрядно. Только взяв их на прием — одну за другой, — он очистил проход. Именно в этот момент другая сила, куда более изрядная, подняла его в воздух. Староста, безжалостно ухватив профессионала рукопашного боя одной рукой за шею, другой — точно между ногами, вырвала с пола все его сто с лишним килограмм — на прямых руках, свободно, будто штангу на тренировке. Не учел он, что еще одна девочка осталась у него в тылу. Не учел и того, что это оказалась качественно иная девочка. Она не кричала, как положено тяжелоатлету при взятии рекордного веса, не портила воздух, она только яростно шипела что-то вроде: «Х-ха-ат!» — то ли некое слово, то ли просто бессмысленный звук-помощник — и трудилась мгновенно вздувшимся телом. Ее лицо было в красных пятнах, впрочем, оставалось спокойным. Как поступить с ношей, она не раздумывала — бросила с размаху на цементный пол. Раздался характерный звук.

Все закончилось за пару секунд.

Товарищ майор упал красиво, ничего не повредил, сохранил в целости голову, суставы, почки, решимость. Он твердо знал, что сейчас надлежит совершить. Только поднимался в этот раз не так упруго, как ему хотелось бы. Стеная, встал на четвереньки, затем на одно колено, расстегнул пиджак и вытащил оружие. «Птенчик» — автоматический, 38-й калибр. На боку сразу стало легко, да и на душе полегчало.

— Стоять, — прохрипел он, хватаясь свободной рукой о письменный стол. — На местах. Не шучу.

Староста тоже знала, что надлежит совершить. Она прыгнула и двумя руками сжала пистолет, сцепив пальцы в замок. Получился живой шар из суставов и жил, в центре которого оказалось устройство калибра 38. Затем сказала коротко: «Х-хат!» Лицо ее по прежнему оставалось спокойным, а руки и плечи вздыбились каменными буграми. Впрочем, ее лицо не было спокойным, что-то в нем сквозило такое… Мгновение — шар распался, и тут же — вопль пронзил ватную атмосферу бункера. Кричал милицейский чин. К несчастью, его ладошка тоже попала под пресс. Он сполз обратно на пол, неотрывно глядя на то, что было когда-то его правой рукой. Звонко упал задушенный «птенчик» — гнутая железяка.

На это потребовалась еще секунда.

Девочка расслабилась, приходя в себя. Она дышала глубоко и ровно. «Что-то такое» медленно сползало с ее лица.

— Помогите, — приказала уже пришедшим в себя подружкам.

Втроем они усадили гостя на стул и запеленали его резиновыми бинтами. Тот плакал басом, слабо вырываясь. Впрочем, когда работа была закончена, товарищ майор прикрыл глаза и затих. Очевидно, занялся анализом своей деятельности за истекший период.

Канули очередные секунды.

Староста предупредила закоконированного представителя власти:

— Если подашь голос, сделаю с твоим ртом то же, что с твоей «пушкой».

Внимательно посмотрела на него. На стуле царила полная беспомощность, тогда она осторожно открыла амбразуру. Там визжали:

— Что вы делаете! Не надо!

— Что хочу, то и делаю, — отвечал бодрый тенорок тренера. — Каждый настоящий мужчина всегда делает только то, что хочет. Крепко вызубрили, девчата?

— Пустите! — визжали там.

— Мамочка! — визжали там.

Тренер трудился:

— Не хнычь, сейчас мы тебя пощекочем, смеяться будешь. Застежечку-то дай расстегну! Ну дай, ну дай, ну дай… Нет, рыжая падла, рвать твою паршивую одежду ты меня не заставишь. Хочешь мне неприятностей? Сама расстегнешься, я терпеливый… Смотри-ка, опять промахнулась. Попробуй еще разок стукнуть, может попадешь? Имейте в виду, настоящего мужика обязательно нужно валить с первого удара, иначе он сумеет сделать все, что захочет. Крепко вызубрили, девчата?

Староста наблюдала недолго. Прошептала:

— Ладно, хватит с них, — и впервые улыбнулась. — Ну, учитель постарался, втоптал школят в говно. Классно втоптал, запомнят. — Она пошла, унося улыбку. У выхода остановилась. — Следите за этим. Если что, свистните.

Через положенное число секунд с той стороны стены стрельнула дверь и вновь появившийся женский голос яростно проорал:

— Эт-то что такое!

И сразу настал хэппи-энд. Сначала были непонятные шлепки, кряхтенье, возня. Потом был исчезающий вопль тренера: «Я же шутил, девчата!» Вторично выстрелила дверь, из амбразуры коротко дохнуло воздухом.

— Ну все, зайчики мои, все, успокойтесь.

— Убью его! — простонали в ответ.

Голос старосты стал ласковым:

— Само собой. Только завтра, ладно? Пошли в релаксационную, я покажу вам, что это и где это. Там вы быстренько…

— Убью, убью, убью! — короткий всплеск рыданий.

— Ну, распустили сопли, дуры. Надо было просто выкинуть его отсюда на фиг, как я, видали? Позорище, фу.

— Да-а, так он ведь… Он ведь этот…

— А вы — те. Ладно, идем в релаксационную, там поговорим.

Упрямые девичьи сопли не желали так вот сразу исчезать. На фоне влажных всхлипываний возник вибрирующий голосок:

— Тренер наш… он что, больной, что ли? Говорил, тест какой-то будет… Наврал, да?

— Вам еще раз повторить? — спросила староста. — Уходим. У-хо-дим.

Сказала, будто по щеке хлестнула. Широким волевым жестом. Торопится, вяло подумал майор, дырку-то от меня не закрыла… Он вдруг очнулся. Он ощутил, как сочатся сквозь его стиснутые зубы стыдные немужские звуки. И тогда он вытолкнул, выхаркал из горла густой спазм:

— Девочки, по ноль-два! Эй, вы слышите?

Но опоздал. Хриплая клокочущая волна ушла в песок: соседняя комната уже опустела. Это свершилось тихо, потому что дверь была прикрыта без эмоций. Замолчала щель в стене, спектакль закончился. Товарищ майор приоткрыл глаза. Две детки-охранницы были в кабинете — сидели на полу. Сидели вольно, изящно. Симпатичные, молоденькие, спортивные, пальчики оближешь. А вот правой руки у товарища майора не было, всей целиком, от плеча. Вместо нее ощущалось что-то большое и бесформенное. Он скосил глаза. Правая рука неожиданно оказалась на месте, это обстоятельство его немного утешило, только кисть была, мягко говоря, повреждена. Очень-очень мягко говоря. По телу металась боль, тугими толчками идущая справа, рвалась наружу, но тело было наглухо зафиксировано в тренерском стуле, и боль жгуче тыкалась куда попало — в живот, в пах, в скулы. Резиновый бинт жадно терзал одежду. Пытка… Он попробовал шевельнуться, не разрешив себе стонать. Девочки посмотрели на него, и майор обмяк, снова опустив веки. Перед глазами заполыхало пламя. Все было бездарно и глупо. Кадр из дурного фильма, конец спектакля…

— Руку, — пробормотал он. — Перевязать надо.

Продолжала быть тишина: никто не шевельнулся, не зашлепал босыми пятками. Тогда он решил не открывать глаз вовсе, потому что ему страстно захотелось целиком сосредоточиться на своей боли, а это дело требовало тьмы и одиночества.

Но умирать было рано: кто-то вошел. Минута молчания, потом в уши вонзился голос — мужской, тоненький — тот же самый:

— Мама родная! Это ты?

10. УЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ:

Он, наконец, замерз. Он, наконец, действительно захотел в туалет. Время струилось, как песок — однообразно, серо, мучительно медленно, но ничегошеньки не происходило. Очевидно, чудо обернулось примитивным издевательством. Обещанная охота на женщину-монстра никак не могла начаться, и не было просвета в этом бестолковом ожидании. Над миром висела тоска, нормальное, привычное состояние рефлексирующего интеллигента, когда ясно понимаешь, что подтянуться на перекладине ты сможешь половину раза, и что женщинам ты хронически неинтересен. Комплекс узких плеч. Сидишь на скамейке с дамой, с безнадежно не твоей дамой, и вяло размышляешь, насколько же глубоко тебя презирают. А завтра — коллоквиум…

Он терпел. Потому что рядом… Впрочем, рядом тоже нервничали. Вставали, озирались, прохаживались вокруг, поднимали глаза на подмигивающую огнями стену дома. Новые окна вспыхивали редко, наоборот, потихоньку гасли. Дом медленно готовился ко сну. И никакие романтические приключения не прерывали пока этих ежевечерних приготовлений.

Когда в очередной раз из подъезда донеслось гулкое многообещающее топанье, Милита напружинилась и сунула руку в рюкзачок. Она не теряла бдительности ни на секунду.

— Тихо! Кто-то выходит!

В рюкзаке лежал специальный пластиковый канат, студент был посвящен в эту деталь. Нагрузка — сколько-то там тонн. Военная приемка. Ничего удивительного в том, что девочка раздобыла его — все-таки папаша мент, мало того, в чине, к тому же без такого снаряжения план поимки чудища в юбке не имел бы смысла. А вот шприц-тюбик с некоей дрянью, наличие которого также было реализовано в рамках хитроумного плана, вполне мог бы вызвать нескромный вопросик, вполне. Но…

— Тьфу, срань! — вздохнула Милита, распрямляясь. В очередной раз из подъезда вышло не то. Ее высказывание означало: «Жаль, опять не везет». Студент не занимался лингвистикой, но подобные соответствия расшифровывал быстро. Это были три парня — стриженые, раскрашенные, одетые так, что… Короче, панки. Или что-то другое, но близко.

— Зоопарк, — презрительно сказала она. — Вывели друг друга на прогулку, красотки кабаре.

Милита сказала это негромко, себе в нос, но студент инстинктивно поджался. Вдруг услышат? Он всегда поджимался, когда видел таких вот ребят. Он боялся. Он панически боялся спровоцировать агрессивные действия, потому что знал достоверно — если к нему прицепятся, от него останется только вечный листок нетрудоспособности. Студент был реалистом, понимал себе цену — как человеку и как мужику — и ему до дрожи не хотелось быть калекой. Если честно, групп простых неэкзотических парней он тоже боялся. На всякий случай. Студент был чуточку астеником. Или не чуточку? Когда троица удалилась, он заговорил, с облегчением разжавшись:

— Что такое наши панки? Обыкновенные советские хулиганы. Люди без всякой идеи, что вполне естественно — до Британии отсюда далековато. Хотя, насколько мне известно, и в Британии панки давно уже вымерли. Был там один единственный, Джонни Роттен, да и того быстро купили.

— Нашел хулиганов, — хмыкнула Милита. — Не видел ты настоящих, без этой дури на бошках.

Студент согласился легко: фигуры безвозвратно растаяли в сумраке вечера.

— Может быть. Я ведь хотел сказать о другом. Не о панках. Вернее, не только о них, а про всяких таких, и вообще… Эти люди часто говорят о свободе. Когда они начинают говорить, создается впечатление, будто ни о чем другом они говорить не умеют. Но вот что интересно: по их мнению свобода в выборе внешнего вида есть не что иное, как проявление свободы внутренней. Они, безусловно, правы, только большинство из них полагает это условие достаточным. Вот и получается, что стремление стать свободными они заменяют стремлением продемонстрировать свою свободу. Они лихорадочно ищут себе хоть какой-нибудь «имидж», то есть попросту пытаются выделиться в серой массе. Этот путь самый доступный. Выделиться мордой и одеждой. Не умом, не умением…

— Не силой, — вдруг добавила Милита. Оказалось, она внимательно слушала.

Студент продолжил, воодушевленный:

— Да, и даже не силой! Не понимают, бедняги, что этот путь наиболее доступен именно для серой массы, увы… Есть и другой аспект, гораздо более неприятный. Вычурный внешний вид ясно показывает, что эти люди не одеваются, а наряжаются специально, тщательно продумывая каждую мелочь. Я имею в виду, конечно, мужской пол. Женщины наряжаются испокон веков, это их право и естественная потребность. А для мужчины — позор. Так что их «дурь на бошках» — просто театральная маска. Они играют в свободу, а не живут свободно.

— Умник! — захохотало существо рядом. — Ну, толкнул речь! Сам-то ты живешь ужас как свободно, да?

— Я?.. — Он растерялся.

— Ладно. Из-за ерунды такую философию развел. Лучше посмотри туда.

— Куда?

— Вон на остановке. По-моему, это и есть хулиганы. Настоящие, советские, у меня на них чутье. В клубе на таких натаскали… — Она внимательно всматривалась.

Милита не ошиблась. Четыре тени, намаявшись в ожидании троллейбуса и одновременной ловли «тачки», медленно шли пешочком — точно мимо скамейки. Настроение у них было паршивое. Напрочь загубленное было настроение, поэтому романтико-приключенческий эпизод все же случился, правда, совсем не тот, к которому здесь готовились.

— Гля, какая парочка, — удивился один, приостанавливаясь. Остальные пусто посмотрели и тоже встали.

— Морально разлагаются, — равнодушно заметил другой. — Фаллос с ними, Серега, поплыли дальше.

— Погодь, — упрямо стоял первый. — Я не врубаюсь. Гля, телка во-о-о! А он — фи… Любовь, что ли?

Целенаправленно подошел, почесываясь. Студент обмер, затем начал вставать. В груди сосала воздух мерзкая пустота, было невероятно тоскливо и холодно до дрожи. Но вставать было надо. Тут рядом что-то метнулось, и любопытного прохожего отбросило назад. Он ткнулся спиной в товарищей, мыча, держась руками за лицо. Сквозь пальцы потекло темное.

— Сука! — внятно простонал он. — Нос сломала-а-а…

— Чего это? — оторопело спросили в толпе. — Деткам жить надоело? Комикзады, что ли?

Тени распались. Решительно расположились. Даже пострадавший оторвал выпачканные руки, корчась от боли и ненависти, и занял место в строю.

— Сиди! — дернула Милита своего защитника. — Или лучше спрячься за скамейку!

Она взвилась, бросив рюкзачок, прыгнула в сумерки. Студент покорно опустился обратно, поправляя очки. Прекрасной возможностью согреться он не воспользовался. Перед ним стремительно разыгрывались стандартные кадры западного боевика. Парни, очевидно, любили мужские забавы, но девятиклассница попалась не по делу строптивая. Пришлось драться — это, впрочем, они тоже любили. И умели. Только девятиклассница умела не хуже — парни поняли это быстро. В футболке и шортах девочка могла бы показаться просто пухленькой, закормленной любящими родителями, но жиру-то в ней не было ни грамма. Поди разбери это в ртутном свете! Бедняги грамотно скользили, присев на растопыренных ногах, красиво месили воздух всеми конечностями сразу, и продолжалось это не больше минуты.

— Рука! — завыл один и побрел куда-то, качаясь как маятник, прижимая к груди несуществующего младенца. Двое упали один за другим и поднимались почему-то очень медленно. Встав на четвереньки, они опять оскользнулись: это кроссовка, обутая на загорелую ногу, молниеносно чмокнула в лицо — каждого в порядке очереди.

Студент смотрел, разинув глаза во всю ширь. В голове его слегка зациклилось: «Поза всадника… Поза всадника…» — он и здесь был начитан, теоретик… Кроме студента за спортивным праздником наблюдал еще один зритель. Четвертый из новых знакомых стоял спокойно, не ввязываясь. Но через минуту не выдержал, рявкнул, обращаясь к не справившимся коллегам:

— Ну-ка, вы, в сторону! Освободите место!

Очевидно, это был «основной». Прыгнул мягко, классически. Застыл во впечатляющей позе, повел рукой.

— Ого! — уважительно поприветствовала его Милита. — Китай! Вы, наверное, ушист — из школы кота мартовского?

— Все, тебе конец, штучка, — яростно сказал «ушист».

— Ну, ползи ко мне, китай сраный.

Дальше сюжет слегка видоизменился. Парень что-то такое сделал, и Милита оказалась в кустах. Она вылетела оттуда, как снаряд, залепила кроссовкой врагу в живот, но тот даже не поморщился. Дуэтом они продемонстрировали несколько неуловимых движений, звучно соприкасая мощные тела, после чего Милита снова приняла горизонтальное положение. Резво откатилась вбок, иначе кованый сапожок пробежался бы по ее спине, сминая позвоночник, вскочила, готовая блокировать удар, шипя: «Гад, гад, гад!», однако вместо удара последовало новое «что-то такое» — рукой и ногой совместно. Крутой попался партнер, ничего не скажешь. Девочка врезалась в скамейку, на которой провела сегодняшний вечер, — врезалась головой прямо в свой рюкзачок. Мгновение — она сунула пальцы в карман рюкзака, выхватила темный предмет, перемахнула через скамейку и, крутанувшись, отработанно вскинула руки.

Темный предмет был пистолетом.

«Основной» мгновенно прекратил. Распрямился, шумно выдохнул животом.

— Но-но, — сказал он тревожно. — Эт-не по правилам.

— Застрелю, — процедила Милита и дернула одной рукой. Пистолет послушно отозвался, громко, металлически. — Проваливай, — продолжила она. — И хлюпиков своих подбери.

— Веселая ты, штучка, — одобрительно сказал парень. — Может, адресочками обменяемся?

— Не теряй времени, вон «тачка» останавливается, — Милита мотнула головой. Вытянутые руки ее были неподвижны.

— Ну подожди, надо же познакомиться!

Девятиклассница прицелилась и сказала без лишних эмоций:

— Не делай сюда шагов, а? Прошу тебя. А то уедешь не на такси, а на труповозе.

— Весело, — согласился парень. Повернулся кругом: — Орлы, вы где?

Орлы были неподалеку. Скулили о полученных травмах, колыхались в такт боли.

— Ловим мотор, пока не уехал! Шустро!

И затрусил прочь, мерно работая локтями.

— Еще встретимся! — крикнул он, не оборачиваясь. — Ты мне понравилась, сука поганая!

Милита спокойно опустила руки. Она улыбалась и в ответ ничего не крикнула.

Студент очнулся. Персонажи из ночных кошмаров растаяли, бежали с поля боя, вместе с ними растаял страх за свою молодую жизнь. Со страхом за свою честь обстояло несколько сложнее. Рядом, как ни в чем не бывало, шумно отдувалась девушка, защитившая его от мерзавцев, и не было никаких сил взглянуть в ТУ сторону. Кроме того, рождался новый страх — нет, не страх, а некое подобие, проекция! Сама девушка, которой он посвятил сегодняшний вечер… Ее жуткие навыки, ее отточенная жестокость… Последняя мысль вернула на миг смачные картинки минутной давности, окатив волной пережитого ужаса.

— Ты, кажется, хотел познакомиться с нормальными советскими хулиганами? — добродушно сострила Милита, отряхивая волосы. — Поздравляю, твоя мечта сбылась.

— Слушай, — он решился подать голос: глупый вопрос жег ему язык. — Слушай, а пистолет настоящий?

Повернув голову, он все-таки посмотрел на школьницу.

11. ПОДВАЛ

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН:

Ты! Это ты, ты! Неужели…

Встретились все-таки. Есть на земле справедливость. Ты пришел сюда, бедолага, сам пришел. Поэтому не обижайся. Девчата наши, конечно, не такие ласковые, как ты привык, но ведь они обожают тебя — посмотри на них внимательно! — обожают тебя давить, топтать, давить, топтать. Здесь их воспитали правильно: обижаться тебе не дадут. Бедолага… Когда твои новые подружки заволновались, забегали — мол, какой-то мент бродит по клубу и разыскивает женщину-монстра, когда прервали даже начальную стадию теста, чтобы поставить в известность своего учителя — низкий им поклон за неравнодушие и бдительность, — кто бы мог подумать в этот момент, что именно ты почтил нас визитом? Есть на земле справедливость…

Да, мучил ты его восхитительно. Квалифицированно мучил, по-мужски. Того жалкого недоразвитого интеллектуальчика в школьной форме, который таскал в портфеле мамины мандарины. Того сопливого, вечно помятого шестиклассника, который… который немного подрос, немного поумнел и с наслаждением глядит сейчас на тебя — пойманного, трепыхающегося. Не забыл, как ты мучил его? По глазам видно, что не забыл! Вспомнил, родной! Очень хорошо. Потому что мальчик, с наслаждением глядящий сейчас на тебя, ничего больше вспоминать не желает. Незачем хранить в груди ТОТ стыд, ТЕ унижения, ТУ ненависть. Веселые картинки в школьном альбоме — они твои, листай их сам, у тебя еще есть время.

Эх, детство, детство. Счастливая пора. Ну и дураки же они были! Два полуреальных существа, воевавших друг с другом тысячу лет назад. Человечек против гориллы. Слизняк против ботинка. Смешно. Впрочем, самую веселую из ТЕХ картинок вполне можно оставить в альбоме. Как однажды на уроке физкультуры все пошли в спортзал, и только любимый тобой слизняк остался в раздевалке. А школу тогда санэпидстанция проверяла, анализы делала, и поэтому весь класс поголовно притащил с собой баночки с калом. Так он — не морщись, не морщись! — взял и вывалил тебе в портфель этих анализов, сколько вместилось. Кошмар! Прямо на книги, на тетради — довеpху. Очень уж ты его довел, Боря, прости, не сумел он сдержаться и подумать о последствиях. Но шутка получилась на славу. Ты потом портфель отмывал, отмывал, а все равно целый год воняло. Почему ты испорченную вещь не выбросил, трудно понять… Ценное воспоминание. Ты, конечно, тоже не хранишь подобное, твоя обезьянья память, конечно, обучена необходимым защитным уловкам. Зато кулаки-то уж наверняка не забыли, что ты сделал с этим героем шутником, вернувшись из спортзала. По глазам видно — помнишь! В результате весь год, что ты мыл портфель, он переезжал из больницы в больницу, терзаемый не мальчишечьими болями. Диагноз был… Хотя, диагноз — не твое обезьянье дело. Мать перевела героя-шутника в другую школу, и на том ваши отношения угасли. А про орущее, извивающееся под гимнастической скамейкой тело ты правильно помнишь. Только не знаешь, что раздавленный тобой слизняк почувствовал вдруг себя человеком. И даже потом, когда покрывал рвотой подушку или с криком мочился под себя, он не утерял это святое чувство. Да, вот именно… Дураки они были, оба — сил нет смеяться!

ДЕЙСТВИЕ:

Тот самый, но уже без швабры. И озабоченный — совсем не наглый. И маленький. Соратник по детским играм, кол ему в зад. Только как зовут его… как звали его… убей, не вспомнить. Он был рядом, рукой подать — сидел на собственном столе, устроив куцую задницу возле телефона. И более никого. Сцена уже успела очиститься от статистов: послушные ученицы удалились, чтобы не мешать мужской беседе.

— Что с тобой сделали, бедолага, — сказал тренер почти сочувственно. — Знаешь, меня самого до сих пор пугают такие фокусы. Трудно привыкнуть…

— Мне нужен врач, — натужно сообщил пленник. — Рука.

— Да уж вижу, что стало с твоей лапой. Хорошая у меня помощница, правда? Местная звезда.

— У тебя медика здесь нет? — Майор был настойчив и проницателен, согласно должности. — Тогда развяжи меня, я сам.

Тренер отозвался:

— Борис, не будь идиотом.

Некоторое время пленник молчал, изо всех сил стараясь не быть таковым. Боль ожесточенно рвалась сквозь горло, и не хватало зла, чтобы сдерживать ее… По спине текло. Было плохо: зла не хватало… Его бывший одноклассник, как выяснилось, наоборот, пребывал в ностальгическом расположении духа:

— Ты женат, Борис?

— Странный, однако, вопрос, — постарался улыбнуться товарищ майор. — Женат семнадцать лет. Дочка есть. А ты?

— Я? У меня все в порядке. Жену-то любишь?

Гость вскинулся, дернулся. Над ним издеваются! Хотя… Не похоже. Может, и есть в этом тактический смысл — повспоминать друг у друга на груди? Со слезами умиления…

Он ответил, продолжив самоистязание:

— Ты не изменился, я погляжу. Раньше тоже, чуть что — на совесть налегал. Люблю я жену, люблю. Как пес конуру. Попробуй, не люби эту дуру, если она сразу генералу… — он вдруг замолк, прикрыв омертвевший взгляд дергающимися веками. Потому что мозг парализовало несуразным ощущением, будто он кому-то нечто подобное уже говорил. Кому? Сумасшествие…

— Чего-то у меня с головой, — уверенно прибавил майор и разлепил глаза. — Не обращай внимания.

— Да, — согласился тренер. — Да, конечно. — А твоя голова как, не дурит? У тебя, кажется, сотрясение было… Правильно, в шестом классе. Слушай, ты уж извини меня. Ну, за то… за скамейку, помнишь? Злой я был, дурак, балбес слюнявый.

— Людям твоей профессии не положено извиняться, — пошутил тренер. — Выговор дадут.

— Ничего, потерплю. Ты, помню, был хлипкий, я тебя лупил частенько. Смешное было время… Вот уж не думал, что ты спортсменом заделаешься.

— Какой из меня спортсмен? Я учу людей, девчат моих милых. А ты, оказывается, опером служишь?

Вопрос кое-что напомнил. И сразу стало легче держать боль, и глупые надежды, вызванные нежданной встречей, сразу сменились конкретными рабочими чувствами.

— Промахнулся, — сказал майор, — не опер я. Из внутренних войск, из Отрядов по поддержанию. Слыхал? Ты бы развязал меня в самом деле, а то ребята на улице начнут волноваться.

— На улице тебя только «жигули» ждут, — живо отреагировал тренер. — Точнее, во дворе, правильно? Личный автотранспорт, надо полагать. Признавайся, заправленный казенным бензином? — Он внезапно сделался серьезным. И подтянутым. Таким же, каким была вечность назад его сановная добыча. Соскочил со стола, склонился над потным телом в кресле и принялся бесстыдно шарить по чужим карманам. От него пахнуло духами.

— С-сволочь, — привычно, но искренне проговорил товарищ майор. — Кол всем вам в…

— Ага, — сказал тренер, выуживая красную книжицу. — Ну-ка, полюбопытствуем… Действительно. Демонстрации, значит, разгоняешь? Прямо с передовой к нам?

Он не ответил. Он в упор смотрел на врага, растягивая тяжелым дыханием резиновые бинты. А тот был деловит и точен в движениях, с-сволочь поганая.

— Билет, — вслух удивился враг. — На сегодня! Собираешься уезжать?

— Ты ведь пожалеешь, — прошептал майор и в очередной раз спрятал зрачки от света. — Что за мерзость у тебя тут творится… — Вдоль несуществующей руки катили волны — прямо в голову. Гигантские валы. Прилив, отлив, прилив, отлив.

— Ты собрался уезжать? — терпеливо повторил тренер.

— В командировку.

— Куда?

— В Архангельск, там же написано.

— Тоже по делу, связанному с женщиной-монстром?

— Причем здесь… Горячая точка, газеты надо читать.

— А почему ты решил, что в моем клубе можно найти женщину-монстра?

Товарищ майор не выдержал, сорвался:

— Да вы что, все тут с ума посходили! Дочку я ищу, одну из твоих учениц! У меня из письменного стола кое-что пропало… Случайно обнаружил, буквально час назад. Открыл нижний ящик…

— Какую дочку?

— Родную, идиот! Шляется сюда по вечерам, силу качает.

— Милита? Милита Борисовна…

— А-а, ты не догадывался, — хрипло обрадовался пленник. — Я тоже не догадывался, что каждый месяц плачу тебе за труды, бывшему доходяге.

Тренер сморщил лоб.

— До чего мир тесен, просто жуть. Знал я, конечно, что отец у девочки работает где-то там, мы друг о друге все должны знать. Но как-то в голову не пришло…

— Ты куда ее сегодня послал? — резко кинул вопрос товарищ майор. Постарался резко кинуть. Остаток сил собрал на это.

— Я?

— Спрашиваю официально. В клубе ее нет. Ты дал ей какое-нибудь поручение?

Тренер гадко похмыкал:

— Отвечаю официально: в нашем учреждении, в отличие от вашего, свобода, равенство и братство. Если она не пришла сегодня заниматься, значит нашла дела поважнее.

И, склонив голову набок, посмотрел на жертву. Изучал? Фантазировал? Впервые в жизни посмотрел на друга своего счастливого детства сверху вниз. А майора одолели вдруг невероятно важные фразы: его потухший было облик вновь полыхнул горячечной злостью:

— Хватит валять дурака, гаденыш! Мне больно, не видишь! Больно!

Дверь в кабинет мистически приоткрылась. Возникла староста-«сержант», как всегда без стука. Молодая девчонка, прекрасно накачана, на вид мало чем отличается от прочих — таков портрет. Молча поманила пальцем и исчезла. Жест, прямо скажем, хамский, вне пошлых мирских условностей. Как и положено.

— Больно, — задумчиво повторил тренер.

Он вышел, плотно закрыв помещение.

ИЗ ВНЕШНЕГО ФОНА:

— Учитель, тут новое дело. Кто-то спер из сейфа канат и шприц-тюбик. Я только что туда лазила, клала опросники, которые заполнили кандидатки.

— Что?

— Фигня какая-то. Вчера еще были, точно.

— Шприц-тюбик?.. У нас же нет наркоманок!

— Само собой, нет.

— Канат, говоришь… Слушай, старушка милая, это же срам. Кто из девчат мог так опозориться? Есть версия?

— Надо подумать. Я ведь как усекла, сразу к вам. Бросила там кандидаток…

— Ладно, потом вместе подумаем.

— Учитель, значит, сегодня все отменяется?

— Сегодня, дорогая моя, все и так бы отменилось, и без этой дурацкой кражи. Из-за нашего гостя. Задал он нам задачку… Но ты не волнуйся, завтра я попробую достать новые и канат и шприц. Так что готовься, не расслабляйся.

— А он кто?

— Кто?

— Ну, гад этот. Мент. Чего ему было нужно?

— С ним глупо получилось, моя милая. Он случайно сюда забрел, по личному делу, можно сказать. А мы с тобой в панику.

— Случайно? На фига он тогда девчонок про женщину-монстра выспрашивал?

— Надо было мне самому поговорить с девчатами. Может, он просто шутил, хвост распушил… Не знаешь, как менты шутят?

— Гад. Гад.

— Спокойно, спокойно. Кстати, что там с нашими кандидатками? Угомонились?

— Лежат в релаксационной, слушают раги. На опросники потратили по пять минут каждая. Суть теста я им еще не объясняла, но они жаловаться не побегут, гарантирую.

— Вот и славненько. Хотя, ты меня так жутко скрутила, что было бы странно, если бы они сразу не утешились. Ты молодец, моя радость. Что бы я без тебя делал?

— А как они вообще, годятся?

— Рыжая, возможно, бросит заниматься. Типичная эмансипе. Зато другая мне понравилась. Тихая-тихая, а в глазах такая тьма появилась, ты бы видела! Смотри, она тебя еще за пояс заткнет… Ладно, постой здесь, я все-таки сбегаю, девчат порасспрошу.

— Да, учитель.

12. УЛИЦА

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН: Ясен из действия

ВНЕШНИЙ ФОН: Отсутствует

— Что это было? — спросил он. — Карате?

Милита устало махнула рукой. И в который раз он отчетливо понял: его она нисколько не презирает. Не презирает узких плеч, не презирает худых рук. Может, ей просто не до того? А может… Нет, чушь собачья! Просто она озабочена, напряжена, даже взвинчена. Ожидание — трудная штука. А он — ее помощник. Свой. Худосочный, комплексующий, болтливый, но свой.

— Нашел японку! Это называется «приемы рукопашного боя».

— А где научилась?

— Папа тренировал. После того, как в детстве у меня одна история случилась, он за меня взялся. К тому же я в спортивном клубе занимаюсь атлетической гимнастикой, рассказывала же.

— Ну, это и так видно, — тонко польстил он. — Мощь, даже страшновато.

Она ухмыльнулась, довольная. Ей понравилось. Он продолжил, развивая успех:

— В жизни не встречал таких девчонок. А если бы сказали, не поверил. Милита, ты не амазонка случайно? Знаешь, кто такие амазонки?

— Знаю. Бабы, которые скакали на лошадях, ненавидели мужиков и отрезали одну сиську, чтобы легче было стрелять из лука. Я не амазонка, убедись, — она выпятила грудь и заржала. Все-таки настроение у нее было устойчивым, тренированным.

Стыдливо скосив глаза, он убедился. Грудь была на месте, в полном объеме. Опять стало жарко — в голове, в руках, в штанах.

— На лошади я скакать пока не умею, хотя мужиков, если честно, ненавижу. Особенно откормленных дураков, жлобов поганых, когда-нибудь точно перестреляю их всех.

И опять руки не двинулись с места. И опять язык не повернулся сказать что-нибудь настоящее. Трус, трус, трус!..

— Значит, ты амазонка на треть, — деревянно пошутил студент, остужая не ко времени вскипевшую плоть. Сам он тоже ненавидел мужиков — в своем лице. Плоть остудилась неохотно, вернув положенный набор чувств. Тоска, горечь…

— Ну что ты за человек! — неожиданно воскликнул он. — Все темнишь, темнишь! Почему ты мне ничего не говоришь? Не доверяешь? Сейчас возьму и обижусь.

Этот всплеск страсти был таким бурным, что Милита растерялась.

— Уйду на фиг, — твердо пообещал студент. — Надоело. За кого ты меня держишь?

Она молчала. Тогда он откинулся на спинку скамейки, отвернулся и удивился себе. И подумал, что так и надо разговаривать со школьницами. И еще подумал, что никуда он не уйдет, конечно. Трус.

— Ладно, — сказала Милита. — Извини, ты прав. Я бы на твоем месте уже давно… Что ты хотел спросить?

— Да хотя бы про пистолет! Ты же так и не ответила!

— Тихо, дурак! Под окнами сидим, не видишь? С пистолетом все очень просто. Это папин, именной, с надписью. На, посмотри. Только из рюкзака не вытаскивай.

Он с мальчишеским трепетом ощупал пальцами прохладную сталь. Его руки впервые тискали подобный предмет.

— Я из письменного стола взяла, сегодня. Папа им никогда не пользуется, у него другое оружие есть. Он не заметит, стопроцентно, а завтра я сделаю, как и было.

— Зачем? Тебе, кажется, сверхсильная женщина живьем нужна?

Милита вновь надолго замолчала. Наконец, призналась. Зло, резко:

— Со страху, непонятно? Даша эта… Неизвестно же, чего она способна выкинуть!

Признание такое далось ей с трудом. Куда сложнее, чем извинение пару минут назад.

— Даша? — проговорил студент. — Ты знаешь, как ее зовут?

Он поразился. Даже привстал. Потом сел. Насчет страха-то он все прекрасно понимал, в отличие от Милиты, но ее осведомленность… А та, доверив товарищу самую неприятную, самую неприличную из своих тайн, сбросив с сильных плеч ее мерзкую тяжесть, успокоилась.

— Врешь? — подавшись вперед, спросил студент. Он, наоборот, разволновался. Впервые он почувствовал, поверил, ясно увидел, что трепотня этой девочки — правда. Что дело серьезно. Что сама девочка — очень серьезно.

— Зачем врать? Она из моего клуба, только гораздо раньше начала заниматься.

— Из какого клуба?

— Ты что, дурак? — сказала Милита ласково. — Из спортклуба, сколько можно повторять.

Она не хамила этому очкарику, столько времени проерзавшему рядом с ней. Ни в коем случае! Вечер сделал свое дело: она решилась. Не рассказать ему, не поделиться с ним самым важным — было бы… Было бы подло. Сильный должен беречь слабого. Не всякого, конечно. Такого — тоненького, стройненького — должен. Его слабость — это его беда… Она действительно ощущала НЕЧТО. Чуть-чуть, проблесками. Все-таки Милита была женщиной, никуда не деться. Под футболкой, под шортами — из плоти и крови.

— Откуда у тебя шприц с наркотиком? Тоже у отца из письменного стола?

— Ха… Да сперла у учителя, и все. Пусть полетает, птичка, поищет.

— У какого учителя?

Она напряглась. Скривилась — будто бы язык прикусила.

— Есть у нас в клубе один, — неохотно объяснила. — Мущ-щина. Бзикнулся со своими законами чести для настоящих женщин. А сам-то… — и не стала продолжать.

— Это там ты стала такой сильной?

— Разве у меня сила? Вот у той… — Милита кивнула на дом, — у нее — да. А мне еще работать и работать… — она сжала кулак и поиграла мышцами, внимательно глядя на руку. Несколько мгновений, увлекшись, шептала: «Гад! Гад!» — ритмично вздымая бицепс, потом прервала баловство и добавила:

— Сила — это, конечно, кайф. Ты умный парень, я тебе скажу честно, как есть. Что делать женщинам, когда все мужики поголовно подонки или ничтожества? Что? Только одно — становиться сильнее их. Иначе нам не выжить. И миру иначе не выжить, без нас-то. Но сильной стать мало, главное — стать личностью. Тогда ты — это ты, а остальные против тебя — никто… Ничтожество и подонки… Ты меня понимаешь?

Студент слушал вполуха, рефлекторно кивая. Проблема сильной личности его мало интересовала — он неотрывно смотрел на зловещий подъезд и странно дергался. Во второй раз за вечер шла борьба между страхом за свою жизнь и страхом за свою честь. Типичное состояние слабой личности. В таких случаях, по обыкновению, побеждало то, что лежит между — невроз. Студенту было плохо.

Боже, думал он, во что я ввязался?

— Ты с ней знакома? — откликнулся он невпопад.

— С кем?

— Ну, с этой…

Милита повела плечами. Как всегда, понять ее не захотели. Гадство. Впрочем, от высоких тем до мелких проблем ей было не очень высоко спускаться, поэтому она ответила безо всяких:

— А-а, слегка. Трепалась с ней пару раз, и все. Еще до того, как Даша спятила. При мне она занималась на особом режиме… да почти и не занималась, ходила очень редко. Была беременная.

— Спятила… Сумасшедшая, что ли?

— Чем ты слушаешь? — рассердилась Милита. — Сто раз одно и то же… Сумасшедшая или нет, но она не в себе, стопроцентно. Не знаю, как там это называется. Свинтила с резьбы недавно, недели три назад. История примерно такая. Девочка влюбилась, подзалетела, а парень наплевал ей в рожу, бросил. Она стала выяснять с ним отношения и случайно убила. Не смогла удержать в себе «взрывную реакцию»… Хотя, это тебе не обязательно понимать. Короче, у нее из-за шока произошел выкидыш. Насчет убийства Игоря… ну, того мальчика… на нее, конечно, никто ничего не подумал, все-таки школьница, беременная, к тому же сама в больнице сразу оказалась. Менты ведь не знали, какая в ней сила сидит. А вышла из роддома уже сдвинутая. Ясное дело — любовника буквально в куски разодрала, ребенка выкинула… И потом, в ней же действительно нечеловеческая силища! А как это на бабу действует в таких ситуациях, хрен знает.

— Школьница? — пробормотал студент, пораженный до глубины изысканной души. — Женщина-монстр — школьница? Шутишь!

— Ха… В девятом классе учится, как и я. В смысле — училась. Сейчас в школу, само собой, не ходит.

Стоп, сказал он себе. Спокойствие и уверенность ограждают меня от внешнего мира, словно стена. Я очень хочу, чтобы мои руки и ноги стали тяжелыми и теплыми. Очень хочу, чтобы мои руки и ноги стали тяжелыми и теплыми. Хочу, чтобы мои руки и ноги… Стоп, не отвлекаться. Над головой — золотой туман, при вдохе он врывается в каналы, наполняет тело до краев, до ступней, при выдохе — поднимается обратно, прочищает, прочищает. Спокойствие и уверенность… Да, обстоятельства мрачные, но вполне рациональные. Да, страшненькие, прямо скажем, обстоятельства. Только психовать еще рано, рано, рано…

— С тех пор, — говорила Милита, — она каждый вечер выходит из дому. Иногда просто побродит по району и возвращается. А иногда на нее что-то находит, и потом в морге не знают, как этих бедняг собрать. Чего она на военных взъелась? Ведь есть же среди них нормальные, вон мой папаша, к примеру. Жлоб, конечно, но зато личность редкая…

Студент выслушал. После чего спросил. В который раз. Рискуя нарваться на колючую проволоку, но теперь — гораздо более твердо, требовательно, мужественно:

— Зачем ты ее ловишь? — спросил он. — Почему отцу не расскажешь?

— Не твое дело, очкарик, — привычно схамила Милита.

И хотела еще прибавить, что от идиотских вопросов у нее уже заложило уши. Хорошая шутка. Жаль, не успела прозвучать. В подъезде вдруг послышались рыдания, и она машинально взяла студента за локоть — так, что тот чуть не вскрикнул. На улицу вышла плачущая девушка, одетая в школьную форму. Милита мгновенно обняла студента, спрятав лицо за его большую умную голову.

— Это она, — горячий шепот ударил ему в ухо.

13. ПОДВАЛ

ДЕЙСТВИЕ:

— Продолжаем наш спектакль! — возгласил кто-то. — Акт второй: драматический диалог. Просьба открыть глазки и поаплодировать.

Товарищ майор послушно открыл глазки.

— Сиди, сиди, не обращай внимания, — махнул рукой хозяин кабинета. — Я, собственно, острю. Мне надо только вещи кое-какие взять, сейчас занятия начинаются.

Бред, подумал гость, напружинив логику. Долго еще меня здесь держать будут? В самом деле, не собирается же этот чокнутый…

— Не собираешься же ты убить меня! — бесстрашно бросил он в лицо преступнику. Тот зевнул, посмотрел на часы. Пробормотал: «Почти десять» и вздохнул. Ему было ясно: к стулу привязан законченный идиот. Ерзающий, ведущий жалкую борьбу с коварной резиной — да, законченный…

— У супермена поджилки трясутся. — Тренер еще зевнул.

Тогда майор рубанул наотмашь — сталью:

— Ты объяснишь мне, наконец?

Таким образом, драматический диалог был принят.

— О! Граф проснулся, требует закуску. Ладно, ничего не поделаешь, начнем сеанс вопросов и ответов… Ну?

— Что — ну! Зачем ты издевался над детьми? Там, в соседнем бункере?

Тренер пожал плечами:

— Во-первых, это не дети, а полноценные пятнадцатилетние женщины. Детей я не учу, к твоему сведению, учу только женщин. Во-вторых, я ни в коем случае не издевался над ними. Обычный отбор кандидатур в особую группу, группу для особо одаренных, так сказать. Я называю процедуру «тестом на унижение с эмоциональной компенсацией». А ты можешь называть ее как хочешь, мне плевать. В третьих, подглядывать в не предназначенную для тебя щелку — стыдно. Недостойно такого мужчины, как ты.

Товарищ майор попытался усмехнуться. Попытка была весомой заявкой на успех:

— Ах, тест? Все по науке, значит? Ловко придумал, маньяк! И какая же тебе приглянулась, рыженькая?

— Алиса? Вредная, в меру злобная, не больше — чисто бабская натура. Вторая, кстати, значительно лучше. Да какая тебе разница?

— Никакой, — согласился товарищ майор. Он громко, тяжело дышал. На него вдруг обрушилась яростная догадка, и даже боль померкла, и даже гнусность ситуации забылась. — Ответь, пожалуйста, гражданин учитель. Милита тоже проходила твой «тест на унижение»?

— Естественно, Боря. Милита мне понравилась, и я сразу взял ее. Сначала она обиделась, как, впрочем, каждая нормальная кандидатка. Но потом начала работать, и ее эмоции в отношении меня стабилизировались. Здесь все отлажено, Боря. Ты за дочь не волнуйся, она работает с азартом. Меня уважает…

— А пуговички… и застежечки… ты ей тоже? — сипло крикнул привязанный к стулу человек и рванулся. Кулаки его сжались. На левой руке — полновесно, устрашающе. На правой — так, за компанию.

— Боевая девчонка, ты ее отлично подготовил. Пришлось с ней повозиться… вот примерно, как с тобой. Впрочем, давно дело было. Я обычно импровизирую в зависимости от обстоятельств.

— Мразь! — выдохнул пленник. — …ак ты, понял!.. ак ты… ак!

— Спокойно, — сказал тренер. — Не психуй, это очень вредно. Может начаться вегетативный криз, а медика здесь действительно нет, предупреждаю. Кроме меня, правда, но мне ты вряд ли доверишься.

— Мразь, — прошептал товарищ майор.

— У тебя что, вопросов больше нет?

— Да, развел ты тут грязищу. Совсем молоденьких девчонок гробишь, психолог хренов. Что же тебя папы и мамы до сих пор за глотку-то не взяли, не понимаю.

Тренер улыбнулся своим мыслям:

— Просто я педагог-новатор. Равняюсь на тех энтузиастов, которых по телевизору в пример ставят. И мои умницы-ученицы меня поддерживают.

— Ясно. Детей против родителей настраиваешь, мразь, — майор удовлетворенно кивнул. Еще подергался, придирчиво оглядел себя, насколько было возможно, и застонал, не сдержавшись. — Долго вы меня тут держать будете?

— Ну ты же профессионал, — тренер не убирал с лица кокетливую улыбку. — А я любитель. Подскажи мне, что делать?

— Чего ты испугался? — раздраженно сказал профессионал. — Заварил кашу… — Он постарался взять себя в руки и начать воспитательную работу с преступником. Его всегда отличали напор и логика: прекрасный был сотрудник. — Ну, чего особенного я узнал о твоем клубе? Скажу прямо, я сообразил, что здесь дурно пахнет, трудно было не сообразить. Но не больше того. И если даже я окажусь прав, мне же придется копать и копать, чтобы все выяснить. Чем я, естественно, заниматься не собираюсь. Мы вообще всякой ерундой не занимаемся, не по нашему это ведомству. Газеты читай. А ты меня… вот так, хамски…

Тренер согласился после паузы:

— Вполне возможно, мы допустили ошибку. Что ж… Значит, судьба у тебя — сидеть передо мной в моем же стуле.

— Послушай, но ты не можешь со мной ничего сделать! Верх глупости! Будет большой хай, спортзал элементарно найдут — это тебе не забавы с твоими «особыми» девочками!

— Трусишь, — вздохнул тренер. — Опять вернулся к волнующей теме… Да, проблема есть. Но ведь если тебя взять и развязать, считай, что спортзал уже найден. В общем, нужно все проанализировать. Не трусь, политическое решение по тебе еще не принято.

Профессионал занервничал. Он, конечно, давно прекратил попытки быть спокойным, но теперь это чувство стало глубоким, основательным. Чувства, которые он испытывал, всегда были глубокими и основательными — так значилось в его характеристике.

— Ты же с головой мужик, какое тут может быть «политическое решение»? Мальчишество. Насмотрелся фильмов…

— Ладно, Борис, чешем языками без дела, — тренер мерно заходил по бункеру, от стены к стене, как опытный узник. — Между прочим, скоро занятие начнется, мне надо идти. Но так и быть, удовлетворю я твое любопытство, все-таки пять лет проучились вместе. Пять лет ты меня мучил… И не перебивай! — хлестнул он, поймав движение вяло подрагивающих губ. — Ты утверждаешь, что ничего не понял о сути происходящего здесь, и, естественно, в этом совершенно искренен. Но ты понял главное: здесь существует некое сообщество людей, отделившееся от остального мира стенами бывшего бомбоубежища. На языке вашего ведомства — подпольная организация, банда, секта. Я правильно дополнил твои неумелые психотерапевтические рассуждения, призванные меня успокоить? — тренер застыл посреди кабинета и странно посмотрел на пленника. — О наших целях я тебе рассказывать не буду, иначе снова заснешь, на сей раз от скуки. У нас с тобой всего… — взгляд на часы, — несколько минут. Итак, чем мы все тут занимаемся? Точнее, чем тут занимаются девчата? Очень простым делом — становятся сильными. Но в нашем поганом мире быть просто сильной — мало. Нужно быть самой сильной. Иначе невозможно сдержать яростный напор главного зла этого мира — самцов вроде тебя. Учась вместе с тобой в школе, Боря, я не только стал человеком, не только выбрал специальность, но и набрел на пару фантастических идей. Можно сказать, выстрадал их, регулярно общаясь с кулаками такого темпераментного мужчины. Идеи были бредовые, я их забыл сразу, как избавился от твоей нежной дружбы. А через много лет кое-что случилось в моей простой врачебной жизни… И я вспомнил школьную идею. Кстати, я ведь терапевт по специальности…

Он замолчал. Он неторопливо взгромоздился на любимое место — прямо на стол, — положил под зад ладони, склонил голову и посмотрел на слушателя. Птичка на жердочке. Очевидно, ожидал новых вопросов. Глупых, разумеется, — жалких всплесков интеллекта у агонизирующего представителя «главного зла». Однако, хоть и пребывало зло варварски связанным, интеллект его отнюдь не бездействовал.

— Я все понял, — неожиданно тихо сообщил майор. — Сверхсильной женщины-убийцы не существует. Вернее, их много. Это твои оболваненные ученицы, каждую из которых ты посылал по вечерам на какие-нибудь дьявольские «тесты». А сегодня вечером… — его голос сел от жуткого предположения, — сегодня очередь Милиты, да?

Реакция тренера была искренней. Он хохотал безудержно, взахлеб, как ребенок в цирке. Только смех его не смог бы родить ответную улыбку, и оскал был далеко не детский. Излишки веселья кончились быстро:

— Должен тебя огорчить, Борис. Или обрадовать? Не знаю, разбирайся сам со своими базовыми эмоциями. Из моих учениц только две по-настоящему сильные. Только две! Ты видел одну из них в действии, испытал на себе, бедолага… Это наша староста, к твоему сведению. Славная девушка, исполнительная, честная. Ведет занятия в общей группе, зарплату даже получает… А вторая — Даша, моя приемная дочь. Остальные пока на подходе. Чудеса, к сожалению, случаются реже, чем нам бы хотелось. Вообще-то ты молодец, этакую версию выдал! Фантазия работает.

— Издеваешься, — тоскливо заметил товарищ майор. — Как же ты меня ненавидишь! Господи… — И вдруг улыбнулся. — Пусть моя версия — туфта, мне не жалко. Но ведь признайся, женщина-монстр все-таки имеет отношение к твоему клубу?

Тренер удивился:

— Конечно, имеет. Даша была первой, у кого получилось. Самой-самой первой. Моя лучшая ученица, никто ей в подметки не годился… — Он пусто посмотрел на друга детства и почему-то отвернулся. Если бы тот обладал чуть большей степенью свободы, заметил бы, что в глазах у хозяина кабинета блеснула нежданная влага. — Дашенька давно ко мне не заходила, с месяц примерно. Да ты лучше меня должен знать по уголовной хронике.

Тренер о чем-то задумался. Тяжело и надолго. Но отвлекся, чтобы добавить еле слышно:

— Не уберег… Мразь, говоришь…

Мираж, подумал товарищ майор, стараясь удержать сознание на плаву. — Женщины-монстры. Питомник. Порода мышцегрудых…

Он глухо проговорил:

— Идиотизм! Детишки поймали дядю милиционера.

Захохотать не удалось — силы кончились.

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН:

Всю жизнь ждать эту беседу, а дождавшись, испытывать физиологическое отвращение к словам… Такое возможно только у больных людей. У людей, неизлечимо больных Прошлым.

А ты все-таки не спросил о целях, Борис. Похвально. Не задал вопрос «зачем». Впрочем, в любом случае тебе не нужно знание о том, что никаких целей здесь перед собой не ставят. Точнее, они целиком совпадают со средствами. Девчата жаждут быть самыми сильными, и помочь им вполне реально. Средство как цель — очень просто. Никакой заговор здесь не готовится, матриархальный террор не замышляется. Плохо быть слабой, ты разве не согласен? Слабой быть опасно. А сила — это свобода, самостоятельность, в конечном счете справедливость. Сила — единственно справедливое качество в человеке, как говорит один современный моралист. Истинно так: даже наличие ума и таланта во многом несправедливо.

Рассыпь перед тобой подобный бисер, и ты непременно скажешь в ответ что-нибудь едкое. Ты скажешь, что здесь просто врут. Им всем… Старосте врут — «старушке» нашей славной. И остальным девчатам врут. А на самом-то деле прекрасно знают, зачем все это понадобилось. На альтруистов здесь никто не похож! — крикнешь ты, если, конечно, знаком с такими понятиями.

Да, у тебя большой опыт. Чужой опыт трудно убеждать. Разжались бы клещи отвращения, и можно бы попробовать объяснить тебе хоть что-то. Например, рассказать маленькую душещипательную историю: вдруг ты поймешь — ЗАЧЕМ. Скорее — сказку. О том, как жил-был врач лечебной физкультуры, терапевт по специальности, слабенький, битый в прошлом человечек. Скромно работал в районной поликлинике. И была у него возлюбленная. Не жена, нет, — одинокая женщина, растившая дочку. Банальная история, кто же спорит. Только лучше этой женщины скромный врач в своей жизни не встречал. И чужого ребенка любил, как своего. А дальше произошла обычная драма, еще более банальная. Житейская драмка. Неким подонкам в парадной, таким же сильным парням, как ты, приглянулась слабая женщина, идущая домой. А когда она вздумала сопротивляться, ее стукнули по голове выпитой стеклотарой и изнасиловали, уже умирающую. И не стало у врача возлюбленной… Погоревал он, поплакал вволю, а потом решил во что бы то ни стало уберечь приемную дочку, девочку родную, Дашеньку, от разнообразных подонков, которые ждут не дождутся, когда она повзрослеет. Но как? Поднатужился, пошевелил извилинами да и вспомнил фантастические детские видения, где он мстил своему мучителю — тебе. Но, как выяснилось, волшебная сила не всегда помогает в житейских драмках. Обрушилась новая беда, и теперь нашу сказочную принцессу, ненавидящую весь мир, разыскивают по городским закоулкам очередные подонки с мандатами в кобурах. Тошнотворно банальная история, Боря.

Ты бы выслушал и, конечно, обиделся. Расстрелял бы рассказчика взглядом нервно-паралитического действия. Объяснил бы, форсируя звук, что ваша работа — как раз сажать ту самую мразь, которая убила жену скромного терапевта. Что в подонки не тех записали, не тех! И пришлось бы в твою чугунную голову кропотливо, мучительно долго вколачивать, что униженной или раздавленной женщине не легче, если один подонок посадит другого в тюрьму. Гораздо справедливее, естественнее прибить подонка на месте, соб-ствен-но-ручно. А против системы охраны правопорядка здесь ни в коем случае не выступают. Говорят совершенно конкретно — про тебя. Уж тебя-то, подонка, трудно не рассмотреть в полном объеме, извини.

Кстати, среди кандидаток на владение «прорывом запредельной силы», девчат наших дорогих, большинство — из тех малолеток, кого… Не понимаешь?.. Кого рыцари вроде тебя сделали женщинами, забыв спросить разрешения. Ничего странного. В душах таких малолеток — истинное сочетание ярости и верности. Я убежден: чтобы реакция шла, они всегда должны помнить цену вашим ласкам.

Ах, реакция, реакция! Все для нее, все ради нее. Потому что общеизвестно: люди, находящиеся в стрессовом эмоциональном состоянии способны совершить то, чего никогда не смогли бы в нормальном. Если человек к тому же прекрасно развит физически, это проявляется особенно ярко. Стрессовые эмоциональные состояния возникают обычно под действием каких-то внешних причин — у психически здоровых людей, разумеется. Идея же состоит в том, чтобы научиться вызывать и регулировать стресс в собственной душе усилием воли. Смешно, правда?.. Использовать в качестве базовой эмоции страх было бы наиболее верным. Но это человеческое чувство одно из самых иррациональных. Гораздо более формализованным, а потому более управляемым является ненависть — другая базовая эмоция. Точнее, слепая ярость. Ты, Боря, замечал когда-нибудь, что люди, ослепленные яростью, действуют, как быки — силу не чувствуют? Замечал? Молчишь… В школе, в твоем исполнении, это мог наблюдать каждый желающий. Кстати, ты бы, наверное, был самым перспективным учеником в нулевой группе. Будь помоложе годов на двадцать. Но мужики здесь не нужны, мужики — главное зло… Да, система психосиловых упражнений даст еще жизни — вам, подонкам. Организм девчат постепенно освобождается, становится способен на… Хотя, признаться, терминология совершенно не отработана: теорией заниматься некогда, практика нынче поважнее. Требуемое состояние условно называется «взрывной реакцией ненависти». Детонатором выбрано слово, просто слово. «Гад», — коротко и созвучно каждой струнке израненной женской души. «Гад», — и взрывная реакция пошла.

Вообще-то любое описание процесса очень приблизительно. Трудно сформулировать то, что выражается языком ощущений, тем более, если на себе испытать не получилось. Дашенька говорила, что это похоже на лавину в мозгах. «Прорыв запредельной силы» — еще один из неотработанных терминов… Как она работала! Видел бы ты ее, Борис. Как Дашенька рвалась к детской мечте своего раздавленного жизнью учителя! Невероятное счастье. А когда девочка стала ломать тренажеры, один за другим, вот тут уже хватило ума понять — свершилось. Представляешь, «мельницу» сломала! Умудрилась погнуть стержень у станка! Такая мощь…

Ладно, хватит грезить наяву: ненароком спятить можно. Всю жизнь ждать встречи с тобой… Но только почему, почему, почему?! У одних, вроде тебя, ниточка судьбы прямая, стальная — не согнешь, не порвешь, а у других скручена жуткими узлами. До чего же он несправедлив, закон сохранения справедливости.

Конечно, если девочка влюбилась, это нормально. А то, что непременно с ней должна была случиться очередная банальная история — привычно. Проклятые бабские штучки! Понять бы, кто была та стерва, которая перебежала Даше дорогу. Хотя, какая разница? Если Игорек сумел бросить ее, беременную, значит все равно толку бы от их отношений не было. Жалко мальчика, хороший он был, умница, непохожий на остальную ораву. Немножко предатель, конечно, как и полагается таким непохожим. А Дашенька его наказала, крепко наказала — вязанку костей от него оставила на память несчастным родителям. Прямо в парадной и оставила. И что-то в ней сломалось. Выкидыш этот нелепый. Обидно…

ДЕЙСТВИЕ:

— Я сам виноват, — сообщил вдруг тренер. Кому? Наверное, ногтям, которые он принялся обкусывать. — Понимаешь, утешить ее решил. Злость, думаю, первое лекарство. Велика ли беда, говорю, что лучший в мире парень другую трахнул! Подумаешь, говорю, ты вот послушай, как твоя мама погибла на самом деле… Идиот! Про курсантов зачем-то ляпнул. Я ведь, Боря, собственными глазами видел ту компанию, да не понял ничего. В окошко видел, это курсанты какие-то были, очень веселые, все бороться друг с другом пытались…

— Слушай, придурок, — в муках родил майор. — Ты совсем чокнулся? Какой парень, какие курсанты!

— Что? — спросил тренер. — А-а… Это я задумался, извини. Просто после разговора со мной она и пошла к Игорю, понимаешь? Хотя, ты прав, никакой я не альтруист. Такой же подонок, как… как все мужики…

— Я прав? — майор сморщился, напрягая память. — Не помню… — и тут он спохватился.

Он что-то сообразил. Проговорил с ужасом, убрав голос почти до нуля:

— Подожди! Зачем ты мне столько порассказывал? Про клуб свой поганый!

— Я полагал, тебе будет любопытно, — голос тренера был бесцветен.

— Врешь! Ты уже что-то там замыслил насчет меня, политик чокнутый! — пленник подался вперед. Стул слабо скрипнул, дернулся.

Тренер непроизвольно взмахнул рукой:

— Осторожно! Опрокинешь назад, ударишься затылком, может быть сотрясение.

Он был уже равнодушен и вежлив. Он больше не видел смысла в беседе. Перегнувшись через стол, выдвинул верхний ящик, достал два больших блокнота и тем завершил подготовку к занятию нулевой группы. Он продолжал думать о чем-то своем — тягостном, впрочем, не имеющем отношения к делу. Продолжал вспоминать что-то свинцовое, болезненно навязчивое. Смотрел сквозь бетон на этот призрачный мир — влажными глазами. Птичка… А товарищ майор щедро демонстрировал разинутый рот:

— Придурок! Ну зачем ты все это натрепал! Умник!

И бился в резиновых сетях. Будто крупная потная рыбина.

ИЗ ВНЕШНЕГО ФОНА:

— Родная моя, надо бы окончательно прояснить, случайно ли он сюда пришел. Если действительно к Милите в гости, то проблема решается просто.

— Вам он что, не стал говорить?

— Ты бы сама его порасспросила, а? Для надежности. Вот занятие закончится, девчата разойдутся… Побеседуй с ним, как ты умеешь.

— Само собой, учитель.

— Ишь, глазищи заблестели! Ну, прекрасно, значит он не устоит перед твоими вопросами. Заодно расскажет, в каком состоянии находится следствие по делу «женщины-монстра». Думается мне, он информирован получше нас.

— Учитель, тогда я оставлю после тренировки Людмилу и Риту, все равно они уже в курсе.

— Да, помощь нам с тобой не помешает. Спасибо вам, девочки, спасибо. Я вас очень люблю.

— А он не удерет из кабинета?

— Ты же видела, я двери запер. Наши двери не вышибешь, особенно в его состоянии. Только ты смогла бы. И Дашка, конечно… Впрочем, оставь здесь или Люду, или Риту, на свое усмотрение.

— Само собой.

— В общем, я почти уверен, что мой приятель не доставит нам больших затруднений. Он ведь мужчина? Мужчина. Военный? Еще какой! Правда, без формы… А что, вполне может приглянуться одной жуткой барышне.

— Как это?

— Ладно, моя родная, потом, потом.

— Значит, с Дашей на сегодня точно отменяется?

— Готовься на завтра-послезавтра. Два таких дела одновременно не провернуть. К тому же успокоительный укольчик для нее временно сорвался.

— Учитель, а вы уверены, что после того, как мы… Короче, получится Дашку вылечить?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я до сих пор не могу забыть ее глаза. Тогда, помните? Жуть!

— Другого выхода нет, надо попробовать. Не буду скрывать, я консультировался со своим другом психиатром. Без лишних деталей, конечно. Не смотри так, это очень порядочный человек, хоть и мужского пола. Мой единственный друг. Серия инъекций — и, будем надеяться, ее настрадавшаяся головушка встанет на место.

— Жалко, что мы так и не выяснили про ту бабу. Ну, про ту гадюку, которая…

— Зачем, родная? Мстить слабому — терять ненависть. Забыла?

— Извините, учитель. Просто я… Я вот думаю — ну, обмотаю я Дашу пластиковым тросом, а вдруг он не выдержит. Что тогда делать?

— Ты о чем? Дай, гляну в глаза. Волнуешься? Уж ты-то как никто другой должна знать, что прорыв силы — штука страшная, но не беспредельная! А если трос не выдержит, придется тебе самой секунды три держать ее, пока я всажу укольчик.

— Да уж…

— Тебя она впустит. Ты — другое дело. Это со мной она так… В собственный дом не пускает. А ты справишься, ты в прекрасной форме, к тому же, больше просто некому.

— Конечно, учитель.

— Подготовься хорошенько.

14. УЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ:

Роль живца — не из престижных. Но на другую он не годился. Это единственно возможная роль слабого, когда сильные начинают играть всерьез.

— Вперед, — едва слышно произнесла Милита. — Все, как договорились. Не трусь, сразу она не бросится, гарантирую. Сначала будет с тобой разговаривать. Если ничего не получится, назови ее по имени. Наверняка подействует. Я тебе не говорила, чтобы не волновать раньше времени, но ты похож на того парня. Ну, который на нее наплевал, помнишь, я рассказывала? Тоже в очках. Худенький, симпатичный — кайф, я когда тебя в троллейбусе увидела, меня будто током шарахнуло.

Студент медленно поднялся. Ничто в нем уже не боролось, невроз куда-то подевался, он смотрел вслед удаляющейся девушке и ощущал отчетливую жалость. Гипноз девичьих слез. Надо догнать и успокоить, подумал он. И тут же холод продрал его сверху до низу: «Что со мной? Это же та самая!»

— Скорей! — шлепнули его по заду. — Уйдет!

Гениальный план забыть было невозможно. Он заинтересовывает нехорошую женщину своей персоной, после чего дает деру. Но не просто дает деру, а мчится назад, к скамейке, и вбегает в подъезд. Там уже наготове Милита, которая выполняет основную часть охоты. Вот так — легко и красиво. Главное, четко исполнить три мелочи. Во-первых, не прозевать момент, когда дичь решит размять руки. Иначе… Впрочем, не стоит об этом думать. Во-вторых, вбегая в подъезд, не забыть перепрыгнуть через ловушку, приготовленную из веревки заботливой Милитой. В третьих, бежать нужно предельно добросовестно, иначе… Об этом тем более не стоит думать. «Ты хорошо бегаешь?» — уточнила Милита еще в троллейбусе, вербуя себе товарища. «Если со страху, то очень хорошо», — пошутил студент. «Годится», — сказала она… Да, легко и красиво. Основная часть охоты заключалась в том, что Милита должна была обмотать упавшего монстра сверхпрочной веревкой и успеть вколоть наркотик. Шприц-тюбик с необходимым препаратом ждал своего часа в специальном кармашке ее рюкзачка. Безумный план. Неизлечимо. Шизофрения… Боже, какой я идиот, твердил студент в такт шагам. Шаги отдавали в голову тупыми толчками.

Девушка не успела далеко уйти — брела вдоль зеленых насаждений и громко всхлипывала. Ничего нечеловеческого в ней не наблюдалось, по крайней мере со спины. Школьная форма, в которую она зачем-то втиснула себя, делала ее облик варварски глупым. Впрочем, малоэстетичный синий костюм все же давал возможность увидеть, что такое настоящая культуристка. Милита была отлично развитой девочкой — классной девочкой, разумеется! — но рядом с ЭТОЙ, школьницей выглядела бы она.

— Эй, — позвал студент, — подождите, пожалуйста.

Девушка, вздрогнув, обернулась. Ее лицо оказалось крупным, скуластым, не очень симпатичным. Но заплаканным, поэтому вполне нормальным, ничуть не страшным. Откровенно говоря, студент ожидал чего-то другого. Хотя внутри, как ни странно, он не был поджат. Гипноз.

— Привет, — сказал студент, приблизившись. Сглотнул, решаясь, и глухо прибавил. — Даша… не плачьте…

Девушка молчала. Напряженно всматривалась: по лицу подошедшего метались тени танцующего на ветру кустарника. И вдруг громко засмеялась, утирая слезы:

— Ты меня напугал, Игорь!

Ее голос также был человеческим.

Студента звали не совсем так. Вернее, совсем не так. Но это было неважно. Он лихорадочно перебрал варианты ответов, чтобы поддержать удачно начавшийся процесс общения, потея от неловкости, беспомощно шевеля губами. Дурак дураком.

— Ну? — тогда спросила школьница. — Видел?

— Что?

— Тоннель — он правда черный? А остальное видел?

— Какой тоннель?

— Игорек! — вздохнула школьница. Повторила нежно. — Игоречек! Мне даже снилось, как ты плывешь, как тебя встречают, берут под руки. А ты вернулся…

— Вы про загробную жизнь? — обмирая, догадался студент. Голос перестал слушаться, но молчать далее было неприлично, и он принялся листать в голове необходимую литературу. — Понятно… Но на самом деле все не так просто. Дело в том, что начальные этапы скорбного Пути, и черный тоннель, и сияющая дверь, и даже водная преграда — они ведь описаны возвращенными людьми, поэтому образный ряд, их составляющий, не выходит за рамки бытовой символики. Истинные образы, очевидно, недоступны бренным глазам вечного сознания, понимаете?.. Понимаешь?

— Умница моя! — ее толстые губы стали неудержимо расползаться. — Не волнуйся, я помню, что ты мне рассказывал. Еще бы…

И тут — невероятная смесь переживаний вырвалась из ломающегося рта:

— Боже, как хорошо, что ты вернулся! Без тебя я стала какой-то ненормальной! Хожу на наше место, на то, где мы с тобой снежную бабу лепили. А эти сволочи по дороге попадаются, следят, наверное. Так я из них снежки леплю, нашу зиму вспоминаю. Скатаю шар и колдую на нем, как ты учил. Слышал, что я тебе про нашего мальчика шептала?..

— Я не… — трепещущим голоском сообщил лже-Игорь. Его, разумеется, не услышали.

— …А он смешные звуки издает, еще смешнее, чем ты, когда… Я ведь этой сволочи для начала челюсть сворачиваю, чтобы не орала. Отлично. Говорю: если Игоря не догонишь, из могилы выкопаю, гада! Передай ему, говорю, как я соскучилась. А ты никак не приходишь! Подонок… к своей-то небось шляешься… — Рот уже корчился в пытке. Огненная страсть поменяла знак с непредсказуемостью пожара. — Боже, как пошло! Мне до сих пор не успокоиться, идиотство какое-то. Почему, ну почему ты так не по-человечески? Я ее найду, обещаю. Придавлю, г-га-ади… — Девушка застонала, синий форменный пиджак странно вздулся.

И настала, наконец, пауза. Слушателя уже трясло. Ему казалось, что глаза у ночной собеседницы светятся в темноте, как у кошки. Хотя в действительности глаза у нее были просто большими, к тому же болезненно распахнутыми, поэтому мертвенный свет фонарей отражался в них ярче обычного. Тугие дроби африканских там-тамов электризовали паузу, но и в этом чуде не было ничего сверхъестественного — тахикардия. Нормальная реакция пугливой сердечной мышцы. «Бежать, бежать!» — пульсировали там-тамы, исторгаясь из хилой студенческой груди.

Он стоял, завороженный монологом, однако пауза тоскливо затягивалась, и тогда он кинул наугад реплику:

— Холодно чего-то.

Попадание было точным.

— Да, пойдем домой, — нетерпеливо согласилась она. — Зажжем свечки, вырубим свет, как на полнолуние, помнишь? Расскажешь про себя, а то мы все не о том, идиоты. Жалко только Вивальди нельзя поставить, я диски в труху раздолбала… Ну что, пойдем? Ты так любишь мои мышцы, Игоречек мой, подоночек мой родной, прямо так заводишься… — Она неожиданно зажмурилась, сжала кулаки. — Я ведь на кладбище была. Даже лопату брала с собой, дура, помочь тебе хотела. А ты сам, сам!.. — и сразу расслабилась, став прежней. Только голос резко изменился: омертвел. — Игорек, чего ты ждешь? Иди ко мне, попроси прощения. Ну? Поцелуй меня, скажи, что я уродина, что я жуткая баба, что ты жить без меня не можешь..

Студент непроизвольно шагнул назад. Еще шагнул. Еще — и угодил на открытый свет. Девушка качнулась следом. Ее ртутное лицо на миг остановилось.

— Слушай, парень, — глухо выговорила она. — Ты кто?

— Я? — шепнул студент.

— А где Игорь?

Он побежал. Сорвался с места, как заяц, не чувствуя ног, не видя земли. Строго по плану. Впрочем, кроме как обратно, больше было и некуда срываться. «Иго-о-орь!» — раздался сзади звериный рев, и немедленно — жуткое буханье. Через две секунды гениальный план рухнул. Студент переоценил свое умение давать деру, согласившись в троллейбусе на заманчивое предложение грубоватой красотки. Не понял тогда, насколько все серьезно. Не понял, насколько все безумно. Когда сошедший с ума механизм готов был хапнуть сверхсильным манипулятором очередную жертву, та вдруг вильнула вбок, продралась сквозь живую изгородь и в мгновение ока вскарабкалась на дерево. Стандартное действие перепуганной обезьяны. Механизм продрался следом, сделав в кустах просеку, и завыл:

— Обманул, сволочь!

Жертва судорожно цеплялась за ветки. Отвечать была не в состоянии: разум остался внизу, здесь же царствовал вселенский ужас. А школьница не стала позорить себя гимнастическими упражнениями слабосильных приматов. Поступила проще: покрепче уперлась ногами в землю и навалилась на проклятое растение, вставшее на пути ее чувства. Что-то яростно шептала себе в нос. Возможно, признание в любви. От этого признания нелепая школьная форма на ней вспучилась и с сухим треском взорвалась. Легко и красиво. Ствол дерева был не очень толстым — в один обхват — покорно заскрипел, завибрировал, пытаясь униженно поклониться. Листья мелко затрепетали, вместе с ними, где-то там, в темной кроне, мелко затрепетала и жертва. Оттуда, разодрав тишину дремлющей улицы, исторгся безобразный визг: перепуганной обезьяне хотелось жить. Предательский скрип набирал громкость, рос ввысь… Очевидно, Милита выскочила на тротуар исключительно вовремя.

— Дашка! — закричала Милита. — Вылазь сюда!

Ураган, ломающий зеленые насаждения, стих.

— Ты? — удивилась женщина-монстр, обернувшись. — Ты откуда?

— Отстань от человека, он здесь ни при чем!

— Да, я уже поняла, — согласилась она и вдруг всхлипнула. Спрятала лицо в ладонях. Убийственно прелестный стан ее сник — словно воздух выпустили. А соратница по клубу продолжала кричать, не в силах удержать в себе что-то неистовое, сатанинское:

— Это я, запомни! Я показала ему, что такое любовь!

С неподобающей чудовищу слабостью было покончено мгновенно:

— Кому показала? — вскинулось полуpаздетое существо, вновь поймав взглядом белеющую на тротуаре фигуру.

— Кому! Будто сама не знаешь — кому! Никогда тебе его не прощу, падла!

— Значит, ты заморочила Игорю голову? — констатировала женщина-монстр и ткнула почему-то пальцем вверх, на дерево, сориентировавшись точно по визгу. Визг тем временем угасал, вконец обессилев. К измученному животному, прячущемуся в черной листве, возвращался разум.

— Я заморочила голову? — возмутилась Милита. — Да ему не надо было ничего морочить, он же тебя элементарно боялся! Он просто-напросто кончать в тебя боялся! Ты ведь давно чокнутая, Дашечка, у тебя ведь кайф, только когда крушишь что-нибудь. Игоряша мне мно-ого успел про тебя порассказывать, про твои милые странности. А в меня Игоряша — нет, кончать не боялся…

Она засмеялась, запрыгала на месте, пронзенная жгучей ненавистью.

— …Помнишь, какой у него был язычок, Дашечка? Ты, небось, обожала его язычок. А помнишь, как у него очки падали, а он их не снимал, потому что хотел все-все видеть? Зря ты его угробила, сука неблагодарная, какой же дурак согласится теперь тебя…

Красиво завершить монолог не удалось. Нечто страшное, бесформенное, человекоподобное, прикрытое лишь нижним бельем, стремительно вылезло из кустов на освещенный тротуар. Девочка не растерялась, мастерским движением метнула канат, который захлестнул чудовищу ноги. И вихрем закрутилась, наматывая кольцо за кольцом. Женщина-монстр не сразу сообразила, что к чему — захохотав, поднатужилась, но веревочки выдержали, тогда она поймала канат рукой и дернула на себя. Милита опрокинулась, как кегля. Затем вскочила и поскакала прочь, стискивая в руках опустевший рюкзачок. Полуодетое существо, продолжая хохотать, затопало следом. Общефизическая подготовка у обеих была отменная, однако у Даши все же чуть лучше. Пробежали они метров десять. А возле киоска «Пресс-маркет» дичь, превратившаяся в охотника, дотянулась рукой до удирающей соперницы. Та с воплем врезалась в застекленную будку. Оглушительно зазвенело. Кувырнувшись через прилавок, пробив собой что-то хлипкое, наспех сляпанное, Милита оказалась внутри. Ее подруга, проскочив по инерции, развернулась, размашисто подошла и, примерившись, обхватила киоск руками. Упали пластиковые щиты, осыпались остатки стекла. Женскую ласку выдержал только металлический каркас, и то потому, что юное создание берегло силу для более важного дела.

Она уже не смеялась. В глазах вновь тускло блестело горе, в глазах вновь зрели слезы.

Милита сидела на деревянном настиле и мирно ждала. Когда чокнутая обладательница волшебной силы добралась, наконец, до объекта, достойного своей ненависти, когда зашептала, зашептала магическое слово-детонатор — за мгновение до непоправимого, — школьница выстрелила. Был негромкий бытовой звук.

Охота закончилась — легко и красиво.

Через минуту подошел спрыгнувший с дерева студент. Он был странен. Двигался, как паралитик. Громко икал. Позвал бесцветным голосом:

— Милита!

— Я здесь, — откликнулась школьница, выползая из развалин бывшего киоска.

— А это кто? Лежит, вон…

— Ты, что, дурак? — привычно бросила она. — Сматываться надо, пошли.

— Это Даша, да? Ей плохо, ты ее избила?

Он был возбужден до крайности. Ничего не соображал. Не замечал, что открытые глаза не моргают. Не понимал, что телу, безмятежно раскинувшемуся в осенней грязи, хорошо, как никогда прежде. Слабак, он и есть слабак. Пусть симпатичный, пусть умненький…

Милита заботливо сказала:

— Не смотри туда, а то самому плохо станет.

Взяла его за руку и повела прочь. Через квартал, у телефонной кабины, она остановилась:

— Подожди, я позвоню.

Сделала два звонка. Первый — домой. Мать ей сообщила, что отца, разумеется, нет ни дома, ни на работе, что доченька сама тоже может не приходить и что вообще — ей плевать на них обоих, вот только непонятно, почему ее разбудили в такую поздноту. Милита вежливо пожелала спокойной ночи и дернула рычаг. Второй звонок был в клуб. «Привет, — сказала она, — это Милита. А учитель есть? Передай ему тогда, что меня сегодня не будет. Не-е, все в порядке, просто тут кое с кем разборка. Сама справлюсь, пока».

Потом вышла и сообщила:

— Странно. Трубку почему-то Ритка взяла. Учителя в кабинете нет, зато какой-то мужик орет дурным голосом. Чего там за игры такие?

Собеседник тупо глазел на нее. Он явно не знал, чего там за игры. Он молчал, ожесточенно моргая.

— Новый «тест» придумывают, что ли? — задумчиво предположила Милита. И вдруг рассмеялась, широко и свободно. — Ну, этот хрен и обрадуется, когда узнает, что его любимую Дашеньку укокошили! Эх, увидеть бы его рожу…

Тут студент, наконец, допер.

— Ты ее… — сказал он дряблым голосом. — Ты ее… — Реплика не далась. Тогда он сделал шаг назад. Потом еще шаг. Потом развернулся и… Пробежать смог всего полтора шага: его схватили за плечи, развернули обратно, плюнули в лицо:

— Ведь не умеешь ножками работать, уже проверили! Мало мне забот, так еще с тобой нянчись!

— Ты… Это ты ее… — бормотал он.

— Ну, я! — крикнула Милита. — Жизнь тебе спасла, умнику!

Студент явно сошел с ума — рвался, рвался из железных объятий.

— Послушай, — в отчаянии сказала Милита, — ты же ничего не знаешь. Про клуб наш… Там же такое творится! «Тест на унижение» — это он так в нулевую группу принимает. Никогда ему не прощу! Представляешь, сказал, что хочет ноги мои проверить, связал их резиной, вот здесь, внизу, а сам после этого… — Она зажмурилась на миг, зашипела. — С-сволочь! Предатель, птичка сраная! Если будет у меня сила, хотя бы как у «старухи», я сверну ему шею, точно. Дашка — дура, глупо быть чокнутой…

Студент совсем обезумел. Исступленно мотал головой и хныкал.

— Ну послушай ты меня хоть минуту! — дико заорала Милита. — Мужик ты или нет, в конце концов! — Закусив губу, чтобы сдержаться, легонько шлепнула его по щеке. Получилось не очень легонько, зато эффективно.

Он замер. Беспомощно посмотрел в ясное девичье лицо и выдавил вопрос сквозь спазмы в горле:

— За что ты ее?

— Наконец-то, — облегченно вздохнула девочка. — Проснулся… Чего ты, в самом деле? Подумаешь, приключение! Случайно это получилось, понятно, слу-чай-но. Я же хотела поймать Дашку, а потом выдать ей всю правду. Про себя и про Игоряшу — пусть от ненависти лопнет. Месяц назад я струсила, сразу не призналась. Идиотка! В зеркало теперь противно на себя смотреть… А учитель лечить ее собрался, суку Баскервилей свою, потому что она его из квартиры вытурила. Канат и шприц — это ведь его план, не мой. Зато у меня папиных отмычек до фига…

Юноша смотрел на нее, потихоньку возобновляя мыслительный процесс. Нервно переступал с ноги на ногу, часто моргал и думал. Моргал и думал… «Пробуждение силы зла», — думал он. «Силы зла, — думал он. — Пробуждение…» Мыслительный процесс гнусно циклился, циклился, циклился.

— До чего бездарно! — Девочка впервые за вечер откровенно поежилась от холода, даже сунула руки себе под мышки. — Такую следственную работу провернуть, обидно… Уже представила, как обезврежу женщину-монстра, как передам ее своему папаше, сделаю товарищу майору подарочек. Ну, отец опупел бы! А то за человека меня не считает, жлоб, хоть и любит. Хи-хи, да ха-ха. Твердит — надо быть личностью… А учитель, подонок недоразвитый, твердит, что надо быть сильной. Я так решила — надо быть и сильной, и личностью.

— И что теперь? — спросил студент.

— Что — что? Давно пора отсюда исчезнуть. Ты один живешь или с родичами?

— С родителями.

— Малыш, если к тебе нельзя, то пошли ко мне. Не боись, у меня такая мамаша, что ей все на свете по фигу. А отца дома нет, я только что звонила. Запремся в моей комнатке… И вообще, малыш, не тем мы с тобой ночью занимаемся!

Она вновь была старшеклассницей. Юной и невообразимо близкой. Вновь эрзац-воздух наполнился чем-то одуряюще женским, естественным. Зов в ее глазах бросал в жар, пьянил своим бесстыдством. Ее тренированная рука легла на тощие съежившиеся плечи и нежно повлекла куда-то, отчетливо ласкаясь… Но парень действительно очнулся. Вырвался одним махом и помчался прочь. Очки с его носа прыгнули, выполнили фигуру высшего пилотажа, мертвенно блеснув на прощание, и остались во тьме. Старшеклассница бросилась следом — уверенно, молча, неудержимо. Увы, догнать его на этот раз не сумела. Возможно, случился у того внезапный «прорыв запредельной силы», ударил прямо в ноги — слишком уж нестерпимой оказалась базовая эмоция.

Заплутав сослепу между «корабликами», он завершил дистанцию возле какого-то «точечника». Зрителей вокруг не было. Рухнул на пустующую под домом скамейку и зажал себе рот ладонью, изо всех сил сдерживаясь. Принялся лихорадочно сосать язык и глубоко дышать, руководствуясь своими скромными медицинскими познаниями. Но все-таки его вытошнило. Вытошнило все-таки.

Отвратительно.

15. ПОДВАЛ

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН:

Его сильное тело ненасытно рвется прочь. Он орет. Ему больно, больно, больно! Хоть куда-нибудь, но прочь. Ха! Лукавая резина хитрее слюнявых желаний — трудно с этим смирится. Он хочет отключить раскаленный мозг, заснуть, забыться: ласковые руки старосты не дадут ему такого блаженства…

…Ха! Ласковые руки старосты…

Ответы будут выжаты — на каждый из звонких девичьих вопросов. Как сладко сие представлять. Уже скоро. Если глупость начата, заканчивать ее надлежит соответственно. Финальный всплеск горячечных воспоминаний, а затем… Боже, как сладко сие представлять, потому что уже скоро.

Да глупость! Кристальная, классическая, и вот вам результат — детская мечта шатается на проволоке, хватает пальчиками воздух… Месяц назад — Дашенька. Теперь — этот купающийся в жизни призрак, явившийся из нескончаемого кошмара. Впрочем, когда-то глупость должна была войти сюда. Что делать? Что же делать? Странные, однако, сомнения: делать все, чтобы детская мечта устояла. Стаи подонков должны узнавать о ее неодолимой мощи лишь в миг садистского упоения собой — в их последний миг. Иначе человечество обречено. Пусть они расшибут поганые бычьи лбы о справедливость чужой силы, подонки. Иначе, иначе… Нужно сохраниться. Наперекор нелепым случайностям. Необходимость, неотвратимость проделанной работы звенит в воздухе тугой струной, только глухой не слышит этой напряженности ноты. Справедливости, справедливости! Разве вы не слышите? Сохраниться… Для начала — прекратить похождения женщины-монстра. Опередить глупость хоть в чем-то. Конечно, сказка об «излечении сумасшедшей Даши» наивна, но для девчат сойдет — они успокоятся. Дальше — «старушка». Блеск ее глаз нельзя не учитывать. Что в блеске ее глаз — очередная нелепость, провал, катастрофа? Или именно то, что здесь добиваются?..

…Ха! Забавно: почти все девчата предпочитают слабеньких умненьких мальчиков! К учителю своему привыкли, родные. Единственно родные, любимые, самые-самые… Дальше, естественно, учитель. Странный мужичок. Вроде не подонок, только себя очень уж любит. И вечно боится чего-то. Не, не в кайф с учителем стало. Скучно, ха!..

…Дальше, дальше, дальше… Его сильное тело ненасытно рвется прочь. В бункере туман, тренерский стол вызывающе пританцовывает. Любопытные юные глаза охраняют покой. Последний миг. Да что же это такое! Сволочи, с-сволочи, что же вы делаете?…

…Сладко представлять, как захрустит его берцовая самоуверенность, как лопнет его мужественное нутро. Он почти плачет. Из непристойного разинутого рта текут мутные фразы, капают на серый галстук. Он жаждет ответов, значит, пока еще надеется. Что ж. Можно, разумеется, соврать: мол, ты слишком много знаешь, Боря. Мол, не повезло тебе, так что потерпи. Но ведь на самом деле он просто гад, вот вам и все ответы. Ясно? Говоришь, из-за этого не убивают?

Он ошибается…

…Боже мой, что же это такое! Здесь какие-то сумасшедшие, честное слово!..

Да, здесь сумасшедшие. В отличие от женщины-монстра, ясно? И все. Он ошибается. Гад!

ВНЕШНИЙ ФОН (УСТАНОВИВШИЙСЯ РЕЖИМ):

Тренировка началась строго по графику. Привычные звуки наполнили бывшее бомбоубежище — хор в десять глоток слаженно визжал: «Гад!», через минуту еще раз: «Гад!!!», через минуту — еще раз… Трудились лоснящиеся тела, содрогались тренажеры. Группа готовилась к основным упражнениям. Староста, верная помощница тренера, занималась отдельно, ее голос не участвовал в общем хоре, она еле слышно шипела яростно-непонятное: «Х-хат!» — и в специально выделенном углу спортзала выполняла немыслимые трюки. Тоже готовилась.

Пахло пóтом.

ДЕЙСТВИЕ: Завершилось

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ 2. СЛЕДСТВИЕ

НАЧАЛО:

Начало было простым — найден труп

цо обезображено до неузнаваемости, но

кармане брюк удалось установить, что

ский Б. А., майор внутренних войск, сотр

при Президенте. Осмотр тела показал

ножество повреждений, поражающих своей

причем отсутствуют всякие следы внешн

Характер травм не оставляет сомнений

из серии зверских убийств, которые с

ная преступница, получившая в прессе

"женщина-монстр".

Впрочем, «начал» было два.

жильцы дома 211 по проспек

риехавшая по вызову опер

труп девушки, который

пока не установлено

ко в нижнем белье

застреленная из

ме того, обна

канат, длин

положение

верняка

драка

(ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ СОХРАНИВШИХСЯ СТРАНИЦ РОМАНА — ОБОРВАНА)

ВМЕСТО КОММЕНТАРИЯ:

Единственный экземпляр черновика был приведен в негодность во время конфликта автора с супругой. Восстановить недостающий текст (Части 2, 3, 4 и первые главы Части 1: «ПРИЧИНА») автору не удалось — требуемое состояние психики подавлено длительным употреблением транквилизаторов. Однако, сохранившийся текст все же публикуется, потому что автору необходимы деньги для покупки огнестрельного оружия.

1988–1989 гг.

Content

Александр Щёголев
ЛЮБОВЬ ЗВЕРЯ

7. ПОДВАЛ

8. УЛИЦА

9. ПОДВАЛ

10. УЛИЦА

11. ПОДВАЛ

12. УЛИЦА

13. ПОДВАЛ

14. УЛИЦА

15. ПОДВАЛ

ЧАСТЬ 2. СЛЕДСТВИЕ

ВМЕСТО КОММЕНТАРИЯ: