Чингиз Абдуллаев

Забытый сон

Известно мненье одного ирландца,

что Бог, чей разум никогда не спит,

хранит в себе любое сновиденье,

и каждый сад, и всякую слезу.

Неверный день, и полутьма повсюду.

Пойми я, что осталось ото сна,

который снился мне, и что в нем

снилось, я бы понял все.

Хорхе Луис Борхес «Забытый сон»

Вместо вступления

Обычно все начинается с телефонного звонка, который разрывает тишину и переводит время в другое измерение. И на этот раз, когда зазвонил телефон, стало понятно, что кто-то уже знает о его возвращении в Москву…

Он прилетел из Рима прямым рейсом «Аэрофлота». Вообще в последнее время его привычки вдруг стали претерпевать неожиданные изменения. Раньше он предпочитал летать в Рим только «Люфтганзой» через Мюнхен или Франкфурт. Кроме известной немецкой авиакомпании выбирал еще и «Бритишайруэйз», однако в последние годы стал пользоваться и другими авиакомпаниями, лишь бы добраться по прямой из одной точки в другую. Правда, не всегда короткий путь оказывался наиболее удобным. В последний раз в августе самолет «Эйр-Франс» вылетел из Мадрида с трехчасовым опозданием и попал в невероятную «болтанку». В салоне невозможно было устоять на ногах. Он попытался подняться и чуть не упал. Рядом кричали и плакали пассажиры. Некоторые молились. Рейс из Мадрида в Париж показался в связи с этим невероятно долгим, а когда они наконец приземлились, выяснилось, что пропал его чемодан. Чемодан нашли через несколько дней, но неприятный осадок от этого путешествия остался надолго.

Впрочем, в жизни стремительно меняется все, не только человеческие привычки. Прежние отели «Хилтон», когда-то служившие надежным ориентиром роскоши и высокого качества обслуживания, незаметно превратились в малопривлекательные гостиницы с плохим персоналом. Особенно в Великобритании, где корпорация купила сеть отелей «Стакис», переделав их в «Хилтон». Марки одежды, которые прежде Дронго нравились, стали чуть ли не символами халтуры. Одежда от Пьера Кардена, производимая в Турции и в Китае, уже давно вызывает просто смех. Марка Ив Сен-Лорана в новом веке совсем утратила свою былую славу. Вместо роскошного и пышного Ферре в доме Кристиана Диора теперь царит молодежная мода, которую он не хочет понимать и принимать. Проданы марки Кензо и Дживанши. Одним словом, мир вокруг стремительно меняется, как видоизменяются и сами города, в которых он живет. Меньше других, пожалуй, меняется Рим, по-прежнему сохраняющий очарование тысячелетних руин и отталкивающий своей обычной безалаберностью и бесхозяйственностью, из-за которых рассыпающиеся старые здания соседствуют с величественными памятниками древних веков.

А более всего за последние годы изменилась Москва, особенно в центре. Вместо прежней гостиницы «Интурист» возводят новое здание, а вместо прежней «Москвы», успевшей стать таким же символом города, как Кремль и Большой театр, образовалось пустое пространство. В газетах всерьез обсуждают возможность сноса и другой гостиницы — «Россия», бывшей таким же символом советской эпохи.

Дронго с грустью воспринимал подобные новости. Создавалось впечатление, будто сносят памятники его юности и молодости. Он хорошо помнил, как совсем маленьким приходил вместе с отцом на строительство гостиницы «Россия», как потом много раз останавливался в ней, приезжая в многочисленные столичные командировки, как встречался там с женщинами, которых любил. А теперь эта громада почему-то должна исчезнуть, как канула в Лету легендарная «Москва», с которой тоже была связана большая часть его жизни.

Изменился и Баку. Старый город теперь превращен в царство новых офисов, где бессовестные строители возвели новые дома на месте столетних фундаментов, безжалостно уничтожив прежние строения. Самое обидное, что среди людей, получивших разрешение на строительство в старом городе, было много коренных жителей Баку, казалось бы, обязанных защищать его историческое и архитектурное наследие. Вокруг старого города тоже выросли новые дома. Бессовестная власть давила на архитекторов, заставляя их принимать и подписывать чудовищные по своему замыслу решения, когда перед двадцатиметровым памятником возникает новое здание или появляются высотки, которые заслоняют живущим по соседству людям солнце и небо. Безжалостно разрушаются продуманные площади и скверы, вырубаются деревья, сносятся старые бакинские дворы.

Дронго по-прежнему жил странной жизнью на три дома: в Риме его ждала Джил и дети, в Баку оставались родители, а в Москве у него была работа, которой он иногда позволял себе заниматься. В этом было что-то иррациональное, невозможное, но в то же время это была единственно возможная ситуация, в которой он мог существовать, не опасаясь постоянно, что кто-то использует его родных и близких.

Иногда ему казалось, что жизнь, сложившаяся таким невероятным образом, может служить примером для других, как не нужно устраивать свою судьбу. Он часто встречал знакомых и друзей по прежней жизни, которые остались в прошлом. Иногда это бывали достаточно забавные, интересные встречи. Иногда — не очень. Образ его жизни требовал знания многих людей, их привычек, особенностей характеров, внимательного анализа их поступков. Но чем больше Дронго узнавал людей, тем более становился замкнутым и мрачным. Знания умножают скорбь — эту истину он освоил еще много лет назад.

В этот вечер Дронго принял горячий душ и уселся в кабинете, чтобы проверить последнюю почту, поступившую по Интернету, когда раздался телефонный звонок. Он невольно поморщился, глянув на часы, поскольку не любил неожиданных звонков. Они всегда несут разрушение, выбивая из привычной колеи. Вот и теперь вроде бы никто не знает, что он прилетел в Москву, и тем более никто не должен звонить ему в половине десятого вечера. Никто, кроме…

Наконец он ответил. И услышал знакомый голос своего друга и напарника Эдгара Вейдеманиса:

— Здравствуй, Дронго.

— Добрый вечер. Откуда ты узнал, что я прилетел? Ты звонил Джил?

— Нет. Я сделал проще: позвонил твоему водителю и узнал, когда ты прилетаешь. Ты ведь по-прежнему не любишь сам садиться за руль. А Леня Кружков заказал для тебя ВИП-зал.

— Мне следовало догадаться, — ворчливо заметил Дронго, — кажется, я теряю квалификацию. Если так пойдет и дальше, придется предупредить водителя и Леню, чтобы никому не говорили о времени моего возвращения.

— Они никому и не говорят, — не обиделся Эдгар, — только мне. Они считают, что я единственный человек, которому ты иногда можешь доверять.

— Не нужно обижаться. Я говорю вообще и на будущее.

— А я говорю только о тебе.

— Знаю. Что-нибудь случилось?

— Я бы не стал тебя сегодня беспокоить, — сказал Эдгар, — но меня просили об этом звонке все последние дни. Точнее, две недели. Только я не хотел звонить тебе в Италию — ты так редко вырываешься к ним.

— Кто просил?

— Моя мать…

— Это серьезно, — Дронго, тяжело вздохнув, переложил трубку в другую руку. — У вас в семье проблемы?

— Нет. Слава богу, все нормально. К нам из Риги приехала сестра моей матери. Еще две недели назад. И привезла свою родственницу по мужу. Мы люди не сентиментальные, ты знаешь, но их история потрясла всю нашу семью…

— Это она хочет встретиться со мной?

— Да. И очень хочет. Уже две недели ждет, когда я ей позвоню, чтобы приехать.

— Она не в Москве?

— Нет. Вернулась в Ригу. Но у нее есть виза. Если ты разрешишь, я позвоню ей прямо сейчас, и завтра днем она будет здесь.

— Неужели это так срочно?

Вейдеманис чуть запнулся, словно решая, говорить ему или нет. Наконец сказал:

— У нее почти не осталось времени. Ты меня понимаешь?

— Не совсем. В каком смысле?

— Она больна. Тяжело больна. И ей нужна срочная встреча с тобой. Она искренне верит, что только ты сможешь ей помочь.

— Эдгар, что случилось? — ошеломленно спросил Дронго.

— Врачи считают, что ей осталось жить не больше двух или трех месяцев. От силы. Поэтому для нее очень важен каждый день. Но я не мог звонить тебе в Италию с такой просьбой.

Дронго оценил деликатность друга и его терпение.

— Хорошо, — согласился он, — завтра жду твою знакомую вместе с тобой. Не нужно было столько ждать, мог бы мне позвонить и рассказать обо всем.

Эдгар промолчал. Он вообще не любил лишних слов. И часто его молчание было красноречивее любых речей.

— Спасибо, — наконец произнес он, и Дронго положил трубку.

Он прошел в гостиную и включил телевизор. Через минуту должны были начаться последние новости. Дронго уселся на диван и откинул голову. «Все начинается с телефонного звонка», — в очередной раз подумал он…

Глава 1

На следующий день в три часа дня Дронго принимал в своей квартире Эдгара Вейдеманиса и пришедшую с ним женщину. На вид ей было не больше пятидесяти. Чуть выше среднего роста, изящная, хрупкая, с тонкими чертами лица, одетая в строгий темный костюм. Она подала ему сухую узкую ладонь. У нее были длинные аристократические пальцы и глубоко запавшие глаза с той грустинкой, которая бывает у обреченных больных. Дронго пожал руку гостьи и пригласил их в гостиную.

Он обратил внимание на то, как она прошла в комнату, как чуть заколебалась, выбирая, куда ей сесть — в кресло или на диван. Это был своеобразный тест хозяина квартиры. Индивидуалисты обычно предпочитают кресло, другие выбирают диван. Она посмотрела на диван и уселась в кресло. Эдгар, знавший об этом своеобразном тесте, усмехнулся и выбрал диван. Дронго уселся в кресло напротив.

— Простите, что вынуждаю вас заниматься моими личными проблемами, — несколько взволнованно и церемонно проговорила гостья.

— Мне рассказали, что вы хотели со мной увидеться, — Дронго внимательно следил за ее поведением. Она нравилась ему своей сдержанностью и интеллигентностью.

— Меня зовут Лилия Краулинь, — представилась женщина, — я приехала из Риги. — По-русски она говорила без характерного латышского акцента. Женщина взглянула на стоящие перед ней на небольшом столике бутылки и вдруг попросила: — У вас есть вода? Обычная вода, без газа?

— Конечно. — Дронго открыл бутылку минеральной воды «Виттель» и, наполнив стакан, протянул его гостье. Посмотрел на Эдгара, но тот отрицательно покачал головой.

— Извините, — она сделала только два глотка и поставила стакан на столик.

Дронго терпеливо ждал.

— Мне трудно об этом говорить, — вдруг призналась женщина. — Дело в том, что в девяносто третьем году погиб мой муж. Арманд Краулинь. Это случилось одиннадцать лет назад. Мне тогда было тридцать девять. — Она поправила волосы и продолжила: — Ему было сорок четыре, он был достаточно известный человек не только в Риге, но и вообще в бывшем Советском Союзе. В молодости работал секретарем ЦК комсомола Латвии, потом мы поехали работать в Европу, как тогда говорили. В девяносто первом вернулись. Арманд начал заниматься бизнесом, и достаточно успешно. Однако затем начались проблемы. И в конце девяносто третьего его не стало… Мы прожили вместе почти двадцать лет. — Она взглянула на стакан с водой, но не дотронулась до него.

Дронго терпеливо ждал.

— Он повесился, — сообщила Лилия Краулинь, чуть запнувшись. Было заметно, как она волнуется. — Арманда нашли в доме его отца — в их прежней квартире. Полиция и прокуратура пришли к выводу, что это было самоубийство. Нашли его смятую записку, в квартире никого не было, двери и окна были заперты изнутри. Дверь открыли снаружи запасными ключами. Это сделали дежурный консьерж и пришедшая в этот момент к мужу сотрудница фирмы. Они и обнаружили Арманда. Я думала, что сойду с ума, не хотела никому верить, попала на два месяца в больницу, — женщина все-таки взяла стакан воды и сделала еще два глотка. — Все считали, что это было самоубийство. Все, кто там был. Ведь об этом свидетельствовали его записка, двери, запертые изнутри, сидевший внизу консьерж. Я не верила, жаловалась, писала в полицию, что этого не могло быть. Меня убеждали все — врачи, следователи, прокуроры, полицейские, даже мои родные. Но я не хотела этого признавать. Я знала Арманда, он был сильный, мужественный, смелый человек. Он не мог решиться на такой поступок. Однажды мы с ним говорили о самоубийствах, и он тогда утверждал, что это проявление трусости. Поэтому я и не верила, все эти годы не верила.

— Извините, что я вас спрошу. Вскрытие было?

— Конечно, было. И не только вскрытие. Через четыре года я настояла на эксгумации тела. Это было так страшно. Мне объяснили, что я обязана приехать и присутствовать лично. Меня до сих пор мучают кошмары. Я потеряла сознание прямо на кладбище. Но повторная экспертиза ничего не дала. Только подтвердила прежнюю версию о самоубийстве.

Эдгар нахмурился. Дронго подумал, что сидящая перед ним женщина пережила настоящую трагедию.

— С тех пор прошло столько лет, — задумчиво произнесла Лилия, — но мне иногда кажется, что с тех пор я по-настоящему даже не жила. Только воспоминаниями о муже. Сейчас я понимаю, что мы были очень счастливы. Думаю, это были самые лучшие годы не только в моей жизни, но, возможно, и в его. И вдруг все кончилось так внезапно. А теперь я вспоминаю нашу совместную жизнь, как давно забытый сон.

Она открыла сумочку, заглянула в нее и закрыла, словно передумав достать нужную ей вещь.

— Простите меня, — нерешительно произнесла гостья, — у вас нет сигарет?

— Я не курю, — ответил Дронго, — извините.

Она посмотрела на Эдгара, и тот тоже покачал головой.

Очевидно, Лилия искала сигареты, которых в ее сумочке не оказалось.

— Простите, — сказала она, — врачи не разрешают мне курить, считая, что это может сократить мне жизнь, — Лилия неожиданно грустно улыбнулась и добавила: — Вам, наверное, уже сказали, почему я так тороплюсь? Мне осталось жить не более двух или трех месяцев. Так говорят специалисты. Они нашли у меня неоперируемую опухоль мозга. Я только удивляюсь, почему так поздно. Все эти годы я мечтала умереть. У меня не хватало решимости помочь самой себе. Я помнила слова Арманда. Мне кажется, у Бога очень странный юмор. А вот в тот момент, когда я более всего хочу жить, выяснилось, что мои мольбы сбылись. Или это шутки дьявола?

— Если хотите, я позвоню водителю, и он привезет вам сигареты, — предложил Дронго.

— Не нужно. Если вы не курите, то мне не стоит здесь дымить. — Она посмотрела ему в глаза. — Я пришла к вам в поисках высшей справедливости, если хотите. Не знаю, есть ли Бог и увижусь ли я на том свете с Армандом, но на этом я хочу справедливости. Мне важно найти убийцу моего мужа.

— У вас появились новые данные насчет его смерти? — понял Дронго.

— Да, — кивнула она, сжимая в руках свою сумочку. Было заметно, что она волнуется все сильнее. — Дело в том, что Арманда нашли в комнате, выходящей во двор. Все окна были закрыты изнутри, полиция проверила каждое из трех окон. Это тоже было подозрительно, потому что там работали маляры, и они должны были оставить окна открытыми, чтобы проветрить помещение. А сейчас в этом особняке начали реконструкцию и за подоконником неожиданно нашли вот это. — Она открыла сумочку и, достав небольшой предмет, протянула его Дронго. Тот поднял руку, и неизвестный предмет упал ему на ладонь. Это оказалась запонка, достаточно крупная, черная с золотым ободком. Одна запонка, без второй.

— Когда Арманда нашли, он был в рубашке, на которой была только одна запонка, — пояснила Лилия, — только одна, а второй нигде не нашли, хотя они обыскали всю комнату и вообще всю квартиру. Тогда никто не придал этому значения, но я помнила, что вторую запонку так и не нашли. А вот теперь ее обнаружили за подоконником, в стенном проеме. Она лежала там одиннадцать лет, и когда начали менять окна, наткнулись на нее, привезли ее мне.

Дронго рассмотрел запонку и вернул ее гостье.

— Вы можете себе представить, чтобы самоубийца решил выбросить одну запонку и затем повеситься? — с неожиданным вызовом спросила Лилия. — Меня эта находка убеждает, что в этой комнате что-то произошло. Я в этом абсолютно уверена. Возможно, они дрались или Арманд сопротивлялся, и запонка при этом отлетела в окно. А потом окно закрыли, хотя никаких отпечатков полиция не нашла. Никаких, понимаете? Это тоже было очень странно. Если Арманд открывал окно и был единственным человеком в комнате, то почему на ручке не осталось отпечатков его пальцев? Кто их мог вытереть? Получается, что в комнате был кто-то еще. Чужой.

— А если запонка вылетела давно и он не открывал окна? — предположил Дронго.

— Этого не могло быть, — уверенно возразила Лилия, положив драгоценную реликвию в сумочку, — каждое утро Арманд надевал свежую рубашку, и в этот день выбрал именно эти запонки.

— Подождите, я не совсем понимаю. Это была не ваша квартира? В доме, где произошло самоубийство?

— Нет. Это была квартира его родителей. Как хорошо, что они не дожили до этого дня! Арманд сделал шикарный ремонт и собирался сдавать квартиру. Большая просторная квартира, пять комнат. Его отец был известным в городе врачом, к нему приезжали на консультации даже из Москвы и Ленинграда, простите, сейчас Санкт-Петербурга. Они жили в этой квартире вдвоем — Арманд рано потерял мать. А тогда, собираясь сдавать квартиру отца, он, перевезя все его вещи к нам домой, сделал там евроремонт и поменял всю мебель. Это очень известный особняк в Риге, там внизу даже дежурил консьерж.

— Консьерж? — удивился Дронго. — Значит, он мог видеть, кто приходил в этот день к вашему мужу?

— Никто не приходил, — с некоторым ожесточением заявила Лилия. — Этого дежурного допрашивали пять раз. Я предлагала ему любые деньги, чтобы он сказал мне, кто еще побывал в тот день в квартире отца Арманда. Но он меня уверял, что никого не было. Ни одного человека, кроме сотрудницы моего мужа. Консьерж вместе с ней поднялся наверх, и они вместе долго стучались. А потом консьерж принес запасные ключи и открыл дверь. Муж оставлял ему ключи для рабочих. Ремонт был почти закончен. Оставались лишь некоторые проблемы с сантехникой.

— Консьерж этот тот самый дежурный, о котором вы говорили?

— Да. Николай Рябов, дежурный, сидевший внизу. Он открыл дверь, и они нашли моего мужа.

— А сам Рябов не мог оказаться замешанным в этом деле? — поинтересовался Дронго. — Ведь у него были ключи от квартиры. Он мог имитировать самоубийство, затем закрыть дверь, дожидаясь, когда появится сотрудница вашего мужа.

— Я тоже об этом думала, — призналась гостья, — но он не мог этого сделать. Рябов бывший сотрудник железной дороги. Он потерял ногу еще в семьдесят девятом году. Инвалид. Такой человек не смог бы справиться с Армандом. Это невозможно…

— А может, он передал кому-то ключи и «забыл» рассказать об этом следователям?

— Нет, — Лилия тяжело вздохнула, взяла стакан воды и залпом его допила. Поставив стакан на место, продолжила: — Он был все время на своем месте и никуда не отлучался. В доме, кроме квартиры отца Арманда, еще восемь квартир. По утрам жильцам приносили газеты, письма, сообщения. И Рябов никуда не уходил. Его видели почтальон и курьер, который привез письмо одному из соседей. А самое страшное, что рядом с домом, метрах в пятидесяти от него, стояла полицейская машина с двумя офицерами. И они тоже не видели посторонних.

— Это все очень серьезно, — пробормотал Дронго. — Позвольте мне сделать краткий обзор вашего рассказа. Значит, в то утро ваш муж вышел из дома, надев те самые запонки. Он отправился в квартиру своего отца, имея собственные ключи. Рябов видел, как он входил в дом?

— Конечно. Они поздоровались. Муж оставил свою машину рядом с домом. И поэтому его сотрудница была уверена, что он находится в этой проклятой квартире.

— А почему сотрудница появилась у него дома? Они заранее договаривались о встрече?

— При мне. Это его помощница. Она жила на соседней улице, и Арманд попросил ее занести ему какое-то письмо из банка. Вы понимаете, почему я никогда не верила в его самоубийство? Не может человек вызывать свою помощницу, зная, что собирается повеситься…

— Она принесла ему какие-то важные документы?

— Да. Я хочу быть откровенной. Банк требовал погашения крупной ссуды, которую взяла фирма моего супруга. Он знал об этом письме. Следователь сказал, что у Арманда были финансовые проблемы, но я в это не верю. Потом его заместитель сумел разрулить все проблемы и даже выплатить мне часть дивидендов. И на эти деньги я жила все эти годы. Или делала вид, что жила.

— Какую записку написал ваш супруг перед смертью?

— Только три слова «Мне очень жаль». И поставил точку. Больше ничего. Только три проклятых слова. Я не могу понять, как он решился на такой невероятный поступок. И не верю в это до сих пор.

Некоторое время в комнате царила тишина.

— Вы знаете, а я начинаю понимать доводы следователей, — мягко заговорил наконец Дронго. — В доме, куда приехал ваш муж, находился консьерж. Рядом стоял автомобиль с офицерами полиции. Квартира была заперта. Нашли записку вашего мужа. У него были некоторые финансовые проблемы, возможно, не очень существенные, но были. И еще экспертиза, проведенная патологоанатомами…

— А эта запонка? — с надрывом напомнила она. — Я тоже все эти годы пыталась поверить в то, во что нельзя было поверить. Но в душе была убеждена, что моего мужа убили. Абсолютно убеждена, вопреки всем доводам. Утром он надел рубашку, пристегнул запонки. Затем поехал в дом своего отца. И вдруг одна его запонка оказалась за подоконником. А окно — закрытым. Теперь я точно знаю, что в этой квартире был кто-то еще. Кто-то посторонний, кто закрыл тогда окно.

Лилия посмотрела на пустой стакан, и Дронго, не дожидаясь ее просьбы, снова его наполнил. Но она не дотронулась до него, глядя на своего собеседника так, словно ожидала его приговора.

— Вы хотите, чтобы я все проверил? — понял Дронго. — Но вы должны понимать, что прошло уже много лет. Это не так просто…

— Я все понимаю. — Она нервно сжала сумочку в руках. — Мне неудобно об этом говорить. Я продала квартиру отца моего мужа, и у меня есть деньги, которые мне абсолютно не нужны. Простите, что я говорю об этом. У нас с Армандом не было детей. У него есть дочь от первого брака, и я перевела ей половину денег. Оставшуюся сумму я готова выплатить вам в качестве вашего гонорара. У меня единственная просьба, чтобы вы нашли наконец, кто убил моего мужа. Кто совершил это чудовищное преступление, оставив меня одну в этом мире? Я хочу знать правду, какой бы страшной она ни была. И прошу вас мне помочь… Мне осталось не так долго жить, и у меня нет времени, — добавила она через секунду.

В комнате опять наступило тягостное молчание. Эдгар старался не смотреть на Дронго. Похоже, он лучше Лилии понимал всю бесперспективность предстоящих поисков. Спустя одиннадцать лет после смерти Арманда Краулиня предстоит найти его убийц. Это практически невозможно. Лилии в тактичной форме следовало отказать. Дронго смотрел на сидящую перед ним женщину и думал. Отказать ей означало окончательно добить несчастную своим ответом. Она пришла сюда с последней надеждой. Он вспомнил другую женщину, тоже из Латвии, с которой познакомился в Севилье. Молодую и красивую женщину, жизнь которой оказалась разделенной пополам: до Севильи и после. Если сегодня он откажет своей гостье, у нее больше не останется никаких шансов. И времени, чтобы найти другого эксперта. Ей просто никто не поверит. Хотя, возможно, найдется какой-нибудь прохвост, который согласится взять деньги и будет тянуть до последнего, понимая, что времени у нее остается совсем немного.

Дронго незаметно рассматривал свою гостью. Ухоженная, с красиво уложенными волосами, аккуратно одетая, она явно не собиралась сдаваться. Такая женщина будет держаться до конца. Но согласиться на предлагаемую ею авантюру — значит поступить безнравственно. Если ее муж действительно совершил самоубийство, то все поиски ничего не дадут. А все факты указывают именно на самоубийство. Выходит, нужно отказать. Отказать ей в последнем милосердии. Но неужели он способен на такой поступок? И как потом будет вспоминать этот ее визит?

— Давайте сделаем так, — предложил Дронго, — я поеду с вами в Ригу и попытаюсь что-нибудь выяснить. Ни о каком гонораре не может быть и речи, пока я не найду других фактов, подтверждающих вашу версию. Вы оплатите мне дорогу и проживание. Все остальное только после того, когда я завершу расследование.

— Спасибо, — взволнованно произнесла она, — я согласна на любые условия.

— Тогда договорились. Завтра поедем в Ригу вместе. Или полетим?

— Как вам удобно. Мне все равно.

Потом она пожала ему руку и вышла из квартиры. Эдгар понимающе кивнул и мягко дотронулся до плеча Дронго.

— Я ее провожу, — сказал он.

Через полчаса Вейдеманис позвонил Дронго.

— Не знал, что все так безнадежно, — признался он. — Ты думаешь, тебе нужно ехать в Ригу? Может, мне попытаться объяснить ей, что ты занят?

— Я поеду, — твердо заявил Дронго. — Насчет запонки она права. Если есть хоть один факт, не укладывающийся в систему других фактов, то его нужно проверить.

— Ты делаешь это из жалости к ней, — предположил Вейдеманис. — Я же тебя знаю. Тебе ее просто жалко.

— Да, — подтвердил Дронго, — мне ее очень жалко. Она держится из последних сил, понимая, что ничего хорошего впереди нет. Ужасно, ведь она сравнительно молодой человек. Ты видел, как она одета, как ведет себя, как разговаривает? Если бы каждый из нас с таким мужеством и достоинством принимал смерть, то жизнь была бы намного лучше. Я поеду в Ригу, Эдгар, и подозреваю, что ты знал об этом еще вчера, когда звонил мне.

Вейдеманис в очередной раз промолчал. Его молчание, как всегда, было красноречивее всяких слов.

Глава 2

В рижском аэропорту их встречал племянник Лилии Краулинь — молодой двадцатипятилетний парень, приехавший за ними на своей старенькой «Ауди». Было очевидно, что это его первая машина, купленная на собственные деньги, и он чрезвычайно гордился таким обстоятельством, весело рассказывая Дронго о ее достоинствах. Но при взгляде на тетку глаза молодого человека каждый раз становились озабоченными. Они переехали на другой берег Даугавы, где в отеле «Радиссон» для Дронго был заказан одноместный номер. Ночной рейс из Москвы прибыл в Ригу очень поздно, и Дронго договорился встретиться со своей спутницей на следующее утро. После чего поднялся в свой номер, выходивший окнами на другую сторону от реки. Положив сумку, он услышал какой-то гул, будто бы доносившийся снизу. Дронго открыл окно и высунулся наружу. Похоже, под ним работала система кондиционирования воздуха, издавая этот громкий, надоедливый шум. Он поморщился, закрыл окно, затем спустился вниз, к портье.

— Извините меня, — сказал Дронго по-русски, — но мне кажется, что в моем номере слишком шумно. Вы не могли бы поменять мне номер? У меня пятьсот сорок шестой номер.

— Сейчас посмотрю, — ответил портье. Набрав код на компьютере, он взглянул на экран и утвердительно кивнул головой. — Пожалуйста, девятьсот двадцать третий. Ваши вещи перенесут.

Через несколько минут Дронго был уже в другом номере, окна которого выходили на реку. На другой ее стороне ярко светились огни старой Риги. Дронго сел на кровать. Как давно он здесь не был! В молодости он очень любил приезжать сюда вместе с родителями. Юрмала и Сигулда, какие давние воспоминания! Прибалтика всегда казалась немного заграницей, здесь был некий европейский шарм, который не мог исчезнуть даже за несколько десятилетий общей страны. Обычно они останавливались в центральной гостинице «Латвия», люксы которой начинались у лестницы. Дронго закрыл глаза. Как давно это было! С тех пор прошло уже двадцать пять лет. Господи, неужели так много? Впервые он приехал сюда с матерью в семьдесят девятом году. Тогда ему было около двадцати. И он упросил ее оставить его в Риге. Мать уехала, оставив его на три дня одного. Одного в чужом городе. Он казался себе таким взрослым! Почувствовав, как от ностальгии разрывается сердце, Дронго достал телефон и набрал номер. Пришлось долго ждать ответа.

Наконец раздался знакомый, родной голос.

— Мама, — прошептал он, — ты извини, что я не звонил последние два дня. Я сейчас в Риге, только что прилетел.

— А мы ждали твоего звонка, — ответила мать. — Между прочим, у нас уже третий час ночи, и мы с отцом очень перепугались из-за твоего звонка.

— Извини, — пробормотал Дронго, — мне просто захотелось услышать твой голос. Ты помнишь, как привезла меня в Ригу в семьдесят девятом? И разрешила остаться одному? Помнишь?

— Конечно, помню, — матери уже перевалило за восемьдесят, но голос у нее был по-прежнему молодой, задорный. Она до сих пор преподавала студентам, помня каждого из своих выпускников в лицо и по имени.

— Если ты в Риге, то навести семью моих знакомых, — попросила мать, — ты ее помнишь. Это Сюзанна Силивесторовна Яковлева. Она была ректором университета. Помнишь, как они приезжали к нам в Баку в восьмидесятые годы? Ты должен их помнить. У нее было трое внуков.

— Обязательно позвоню. У меня есть их телефон.

— Она, наверно, уже умерла, — вздохнула мать, — но ты можешь навестить ее дочь и внуков. Ты меня слышишь? Передай им от меня привет.

— Передам. Я хотел сказать спасибо.

— За что?

— За все. И за то, что тогда оставила меня одного. И за то, что верила в меня. И вообще за все.

— Какой ты стал сентиментальный! — удивилась мать. Но по ее голосу было понятно, что ей приятно слышать такие слова. — Береги себя. Было бы гораздо лучше, если бы ты привез Джил и детей к нам. Мы по ним очень скучаем.

— Привезу. Конечно, привезу. Передай привет папе. Как он себя чувствует?

— Прекрасно. Если ты будешь чаще звонить, то мы будем чувствовать себя еще лучше.

— До свидания, — Дронго улыбнулся и положил трубку. Теперь ему стало гораздо легче.

Утром на такси подъехала Лилия Краулинь. Она была одета в тонкую бордовую водолазку, клетчатую юбку и темную куртку, делавшую ее моложе на несколько лет. Дронго, уже успевший позавтракать, встретил ее в холле отеля. И поцеловал ей руку. Она грустно усмехнулась.

— Я думала, что такие знаки внимания уже не для меня.

— Вы хорошо держитесь, Лилия, — честно признался в своих впечатлениях Дронго. — Может, вам лучше поехать куда-нибудь в известный онкологический центр и попытаться узнать, каковы шансы на операцию?

— Я уже узнавала, — ответила она, — на Каширке в Москве и в Лондоне. В Москве дают десять процентов, но говорят, что это очень сложно. В Лондоне считают, что нет ни одного шанса. Единственное, что утешает — я не буду ничего помнить и чувствовать, когда начнется последняя стадия. Западные врачи вообще всегда говорят открыто и прямо. Я их понимаю. Возможно, так честнее.

— Тогда не будем больше об этом говорить, — предложил Дронго, — давайте пройдем в центр города, и вы покажете мне особняк, где жил отец вашего мужа, и заодно более подробно расскажете мне о вашей жизни с Армандом, если, конечно, вы сможете это сделать.

— Я все смогу, — сказала она, — я уже свое переболела. Иногда мне казалось, что такая боль, которая разрывала меня, была почти физической. Никакая опухоль в мозгу не сравнится с этой пыткой.

Они вышли из отеля и направились к мосту.

— Пройдемте пешком, — предложила Лилия, — здесь недалеко.

— Хорошо, — согласился Дронго. — Итак, давайте начнем по порядку.

— Мы познакомились в семьдесят третьем году, — начала Лилия, — мне было тогда девятнадцать лет. А ему уже двадцать четыре. Вы бы видели его тогда! Молодой, задорный, красивый, с копной рыжих волос. В него влюблялись все наши девушки. Мы встретились с ним на празднике песни, посвященном столетию этого праздника в Латвии. Какими молодыми и наивными мы тогда были! Я сразу обратила на него внимание. Было заметно, каким авторитетом он пользовался среди товарищей. Мы как-то сразу потянулись друг к другу.

Уже потом я узнала, что он был женат и развелся. Но меня тогда это не остановило. Его жена к тому времени во второй раз вышла замуж. Знаете, я ничего не хочу сказать плохого, но есть дамочки, которые умеют находить мужей. Вот Визма и была такой. Ее второй муж оказался сотрудником Министерства торговли, потом даже стал заместителем министра. Он был старше ее на целых восемнадцать лет. Потом она нашла еще одного, тоже ответственного работника, который позже превратился в успешного бизнесмена. Сейчас у нее уже четвертый муж. Но одна-единственная дочь от Арманда. Как-то не очень справедливо.

Дронго не стал комментировать ее высказывание.

— Сейчас его дочери Лайме уже тридцать четыре, — сообщила Лилия. — Мы всегда были больше подругами, у нас с ней разница в возрасте всего шестнадцать лет. И хотя Лайма у нас никогда не жила, мы с ней часто встречались. Сейчас у нее двое очаровательных мальчиков. Старший сын — копия Арманда. Мне бывает так приятно находиться у них в гостях. Ему уже восемь. А младшему пять. Но с матерью у Лаймы всегда были напряженные отношения. Арманд постоянно помогал дочери, заботился о ней.

— Простите, что спрашиваю. А почему у вас с Армандом не было детей?

— Не знаю. Мы оба проверялись у врачей. И он, и я. Никаких отклонений. Понятно, что у него они вообще не могли не быть, ведь у него была дочь. Меня тоже находили абсолютно здоровой, но детей у нас не было. Вернее, у меня было два выкидыша. А потом врачи сказали, что я не смогу родить. Вот видите, я вам соврала. Не все в моей жизни было так уж безоблачно.

Они вышли на мост. Поднялся легкий ветер.

— Вы не простудитесь? — машинально спросил Дронго и вдруг понял, как бестактны его слова.

— Надеюсь, что нет. Простуда мне уже не угрожает, — Лилия еще могла шутить в этой ситуации.

— Простите. Я задал глупый вопрос.

— Нет, ничего. Мне даже нравится, что вы относитесь ко мне по-человечески. В общем, мы поженились, а через несколько лет он стал секретарем Центрального Комитета комсомола республики. Между прочим, на нашей свадьбе были все руководители тогдашнего латышского комсомола — Плауде, Медне, Рейхманис. Мы все тогда верили в будущее. Все нам казалось прекрасным. Это были, наверное, лучшие годы не только для нас с Армандом, но и для всего нашего народа. Хотя сейчас говорят совсем иное. В восемьдесят пятом мы уехали в Швецию, он получил назначение по линии «Внешторгимпорта», потом работал в Финляндии. Все время рвался обратно в Латвию, говорил, что здесь его настоящее место, писал письма, чтобы его отозвали обратно. Горячо поддерживал Горбачева, очень верил в перестройку. А потом начал разочаровываться, тяжело разочаровываться. В начале девяносто первого нас наконец перевели обратно в Ригу. Арманду предлагали большие должности в центральном аппарате партии, но он отказывался. Работал секретарем парткома в латышском отделении «Внешторга», а потом наступил август девяносто первого. Вы помните, что тогда творилось? У него были большие неприятности, его чуть не посадили. Арманд всегда был честным и порядочным человеком, говорил обо всем открыто, ничего не боялся.

Спустя некоторое время он создал свою фирму и начал заниматься бизнесом. Сначала было очень трудно, особенно в середине девяносто второго. Потом стало чуть легче. Арманд работал очень много. И нам казалось, что он сумеет все преодолеть. Но тут случилось это дикое самоубийство, в которое я так и не поверила… Лилия закончила рассказ. Они перешли мост и оказались на площади перед памятником латышским стрелкам.

— Это вся наша жизнь, — показала она на памятник. — С одной стороны, это свидетельство их верности прежней стране, а с другой — их бывший музей, названный музеем оккупации. Смешно, правда? Оказывается, мы с Армандом жили в «оккупации». И вся наша совместная жизнь прошла под «оккупантами».

— Мы живем в эпоху перемен, — меланхолично заметил Дронго, — у вашего мужа была большая фирма?

— Нет. Они занимались инвестициями в нашу строительную промышленность. Небольшая фирма, в ней работало человек сорок.

— Как звали его секретаря? Ту помощницу, которая его нашла?

— Ингрида Петерсен. Сейчас она живет в Юрмале. Точнее, в Слоке, недалеко от лютеранской церкви. Ее дом легко найти. Номер восемьдесят восемь на параллельной улице.

— Я обязан задавать вам неприятные вопросы. Вы можете на них не обижаться?

— Конечно. Если это нужно для дела. Какие в моем положении могут быть неприятные вопросы?

— Сколько ей было лет? Ваш муж назначил ей встречу в доме своего отца. Возможно, у них были интимные отношения? Такую вероятность мы можем исключить?

— Безусловно, — Лилия чуть улыбнулась. Было приятно видеть улыбку на ее изможденном лице. — Конечно, нет. Ей уже тогда было далеко за сорок.

— А вы полагаете, что в этом возрасте нельзя иметь интимные отношения? — удивился Дронго.

Она еще раз улыбнулась.

— Вы знаете, я действительно дура, если так говорю. Простите. Конечно, можно. Но не с ней. Это явно не тот случай.

— После смерти вашего супруга его дочери достались какие-нибудь деньги?

— Нет. Насколько я знаю, ей ничего не отходило. Она была уже совершеннолетняя, а все имущество было на его имя. И все перешло ко мне. Даже квартира ее деда. Я, конечно, выделила им деньги. И отдала им две машины Арманда. А сейчас перевела половину денег за квартиру. Почему вы спрашиваете?

— Нужно понять, кому было выгодно убийство вашего мужа, если оно было на самом деле, — хмуро пояснил Дронго.

— Только не его дочери, — решительно заявила Лилия. — Лайма очень любила отца. Очень.

— А ее мать?

Она помолчала, затем продолжила:

— Я думала об этом. Конечно, Визма взбалмошная и истеричная особа. Но на убийство никогда не решилась бы. Тем более что она ничего от этого не получала. И не могла получить.

— Вы сказали, что его заместитель успешно решил все проблемы. Где он сейчас и как его зовут?

— Он прекрасный человек. И честно перевел мне все деньги. Его зовут Инт Пиесис. Он и сейчас возглавляет небольшую фирму. Правда, они переехали в другое место.

— С ним можно увидеться?

— Конечно.

— Дайте мне его адрес. И адреса всех остальных. Ингриды Петерсен и Николая Рябова. И еще телефон бывшей супруги Арманда.

— Не нужно, — неожиданно попросила она, — я не хотела бы, чтобы вы с ней встречались.

Дронго остановился и с удивлением посмотрел на свою собеседницу.

— Почему?

— Сама не знаю. Мне будет неприятно, если она узнает, как я провела последние дни моей жизни. Мне будет очень неприятно. И она может рассказать обо всем Лайме, а мне будет больно, если она снова узнает о моих расспросах.

— Лайма знает, что все эти годы вы искали убийцу?

— Да. И сначала со мной соглашалась. Но после эксгумации… Видите ли, она была уверена, что мне не стоит этого делать. Тогда она на меня немного обиделась. И, по-моему, с тех пор считает меня немного сумасшедшей. Хотя позволяет мне видеть ее детей. Может, я действительно безумна, как по-вашему?

— Не знаю, — угрюмо буркнул Дронго. — Часто мне бывает трудно понять, кого в нашем мире можно считать безумцем. Но у меня еще один вопрос. Кто проводил расследование? Может, вы дадите мне имя этого следователя?

— Айварс Брейкш, — сразу ответила Лилия. — Только с ним вам лучше тоже не встречаться.

— Господи, — воскликнул Дронго, — что происходит? У меня такое ощущение, что мне лучше вообще никого не расспрашивать.

— Брейкш сейчас депутат парламента от правящей партии, — пояснила Лилия. — В девяностые годы он был сначала следователем, затем прокурором, а сейчас депутат парламента. Говорят, что он будет баллотироваться в Европарламент. Брейкш даже слышать не может моего имени. Я столько жалоб на него написала, что когда он слышит о деле Арманда, то начинает злиться.

— Ясно, — уныло произнес Дронго. — И все-таки мне понадобится этот депутат. А для начала давайте пойдем к тому дому и посмотрим на него. Или, может, вам тяжело там снова появляться?

— Я там бывала тысячи раз, — возразила она. — Конечно, идемте.

Глава 3

Дом стоял в небольшом переулке. Обычный трехэтажный дом, каких много в этой стороне города. Протянувшаяся по всему старому городу улица Вально проходила перпендикулярно этому переулку. Они открыли старую массивную дверь и оказались в подъезде, где в небольшой будке сидел консьерж. Увидев чужих, он вышел из нее и приветствовал гостей по-латышски:

— Свейки.

Дронго, зная это приветствие, кивнул и ответил по-русски.

— Кто вам нужен? — спросил уже по-русски консьерж. У него был сильный латышский акцент, но русский язык он понимал.

Дронго оглянулся на Лилию. Она шагнула вперед и начала говорить по-латышски. Старик-дежурный ее узнал. Похоже, он даже этому обрадовался и закивал головой, показывая на лестницу.

Они поднялись на второй этаж по красивой мраморной лестнице.

— В тридцатые годы этот дом принадлежал каким-то немецким баронам, — пояснила Лилия. — Нам еще повезло, что теперь не объявились потомки этих баронов. У моей соседки, известной актрисы, отняли дом, в котором она прожила почти сорок лет, потому что до сорокового года этот дом принадлежал другой семье. Но она ведь не виновата, что ей дали именно это жилье.

На втором этаже находились три квартиры. Лилия остановилась и показала на закрытую дверь справа.

— Вот здесь.

Из-за двери слышались громкие голоса строителей.

— Как тогда, — задумчиво произнесла Лилия. — Как будто все возвращается. Только это уже другие строители.

Внезапно дверь в левую квартиру открылась, и оттуда вышел высокий мужчина лет сорока с собакой на поводке. Увидев незнакомцев, он вежливо поздоровался и начал спускаться вниз. Затем вдруг обернулся.

— Лилия, это вы? — спросил он изумленно.

— Да, — ответила она, — здравствуйте, Эмиль.

— Что вы здесь делаете? — Он с трудом сдерживал собаку на поводке. У него было чуть продолговатое лицо, хорошо выбритые розовые щеки, голубые глаза, тонкие губы. Было заметно, с каким хорошим вкусом он одет — в светло-коричневый макинтош и бежевые брюки. На вид ему было лет сорок пять. — Мне говорили, — продолжил Эмиль, — что вы уже давно продали эту квартиру.

— Верно. Три месяца назад. Как у вас дела?

— Спасибо, все нормально. Вы не знаете, кто здесь будет жить?

— Нет. Я продавала квартиру через агентство.

— Жаль. А я подумал, что это новый хозяин, — показал Эмиль на Дронго рукой, держащей поводок.

— Нет, — ответила Лилия, — он приехал ко мне в гости.

— Понятно. Извините. — Собака спешила вниз и тянула хозяина. Эмиль побежал по лестнице вслед за ней.

— Хороший человек, — сказала Лилия, глядя ему вслед. — Его отец и отец Арманда были друзьями. И оба врачи. — Она громко постучала в дверь. Звонок не работал.

Почти сразу, словно их ждали, дверь открылась. На пороге стоял высокий рабочий в фирменной голубой спецовке. Лилия сказала ему несколько слов по-латышски, и он посторонился, пропуская гостей в квартиру.

Дронго вошел следом за Лилией. Он видел, что она волнуется, и уже жалел, что привел ее именно сюда. Они прошли в комнату, где Дронго обратил внимание на большой, красиво выложенный облицовочной плиткой камин в углу.

— Мы его не трогали, — почему-то сообщил им один из рабочих по-русски, словно догадываясь, что пришли прежние хозяева.

Вместе с Лилией Дронго прошел в большую угловую комнату, на которую выходила задняя стена камина.

— Вот тут был крюк для люстры. Он был тогда пустым, — пояснила Лилия, поднимая руку. Она чуть пошатнулась, но Дронго успел ее поддержать. — А вот это окно, — показала она в сторону раскрытого окна.

Дронго подошел к окну, посмотрел вниз. Второй этаж находился на высоте метров семи. Влезть сюда со двора было практически невозможно. К тому же во двор выходили балконы двух соседних домов — соседи могли увидеть постороннего человека.

Дронго отвернулся, заметив, как побледнела Лилия. Ей явно было плохо. Но он не мог уйти, не взглянув на место, куда попала эта злосчастная запонка. Дронго снова наклонился. Здесь уже поставили новый мраморный подоконник и новое окно. Он еще раз обернулся и подозвал к себе Лилию. Он видел, что ей плохо, но обязан был довести свой визит до логического конца.

— Покажите, куда попала эта запонка, — попросил Дронго.

Она подошла к окну и, чуть наклонившись, показала на место у стены. Дронго заметил, что Лилия продолжает наклоняться, словно решила покончить с жизнью, выбросившись именно из этого окна, и поспешно перехватил ее за талию.

— Осторожно, — торопливо сказал он, бережно отводя ее в глубь комнаты. — Вы испачкаетесь.

Потом взглянул на стену. Под таким углом запонка не могла попасть в это углубление. Она должна была вылететь снизу, с пола, чтобы полететь в эту сторону. Но никак не сверху, иначе просто упала бы вниз, во двор.

— Пойдемте, — позвал Дронго, крепко взяв женщину за руку, — я уже увидел все, что мне нужно.

Он почти тащил ее на себе. На улице Лилия немного пришла в себя.

— Я не думала, что это будет так тяжело, — призналась она.

— Поезжайте домой, — посоветовал Дронго, — и отдохните. А я поеду в Юрмалу. Хочу увидеть Ингриду Петерсен и поговорить с ней.

— Вы ее не найдете без меня, — устало возразила Лилия. Было заметно, что она выдохлась.

— Сейчас мы поймаем такси и я отвезу вас домой, — упрямо заявил Дронго. — А если вы не будете меня слушаться, то я уеду прямо сегодня. Это не угроза. Я приехал сюда для того, чтобы помочь вам, а не гробить ваши последние дни. Вы меня понимаете?

— Да, — тихо откликнулась она, — пойдемте. Мне действительно нужно отдохнуть и принять лекарство.

Дронго отвез ее к дому на Бривибас, где она жила. И помог подняться в квартиру. У входа в дом Лилия остановилась, упрямо тряхнула головой.

— Не хочу вас обманывать. Это будет нечестно. Но за день до своей смерти он был каким-то подавленным. На все мои вопросы отвечал как-то односложно. Я должна была догадаться, что происходит что-то странное. Должна была понять, что он, возможно, решился на какой-то поступок, — Лилия вздохнула. — Но я по-прежнему не верю в его самоубийство. И еще… — Она остановилась на лестничной площадке и взглянула на Дронго. — Возможно, это самое важное. Хотя я не уверена. Инт Пиесис говорил мне потом, что за день до самоубийства Арманд на кого-то кричал. Это было вечером, перед тем как он уехал с работы. Кто-то ему позвонил, и Арманд начал кричать. При этом говорил о каких-то карточках, возможно, кредитных. Пиесис считал, что речь могла идти о задолженности банку. Я рассказала об этом следователю Брейкшу, и он проверил, кто звонил Арманду вечером, накануне того рокового дня. Оказалось, что звонили из телефона-автомата. Тогда еще ни у кого не было собственных телефонов. Брейкш тоже считал, что речь шла о кредитных карточках, линию которых разрабатывал банк. Но мне Арманд ничего такого не говорил.

А на следующее утро он поехал на квартиру отца. Я не знаю, что именно там произошло. Но он при мне позвонил Ингриде и довольно спокойно попросил ее привезти ему туда письмо. Если ему там угрожала опасность, то зачем он позвал своего секретаря? Может, Арманд решил встретиться в это утро со своим убийцей? Но куда тогда пропал этот негодяй? Как он мог войти в дом и исчезнуть? Испариться? Говорят, через окна невозможно было убежать. Его бы увидели соседи, живущие во дворе. К тому же там слишком высоко. Потом я вспоминала наш последний день. Арманд был непривычно тихим, не похожим на себя. Я никому об этом не говорила, чтобы не подтверждать версию следователя. Иначе они просто сочли бы меня сумасшедшей. Ведь такое состояние моего мужа тоже работало на их версию. Но я точно знаю, что он не самоубийца. И никогда в это не поверю. Даже… Даже если он сам скажет мне об этом на том свете.

Дронго мрачно кивнул. Следовало уважать Лилию за ее истовую веру в покойного супруга. Они поднялись на следующий этаж. И он подождал, пока она открывала дверь своим ключом.

— Извините, — обернулась к нему Лилия, — у меня дома страшный беспорядок. — Она оставалась женщиной до последнего вздоха.

— Вечером я вам позвоню, — пообещал Дронго на прощание.

Выйдя на улицу, он снова поймал такси и поехал на вокзал, чтобы отправиться в Юрмалу. Название станций электрички он еще помнил. У каждой станции была своя легенда, свои санатории, свои места отдыха. Взяв билет, Дронго прошел на перрон. Там царило привычное оживление. Дронго обратил внимание, что среди пассажиров в основном люди среднего и пожилого возраста. Молодежи было гораздо меньше обычного. После присоединения Латвии к Евросоюзу уровень жизни несколько упал и молодежь потянулась в страны Европы, куда они и раньше могли ездить уже без обычных шенгенских виз.

В электричке было тихо. Пассажиры разговаривали вполголоса. Дронго сел у окна, глядя на мелькающие за стеклом домики. Он вспоминал то углубление в стене и попавшую туда запонку. Она могла влететь туда только под очень острым углом, и тогда выходит, что погибший Арманд Краулинь лег на пол, перед тем как повеситься. Зачем? Объяснений может быть много. Возможно, у него упала запонка и он решил ее поискать. А потом она вылетела у него из рук. Нет, не получается. Руку должны были дернуть, чтобы эта запонка так полетела. Или он сам дернул рукав… Черт возьми, прошло уже столько лет! Если бы следователь и офицеры полиции осмотрели тогда место происшествия более внимательно… Нет, это глупо. Окно было закрыто, и никто не мог предположить, что в стене рядом с ним можно найти запонку.

Дронго обернулся. По прежней привычке, оставшейся у него с ранней молодости, когда он работал экспертом ООН, Дронго всегда проверял всех следующих за ним людей. И на этот раз ему показалось, что на перроне вокзала он видел невзрачного мужчину лет пятидесяти, теперь сидящего в углу и смотрящего в окно. Нет, мужчина не смотрел в окно. Он был явно напряжен и посматривал в сторону Дронго. Так, это становилось уже интересным. Если это обычный грабитель, то в электричке слишком много людей. А если «хвост», то откуда он появился и почему решил за ним следить? Или кто-то увидел, как они приехали к дому Лилии Краулинь? Тогда выходит, что и ее квартира под наблюдением? «Только неприятностей с латышскими спецслужбами мне не хватало для полного счастья», — с нарастающим раздражением подумал Дронго.

Он решил выйти раньше, чтобы проверить свои подозрения. Поднявшись, прошел в соседний вагон. Мужчины рядом не было. Дронго подумал, что он стал слишком подозрительным, но уселся так, чтобы видеть, кто войдет следом за ним. Неизвестный появился ровно через полминуты. Для сотрудника спецслужбы это было слишком быстро, но для обычного наблюдателя — в самый раз. Дронго нахмурился. Увидев его, мужчина засуетился и, вместо того чтобы пройти мимо, как сделал бы обычный «топтун», начал устраиваться у входа в вагон, выбрав для себя именно это место. Значит, он не профессионал, понял Дронго. Нужно выйти раньше и попытаться от него оторваться. «Может, я недооценил погибшего Арманда? — подумал Дронго. — Он был секретарем ЦК комсомола, работал за рубежом. Может, кто-то решил его убрать таким образом в связи с этим? Нет. Не похоже. Какие секреты в семидесятых годах могли быть в латышском комсомоле? И какие секреты мог знать Краулинь, работая в Швеции, из-за которых его могли убить? Впрочем, нужно будет более внимательно проверить деятельность их фирмы в Латвии».

Он проехал свою станцию и вышел на следующей, легко оторвавшись от своего «наблюдателя». Затем позвонил Лилии. Она ответила не сразу, словно считала звонки. И лишь на восьмой наконец сняла трубку:

— Я вас слушаю.

— Скажите, Лилия, вы никому не говорили, что хотите меня пригласить? Может, с кем-то советовались?

— Ну, конечно, с моими родственниками. И моя сестра об этом знала. И мой племянник…

— Нет, я не о них. Может, вы говорили об этом с кем-нибудь еще?

— С вашим другом Эдгаром Вейдеманисом. Сестра его матери…

— Я знаю. Но я имею в виду местных жителей.

— Не помню. Но это не был секрет. Я всегда говорила, что не верю в самоубийство Арманда. Говорила и писала об этом. А почему вы спрашиваете?

— Просто хотел уточнить. Спасибо. Я вам еще позвоню.

Он убрал телефон и вошел в электричку, следующую в обратном направлении. На следующей станции вышел и довольно быстро нашел нужную ему лютеранскую церковь, направляясь к дому, где жила семья Петерсен. Это был обычный для этих мест небольшой двухэтажный дом. Дронго убедился, что номер дома совпадает с номером, указанным ему Лилией, и позвонил. Дверь открыла полная женщина лет семидесяти. У нее было румяное полное улыбающееся лицо, почти невидимые брови, полные губы и крупный нос.

«Это явно не Ингрида Петерсен», — подумал Дронго и вежливо поздоровался. Она ответила ему по-латышски.

— Извините, — пробормотал Дронго, — я не знаю латышского языка.

— Кто вы хотите? — спросила хозяйка.

— Мне нужна Ингрида, — объяснил Дронго, — госпожа Ингрида Петерсен.

Хозяйка закивала и позвала Ингриду, обращаясь куда-то в глубь дома. Из комнаты вышла молодая женщина. Дронго чуть не ахнул от удивления. Эта женщина была абсолютной копией своей матери. Только ей было лет сорок пять или пятьдесят. Такое же полное румяное лицо, невидимые брови, полные губы. Женщина подошла к нему ближе.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Дронго.

— Здравствуйте, — она говорила по-русски гораздо лучше матери.

— Вы Ингрида Петерсен?

— Да, — кивнула она, — а кто вы такой?

— Меня прислала Лилия Краулинь…

— Понятно, — женщина посторонилась, пропуская гостя. В комнате было тепло и уютно. Они сели за стол. — Что вы хотите? — спросила она. — Зачем вы приехали?

— Вы работали с ее погибшим мужем, — напомнил Дронго.

— Да, — мрачно подтвердила Ингрида, — одиннадцать лет назад. Я тогда была совсем молодой женщиной.

— И вы нашли его мертвым?

— Верно. Он позвонил мне из дома и попросил, чтобы я принесла ему письмо в квартиру его отца. Мы жили на соседней улице — я и мой муж. И я понесла ему письмо. У дома стояла его машина. Я вошла в дом, консьерж меня знал в лицо. Я поднялась на второй этаж, позвонила. Затем постучала. Потом снова позвонила и снова постучала. Тогда не было мобильных телефонов, поэтому я спустилась вниз и от консьержа позвонила по городскому телефону в квартиру. Он опять не ответил. Мы с консьержем звонили несколько раз. А потом поднялись вместе и консьерж открыл дверь. Сначала мы ничего не увидели, но вскоре нашли Арманда в угловой комнате. Это было ужасно. Только мы ничего не трогали. Сразу вызвали полицию.

— Понятно, — Дронго обратил внимание на фотографию, стоящую на серванте. На ней рядом с молодым мужчиной была запечатлена симпатичная миловидная женщина. Дронго перевел взгляд на Ингриду. Неужели это она же? Надо же, как изменилась! Что делает с людьми время! Была симпатичной молодой женщиной, а превратилась в располневшую деревенскую бабу.

— Было ужасно, — повторила Ингрида. — Меня потом много раз в полицию вызывали. И в прокуратуру. Я все время об этом рассказывала. Два года. А потом Лилия жаловалась, и меня снова вызывали. Она не на меня жаловалась, но меня все время звали на допросы. И тогда мы с мужем решили переехать сюда, к нашим родителям.

— Вы долго работали с Армандом Краулинем?

— Долго. Да, долго. Почти два года. Он был очень хороший человек.

— Вы принесли письмо, в котором содержались финансовые претензии к его фирме?

— Да. Они хотели, чтобы мы раньше срока погасили наш долг. У банка тогда были большие проблемы.

— Он знал о письме?

— Конечно, знал. Мы получили его вечером, но я ему прочла его по телефону. И он сказал, чтобы я не оставляла его в офисе, а взяла домой, а завтра передала ему. Мне казалось, что он хотел сразу поехать в банк.

— Как вы считаете, он мог из-за этого решиться на самоубийство?

— Я не знаю. Но полиция говорит, что это было самоубийство.

— Нет, не полиция, как вы считаете?

— Не знаю, — растерялась Ингрида, — у нас все говорили, что Краулинь не мог такое сделать. Но я сама все видела. И в доме никого, кроме нас, не было.

— И вы ничего подозрительного не заметили?

— Нет. Ничего. Но Лилия нам не верила. Она до сих пор считает, что ее мужа убили.

— Понятно. Когда погиб Арманд Краулинь, главой фирмы стал его заместитель? Верно?

— Правильно. Нам было очень тяжело, но Пиесис очень много работал. Он сохранил фирму.

— Вы работали секретарем Арманда и должны были знать его лучше других. У него были враги?

— Врагов не было. Но были люди, которые его не любили. Многие не любили. Он ведь всегда говорил то, что думал. А это многим не нравилось. Когда все писали, что у нас была оккупация, Арманд выступал и говорил, что это неправда. Когда все ругали советскую власть, он говорил, что было много плохого, но и много хорошего.

— Наверное, справедливо, — заметил Дронго.

— Тогда нельзя было такое говорить, — убежденно заявила Ингрида, — и сейчас нельзя.

— Ну, это не совсем враги. Это скорее люди, расходящиеся с ним в своих политических взглядах. А других врагов не было? Может, вы кому-то еще были должны или вам были должны?

— Таких врагов не было, — твердо ответила Ингрида.

— Вы видели записку, которую он написал?

— Да, она лежала на столе, и я ее прочла.

— Что там было написано?

— «Мне очень жаль». Я и сейчас это помню.

— Это был его почерк?

— Конечно. Они потом отправили записку на экспертизу. Это был его почерк.

— Где на листе были написаны эти слова? Сверху, в середине, внизу, где?

— Сверху. На самом верху. У него был очень хороший почерк, я его сразу узнала.

— На большом листе фраза была написана на самом верху? — уточнил Дронго.

— Да. Он написал «Мне очень жаль». И поставил точку. Я сама это видела.

— Вы должны были знать манеру его письма. Как обычно он писал письма? Сразу начинал сверху или чуть отступал?

— Сразу сверху, — ответила Ингрида.

— Вы видели это письмо. Вспомните, может, он хотел еще что-то дописать. Может, он собирался написать большое письмо?

— Но там была точка.

— Забудьте про точку. Скажите — такое могло быть?

— Да. Но он больше ничего не написал.

«Упрямый нордический народ эти латыши», — подумал Дронго с некоторым сарказмом. Они верят только фактам и не хотят допускать никаких предположений. Может, так и нужно? Ведь он сам тоже исповедовал принцип Оккама: «Не умножай сущее без необходимости».

— У него могли быть связи на стороне?

— В какой стороне? — не поняла Ингрида.

— У него могли быть любовницы?

— Нет, — она испуганно всплеснула руками, — нет, нет, никогда. Он так любил свою жену. Вы знаете, он очень нравился женщинам, но никогда не изменял своей Лилии. Нет, такого не могло быть.

— Все ясно. Какая у него была машина, вы не помните?

— Конечно, помню. Две машины. «Мерседес» и «Рено». Но этих машин у Лилии нет. Она отдала их дочери Арманда Лайме.

— Вы были знакомы с Лаймой? Она приходила к отцу?

— Только один раз. Что-то просила. Я слышала, как они разговаривали.

— Он выполнил ее просьбу?

— Не знаю. Но она ушла очень довольная.

— И еще один вопрос. Вы поднялись на второй этаж вместе с Рябовым. У него был протез на ноге? Ему ведь трудно было быстро подниматься?

— Не быстро, — согласилась Ингрида, — очень медленно.

— А сам Рябов мог убить вашего бывшего шефа?

— Нет, — ответила она, снова испугавшись. — Он совсем старик был. Нет, нет! И он не справился бы с Армандом. Такого не могло быть.

— Понятно. — Дронго еще раз посмотрел на ее фотографию в молодости. Неужели и сам он также сильно изменился за последние годы? Или сами мы не замечаем этих изменений? — Спасибо вам, Ингрида, — поднялся Дронго, — простите, что вас побеспокоил.

— Ничего, — легонько вздохнув, ответила она. — Я слышала, что Лилия тяжело больна. Мне ее так жалко! Они так любили друг друга. И она никогда не верила в его самоубийство.

Дронго вышел из дома, вернулся на станцию. Его наблюдателя нигде не было. Он сел в электричку, направляющуюся в Ригу, и почти весь путь обратно переходил из вагона в вагон и даже сменил электричку, выйдя на одной из промежуточных станций. Все было в порядке, никаких наблюдателей нигде не было. «Старею, — подумал Дронго, мрачно вспоминая портрет молодой Ингриды. — Наверное, показалось».

Он даже не мог предположить, какие события ждали его впереди.

Глава 4

Пообедав в отеле, Дронго решил, что может поехать на встречу с Интом Пиесисом. На часах было уже около пяти. Достав телефон, он набрал уже знакомый номер Лилии Краулинь. На этот раз ему ответил незнакомый мужской голос, говоривший по-латышски. Дронго нахмурился, неужели она ему что-то не сказала? И поинтересовался, с кем говорит.

— Вы меня не узнали, — перешел на русский племянник Лилии. — Она сейчас спит, а мы приехали с моей матерью ее навестить. Подождите, моя мама хочет с вами поговорить.

Трубку взяла старшая сестра Лилии.

— Здравствуйте, — сказала она по-русски. Очевидно, в семье Лилии одинаково хорошо знали оба языка. — Это говорит ее сестра Дорика. Мне Лилия говорила о вашем приезде. Мы не хотели ее отговаривать, раз она так решила. Но вы понимаете, что это ненужное расследование. Оно закончилось много лет назад. Бедный Арманд, наверное, не сумел выдержать давления, которое на него оказывали. И поэтому принял такое решение.

— Какое давление?

— Он был бывший комсомольский секретарь, а у нас после девяносто первого таких людей не очень любили. Вы меня понимаете? Ему постоянно напоминали, что он был в партии и комсомольским секретарем. Это немножко неправильно, но так у нас было. А Лилия не хочет примириться с его смертью. Она очень больна. Очень сильно. И не сможет с вами никуда ходить. Вы ее не мучайте. Скажите, что будете вести ваше расследование — как это по-русски? — самостоятельно. Без нее. Ей лучше не выходить из дома.

— Я это и собирался сказать, — пробормотал Дронго. — Вы не знаете, как мне найти Инта Пиесиса?

— Знаю. Но вам не нужно ему звонить. Никто не виноват, что так случилось. У нас была такая обстановка. Не нужно беспокоить людей.

— Извините, — возразил Дронго, — я приехал сюда не для того, чтобы гулять по Риге. Я дал слово.

— Это не обязательно.

— Обязательно. У меня есть некоторые факты, которые кажутся мне подозрительными. И я обязан их проверить.

— Проверяйте, — согласилась Дорика, — но не мучайте мою сестру. Я вас очень прошу. Ей так мало осталось жить.

— Хорошо, дайте мне телефон и адрес Пиесиса.

— Они переехали. Раньше они занимали большой офис на улице Гертрудес. Вы записываете их номер телефона?

— Да, — ответил Дронго, хотя предпочитал запоминать. Почти все номера телефонов он запоминал мгновенно и часто помнил их много лет. Когда Дорика продиктовала ему номер телефон, он поблагодарил ее и перезвонил Инту Пиесису. Трубку взяла девушка. Он попросил позвать Пиесиса. Девушка уточнила, кто говорит и по какому вопросу.

— Скажите, что я приехал в Ригу по просьбе Лилии Краулинь, — ответил Дронго, — и мне нужно с ним срочно встретиться.

— Как вас представить?

— Дронго. Меня обычно так называют.

Девушка переключила аппарат на другую линию, очевидно, для того, чтобы поговорить со своим руководителем. И через минуту включилась снова:

— Господин Дронго, мы будем вас ждать сегодня ровно в шесть часов вечера. Вы успеете приехать?

— Спасибо.

Он положил трубку. На сегодня достаточно встреч. Завтра ему предстоит еще поговорить с Рябовым и найти следователя Айварса Брейкша, успевшего сделать головокружительную карьеру — стать депутатом парламента. Если завтрашние разговоры тоже не дадут результата, он сможет со спокойной совестью доложить Лилии Краулинь, что это было действительно самоубийство и он не сумел найти никаких фактов, опровергающих эту версию следователей. Никаких, кроме случайно попавшей в стену запонки и неизвестного мужчины, который так настойчиво пытался проследить его путь в Юрмалу. В первом случае возможна случайность, во втором… его собственная подозрительность. Нужно будет убедить самого себя в том, что ничего особенного не произошло.

Около шести часов вечера он вошел в офис бывшей компании Арманда Краулиня, занимающей целый этаж в новом пятиэтажном доме. Инт Пиесис принял его в своем кабинете. Это был мужчина средних лет и среднего роста. Он был одет в серый, неброский костюм, и его кабинет выглядел довольно скромно. На столе не было привычных фотографий жены и детей, на стенах — дипломов и почетных свидетельств. И сам хозяин кабинета имел удивительно невыразительную внешность: коротко остриженные волосы, прижатые к черепу уши, прямой ровный нос и глубоко посаженные глаза. Идеальный портрет маленького чиновника или бухгалтера. Он спокойно пожал руку Дронго и указал ему на стул, оставаясь в своем кресле хозяина.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Пиесис. По-русски он говорил с очень сильным акцентом.

— Я хотел поговорить с вами о бывшем руководителе вашей фирмы, — пояснил Дронго. — Кстати, почему вы переехали?

— Тот офис был слишком большой. Мы не могли оплачивать такую площадь, — пояснил Пиесис и тут же сам задал вопрос: — А вы журналист?

— Нет. Я эксперт по вопросам преступности. Меня попросили еще раз рассмотреть случившееся и внимательно разобраться.

— Попросила Лилия Краулинь? — усмехнулся Пиесис.

— Не вижу смысла скрывать. Да.

— Она одержима этой идеей. Уже много лет пытается всем доказать, что ее мужа убили. Сама верит в это и пытается убедить всех нас.

— А вы не верите?

— Раньше не верил, сейчас верю. Вы будете кофе?

— Нет, если можно чай.

— Рита, — позвонил Пиесис, — принеси мне кофе, а нашему гостю чай. Так что же конкретно вы от меня хотите?

— Ваших объяснений. Почему вы сказали, что раньше не верили, а теперь верите?

— Я знал Арманда еще с семьдесят девятого года. Это был сильный, решительный, волевой человек. Он позвал меня работать в нашу фирму, и я с радостью пришел. Мы очень неплохо работали, хотя у нас тогда были большие проблемы. А у кого их не было? Менялись валюты, менялись государства. И эта история с банком… Но с другой стороны, он всех нас заряжал своим оптимизмом, заряжал своей верой. И мы ему верили. Его вообще многие знали в республике, он ведь был секретарем ЦК комсомола, все думали, что он пойдет дальше по партийной линии, а он уехал работать в Швецию на не очень высокую должность. И знаете почему? Он поспорил тогда с партийными бонзами и решил уехать из республики. Ему не нравилась косность их мышления, однообразные подходы. Он хотел перестройки, еще когда о ней никто не говорил. А потом в Швеции и в Финляндии ему стало тесно, очень тесно. Он не мог по-настоящему развернуться. И все время рвался домой. Ему предлагали перевестись в Москву, перейти на дипломатическую работу, а он рвался в Ригу, считал, что будет полезнее здесь. Когда же наконец вернулся в Латвию, здесь уже произошли большие перемены. Он и тогда не смирялся. Считал, что нам нужны конфедеративные отношения. Говорил, что весь мир объединяется, а мы решили развестись. Особенно болезненно воспринимал, когда говорили об «оккупации». Бабушка у него была еврейка, и в их роду сразу несколько человек погибли в Освенциме. Можете себе представить, как он относился к любым проявлениям национализма? Его отец был известный врач, человек широких взглядов, настоящий космополит, хотя в некоторые времена это слово вызывало отторжение. Я знал Арманда и не верил в его самоубийство, не хотел верить, может, так будет точнее.

— А потом поверили?

— Не сразу. Но поверил. И даже не из-за фактов, которые собрали работники полиции и прокуратуры. Консьерж, сидевший внизу, в подъезде, никого не видел. Рядом стояла машина с двумя офицерами полиции. Никого в доме не было, наша сотрудница Ингрида Петерсен сама открыла дверь, взяв запасные ключи у консьержа. Кажется, его фамилия была Рябов. Точно, Рябов. Все факты были против Арманда.

— Вы упомянули про историю с банком?..

— Она тоже. Вы знаете, как возникали банки в начале девяностых? Собирались несколько человек и открывали банк. Не было нормальной законодательной базы, не было никаких законов, не было общих правил. Они появлялись потом. И этот банк, у которого мы взяли большую ссуду, решил поправить свои дела за наш счет. Они выставили немыслимые проценты, как это обычно бывает. И еще угрожали подать в суд. Арманд очень сильно переживал. Потом эта история со списками…

— Какая история? — насторожился Дронго.

— Мне об этом рассказывал сам Арманд. Еще в девяностом году было принято решение вывезти из республик весь архив тогдашнего КГБ. Его, конечно, вывезли, но кое-какие документы остались, самые незначительные, было понятно, что агентурных сведений там быть не может. Их бы просто уничтожили. Эти списки долго искали, но ничего не нашли. А потом всплыли какие-то списки, где был указан резерв на замещение некоторых должностей, в том числе и в аппарате КГБ. Если помните, это была тогдашняя практика партийных властей, на каждое место должен быть свой «резерв» из подобранных сотрудников. И в списках стояло имя Арманда на пост куратора правоохранительных служб. Тогда были административные отделы, которые курировали КГБ, прокуратуру, милицию. В общем, ничего страшного, но газеты стали упорно муссировать слухи, что Арманд бывший офицер КГБ. Вспомнили и его работу за рубежом. Его это очень обижало. Он всем говорил, что не стал бы скрывать свою работу в этой организации и не стал бы прятаться. Те, кто его знал, ему верили. Те, кто не знал, верили слухам. Это на него очень сильно давило. В газетах начали появляться статьи против него. Он их прятал от жены, не давал ей читать. Я даже думаю, что, может, в какой-то момент он просто сорвался. Пришел в дом своего отца и решил на все махнуть рукой. Возможно и такое объяснение. Знаете почему? Арманд даже газеты и письма стал уносить домой, чтобы их никто не читал. И то письмо из банка, которое принесла ему Ингрида, он попросил ее взять домой.

— Я встречался с ней. Она говорит, что он хотел поехать в банк, чтобы разобраться с этими проблемами.

— Я так не думаю. Арманд считал их проходимцами и говорил, что нужно подавать на них в суд. Но все это, вместе взятое, могло привести к нервному срыву. Сейчас, спустя столько лет, я даже лучше его понимаю, чем раньше.

Секретарь внесла чай и кофе. Это была высокая девушка с длинными светлыми волосами.

— Спасибо, — поблагодарил Дронго.

— Вас ждут, — сказала секретарь, обращаясь к Пиесису.

— Я помню, — кивнул тот.

Пиесис взял чайную ложечку, бросил в кофе два кусочка сахара и размешал их. Дронго от сахара отказался.

— Лилия рассказала мне, что был какой-то странный звонок, — вспомнил Дронго, — говорили насчет каких-то карточек…

— Наверное, насчет кредитных карточек, — согласился Пиесис. — Банк открывал новую линию и должен был выдать нам новые карточки. Но Арманд действительно нервничал. Не знаю почему. И вообще у нас менялась обстановка каждый месяц.

Дронго ждал, что скажет дальше его собеседник.

— Кто мог подумать, что все так закончится? — словно раздумывая, спросил Пиесис. — Я уже в двадцать четыре года работал инструктором райкома партии. Мы тогда верили в наши идеалы, нам казалось, что у нас впереди целая жизнь. А потом мы все больше и больше разочаровывались. В девяностом году я вышел из партии. Мы в нее уже не верили, никто не верил. Оставались только самые стойкие, самые убежденные, как Арманд. Сейчас я думаю, что он просто не хотел признаваться, что вся его жизнь оказалась напрасной. Он был таким «идейным», как раньше говорили. А оказалось, что положил свою жизнь за никому не нужную идею. Потом всплыли факты расстрелов, депортаций, высылки латышских семей. О многом мы не знали, о многом только догадывались. В общем, я был с Армандом согласен, у нас в прошлом было много хорошего, но и много плохого. Однако тогда, при отделении от СССР, начали вспоминать только плохое. Все, что у людей накопилось за эти годы.

— Я хотел у вас спросить, — вспомнил Дронго, — вы знали такую Яковлеву Сюзанну Силивесторовну? Она, наверное, давно умерла, но, может, вы знали, где она жила в последние годы? Я звонил ей несколько раз, но телефон не отвечает.

— Яковлеву? — переспросил Пиесис. — Конечно, знал. Между прочим, она героическая женщина. Такая энергичная и целеустремленная. А разве она умерла?

— Мне говорили, что да. По моим расчетам, ей должно быть за восемьдесят.

— Правильно. Но она жива. Она живет с семьей своей дочери на улице Рупницибас. Это в самом центре города. Там находится здание бывших сотрудников партийного аппарата. Очень большой и красивый дом. Многие оттуда уже выехали, продав свои квартиры. Но она живет именно там.

— Спасибо, — поблагодарил его Дронго, — я обязательно к ней зайду. И спасибо, что вы меня приняли.

— Вы хорошо сделали, что приехали, — вдруг сказал Пиесис. — Лилия все еще живет надеждой, что сможет узнать правду. Она не хочет верить фактам. Или не может. Извините, что я тороплюсь. У меня в приемной сидит журналистка, которая недавно написала о смерти Арманда. Она собирала о нем материал. Если хотите, я ее позову.

— Конечно, — кивнул Дронго.

Пиесис поднялся и вышел из комнаты. Через несколько секунд он вернулся с девушкой, у которой были светло-каштановые волосы, постриженные каре, красивые голубые глаза, фигурка спортсменки. Она была чуть выше среднего роста и удивительно прямо держала спину, словно гимнастка на подиуме. Девушка была в джинсах и шерстяном сером пуловере.

— Знакомьтесь, — представил журналистку Пиесис. — Это Марианна Делчева, а это господин Дронго.

— Не может быть! — ахнула гостья. — Вы тот самый Дронго?

— Не знаю, о ком вы говорите, — улыбнулся он, пожимая руку Делчевой.

— Я про вас писала, — восторженно сообщила она, глядя на Дронго, — вы один из самых известных экспертов по вопросам преступности. Вы знаете, сколько у вас поклонников в Риге? Ведь о вас слагают самые настоящие легенды.

— Вот уж не знал, что я так популярен, — мрачно проворчал Дронго. Его совсем не устраивала такая широкая известность. Работе эксперта не нужна реклама.

— Вы очень популярны, — заявила Делчева, усаживаясь за стол. — Если позволите, я приеду к вам и возьму интервью. Мне очень интересно с вами побеседовать. Говорят, для вас нет неразрешимых задач. Говорят…

— Это всего лишь слухи, — прервал ее Дронго, — и не всегда проверенные. Вы писали об Арманде Краулине?

— Да, — кивнула журналистка, — мне было интересно написать портрет человека ушедшей эпохи.

— «Ушедшей эпохи», — повторил Дронго, — в этом слове есть нечто обидное. Вам не кажется?

— Ничуть. Вы же не будете отрицать, что та эпоха закончилась. В ней были свои герои, но и антиподы им. Вот мне и было интересно об этом написать.

— Ему сейчас было бы только пятьдесят пять лет, — вспомнил Дронго. — Вы считаете, что это возраст человека ушедшей эпохи?

— Наверное, — рассмеялась она, — мне трудно об этом судить.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять. — Она тряхнула головой. — Вы считаете меня слишком молодой?

— Нет. Я вам немного завидую. В девяносто первом вам было только двенадцать. Значит, многие недостатки той эпохи вы уже не застали.

— Зато успела стать пионеркой, — рассмеялась девушка, обнажая мелкие острые зубы.

У молодых людей бывают красивые зубы, и как-то сразу заметно, что они свои, в отличие от безупречных улыбок любых кумиров шоу-бизнеса. «Нужно посоветовать стоматологам делать не столь безупречные зубы, чтобы они были больше похожи на настоящие», — подумал Дронго.

— Рад был с вами познакомиться, — поднялся он еще раз и протянул ей руку.

— Где вы остановились? — спросила Делчева с настырностью хорошего журналиста. — Я бы хотела с вами еще раз увидеться.

— В отеле «Радиссон». Спасибо за ваши слова. До свидания. До свидания, господин Пиесис. Вы мне очень помогли. Благодарю вас.

Он вышел из здания. Начинался сильный дождь. Дронго поднял руку над головой и вспомнил про улицу Рупницибас. Кажется, отсюда недалеко. Можно поймать такси, иначе сам он не найдет эту улицу.

Глава 5

Остановив машину, Дронго уселся на заднее сиденье и попросил отвезти его по указанному адресу. Водитель согласно кивнул. И едва они отъехали, спросил:

— Вы там живете или едете в гости?

— Еду в гости, — ответил Дронго. Он обратил внимание на русский язык водителя. Тот говорил с южным акцентом.

— Вы, наверное, не местный, — предположил водитель, — я уже тридцать лет работаю в такси и сразу узнаю, когда человек местный, а когда — нет. А на Рупницибаса это самый известный дом бывших сотрудников партийного аппарата. Вам нужен именно этот дом?

— Да, этот.

— Известное место. Тогда в Риге еще не строили столько домов, сколько сейчас. И таких богачей не было. Посмотрите, какие виллы они построили на нашем побережье.

Дронго не ответил, он смотрел в окно, на спешащих под дождем прохожих.

— Мы приехали сюда в Ригу тридцать лет назад, — продолжал между тем словоохотливый водитель, — у меня мать русская, а отец — азербайджанец. Нас четверо детей и двое разных отцов. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, и мать вышла замуж за туркмена. Она потом шутила, что имела сразу двух мужей мусульман. Как гарем наоборот. Мы жили в Небит-Даге, затем в Ашхабаде, потом решили переехать сюда. Тридцать лет назад. Тогда здесь было совсем по-другому. Я здесь женился, у меня выросли дети, появились внуки…

Дронго повернул голову и посмотрел на водителя.

— А теперь мне не дают гражданства, — с ожесточением сообщил тот. — А таких, как я, половина Латвии. Они говорят, что мне нужно сдавать специальный экзамен. А я не собираюсь этого делать. Не пойду сдавать никакого экзамена. Я прожил здесь тридцать лет, всегда честно работал, никого не убивал и не грабил, ни разу не был под судом. Почему мне не дают гражданства? Почему они считают меня человеком второго сорта?

Дронго молчал.

— Мы приезжали сюда жить и работать, — горько сказал водитель, — а теперь выяснилось, что все мы оккупанты. И я тоже оккупант. Говорят, что нужно было в свое время уехать в Россию. А кто меня там ждал? Кому я там был нужен? И как мне уехать, бросив дом, семью, детей, внуков? Куда ехать и на какие шиши? Кто мог уехать, уже давно в Англии или в Германии. И молодежь наша уезжает, не может устроиться здесь на приличную работу.

— У вас нет паспорта? — поинтересовался Дронго.

— У меня есть паспорт, что я не гражданин, — ответил водитель. — Вот такая петрушка. — Он повернул налево и мягко затормозил. Затем обернулся к Дронго: — Вас подождать?

— Спасибо, не нужно. — Дронго расплатился и вылез из машины. — Удачи вам, — пожелал он водителю.

— И вам, — ответил тот, довольный оставленными чаевыми.

Когда машина отъехала, Дронго подошел к дому и нашел нужный подъезд. Дверь оказалась с кодом. Он оглянулся по сторонам. Как попасть в этот дом? Рядом никого. Нужно подождать кого-нибудь из соседей безо всякой уверенности, что здесь появится какой-нибудь прохожий в такое время суток. Черт возьми, как все это обидно! Часы показывали половину девятого. Он достал телефон и набрал номер Яковлевых. Никто по-прежнему не отвечал. Но если он правильно помнит, то они жили на первом этаже с правой стороны. И там сейчас горел свет в окнах, выходящих на балкон. Может, попытаться пройти по газону и бросить какой-нибудь камешек на их балкон? А если они не услышат? И вообще, где гарантия, что они по-прежнему живут в этом доме? Ведь прошло столько лет… Пиесис говорил, что Яковлева еще жива. Неужели жива? Она ведь тяжело болела в конце восьмидесятых.

Влезать на балкон, конечно, нельзя. Его просто не поймут и в лучшем случае сдадут в полицию. Он услышал чьи-то шаги и обернулся. К нему подходил молодой человек лет восемнадцати с пакетом в руках. Очевидно, парень ходил в магазин. Было видно, что он несет хлеб, кефир, какие-то продукты. Незнакомец подошел к дверям подъезда, собираясь набрать код.

— Извините, — шагнул к нему Дронго, — вы не знаете, здесь живут Яковлевы?

— Какие Яковлевы? — насторожился молодой человек.

— Они жили на первом этаже с правой стороны, — показал Дронго.

— Это наша квартира, — ответил молодой человек, вглядываясь в гостя, — а кто вы такой?

— Здесь живет Сюзанна Силивесторовна? — уточнил Дронго.

— Вы из Баку? — вдруг спросил молодой человек. — Я, кажется, вас узнаю. Но мне было тогда четыре года. Я Юрис, ее внук. Вы меня помните?

— Помню, — кивнул Дронго. — А ваша бабушка еще жива? — Он не надеялся услышать положительный ответ.

— Она очень болеет, — ответил Юрис. — Она болеет уже много лет.

— Она в больнице?

— Нет. Сейчас дома.

В такую удачу невозможно было поверить. Юрис открыл дверь, и они вошли в большой светлый подъезд. Поднялись по лестнице и свернули направо. Юрис позвонил, дверь открыла молодая женщина, очевидно, его старшая сестра.

— Это из Баку, — сказал Юрис, называя Дронго по фамилии. Молодая женщина улыбнулась и приветливо кивнула.

— Заходите, пожалуйста. Как вы нас нашли? — Она говорила с заметным латышским акцентом.

— Мне помог Юрис, — улыбнулся Дронго, снимая куртку. Он сильно волновался. В девяносто пятом Дронго пролетал через Ригу и уже тогда был уверен, что подруги его матери нет в живых. Досадуя на себя, что не успел взять цветы или конфеты, он вошел в большую гостиную с балконом. На диване лежала Сюзанна Силивесторовна. Рядом стоял стул с лекарствами, водой, лежали коробочки с таблетками, в общем, обычный набор тяжелобольного и пожилого человека. Но глаза! У нее были прежние глаза — умные, наблюдательные, внимательные, добрые, энергичные. Увидев Дронго, она всплеснула руками.

— Не может быть! — и даже попыталась приподняться на локте. — Вы приехали к нам в Ригу? Как давно я вас не видела!

Дронго подошел и обнял пожилую женщину. Было такое впечатление, словно он увидел мертвеца, неожиданно появившегося из прошлого. Он уселся на стул рядом с диваном, и они начали вспоминать ушедшее время, словно хотели перенестись в прошлое. Было заметно, с каким трудом произносит слова эта пожилая женщина. Он грустно смотрел на нее и думал о ее невероятной судьбе, вобравшей в себя всю историю Латвии в двадцатом веке.

Она родилась еще в царской России, когда империя начала разваливаться, а на ее обломках создаваться независимое латышское государство. В конце Первой мировой войны власть в Латвии несколько раз переходила из рук в руки. Затем здесь установилась республика во главе с Ульманисом, которая продержалась два десятка лет. За это время маленькая девочка в сельской местности выросла. Чтобы помочь семье, она пасла коров у богатого помещика и благодаря местному учителю выучилась читать и писать. А затем вступила в комсомол, который был запрещен в Латвии. В тридцатые годы коммунистов и комсомольцев преследовали и сажали в тюрьму. Ее дважды арестовывали и отпускали на свободу, учитывая ее юный возраст. А затем вместе с друзьями она приветствовала вступление Советской армии в Латвию. Некоторые уже тогда считали этот шаг большого соседа оккупацией маленькой страны. А некоторые искренне верили, что это шаг к светлому будущему. Но светлого будущего не получилось. Уже через год в страну вторглись немецкие войска.

Среди латышей были и те, кто приветствовал фашистов, полагая, что они несут свободу от большевизма, и те, кто боролся против фашизма, сделав свой однозначный выбор. Были и такие, которые не могли выбрать ни одну из сторон, полагая, что идеальный выбор — это независимая Латвия в послевоенных условиях. Эти латыши уходили в леса и боролись против обеих армий. Но силы были слишком неравны. К середине пятидесятых в республике были истреблены последние вооруженные отряды.

Сюзанна Яковлева, латышка по происхождению, воевала на стороне Советской армии. В сороковые годы она бесстрашно ездила по сельским районам и дважды чудом избежала смерти, а однажды ее даже схватили. На вопрос командира «лесных братьев», кто она такая, Яковлева честно ответила, что является секретарем райкома комсомола. Ей повезло, лесные люди решили, что она является техническим секретарем. И ее не убили. Потом была напряженная работа, когда она честно трудилась во имя своей страны, пытаясь приносить максимальную пользу своему народу. А потом началась «перестройка». Одиннадцатого ноября восемьдесят восьмого года на башне Святого Духа Рижского замка был поднят латышский флаг. Двадцать третьего августа восемьдесят девятого года тысячи людей взялись за руки, образовав единую цепь балтийских государств. Стремление людей к свободе нельзя было остановить. Всем казалось, что обретение независимости сразу сделает людей лучше, свободнее, чище. Это была новая революция. Четвертого мая девяностого года Латвия провозгласила свою независимость. Тысячи русских, украинцев, белорусов, почти все латыши поддерживали это стремление к свободе. Но последующие события оказались гораздо более прозаичными.

Новая власть принялась переписывать историю последних пятидесяти лет. Все выставлялось в искаженном виде. Почти половина населения не получила элементарных прав, им было отказано в гражданстве. Многие ветераны правоохранительных служб были изгнаны с работы, привлечены к уголовной ответственности за свою безупречную службу. Дронго думал о том, как история совершила полный оборот в судьбе этой женщины. Родившаяся и выросшая в ином мире, она приняла новый мир с радостью и революционным энтузиазмом. А он оказался во многом пародией на тот светлый мир, о котором они мечтали. Сталинский социализм был страшен, брежневский — пародиен. Идеалы оказались развенчанными, и вся судьба казалась одной большой ошибкой. И в конце жизни снова вернулся тот самый иной мир, как забытый страшный кошмар из детства.

Слушая свою собеседницу и отвечая на ее вопросы, Дронго подсознательно искал ответа на самый важный для себя вопрос. Самый главный вопрос — не сожалеет ли она о своей судьбе? Он не решался его задать прямо, ему было неудобно, неловко. Но, глядя на нее, он пытался найти ответ на этот вопрос, чтобы помочь и самому себе. Правильно ли он жил? Может, вся его жизнь тоже одна сплошная ошибка? Может, ему не нужно было рисковать, недосыпать, ошибаться, мучиться, получать выстрелы в спину, терять друзей и любимых женщин?

— Я все время вам звонил, но у вас не отвечал телефон, — сказал Дронго.

— У нас отключен телефон за неуплату долгов, — сообщила внучка Яковлевой, незаметно вошедшая в комнату.

Он достал свой аппарат. И набрал номер телефона родителей. Ему ответил отец.

— Здравствуй, — сказал Дронго, — как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо. А у тебя как дела?

— Нормально. Я хотел поговорить с мамой.

— Ее нет дома. Она ушла принимать зачеты. — Дронго улыбнулся, услышав эту весть, матери шел девятый десяток лет, и она по-прежнему преподавала, не собираясь уходить на заслуженный отдых.

— Жаль. Ты знаешь, я в гостях у Сюзанны Силивесторовны, — сообщил Дронго, — может, ты с ней поговоришь?

— Конечно, — обрадовался отец, — я сообщу об этом матери.

Дронго передал трубку Яковлевой, увидев, как она обрадовалась. Разговор был коротким, всего лишь несколько общих фраз. Дронго забрал мобильник. Нужно было прощаться. Он поднялся.

— Извините, что я вас побеспокоил, — сказал он на прощание.

— Мне так приятно, что вы пришли, — она всегда называла его на «вы», — спасибо, что вы нас вспомнили. Вы знаете, все эти годы у нас была самая главная проблема, как сохранить эту квартиру и не продать ее. Моя дочь вышла замуж второй раз, и у нас появилось еще двое внуков. Но ее супруг умер в прошлом году. И осталось пятеро внуков. Двое со мной, а трое сейчас в гостях вместе с дочкой у матери ее мужа. Моя дочь работает в библиотеке. Хорошо, что она смогла найти себе эту работу.

— Как же вы живете? — ошеломленно полюбопытствовал Дронго. — Как вы существуете?

— У меня пенсия, — улыбнулась Сюзанна Силивесторовна, — не очень большая, но мне ее выдают. Мы живем нормально.

Он вдруг понял, почему она ушла из больницы.

— Может, я могу чем-то вам помочь? — предложил Дронго. — Скажите, что я могу сделать для вашей семьи?

— У нас все есть, — ответила она, — большое спасибо. Передайте привет вашей маме.

— Да, конечно. — Он стоял, все еще не решаясь уходить. Нужно было задать самый главный, последний вопрос. Нужно было спросить. Потом он будет об этом жалеть. Потом он захочет снова сюда вернуться.

— Простите меня, — сказал он, решив, что сумеет задать этот самый важный вопрос. — Я хочу у вас спросить. Как вы считаете, вы правильно прожили вашу жизнь? Вам не хотелось бы что-нибудь изменить?

— Изменить? — переспросила она. — Вы говорите «изменить»?

Он ждал ответа. Ему было важно услышать этот ответ. Старая женщина снова сделала попытку подняться на локте. Подскочившая внучка поправила ей подушку.

— Никогда, — ответила наконец Сюзанна Силивесторовна. — У меня была такая интересная жизнь. — Она подняла голову, в ее глазах светилась гордость. На мгновение Дронго увидел прежнюю сильную женщину. — Я не изменила бы ни одного дня в моей жизни, ни одного дня, — с чувством произнесла она, но тут силы ей изменили и она опустила руку, положила голову на подушку.

Дронго кивнул и вышел из комнаты. Юрис ждал его в коридоре.

— Запишите номер моего мобильного, — попросил Дронго, — я еще несколько дней буду в Риге, может, даже задержусь на неделю или две. Если нужна будет срочная помощь, вы сразу звоните, и я приеду. Только не стесняйтесь, пожалуйста. Я все равно должен побывать у вас еще раз, чтобы ваша бабушка могла поговорить с моей мамой. А еще лучше, если я дам вам мою визитную карточку.

— Хорошо, — согласился Юрис.

Он взял визитку и внимательно ее прочел. После чего положил ее к себе в нагрудный карман.

Дронго осторожно закрыл за собой входную дверь, спустился по лестнице, вышел на улицу. В отель он вернулся в приподнятом настроении. Поднявшись к себе в номер, разделся, чтобы принять душ, и в этот момент в его номере зазвонил телефон. Он подошел к нему и снял трубку.

— Добрый вечер, господин Дронго, — услышал он незнакомый голос. Человек говорил по-русски достаточно хорошо, но с очень характерным латышским акцентом.

— Добрый вечер, — ответил Дронго, — я вас слушаю.

— Я хочу дать вам совет. Не нужно вспоминать прошлое. Это всегда немного опасно. Будет лучше, если вы уедете отсюда. До свидания.

Говоривший положил трубку. Дронго сел на кровать. Значит, версия Лилии Краулинь не такая уж невероятная. Кто-то все-таки заинтересован в том, чтобы не проводилось расследование. Кто-то знает о его приезде, и наблюдатель в электричке был вовсе не случайным попутчиком. А запонка не сама по себе попала в стену. И начала выстраиваться целая система фактов, которые подтверждали версию Лилии Краулинь. И если раньше Дронго еще сомневался, то теперь он был уверен, что расследование этого события, произошедшего одиннадцать лет назад, нужно довести до конца.

Глава 6

Утром он решил позвонить депутату Айварсу Брейкшу. Если тот проработал много лет в правоохранительной системе Латвии, то должен был хотя бы слышать о Дронго. Конечно, он не станет встречаться с представителем Лилии Краулинь, которая написала на него столько жалоб. Но увидеться с известным экспертом, приехавшим из Москвы, наверняка захочет. Иногда можно использовать часть своей популярности для успешного проведения расследования.

В маленькой стране гораздо быстрее можно найти телефон нужного человека, чем в большом государстве. Здесь все знают друг друга или хотя бы знакомых другого человека. Через час у Дронго уже был телефон приемной депутата. Он позвонил туда, и ему ответила девушка на латышском языке. Когда он перешел на русский, она заговорила по-русски без акцента.

— Мне нужен господин Айварс Брейкш, — сообщил Дронго, — мне нужно с ним срочно увидеться.

— Он сейчас занят. Кто это говорит?

— Скажите, что в Ригу прилетел эксперт по вопросам преступности.

— Как вас представить?

— Меня обычно называют Дронго.

— Как? — Девушка, очевидно, никогда не слышала такого странного имени.

— Дронго. Скажите, что я эксперт из Москвы. Он должен меня знать.

— Одну минуту. — Девушка переключила телефон, и он остался ждать. Теперь все зависело от того, слышал ли бывший следователь и прокурор Айварс Брейкш его имя. Если слышал, то наверняка захочет узнать, по какому вопросу в Ригу приехал его возможный собеседник. Если нет, то не станет разговаривать. Или все-таки возьмет трубку из интереса, чтобы узнать, зачем его ищет гость из Москвы. Наконец Дронго услышал голос секретаря.

— Мистер Дранго, — он уже привык, что незнакомые люди обычно коверкают его прозвище, — господин Брейкш сейчас возьмет трубку.

— Я вас слушаю, — раздался голос депутата. Он говорил с сильным акцентом, но произнес первые слова на русском языке.

— Извините, что вас беспокою. Но мне бы хотелось с вами увидеться.

— По какому вопросу?

— У меня есть несколько интересных проектов в Риге, и я хотел бы с вами посоветоваться. Мои друзья в Москве рекомендовали мне обратиться именно к вам как к настоящему профессионалу. Вы ведь раньше работали следователем и прокурором?

— Больше двадцати лет, господин Дронго, — победно сообщил Брейкш, — у меня большой опыт в подобных делах. Вам правильно посоветовали в Москве. Я не сомневался, что меня хорошо знают в России.

— Безусловно, — согласился Дронго, в очередной раз подумав, что тщеславие — самый большой грех. — Когда мы можем увидеться? — спросил он.

— Давайте посидим где-нибудь в ресторане, — предложил депутат. — У нас много хороших ресторанов. Например, в «Винсенте» или в «Гуттенберге».

— В котором часу? — уточнил Дронго.

— В час дня, — решил Брейкш, — лучше в «Винсенте», это один из самых стильных ресторанов в нашем городе.

— Договорились.

Дронго взглянул на часы. До назначенного времени оставалось около двух часов. Он позвонил Лилии. Она сразу взяла трубку.

— Вчера я немного расклеилась, — сообщила Лилия, — на меня подействовала вся эта обстановка. Я думала, что смогу выдержать, но опять не смогла. Однако надеюсь, что это было в последний раз. Больше я там не появлюсь. Мне осталось не так много.

— Не нужно так говорить, — попросил он.

— У меня уже нет никаких надежд, — выдавила она. — Вчера врачи сказали мне, что мое безумие может начаться уже через месяц. Потом я не буду ничего понимать. Я даже просила племянника, чтобы мне ввели морфий или какой-нибудь другой наркотик, но эвтаназия в Латвии все еще запрещена, а подставлять мальчика я не хочу.

Она думала даже об этом.

— У меня есть хорошая подруга, — сообщила Лилия, — мы с ней дружим много лет. Татьяна Фешукова. Может, вы с ней встретитесь? Я попросила ее быть вашим гидом по Риге и помогать вам. Она хорошо знает латышский язык.

— Вы говорили ей о моем приезде?

— Да. Но мы знакомы уже много лет. Если вы думаете о ней что-то плохое, то это не так.

— Кто еще мог знать о моем приезде?

— Я же вам сказала, что только мои родные и близкие. Больше никто.

— Фешукова входит в самый близкий ваш круг? — уточнил Дронго.

— Безусловно. Она будет рада вам помочь. Милая, интеллигентная женщина. Между прочим, она директор крупного издательства, выпускает прекрасные книги на латышском языке.

— Большое спасибо за ваше внимание. Пусть подойдет к отелю к трем часам. Я хочу поговорить сегодня с Рябовым и еще немного походить вокруг дома вашего тестя.

— Хорошо. Я ей передам. Извините, что у меня так получилось. Вы встречались вчера с Ингридой?

— Да. И не только с ней.

— Я могу спросить о результатах? Извините, что я вас тороплю, но вы понимаете, что в моем положении мне трудно ждать.

— Пока нет конкретных результатов, — ответил Дронго. Он не хотел говорить о вчерашнем звонке. Телефон мог прослушиваться.

— Понимаю. Я вас не тороплю, но… Очень жалею, что не обратилась к вам раньше. Но они все меня так убеждали. А главное, не было этой запонки, без нее я бы не решилась…

Они попрощались, и он положил трубку. Затем достал мобильный и вышел в коридор, набирая номер Эдгара Вейдеманиса в Москве.

— Здравствуй, Эдгар, — быстро сказал Дронго. — У меня появилась маленькая проблема.

— Какая проблема?

— Вчера мне кто-то позвонил и начал угрожать. Предложил уехать отсюда, не завершив расследования.

— Интересно, — отозвался Эдгар, — похоже, ты кого-то сильно напугал.

— Видимо, так. И еще я обнаружил, что за мной следят. Понимаешь?

— Серьезные люди?

— Пока нет. Не профессионал, скорее любитель, я легко оторвался. Но это уже симптом.

— Похоже, что Лилия была права. Неужели его убили?

— Не знаю. Это было так давно. Здесь, в Латвии, сразу чувствуешь, как поменялись эпохи. Они теперь в Евросоюзе, и для них события девяносто третьего уже прошедшая эпоха, а все события до девяносто первого — вообще время до нашей эры.

— Я тебе говорил, что в Латвии время течет медленно, — пробормотал Эдгар. — Они живут каждым днем, и для них один год равен пяти годам москвичей. Или десяти. В больших городах время летит стремительно, в маленьких странах оно застывает, как вечность.

— Ты становишься поэтом. Кажется, у тебя уже есть латышское гражданство и тебе не нужно получать визу, чтобы сюда приехать. Надеюсь, у тебя остались старые связи в полиции или в других силовых структурах. Ты все понял?

— Все. Можешь больше ничего не говорить. До свидания.

— И учти, что я живу в отеле «Радиссон». Пока! — Дронго отключил телефон, вернулся в свой номер и, надев куртку, решил выйти из отеля. Часы показывали половину двенадцатого. И в этот момент снова зазвонил телефон в его номере. Он опасливо покосился на аппарат. Или они хотят сделать ему последнее предупреждение? Нужно взять трубку, кто бы это ни был.

— Слушаю, — сказал Дронго.

— Извините, — услышал он голос портье, — к вам пришла госпожа Делчева. Она хочет с вами увидеться.

— Сейчас спускаюсь, — ответил он. Кажется, это была вчерашняя журналистка.

Он вошел в кабину лифта и спустился на первый этаж. В холле отеля его уже ждала молодая женщина. Она успела переодеться и была теперь в длинной макси-юбке, твидовом пиджаке и в белой блузке. Куртка лежала на диване. Увидев его, Делчева поднялась, протягивая руку.

— Извините, что приехала без звонка, — сказала она, — я звонила еще несколько минут назад к вам в номер, но вы не отвечали. А мне сказали, что вы не уходили из отеля.

— Я спускался на завтрак. — Ей не обязательно знать, что он выходил в коридор, чтобы позвонить.

Молодая женщина с любопытством смотрела на него. Очевидно, наслушалась разных сказок, с некоторым неудовольствием подумал Дронго.

— Вчера я сказала в редакции, что познакомилась с вами, — сообщила она, — и мне дали задание обязательно сделать с вами интервью. Как вы считаете, когда вам будет удобно?

— Не знаю, — он даже растерялся. Его профессия не предполагала публичности. И вообще, ему меньше всего хотелось общаться с журналистами. Даже с такой симпатичной, как Марианна Делчева.

— Вы не латышка? — вместо ответа спросил он.

— Нет, — ответила она, — по отцу я болгарка и русская, а по маме немка и украинка. Вот такая невероятная смесь.

— И красивая, — добавил он. — Вы знаете, если честно, я не думал об интервью. Мне кажется, я не тот человек, который должен появляться на страницах журналов и газет.

— Именно тот, который нужен. Вы знаете, что писали про вас американцы?

— Знаю. Читал в Интернете. Там публикуются абсолютно непроверенные факты.

— Вы отказываетесь? — Делчева прикусила нижнюю губу. Было заметно, что она волнуется.

— Нет, не отказываюсь. Может, нам лучше перенести наше интервью на завтра? И мы вместе пообедаем. А заодно поговорим.

— Я завтра днем не успею, — виновато сообщила Марианна. — У меня завтра встреча в другом месте.

— Тогда вечером, — предложил Дронго, — вместе поужинаем, хотя это звучит немного двусмысленно.

— Вы боитесь двусмысленностей? — Дронго подумал, что теперь молодые люди немного другие. Более раскованные и открытые. В их возрасте он был другим.

— Иногда, — улыбнулся он. — Тогда договорились. Завтра вечером встретимся. — Он на мгновение запнулся и вспомнил название ресторана, о котором ему говорил Брейкш, — в ресторане «Гуттенберг».

— В «Гуттенберге»? — изумилась она. — Вы меня туда приглашаете?

— Плохой ресторан?

— Нет. Очень даже хороший, превосходный. Это в самом центре города. Там открыли гостиницу вместе с рестораном. Только нужно заказать столик. Там всегда бывает много гостей.

— Я попрошу портье, чтобы он их предупредил, — решил Дронго. — Значит, договорились? Завтра в семь.

— Обязательно. — Она улыбнулась и снова протянула ему руку. А потом как-то по-детски вдруг спросила: — Можно, я сейчас задам вам только один вопрос? Только один.

— Один можно, — разрешил Дронго.

— Как вы относитесь к своей славе? — ничего лучше спросить она не могла.

— Знаете, как на подобный вопрос ответил Бальзак? — усмехнулся Дронго. — Он сказал, что слава самый невыгодный товар. Стоит дорого, а сохраняется плохо. Мне нечего добавить к этим словам.

— Можно так написать? — рассмеялась она.

— Можно. До свидания, Марианна.

Она вышла из отеля, и Дронго смотрел, как она шла по набережной. Затем подошел к портье. Тот объяснил ему, что до ресторана можно дойти пешком, достаточно перейти мост и оказаться на другом берегу. Далее пройти по Бривибас и свернуть налево. Забрав карту, Дронго вышел из отеля. Нужно было предложить Марианне пройти с ним до центра города. Но она могла не согласиться. Видимо, торопилась на автобус. У таких молодых и деловых женщин всегда не бывает времени даже на обед.

Уже на мосту Дронго почувствовал за собой слежку. Неужели опять начинается? Но на этот раз их было двое. Один сидел в автомобиле — синем «Ситроене», который проехал мимо Дронго и остановился на другой стороне берега в самом конце моста. Они действовали примитивно, но достаточно плотно, очевидно, помня о своем промахе в Юрмале. Второй следовал за ним пешком по мосту. Дронго подумал, что сегодняшние наблюдатели подготовлены гораздо лучше вчерашнего. Но ему не нужно, чтобы кто-то узнал о его встрече с депутатом.

Эти ребята не похожи на сотрудников спецслужб, иначе они не стали бы использовать один автомобиль. И не вели бы его так плотно. Похоже, их даже не волнует, обнаружит ли он «наблюдение» или нет. Интересно, кто они такие? И почему решили за ним следить?

Или их послал тот самый неизвестный тип, который вчера позвонил Дронго в номер отеля? В этом случае они должны демонстрировать себя намеренно — это входит в их манеру запугивания. Но они делают это не слишком явно, иначе машина не стала бы уезжать так далеко, а следовала бы за ним по мосту. Кажется, он столкнулся с еще одной загадкой. Дронго нахмурился и обернулся. Второй «наблюдатель» сделал вид, что любуется видом города. Нет, эти ребята не хотят его испугать, они всего лишь следят. Хорошо бы понять, что им нужно, и посмотреть, как они будут себя вести.

Дронго прошел площадь и углубился в улочки старого города. Конечно, у этих ребят есть преимущество, они знают город гораздо лучше, чем он. Но у него есть опыт уходить от преследования. И никто не сможет его найти, если он захочет исчезнуть. А их автомобиль не сумеет повсюду за ним следовать, и им придется его оставить. Дронго усмехнулся. Похоже, что они слишком самонадеянны.

Все произошло так, как он и думал. Дронго нашел подходящее здание, вошел в него и поднялся наверх. Теперь оставалось только подождать. Все зависело от терпения наблюдателей. Через несколько минут они начнут суетиться, через пять минут будут бегать по всем домам. Через десять — подниматься на последние этажи, при этом не доходя до последнего, чтобы успеть проверить все остальные. Дронго подумал, что эти двое наблюдателей чуть более успешные «топтуны», чем первый. Они искали его целых полчаса. А еще через двадцать минут он вышел и ушел, когда они наконец прекратили свои поиски.

К ресторану «Винсент», находившемуся на Элизабетес, Дронго подошел ровно в час дня. Посмотрел на часы и, спустившись по лестнице к ресторану, вошел в небольшой холл, служащий гардеробом для гостей. Сдал куртку, прошел в другой зал. Заказав рюмку текилы, решил посмотреть ресторан. И обошел залы один за другим. Это было полуподвальное помещение, довольно скупо оформленное. В глубине ресторана, в левой стороне, был большой банкетный зал, перед которым разместилась своеобразная галерея с фотографиями знаменитостей, посещавших это заведение. Здесь были звезды шоу-бизнеса, известные театральные и телевизионные актеры, президенты, сенаторы. Дронго осматривал галерею, когда рядом с ним остановился мужчина среднего роста. Он был одет в синий костюм с дорогим галстуком. На ногах были темные ботинки, стоящие не одну сотню евро. У него было самоуверенное выражение лица, какое бывает у плебейских выскочек, достигших какого-то успеха.

— Вот видите, — недовольно заметил подошедший, указывая на портреты, — хозяева ресторана считают, что здесь нужно вешать портреты только зарубежных красавиц. Наших депутатов вы тут не увидите, мы для них не авторитеты. Я уж не говорю о наших политиках и бизнесменах. Вот так здесь относятся к своим выдающимся людям. Вы можете представить себе такое в России или во Франции?

— Не могу, — весело согласился Дронго, оборачиваясь к стоявшему рядом с ним господину. — Это действительно нехорошо.

— Мне уже сказали, что вы пришли. У меня были важные встречи, и поэтому я немного опоздал. — Брейкш даже не извинился. Лишь объяснил, почему задержался. Очевидно, слов для извинений в его лексиконе просто не было. Депутат снисходительно протянул руку:

— Айварс Брейкш.

— Меня обычно называют Дронго, — произнес Дронго свою привычную фразу в ответ и пожал протянутую руку.

Глава 7

Нужно отдать должное депутату Брейкшу, ресторан действительно был превосходным. Дронго заказал мозговую косточку из телятины и получил удовольствие от превосходно приготовленного блюда. Винный погреб ресторана был менее впечатляющ, но смотрелся все равно неплохо. От хорошего вина Брейкш пришел в прекрасное расположение духа.

— У нас открываются такие перспективы после вступления в Евросоюз, — захлебывался он, — а еще мы стали членами НАТО, и это значит, что за нашей спиной теперь Америка и все страны Европы. Понимаете, что мы из себя представляем? Русские, конечно, бесятся, но уже ничего сделать не могут. А мы стали членами элитных клубов.

— Вы считаете, что русские мечтают на вас напасть? — не удержался Дронго. Но Брейкш не понимал сарказма.

— Не напасть, но восстановить свою империю, безусловно. Они все время подчиняли малые народы. А мы все время боролись за свою независимость. Все последние пятьдесят лет.

— А мне казалось, что триста, — снова не удержался Дронго, — ведь Латвия вошла в Российскую империю еще во время Северной войны.

— Это история русских, — отмахнулся Брейкш, — мы всегда боролись за свою независимость. Еще магистр Ливонского ордена Вальтер Плеттенберг победил русских у озера Смолино в начале пятнадцатого века…

— Шестнадцатого, — поправил его Дронго.

— Верно, шестнадцатого. А еще в тринадцатом Рига входила в Ганзейский союз. Что в это время было у русских? Ничего не было. Одни татары всем владели.

— Это не совсем так. Была независимая Новгородская земля. А Киевская Русь существовала уже много веков. И вообще, мне кажется несколько схоластическим спор о том, кто древнее. Если народ хочет жить свободным, то это его право, но не нужно при этом считать всех остальных плохими. И даже большую империю, распад которой помог вам обрести независимость. Если бы не демократическое движение в Москве, Латвия до сих пор была бы несвободной.

— Это выдумки московских журналистов, — отмахнулся Брейкш, — не думайте, что я не демократ. Но я немного другой демократ, у меня свои взгляды на нашу историю и свободу. Я национальный демократ.

— Понимаю, — кивнул Дронго, с трудом удерживаясь от комментария, что уже раньше существовали национал-социалисты, которых в мире знали совсем под другим именем.

— Мне сказали, что в Риге есть несколько запутанных дел, оставшихся еще с начала девяностых, — осторожно начал Дронго, — и мне хотелось бы о них поговорить.

— У нас почти нет запутанных дел, — хохотнул депутат, — здесь не Чикаго и не Москва. У нас спокойно, а все уголовные дела мы расследуем, находим виновных и доводим дела до суда. В девяносто пятом был один маньяк, которого мы долго искали, но нашли. Было несколько громких убийств.

— А самоубийств? Мне рассказывали об одном интересном случае. — Ему было важно, чтобы Брейкш сам вспомнил дело Арманда Краулиня.

— Самоубийства — это наш бич, — вздохнул депутат, — говорят, что Скандинавские страны и Прибалтика занимают по самоубийствам первые места в мире. Можете себе такое представить? У нас бывают очень дикие случаи. Например, одна женщина утопила себя в ванной. Это же просто невозможно.

— Иногда родственники погибших не хотят поверить в самоубийство своих близких, — Дронго решил немного подсказать депутату.

— У меня был такой случай, — бутылка хорошего вина начинала сказываться, — даже не можете себе представить, как она меня достала, эта супруга погибшего. Мы провели опознание, я назначил экспертизу. Все совпало. Ее муж получил письмо из банка о необходимости возврата денег и решил, что лучший способ избежать оплаты — это сделать петлю. Он приехал в квартиру своего отца, в которой шел ремонт, уже зная, что там есть готовый крюк. Сделал петлю и повесился. Внизу сидел консьерж, который не видел посторонних. А когда приехала секретарь этого самоубийцы, они вместе открыли дверь и вошли в квартиру. Все абсолютно точно, но жена словно ополоумела. Она никак не хотела признавать факты. Просто какое-то сумасшествие. Сколько крови она мне попортила, сколько жалоб на меня написала! Дело дошло даже до эксгумации трупа. Можете себе представить? И во время этой эксгумации она грохнулась в обморок. В общем, мучила меня несколько лет. Но говорят, что она до сих пор не успокоилась.

— Может, у нее были какие-нибудь факты? — Дронго подозвал официанта и заказал вторую бутылку вина.

Брейкш удовлетворенно кивнул в знак согласия.

— Никаких фактов. Только глупые домыслы.

— И у вас не было никаких сомнений?

— Некоторые сомнения, конечно, были. У погибшего на руках нашли кровоподтеки, но это можно было легко объяснить. Он был достаточно крупный мужчина, и когда его вынимали из петли, то уронили на пол. Я, конечно, не говорил об этом жене покойного, но сам об этом знал и указывал в своих рапортах, помогая судмедэкспертам восстановить всю картину происшедшего.

— Вы им подсказывали? — ошеломленно уточнил Дронго.

— Я им объяснил причину синяков на руке и попросил изъять эти сведения, — охотно пояснил Брейкш, — зачем давать несчастной женщине ложную надежду, что ее мужа убил кто-то из посторонних, если в квартире он был один.

— А ключи? Вы нашли ключи от квартиры?

— Ключи были у консьержа, — пояснил Брейкш, пробуя вино из второй бутылки. Оно ему тоже понравилось. И он удовлетворенно кивнул.

— Это были вторые ключи, — возразил Дронго, — а первая пара? Где они лежали, когда вы вошли в квартиру?

— В шкафу. Мы их не сразу нашли. Но они лежали в ящике, в шкафу, который был накрыт полиэтиленовой пленкой. Их мог положить туда только самоубийца. Он даже оставил записку, но его жена не хотела и в это поверить. Я провел три экспертизы, и все подтвердили, что писал он сам…

— Ключи в шкафу под целлофаном, — повторил Дронго. — А зачем ему было так далеко прятать ключи? Он мог запереть дверь и бросить куда-нибудь свои ключи. Почему он спрятал их так далеко?

— Откуда мы знаем? В таком состоянии человек может сделать все, что угодно. У меня был случай, когда самоубийца разбил все зеркала в доме, не хотел на себя смотреть. Вы представляете, в каком пограничном состоянии находится человек, решившийся на самоубийство? Здесь нормальная логика не действует.

— Он мог просто выбросить ключи.

— Но он их не выбросил, — возразил Брейкш, — и вообще, этим делом у нас занимались очень толковые специалисты. Покойного многие знали, он был достаточно известным человеком в городе. Поэтому каждый и лез в наше расследование, надеясь найти какую-нибудь сенсацию. Но ничего не нашли. Какое хорошее вино, почему вы не пьете? Спасибо, что вы меня сюда пригласили. Очень хороший ресторан.

Дронго вспомнил, что его пригласил в этот ресторан сам Айварс Брейкш, но не стал возражать. За тесное общение со «слугой народа» следовало оплатить его обед.

— Значит, вы подсказали экспертам не обращать внимание на синяки? — переспросил Дронго.

— Я ничего не подсказывал, — в депутате проснулся опытный следователь, — я им просто объяснял, откуда могли взяться синяки. Ну а при эксгумации этих синяков уже не было. И никаких ударов по голове или в области шеи мы не нашли. Его жена считала, что убийца мог оглушить ее мужа и потом повесить. Она даже просила проверить консьержа, хотя тот вообще был без одной ноги. Представляете? А ее супруг был довольно крепким человеком и только чуть ниже вас ростом.

— И больше ни одного факта, противоречащего основной версии? — спросил Дронго, наливая вино своему собеседнику.

Если бы не вино, то, возможно, Брейкш не стал бы ничего говорить. Но хорошая обстановка, выпитое вино и давность события несколько расслабили его внимание. К тому же он разговаривал с экспертом, приехавшим из другой страны. И поэтому, чуть наклонившись к Дронго, он загадочно подмигнул:

— Ходили разные слухи, но мы ничего не нашли. Абсолютно ничего. И я думаю, что так было правильно для всех. Не нужно придумывать глупости, когда все слишком очевидно.

— И все остались довольны, — подвел неутешительный итог Дронго.

— Да, — кивнул депутат, — не нужно придумывать страшные истории, когда их нет. И тем более не нужно придумывать истории там, где они совсем не нужны. Но мы слишком много говорим об этом деле. У меня есть масса других, более интересных. Я вам расскажу, как мы нашли убийцу двух женщин. Это был настоящий детектив. Преступник даже принес на место преступления бутылку с отпечатками пальцев мужа одной из этих женщин. Можете себе представить, какой негодяй? И мы арестовали мужа, допрашивали его, уверенные, что он совершил убийство. А потом нашли настоящего убийцу.

— Как интересно, — вежливо заметил Дронго, — но мне кажется, что вы слишком себя растрачиваете. Уже давно пора сесть за воспоминания о вашем славном опыте. И поделиться им с остальными. Получится очень интересная книга.

— Вы так думаете? — обрадовался депутат.

— И еще один вопрос насчет того самоубийцы. А вы не подумали, что его жена или друзья могут лучше знать убитого, чем все остальные?

— Это не меняет сути дела. — Брейкш нахмурился: — Почему вы все время спрашиваете меня об этом деле? Почему только об этом? Это было типичное самоубийство. Дверь и окна, закрытые изнутри, его прощальная записка и консьерж, который находился внизу. Абсолютно все свидетельствовало о самоубийстве. Никаких сомнений. И не нужно больше об этом деле, мне неприятно о нем говорить.

— Разумеется. — Дронго налил ему вина, но Брейкш покачал головой.

— Я выпил слишком много, — неожиданно заявил он, — думаю, мне вполне достаточно. Сколько вы собираетесь пробыть в нашем городе?

— Месяц, — соврал Дронго.

— Тогда мы с вами еще встретимся. Я расскажу вам столько интересного, что вы сами сможете написать книгу. Но я думаю, что и у вас есть такие же интересные случаи, — великодушно заявил депутат.

— Не такие, как у вас, — возразил Дронго, — спасибо, что вы нашли время со мной пообедать.

— Пожалуйста. Мне было очень приятно с вами обедать, — Брейкш достал свою визитную карточку и протянул ее Дронго, — здесь мои координаты. Можете звонить в любое время. Мне очень приятно, что такой значительный человек, как вы, приехал ко мне в Ригу. Счастливо оставаться. — Он пожал руку Дронго и, почти не шатаясь, направился к гардеробу. К Дронго подскочил официант.

— Вы будете пить кофе? — спросил он.

— Нет, — отказался Дронго, — не нужно. Принесите, пожалуйста, счет. Кстати, вы знаете этого господина?

— Конечно, — удивился официант, — это бывший следователь Айварс Брейкш. Раньше он не часто здесь появлялся. А как только стал депутатом, то назначает все свои свидания у нас. Ему нравится здесь обедать.

— За счет собеседников? — прищурился Дронго.

— Почти всегда, — кивнул официант, — как только вы пришли, я уже знал, что именно вы будете платить по счету.

Дронго беззвучно рассмеялся. Фактов против самоубийства становилось все больше и больше. Он вдруг решил, что может позволить себе немного дерзкую выходку. Ведь Брейкш не знал о найденной запонке. И, оставив деньги на столике, он выбежал из ресторана. Депутат уже садился в машину, когда Дронго подбежал к нему.

— Я хотел сообщить вам очень важные сведения, — сказал он.

Брейкш взглянул на него, чуть нахмурившись. На улице уже не было вальяжного и немного пьяного собеседника. Это был строгий и трезвый депутат, садящийся в автомобиль.

— Какие сведения? — спросил Брейкш, усаживаясь на заднее сиденье своего «Фольксвагена». — О чем вы хотите сообщить?

— Дело в том, что вы напрасно не обратили внимания на синяки, — любезно сообщил Дронго, наклоняясь к бывшему следователю, — они получились не от удара. На рубашке покойного не было одной запонки. Она вылетела в окно, которое было, очевидно, раскрыто. И вылетела под таким углом, что попала в стену, рядом с окном. И пролежала там целых одиннадцать лет. Несколько дней назад ее нашли. Как вы могли не обратить внимания, что на покойном не было одной запонки? Подозреваю, что именно на этой руке у него и были кровоподтеки.

— Откуда вы знаете? — изумился Брейкш. — Кто вы такой?

— До свидания, — Дронго захлопнул дверцу автомобиля.

— Погодите! — крикнул Брейкш, вновь открывая ее. Он вдруг с ужасом вспомнил, что был излишне откровенен с этим незнакомцем. — Кто вы такой? Журналист? Следователь? Друг Краулиня?

— Я не называл вам его фамилию, — напомнил Дронго и вернулся в ресторан.

Водитель плавно отъехал, и Брейкш сам захлопнул дверцу. Затем достал из кармана телефон и быстро набрал номер.

— В городе появился какой-то ненормальный тип, который выдает себя за известного эксперта. Я тебя прошу, Улдис, проверь по старой дружбе, кто он такой. Может, аферист или фальшивомонетчик? И узнай, нет ли за ним каких-нибудь грешков. Он называет себя Дронго.

Улдис в ответ рассмеялся. У него было хорошее чувство юмора, необходимое начальнику полиции.

— Такого человека просто не существует, — убежденно заявил Улдис, — это миф, легенда, выдумка. Под именем Дронго действует целая группа людей. Я недавно прочитал об этом в российском журнале. Была целая статья о том, что его не существует.

— Тем более, — разозлился Брейкш, — но я сегодня с кем-то обедал.

— Опять в «Винсенте»? — обидно рассмеялся начальник полиции.

— Не важно, — еще больше разозлился депутат, — ты все проверь и узнай, кто это такой. По-моему, он знает слишком много о деле погибшего Арманда Краулиня. Ты помнишь его самоубийство?

— Конечно, помню. Мои ребята дежурили на улице, а в суде адвокат его жены даже уверял, что они могли спать в автомобиле или куда-нибудь отъехать.

— Вот, вот. То самое дело. Ты все проверь. — Брейкш отключился и бросил аппарат на сиденье. Затем, вспомнив о чем-то, еще раз взял телефон и набрал номер своего секретаря.

— Идиотка! — закричал он, услышав ее голос. — Нужно проверять людей, прежде чем назначать им встречу или соединять со мной! Еще один раз так ошибешься, и я тебя выгоню!

Секретарша не стала ему напоминать, что он сам назначил свидание в «Винсенте». Она давно усвоила, что он никогда не принимает никаких возражений.

Глава 8

Дронго вернулся в отель в хорошем настроении. И сразу увидел в холле одного из своих «наблюдателей». Дронго нагло подошел к нему и уселся напротив, глядя ему в глаза. Несчастный мужчина не знал, что ему делать. С одной стороны, он ждал здесь именно Дронго, а с другой — должен был сообщить о его появлении. Но как сообщить и как вообще себя вести, если человек, за которым он обязан наблюдать, устроился в кресле напротив и не сводит с него глаз. «Наблюдатель» даже заерзал от неожиданности. Ему было лет тридцать пять. У него были небольшие, аккуратно подстриженные усики, выбритый затылок, квадратное лицо. Очевидно, в молодости он занимался боксом, что отразилось на его перебитых ушах. Незнакомец ерзал в кресле и не знал, как ему себя вести.

Неожиданно Дронго обратился к нему.

— Вы долго меня сегодня искали? — спросил он.

«Наблюдатель» вытаращил глаза.

— Что? — Он выдал себя этим вопросом. Было заметно, как он волнуется.

— Вы меня долго искали? — участливо повторил вопрос Дронго.

— Эс несапруоту, — ответил «наблюдатель». В переводе с латышского это означало, что он не понимает вопроса.

— Я вас не понимаю, — повторил по-русски Дронго.

— Вай юус рунаят латвиски? — спросил мужчина, продолжая упрямо говорить на латышском языке.

— Я не говорю по-латышски, — понял вопрос Дронго, — но думаю, что вы понимаете по-русски. И нечего придуриваться. Вы ведь не просто следите за мной, а следите по поручению кого-то другого. И вы не один, а вас по меньшей мере трое. Это многовато для одного человека, но мало для меня. Вас должны были предупредить о моей квалификации. Если хотите, я буду оставлять вам адрес, куда собираюсь направиться. А вы мне скажите, почему проявляете ко мне такой интерес.

— Атвайнуонет, — пробормотал извинение «наблюдатель» и, быстро поднявшись, вышел из холла.

К Дронго подошла высокая женщина лет сорока пяти. У нее были светлые коротко остриженные волосы, карие глаза, немного пухлые губы. Она была в темном пальто.

— Извините, — нерешительно сказала женщина, — вы господин Дронго?

— Да, — ответил он, поднимаясь. Неужели новый «наблюдатель»? Не похоже, они стараются не идти на контакт. Тогда кто это?

— Татьяна Фешукова, — представилась женщина, — меня прислала Лилия Краулинь.

— Добрый день, — он пожал протянутую руку, — как хорошо, что вы пришли. Сейчас отсюда вышел один мой знакомый, который не знает русского языка. Или скорее делал вид, что не понимает. Вы бы мне очень помогли. Вы знаете латышский язык?

— Конечно, — ответила она на хорошем русском языке, — я гражданка Латвии и для получения гражданства недавно даже сдала экзамен по латышскому языку.

— Вы давно здесь живете?

— Давно. У меня двое сыновей. Одному — двадцать пять, другому — пятнадцать. Но для получения гражданства мне нужно было сдать экзамен.

— Вы считаете это обстоятельство обидным для себя?

— Нет, — удивилась она, — почему обидным? Они попросили меня сдать экзамен, я его и сдала. Потом экзаменаторы говорили, что многие латыши не смогли бы выдержать такого строгого экзамена. Но ничего страшного или обидного я в этом не нахожу.

— У вас хороший характер, — улыбнулся Дронго, — но напрасно вы сказали мне про вашего старшего сына. Нужно было ограничиться только младшим.

— Почему? — удивилась она.

— Я начал бы за вами ухаживать, зная, что у вас есть только пятнадцатилетний сын. А теперь выясняется, что у вас есть и двадцатипятилетний.

— Ну, какие глупости! — отмахнулась Татьяна. — Я не обращаю внимание на свой возраст. И разве плохо, что в моем возрасте у меня такой взрослый сын? Я этим очень горжусь.

— Это прекрасно, — отозвался Дронго. — Куда вы хотите меня повести?

— Лилия приказала мне устроить вам культурную программу, и я взяла билеты на вечернее представление. У нас дают «Травиату» Верди. Вы любите оперу?

— Конечно, — кивнул изумленный Дронго. — Вы хотите пригласить меня в оперу?

Такое случилось впервые в жизни. Он ожидал чего угодно, но только не этого. На Кавказе гостей звали за обильный стол, в Северной Европе — приглашали выпить кофе, но в оперу его еще никогда не приглашали.

— Обязательно пойду, — пробормотал он, — а в котором часу начало?

— Вечером, в семь.

— Прекрасно. Тогда у нас есть время. Я хочу навестить бывшего консьержа в доме отца Арманда Краулиня. У меня есть его адрес, но это где-то за городом. Не составите мне компанию?

— Вы хотите увидеться с Рябовым? — спросила Татьяна.

— Да, — кивнул Дронго, — я хочу задать ему несколько вопросов.

— Я знаю, где он живет, — сообщила она, — но не думаю, что он сможет сказать нам что-нибудь новое. Его допрашивали столько раз!

— Ничего. У меня есть еще несколько вопросов.

— Хорошо, — согласилась Фешукова. — Вы думаете, что Лилия права?

— А вы так не думаете?

— Не знаю. Я плохо знала Арманда, вообще была далека от политики. Я работала в научно-исследовательском институте, была биологом, защитила кандидатскую диссертацию. А потом решила открыть свое дело и переманила всех девочек из моей лаборатории в открывшееся издательство. Если бы вы видели моих девочек! Это самое настоящее чудо. Они мне так помогают. Но я отвлеклась. Лилия никогда не верила в самоубийство Арманда, а я доверяю ее чутью. Не знаю почему, но доверяю. Они прожили вместе двадцать лет, за это время можно хорошо узнать человека. И они любили друг друга, а это тоже сильно сближает. Поэтому я ей верю на каком-то подсознательном уровне, хотя знаю, что все факты, собранные следователем, говорят о самоубийстве. Они проводили разные экспертизы и всегда доказывали, что Арманд сам покончил с собой.

— Но Лилия все равно не верила.

— Да, все равно не верила, — повторила Татьяна, — и поэтому решила позвать вас. Я думаю, вы — ее последняя надежда. Вы знаете, как тяжело она болеет?

— Знаю.

— Ее старшая сестра Дорика сказала мне, что у Лилии нет шансов. — Татьяна достала платок и вытерла набежавшую слезу. — Вы понимаете, как это ужасно? У нее нет шансов. Ни единого.

— Она мне об этом сказала. — Дронго вспомнил, что не успел переодеться после обеда. Обычно он менял рубашки два раза в день и поэтому всегда возил с собой десять-двенадцать рубашек. Он вообще был привередлив, став с годами несколько брезгливым. Нижнее белье Дронго не доверял никому, предпочитая лично загружать стиральную машину, которая не только стирала, но и сушила выстиранное. Одиночество имело свои плюсы и свои минусы, он привык к самостоятельности, и люди вокруг иногда слишком сильно раздражали его. Любимым видом отдыха было не только чтение, но и возможность продумать ситуацию, вычислить возможного преступника. Чтение в Интернете его раздражало, было слишком много ненужной информации, и поэтому он любил старые книги, пахнущие бумагой и кожей.

Извинившись перед своей собеседницей, Дронго поднялся наверх и переоделся. На столике стоял его любимый «Фаренгейт». Уже сколько лет он пользовался этим парфюмом! Все остальные, которые он перепробовал, не соответствовали так точно его характеру и его отношению к жизни. Улыбнувшись, он прыснул парфюмом на запястье и вышел из номера.

Фешукова ждала его внизу. Они пошли к выходу из гостиницы, и она предложила дойти до ближайшей автобусной остановки.

— Лучше вызовем такси, — возразил Дронго. — Вы же говорили, что нам далеко ехать.

— Минут двадцать пять, — согласилась Татьяна.

— Тогда однозначно на машине, — Дронго решительно направился к портье.

В ожидании заказанного такси они вышли на улицу. К отелю подъехали два автомобиля с офицерами, одетыми в иностранную военную форму.

— Это гости из НАТО, — пояснила Фешукова.

Офицеры, весело переговариваясь, вошли в отель. Дронго проводил их долгим, задумчивым взглядом. И в который раз подумал: интересно, когда Горбачев начинал свою перестройку, он предполагал такую ситуацию? Предвидел, что стремление людей к свободе обернется такими потерями, мог предугадать, чем закончатся его «эксперименты» для собственной страны? Она не просто исчезнет с политической карты мира, миллионы людей потеряют свою Родину, миллионы других окажутся за рубежом нежелательными иммигрантами, миллионы соотечественников в одночасье потеряют все свои сбережения, превратившись в обреченных на нищенство людей. Мог ли он предвидеть, что распадется Югославия, исчезнут Чехословакия и ГДР? Мог представить, что в Прибалтике появятся офицеры НАТО, а вокруг России возникнет пояс недружественных государств? Что стремление одних народов к свободе, а других — к справедливости обернулось для России самым страшным потрясением за всю ее многовековую историю? И дело не в потере привычного имперского статуса, Россия все равно остается самой большой страной в мире. Дело было в людях, лишившихся прошлого и будущего, дело в народах, многие из которых были выброшены в феодализм, дело в десятках миллионах людей, оказавшихся выбитыми из колеи нормальной жизни.

— Вы о чем-то задумались? — поинтересовалась Фешукова.

— Обратил внимание на надписи в отеле, — улыбнулся Дронго. — Они на трех языках — латышском, английском и русском. А в большинстве других мест они только на двух языках — латышском и английском.

— Здесь раньше тоже были надписи только на двух языках, — ответила Татьяна, — но из других стран бывшего Союза сюда приезжают слишком много гостей, особенно из России. Решили, что будет правильно, если напишут на трех языках.

— Экономическая целесообразность диктует свои законы, — улыбнулся Дронго. — Кажется, пришла наша машина.

Они сели в автомобиль, и Татьяна назвала адрес дома Рябова. Когда они отъезжали от отеля, к нему подъехали еще две машины с гостями из НАТО. Дронго обернулся, посмотрел на них, но ничего не сказал.

— Вы раньше бывали в Латвии? — спросила Татьяна.

— Много раз, — ответил Дронго, — мне очень нравилось ходить по вашему городу. Я вообще любил бывать в Риге. У меня здесь было много знакомых. Но одних уже нет, другие уехали, третьи — умерли. И моей старой Риги не осталось. Наверное, так и должно быть, ведь любой город со временем меняется, а после моего первого приезда сюда прошло уже больше двадцати пяти лет.

— Да, у нас многое изменилось, — согласилась его спутница, — особенно сложно стало после вступления в Евросоюз.

— Почему?

— Выросли все цены, — пояснила она. — Я занимаюсь книжным бизнесом, и у нас самые большие трудности. Мы не можем конкурировать с русской книгой, здесь она продается в огромных количествах и ее привозят из России. Не можем конкурировать и с книгами на английском, немецком языках. Наши издания на латышском выходят таким маленьким тиражом, что они не окупают никаких затрат. Тем более затрат на переводы, покупку прав, издание книг. В общем, положение не очень.

— Мне говорили, что у вас проблемы с русским языком, — сказал Дронго, — но насколько я могу судить, в Риге все говорят или хотя бы понимают русский язык.

— Это проблема с нашими школами, — пояснила Татьяна.

— Я знаю. Извините, что затрагиваю такую щекотливую тему. Я понимаю, что вы гражданка Латвии и не должны мне отвечать. Но мне кажется, что право каждого человека выбирать, в какой школе ему учиться. Если хочет в русской, то должен учиться в русской. Да при желании хоть на суахили. Безусловно, что в школах должны преподавать государственный язык, и он должен быть везде приоритетным, но разве плохо, если граждане вашей страны будут знать еще и другие языки?

— Там все слишком сложно, — ответила Фешукова, — все не так просто, как вы думаете. У многих людей до сих пор нет гражданства…

— И у меня нет гражданства, — повернулся к ним водитель, — вы правильно говорите насчет школ. Я вам так скажу, пусть каждый учит тот язык, который хочет. А латышский мы все знаем, иначе пассажиров потеряем. Есть такие, которые принципиально по-русски говорить не хотят, и мы их понимаем. Но вообще-то они нас всех обманули. Говорили, что мы должны их поддержать в девяностом, и тогда все будет хорошо. Я сам белорус по национальности, мой отец переехал сюда еще в сорок шестом. Но он был офицером, и сейчас нам не дают гражданства.

— Вот видите, — показала на водителя Татьяна, — все слишком непросто. Сейчас нужно свернуть на параллельную улицу.

— Я знаю, — отозвался водитель, сворачивая налево.

Дронго обернулся. За ними следовала та самая машина, которую он уже видел на мосту. Это был все тот же самый «Ситроен», в котором находилось сразу двое мужчин, очевидно, тех самых «наблюдателей».

— Мне кажется, за нами следят, — сообщил водитель, глядя в зеркало заднего вида.

— Кто это следит? — улыбнулась Фешукова. — Зачем за нами следить?

— Вы сможете оторваться? — спросил Дронго. — Я заплачу вам в два раза больше, если вы сумеете оторваться и высадить нас на какой-нибудь соседней улице.

— А вы шпион? — спросил, улыбаясь, водитель.

— Да, — кивнул Дронго. — Меня зовут Джеймс Бонд.

Водитель беззлобно рассмеялся. И резко повернул направо. Затем прибавил скорость.

— Если меня остановят, штраф будете платить сами, — предупредил он и вывернул руль. Автомобиль развернулся, едва не столкнувшись с набиравшим скорость «Ситроеном», который проехал мимо них, пытаясь затормозить. Послышался скрежет тормозов, но они уже успели набрать скорость.

— Получилось, — обрадовался водитель.

Позади пытался развернуться «Ситроен», отставший от них примерно метров на пятьсот. Сидевшему за рулем «Ситроена» «наблюдателю» нужно было остановить машину и только затем попытаться развернуться. В это время такси свернуло на другую улицу и водитель остановил машину.

— Выходите, — предложил он, — этот дом проходной. За ним двор и следующая улица. Там возьмете такси. Если меня остановят, то я скажу, что не видел вас. Не знаю, кому я помогаю и зачем, но было интересно.

Дронго оставил ему в три раза больше, чем показывал счетчик.

— Спасибо, — кивнул он водителю. Затем, схватив за руку Фешукову, нырнул с нею в подъезд дома, и такси отъехало. Через пятнадцать секунд мимо них с ревом пронесся «Ситроен». Дважды терять одного человека за сутки было слишком много даже для не очень опытных «наблюдателей». Дронго усмехнулся.

— Лилия не говорила мне, что мы будем играть в шпионские игры, — заметила Татьяна, обращаясь к нему. — Кто они такие?

— Мои старые знакомые, — ответил Дронго. — Отсюда далеко до дома Рябова?

— Не очень. Можем дойти пешком.

— Ни в коем случае. Иначе нас сразу найдут. Остановим любую машину. И не беспокойтесь.

— Ничего, — улыбнулась Татьяна. — Я думаю, когда все закончится, вы напишете мемуары, а мы их опубликуем. Будет забавно.

Глава 9

Автомобиль затормозил около дощатого домика. За забором залаяла собака. Как в обычной среднерусской деревне. Это был небольшой рабочий поселок. Молодых людей здесь почти не осталось, все перебрались в столицу, некоторые дома стояли заколоченными. Это место считалось бесперспективным, и дома намеревались сносить, чтобы построить здесь новый большой центр для обслуживания автомобилей.

Фешукова открыла дверь и громко позвала сначала по-латышски, затем по-русски. Они прождали минуты полторы, прежде чем наконец послышались тяжелые шаги. Дверь отворилась, и на пороге возник мужчина, накинувший на себя какую-то замызганную куртку. Под ней была не очень свежая темная рубашка и мятые брюки. В правой руке он держал палку, на которую опирался при ходьбе.

Очевидно, это и был тот самый Рябов. Тяжело ступая, он дошел до калитки и открыл ее, смерив гостей недобрым взглядом. Затем спросил:

— Что вам нужно? Кто вы такие?

— Мы хотим с вами поговорить, — ответил Дронго, решив, что нужно взять инициативу на себя.

— О чем поговорить? Откуда вы приехали? Опять будете меня уговаривать съехать отсюда? Никуда я не уеду, и вы меня не выселите. Прав таких не имеете.

Дронго оглянулся на свою спутницу. В таких случаях решение нужно принимать мгновенно.

— Мы как раз хотим вам помочь, — сказал Дронго, — мы журналисты и поэтому приехали к вам.

— Журналисты, — прохрипел Рябов, — журналисты — это хорошо. Ну, тогда входите в дом. Цыц ты! — прикрикнул он на захлебывающуюся от лая собаку, сидящую на цепи.

Они вошли в дом. Здесь царил полный беспорядок.

— Проходите в комнату, — скинул с себя полушубок Рябов. — Правда, у меня там неубрано. Жена умерла в прошлом году, а дочь все никак не соберется приехать, чтобы отца навестить.

— Где она сейчас? — спросил Дронго, усаживаясь на стул. Он так и не снял куртку. Впрочем, Рябов ему и не предлагал. Фешукова осталась в пальто. Она уселась на другой стул.

— В Калининграде, — ответил хозяин, входя в комнату. Он недовольно огляделся, словно не знал о царившем вокруг беспорядке, и сел на диван, который жалобно под ним скрипнул.

— Что вам нужно? — спросил он, вытягивая свою левую ногу. Из-под брюк проглядывал протез.

— Мы хотели с вами поговорить, — осторожно начал Дронго, — нам сообщили, что у вас есть некоторые проблемы…

— У меня одна большая проблема. Эти гниды из районной власти хотят меня отсюда выгнать. А я не хочу уезжать. Они говорят, что эти дома принадлежали давно закрытой фабрике. А я им объясняю, что купил дом еще десять лет назад и заплатил полную цену. У меня купчая есть, а они ее не признают. Говорят, что прежний владелец не имел права продавать дом. Он смошенничал. Но при чем тут я?

Старик от негодования даже побагровел. У него было большое широкое лицо, несколько рыхлый нос, мордастые щеки.

— Безобразие, — в тон ему согласился Дронго. — Значит, дом вы купили десять лет назад? — Он достал из кармана ручку и сложенный вчетверо листок бумаги, словно для того, чтобы начать записывать.

— Почти десять лет, — кивнул Рябов. — А теперь они мне говорят, что я приобрел его незаконно. Можете себе представить?

— А где вы работали до этого?

— Нигде не работал. В собачьей будке дежурным сидел. Сначала на вокзале, потом в одном приличном доме устроили. Консьержем меня называли. Ну, какой я к черту консьерж был, если платили гроши и еще хотели, чтобы я сутками дежурил. Махнул я на все рукой и ушел.

— А до этого?

— До этого человеком был, — с чувством произнес Рябов. — При советской власти жили. Я в училище заместителем директора работал по хозяйственной части. А потом оттуда ушел и на железной дороге работал. Только там мне тоже не повезло. Видите, как меня там укоротили? — Он поднял штанину, показывая протез. — И стал я никому не нужным инвалидом. Вот такая у меня судьба. А теперь меня еще и из дома моего выгнать хотят.

— Нехорошо, — согласился Дронго. — Значит, ногу вы потеряли, когда работали на железной дороге?

— Я же говорю.

— Значит, сторожем и консьержем вы работали, уже будучи инвалидом?

— Правильно. И гроши получал. Когда советская власть была, она нас, инвалидов, уважала. У меня трудовой стаж был почти тридцать пять лет. А после мы гроши получали.

— И вы работали консьержем?

— Ну да. В Риге. Тогда я еще там жил, в самом центре. Мне еще в восемьдесят шестом как инвалиду квартиру дали в доме железнодорожников. Хорошую квартиру — трехкомнатную.

— Ясно. И вы работали консьержем. Но нам рассказывали, что там в это время случилась какая-то непонятная история с самоубийством?

— Что здесь непонятно? — удивился Рябов. — Все как раз понятно было. Человек домой пришел, а тут ему письмо принесли, что он банку деньги должен. Ну, он веревку на себя накинул и решил со всеми долгами вот так расплатиться. Они меня доведут, что я тоже на себя веревку накину.

— А нам говорили, что про письмо он уже знал и сам просил своего секретаря это письмо ему принести.

— Ну, может, и так было, — великодушно согласился Рябов, — я уже иногда запамятываю. Только он повесился, это точно.

— И вы считаете, что это было самоубийство?

— Конечно. Эти господа ведь с жиру бесились. Он ремонт в своей квартире делал, другой девочек к себе водил, третий — мальчиков. В таком доме только такие господа и жили. И всегда хорошо жили. И при советской власти, и потом. Они всегда устраивались. Его папаша был известным врачом еще до войны. Потом при Советах неплохо жил. А сынишка у нас даже в крупных начальниках ходил, песни народные пел, разные фестивали организовывал. Потом уехал за границу. А когда вернулся, сразу бизнесменом заделался. В общем, у них и куры несутся, и петухи. Это мы как тогда плохо жили, так и сейчас плохо живем.

— Господин Рябов, а как все произошло? Неужели в его квартире никого больше не было?

— Не было, конечно. Я на смену в девять заступил и никого не видел.

— Подождите, — прервал его Дронго, — значит, до вас там был другой дежурный?

— Конечно, другой. Раньше полагалось сутки дежурить и трое дома. А нас тогда взяли двоих. И мы вдвоем работали. Сутки дома, сутки — на смене. Правда, платили полтора оклада, но все равно не так много.

— Значит, в доме был и другой консьерж?

— Мой напарник. Андрей Скалбе. Он живет сейчас в Вентспилсе. Андрею тогда было двадцать или чуть больше, он совсем молодым был. И ему нравилось там работать. Потом и он ушел, через год или полтора.

— И вы в девять заступили, — напомнил Дронго. — Он сдал вам дежурство и ничего не сказал про посторонних.

— Не было в доме посторонних. Там всего восемь квартир. Иначе он меня предупредил бы, — упрямо повторил Рябов, — и ключи запасные у нас лежали, мы их мастерам давали, когда они приезжали на работу. Но они к десяти приходили, а наш жилец, тот самый, который покончил с собой, Краулинь, раньше приехал. Вежливый был, не задирался. Поздоровался и поднялся по лестнице, дверь своими ключами открыл. Потом в квартире остался. И машину рядом с домом оставил, все как обычно. Его секретарь приехала, поднялась, звонила, стучала, он не отвечал. Ко мне спустилась, и мы снова ему домой позвонили. Но он не ответил, и тогда мы наверх поднялись. Дверь открыли и его нашли. Она кричать стала, а я ее сразу послал вниз, звонить в полицию.

— А почему не позвонили из квартиры? — сразу спросил Дронго.

— Как это из квартиры? Я ведь все знаю. Там ничего нельзя было трогать. Чтобы моих отпечатков не было. Мы ученые, такие вещи хорошо знаем. И краской везде пахло, маляры только закончили работу. Я сразу ее вниз послал, а сам к соседям начал стучаться. Хорошо, что соседи еще дома были. Там на площадке три квартиры были. В одной Кловисы жили. Их отец тоже врачом был. И сын тоже врачом стал. А в другой квартире — семья Березкиных. Жена и сын, ему уже шестнадцать стукнуло, в это время дома были. А муж на работу ушел. Ну, они все и пришли, чтобы я, значит, один не оставался. Хотя нет. Не так было. Сначала Кловис пришел, а потом Березкины появились. Но они в квартиру не входили. Мать боялась пускать сына к повешенному, говорила, что нельзя на самоубийцу смотреть, мол, нехорошая примета.

— Ясно. А потом приехала полиция?

— Через несколько минут. Они рядом стояли, недалеко от дома. И первыми к нам явились. А потом все остальные. Такое дело громкое было, о нем все газеты писали. И дамочка, жена, значит, покойного, все не успокаивалась. Ходила в полицию и в прокуратуру, жалобы писала. На всех нас писала, что мы не заметили убийцу, который в дом вошел и ее мужа убил. Ну смех один был. Я сам видел, как он мимо меня прошел и наверх поднялся. И больше никто в дом не входил. А потом его помощница приехала — его секретарь. Тухлое дело было, но меня пять раз в полицию вызывали.

— И ничего не нашли?

— Ничего, — отмахнулся Рябов. — Вот тогда я и решил, что мне пора уходить. Платят гроши, а требуют следить за каждым, как будто меня телохранителем взяли. И через год мы сюда перебрались, чтобы здесь нормально жить. Только не получилось у нас. Сначала дочь уехала отсюда со своей семьей в этот Калининград, решила, что там лучше устроится. А потом Лида, жена моя, умерла. Вот теперь я и сижу здесь один, жду, когда меня из моего дома выгонят.

— Вам разве не обещают компенсации? — не выдержав, вмешалась Фешукова.

— Какая компенсация? Дадут тысячу латов и ногой под зад. Говорят, что мой дом дороже не стоит. А какую квартиру я могу купить за тысячу латов? Скамейку в парке, чтобы там умереть?

— Значит, вы переехали десять лет назад? — уточнил Дронго.

— Почти десять. Точнее, девять с половиной.

— И за сколько вы тогда купили этот дом?

— Девять тысяч латов дал, — зло сообщил Рябов, — целое состояние. Это сейчас шестнадцать тысяч долларов. Можете себе представить? А они говорят, что меня обманули.

— Представляю. Большие деньги, очень большие. Только я не могу понять, откуда вы их взяли? Ведь вы жили на пенсию, получали гроши, работая консьержем. Откуда вы взяли такую большую сумму? — полюбопытствовал Дронго.

Фешукова замерла от ужаса. Она смотрела на сидящего напротив Рябова, уже готовая увидеть в нем сообщника убийцы. Но сам старик, похоже, не смутился, он даже разозлился.

— Кто вы такой? Журналист или следователь? Вы должны на моей стороне быть, а такие паскудные вопросы задаете. Нехорошо это, нечестно. — Он тяжело поднялся с дивана. — Не буду я вообще с вами разговаривать! — закричал Рябов. — Уходите отсюда! Ничего я больше вам не скажу. — Он замахнулся на Дронго палкой.

— Это вы получили деньги за убийство, — с отвращением произнесла Татьяна Фешукова. — Теперь я все понимаю. Вы ничего не сказали про убийцу.

— Не было никакого убийцы! — закричал Рябов. — На улице машина стояла с полицейскими. Как он мог мимо них пройти? Никакого убийцы не было. И вы мне такие глупости не говорите. — Он опять поднял палку и кому-то погрозил: — Хотите меня дураком выставить?

— Откуда у вас такие деньги? — спросила Татьяна.

Дронго поднялся, чтобы быть рядом с ней.

— Сама догадайся, — огрызнулся Рябов, — а я тебе не скажу. И ничего больше вам не скажу. Уходите отсюда, иначе собаку на вас спущу.

— Спокойно, — посоветовал Дронго, — не нужно так нервничать. Кажется, я понял, откуда вы взяли деньги. Вы ведь сказали, что дочь уехала отсюда вместе со своей семьей. А потом умерла ваша жена. Значит, вы переехали сюда вместе со всей своей семьей. В этот дом. Что вы сделали со своей прежней квартирой?

Рябов обернулся, махнул левой рукой:

— Раз знаешь, зачем спрашиваешь?

— Вы продали квартиру в доме железнодорожников?

— Продал. И получил четырнадцать тысяч латов. Я еще машину тогда купил. «Москвич». Меня за эту машину тоже в полицию вызывали, все время узнавали, откуда у меня деньги. И следователь такой настырный был. Проверял, как я дом продал и сколько денег получил. Все до единого лата проверил.

Фешукова облегченно вздохнула. Она все поняла.

— Не нужно так нервничать, — посоветовал Дронго, — и тем более ругаться в присутствии дамы.

— Кто ты такой? Следователь? Или журналист?

— Конечно, журналист. Значит, купчая у вас есть? И не нужно мне тыкать, я этого не люблю. Татьяна, мы, кажется, можем идти.

— Подождите, я вам мою купчую покажу.

— Не нужно, мы вам и так верим.

Дронго пропустил Фешукову первой и вышел следом за ней.

— Может, чайку попьете? — крикнул им вдогонку Рябов, проявляя запоздалое гостеприимство.

— Спасибо, не нужно, — ответил ему на прощание Дронго.

Собака снова залаяла. Они дошли до калитки, и в этот момент из дома вышел, тяжело ступая, Рябов.

— Что будет с моим домом? — крикнул он гостям. — Они меня могут выгнать?

— Нет, — отозвался Дронго, — подавайте в суд. Пусть они доказывают, что вы неправильно купили этот дом. Если вашу купчую регистрировал нотариус, то вы можете получить всю сумму, заплаченную за дом.

— Это мне мало. Что я куплю сегодня на такие деньги? — разозлился Рябов. — А мое имущество, хозяйство? Я сарай построил…

— До свидания, — сказал Дронго, закрывая калитку.

На улице он вздохнул полной грудью. В доме Рябова был невыносимый смрад, пахло плесенью и пылью.

— Вы думаете, что он не врет? — спросила Фешукова.

— Я думаю, что в полиции наверняка проверили, откуда у него появились деньги и машина. Мне скорее была важна его реакция, чем ответ.

— У нас осталось только полтора часа, — напомнила Татьяна, — опоздаем на «Травиату». И учтите, что я должна еще переодеться.

— Тогда ловим машину и едем к вам, — согласился Дронго, — мне тоже нужно сменить костюм. Он, кажется, пропах всеми запахами этого дома.

Глава 10

Они условились встретиться у здания театра. Дронго успел заехать к себе и переодеться. У отеля стоял «Ситроен», и его водитель проводил Дронго обиженным взглядом. Но когда через полчаса Дронго сел в такси, «Ситроен» сразу пристроился за ними. Впрочем, сейчас Дронго и не думал от него отрываться. Он доехал до театра и вышел из машины, представляя себе состояние своих «наблюдателей», явно не ожидавших, что он позволит себе провести вечер в опере. Фешукова ждала его у входа. Они сдали верхнюю одежду в гардероб и поднялись в правую ложу, откуда прекрасно была видна сцена.

Божественная музыка Верди сделала этот вечер незабываемым. Слушая певцов, Дронго расслабился и позволил себе несколько отвлечься от всех событий двух предыдущих дней. Он любил классику, и среди его самых любимых композиторов были Брамс, Шопен, Штраус, Верди. Но двоих он выделял особенно — Моцарта и Чайковского. В Моцарте угадывалась абсолютная свобода духа и невероятные озарения. А музыка Чайковского заставляла сжиматься сердце от тоски, печали, счастья, боли. Звуки, сотворенные гением музыки, словно заменяли дыхание, настолько они были органичными и вместе с тем пронзительными.

— Вам нравится? — спросила в перерыве Татьяна.

— Очень, — искренне ответил он, — большое спасибо за ваше приглашение.

Когда после спектакля они вышли из здания театра, на улице шел сильный дождь. Дронго поймал такси и повез Фешукову домой.

— Какие у вас на завтра планы? — спросила она. — Вы хотите с кем-то увидеться?

— Да, — кивнул Дронго, — но с одним условием, чтобы вы не говорили об этом Лилии. Я хочу встретиться с первой женой Арманда.

— С Визмой? — удивилась Татьяна. — Зачем вам это нужно? Они не виделись с Армандом много лет. Она вообще ничего не знала о его жизни. Только исправно получала деньги на Лайму. Арманд был очень порядочный человек, даже когда его дочери исполнилось восемнадцать лет и формально можно было больше не выплачивать алименты на содержание совершеннолетней дочери, он всегда им помогал. Делал все, что мог. И даже более того. А Лилия относилась к его дочери, как к родной. Она так радовалась рождению внуков, словно это ее мальчики. И так жалела, что Арманд их не увидел.

— И тем не менее я хотел бы с ней встретиться, — твердо повторил Дронго. — И еще мне нужно найти хотя бы одного из тех двоих офицеров полиции, которые дежурили в то утро рядом с домом погибшего.

— Одного я знаю, — вспомнила Татьяна, — его двоюродная сестра работала у нас в институте. Второго даже не помню. Ведь столько лет прошло…

— Я бы хотел встретиться и с ним. Кроме того, я обратил внимание на слова Рябова. Он сказал, что заступил в девять утра. А до него дежурил другой человек. Значит, мне нужно встретиться и с ним. И еще с соседями, которые были в то утро в доме. Как видите, у меня обширная программа, которую я обязан выполнить, чтобы проверить все факты.

— Вы хотите поехать в Вентспилс к этому Скалбе? — вспомнила Фешукова про напарника Рябова.

— Обязательно поеду, — подтвердил Дронго, — у меня есть некоторые сомнения относительно официальной версии случившегося. Может, зайдем куда-нибудь и выпьем кофе?

— Давайте, — согласилась Татьяна, — у Домского собора есть неплохой ресторан. Какой кофе вы любите?

— Я люблю чай, — улыбнулся Дронго, — но с вами посижу с удовольствием.

В центре города было тихо. Встречались лишь редкие прохожие. Они вышли на площадь перед Домским собором и, свернув налево, подошли к небольшому ресторану. Внутри почти не было посетителей. Они сели за деревянный столик и заказали себе две порции чая. Фешукова решила из солидарности пить чай, и тогда он попросил принести бутылку красного вина. Вино оказалось терпким и приятным на вкус. Из окон был виден Домский собор.

— За ваше здоровье, Татьяна, — поднял Дронго бокал, — спасибо за сегодняшний вечер.

— Это вам спасибо, — улыбнулась она. — Я думала, мы перевернемся, когда наш таксист сегодня выделывал такие трюки.

— Больше не будем, — пообещал Дронго. — Рябов сказал, что на этаже вместе с отцом Арманда жили еще две семьи. Березкины и Кловисы. А кто жил в других квартирах?

— Я не очень хорошо знаю, но там все достаточно состоятельные люди. Вы же видели квартиры в этом доме. Он был построен еще в начале века, и там жили известные в Риге горожане.

— Ясно. И насчет этих двух семей тоже ничего не знаете?

— Ничего. Я вообще была там только один раз. Лилии не так легко ездить в этот дом, вы меня понимаете?

Дронго кивнул, и в этот момент в ресторан вошла молодая девушка в короткой куртке. У нее в руках был букет красных роз. Розы были тощие, на тонких стебельках. Выросший на юге Дронго видел гораздо более привлекательных представительниц этого вида флоры. Девушка нерешительно оглядела зал. Затем сняла куртку, повесила ее на вешалку у входа и вошла в зал. Сначала она предложила свои цветы двум парам, сидящим в соседнем зале. Затем подошла к Дронго и его спутнице.

— Нет, — мягко улыбнулся Дронго, — спасибо, не нужно.

— Извините меня, — сказала девочка. Было заметно, как ей холодно. Ей было не больше восемнадцати. У нее был чуть покрасневший нос.

Дронго твердо знал, что покупать цветы в таких обстоятельствах — дурной знак. Девочка повернулась к выходу. И прежде чем выйти, надела свою курточку.

— Одну минуту, — почему-то вдруг передумал Дронго. — Вы можете к нам подойти?

Девушка обернулась. Взглянула на Дронго. Снова сняла курточку и повесила ее на вешалку. Затем подошла к их столику. Он улыбнулся. Ему понравилась такая интеллигентность в этой юной продавщице. Она не входила в зал в верхней одежде.

— Сколько стоят ваши цветы?

— Один лат, — нерешительно произнесла девочка.

— Нет, вы меня не поняли. Вся корзина.

— У меня… Двадцать лат.

Дронго отдал ей деньги.

— Возьмите, — сказал он, — за всю корзину.

Она протянула ему цветы.

— Нет, — возразил он, — оставьте цветы себе.

— Так нельзя, — вежливо, но твердо отказалась девушка, — вы за них заплатили.

— Вы знаете, почему я их купил? — спросил Дронго. — Вы сняли куртку, когда вошли в зал. И во второй раз сняли, когда подошли ко мне. Мне понравилась ваша интеллигентность.

Девочка смотрела на него, не понимая, о чем он говорит. Ей казалось таким естественным снимать верхнюю одежду в зале ресторана.

— Вы ее смущаете, — заметила Фешукова, — пусть она оставит цветы. Спасибо вам, — сказала она, обращаясь к девушке.

Та отошла с заметным облегчением. Она так и не поняла, почему этот мужчина решил купить всю корзину цветов.

— Тогда придется их забрать, — сказал Дронго.

— Я не возьму. Вы покупали их не мне, — ответила Татьяна.

— Всегда полагал, что это дурной тон, и купил их из-за этой девочки. Но если вы их не заберете, то они останутся здесь. Нужно забрать. Будем считать, что это небольшой презент от ресторана, в котором мы находимся.

— Вы странный человек, — заметила Фешукова, глядя на Дронго. — Вам никто этого не говорил?

— Иногда говорят, но я стараюсь не придавать этому слишком большого значения.

Потом он повез ее на такси домой. А когда возвращался в отель, водитель недовольно обернулся.

— Этот «Ситроен», кажется, решил кататься вместе с нами, — заметил он.

Дронго ничего не ответил. Он решил, что сегодня ночью можно будет поменяться местами с «наблюдателями». Когда такси подъехало к отелю, он расплатился с водителем и, глядя на «Ситроен», прошел в холл отеля, направляясь дальше, в сторону казино. Из «Ситроена» вылез один из «наблюдателей», который зашагал за ним следом.

Дронго остановился за колонной, ожидая, когда тот поравняется с ним. И едва мужчина оказался рядом, как он схватил его, вывернул руку и прижал к стене. При росте в один метр восемьдесят семь сантиметров Дронго легко справился со своим тщедушным соперником, который доходил ему до плеча. Это был первый «наблюдатель», который так неудачно ездил с ним в Юрмалу. Ему было лет пятьдесят. У него было плохо выбритое лицо, мешки под глазами. Дронго придавил его локтем, наваливаясь всем телом. Это тоже было нелегкое испытание. Несчастный мог задохнуться. Он весил не больше пятидесяти, тогда как Дронго имел вес под сто килограммов, что не бросалось в глаза при его высоком росте.

— Спокойно, — посоветовал он. Затем обшарил карманы «наблюдателя». Оружия не было, это уже хорошо. Он достал удостоверение «наблюдателя» и усмехнулся. Все надписи там были только на латышском языке. Дронго ничего не понял и, усмехнувшись, положил удостоверение обратно в карман неизвестного.

— Кто ты такой? — спросил он по-русски.

— Больно, — прошипел, едва не задохнувшись, мужчина, и Дронго чуть ослабил хватку.

— Кто ты такой? — повторил он. — Только не нужно говорить, что ты случайно оказался в этом отеле.

— Не случайно, — несчастный закашлялся, и Дронго отвернулся, — мы следим за вами…

— Об этом я уже догадался. Почему? Кто вы такие?

— Мы из охранного агентства. Нам поручили следить за вами.

— Кто поручил?

— Наш директор. Август Карлович Лагадиньш. Мы втроем должны за вами следить. Вы можете не так сильно на меня давить? У меня болят все внутренности.

Дронго убрал руку и отодвинулся от «наблюдателя».

— Почему вы за мной следите?

— Этого я не знаю. Нам поручили, мы и следим. Между прочим, я про вас давно слышал. Говорят, вы лучший эксперт в мире?

— Поэтому вы за мной следите?

— Не знаю. Мы сотрудники агентства «Триумф». У нас есть указание насчет вас.

— Чье?

— Не знаю. Я действительно не знаю. Нас не посвящают в такие детали.

— Ясно, — Дронго сделал шаг в сторону, — и вам не сказали, что им от меня нужно?

— Нет. Приказали следить. Вот мы втроем и следим.

— Ясно. Где вы раньше работали?

— В последние годы? Я был сотрудником страховой фирмы.

— Нет, до девяносто первого.

— В штабе пограничных войск.

— И они взяли вас «наблюдателем»? Решили, что вы подойдете? — понял Дронго. — Какое у вас было воинское звание?

— Капитан.

— Ясно, капитан. Как вас зовут?

— Сергей. Сергей Челноков.

— Теперь хоть буду знать, кто за мной следит. Ладно, Челноков, отбой. Я иду спать. А вы передайте вашим товарищам, что до утра я буду в номере и никуда не собираюсь уезжать. Чтобы вы не беспокоились. И завтра поднимусь достаточно поздно. В десять спущусь на завтрак. Если вы обещаете меня не убивать и не стрелять мне в спину, то я не буду от вас отрываться. Все ясно?

— Да, — кивнул Челноков.

— Тогда спокойной ночи. И передайте вашему Августу Карловичу, что я постараюсь с ним встретиться. Если он, конечно, не возражает. И узнать, для чего мне нужен этот эскорт. До свидания. — Он кивнул Челнокову и пошел к лифту. Поднявшись на свой этаж, вошел в номер, раздеваясь на ходу. Затем прошел в ванную комнату, открыл горячую воду. Влез под душ, привычно морщась.

«Что происходит? — размышлял Дронго. — Почему они за мной следят? И почему Челноков так спокоен? Кто им поручил за мной следить и зачем? Почти все, что я пока услышал, укладывается в первоначальную версию самоубийства. Почти все. Но не все. Первая причина — это вылетевшая в окно запонка. Странный самоубийца, который теряет запонку, затем закрывает окно и вешается. Причем запонка могла вылететь только тогда, когда он лежал на полу. Только под этим углом вверх. Окно было закрыто. Первый факт, не укладывающийся в общую схему. Факт второй: никаких особых проблем с возвратом долга у Краулиня не было. И не могло быть. Достаточно познакомиться с его преемником Интом Пиесисом, чтобы все понять. Пиесис прекрасный исполнитель, добросовестный бухгалтер. Он четко расплатился со всеми долгами, сумел сохранить фирму. Но переехал в другой офис, менее претенциозный и дорогой. Этот человек не способен на прорыв, великие дела не для него, он не умеет стратегически мыслить. Пиесис всего лишь прекрасный менеджер для обычной работы. И он бы не стал ничего придумывать, если бы ситуация вышла из-под контроля.

В-третьих, эти ключи, оказавшиеся в комоде под полиэтиленом. Почему Арманд положил их так далеко? Ведь он заранее позвонил Ингриде Петерсен и попросил ее зайти к нему в дом его отца. А выглядит так, будто сам Арманд спрятал ключи, чтобы не открывать дверь. Глупо и невозможно. Тогда почему? Почему он положил их так далеко? Разве не логично было оставить их в дверях, чтобы не искать, когда придет Ингрида Петерсен? Ведь ему нужно было открыть дверь, чтобы впустить свою секретаршу».

Дронго показалось, что под горячей водой он лучше соображает. Факт четвертый — судьба самого Арманда Краулиня. Неужели такой человек мог оказаться настолько слабым? И какова причина самоубийства? Только страх перед необходимостью уплатить долг? Или, может, навалилась усталость от вечных упреков за его коммунистическое прошлое? У очень сильных людей бывали такие срывы сразу после августовских событий девяносто первого. Одни выбрасывались в окна, другие вешались или стрелялись… Но это было сразу после тех событий. Потрясение от неудавшейся попытки спасти страну было слишком сильным. Однако вешаться по этой же причине спустя два с лишним года? Нет, невероятно!

Пятый факт, возможно, самый существенный. Кровоподтеки на руке, как раз на той самой руке, с которой слетела эта запонка. Айварс Брейкш совершил, по существу, самое настоящее должностное преступление. Он объяснил врачу, что этот синяк погибший получил при падении, когда тело Арманда не удержали и кто-то перехватил его за руку. А если нет? Тогда выходит, что кто-то схватил Арманда до того, как он повесился. В принципе тело должно было хранить тепло еще около часа. И такой синяк мог появиться. Но не у трупа. Нужно более тщательно просчитать время. Брейкш решил, что тело нашли почти сразу. Но это не так. Ингрида долго стучала, звонила. Она явно не тот человек, который сразу побежит за запасными ключами. Медлительная, спокойная, неторопливая латышская женщина.

Пять фактов, которые можно опровергнуть, но которые вызывают сомнения в правильности первоначальной версии. И наконец, эти «наблюдатели» из охранного агентства «Триумф». Почему им поручили следить за Дронго? Кто решил, что Дронго опасен? При этом они появились до того, как он позвонил и встретился с Брейкшом. Нужно просчитать момент их появления. Это случилось сразу после того, как Дронго проводил Лилию Краулинь домой. Он поехал на вокзал и там в электричке обнаружил Челнокова.

Дронго вылез из ванной, достал полотенце. Тогда получается, что кто-то следит за Лилией Краулинь. Зачем? Хотят завладеть ее квартирой? Нет, глупо. Квартиру тестя она уже продала, а свою наверняка завещала сестре. Больше у нее ничего нет. Кому нужна несчастная женщина, обреченная на смерть? Или она знает какую-то тайну? Нет, этот вариант тоже не подходит. Но почему тогда неизвестный Август Карлович решил, что Дронго может представлять какую-то опасность, и приказал сразу трем своим сотрудникам следить за приехавшим гостем? С какой целью?

Дронго лег в постель и тут вспомнил, что его смущает еще какой-то факт, о котором сегодня он еще не вспоминал. Что-то его беспокоило. Только что именно? Он начал анализировать состоявшиеся встречи. И вспомнил слова Рябова. Тот явился на дежурство в девять часов утра. Значит, запасные ключи до этого были у его напарника. Теоретически можно допустить, что это напарник открыл дверь ключами и впустил в квартиру убийцу, ведь полицейские дежурили рядом с домом не всю ночь. Или всю ночь? Это тоже нужно уточнить. А если убийца оказался в квартире, то куда он исчез потом? И как запер дверь изнутри?

Дронго вспомнил преступление в Монпелье, которое он расследовал много лет назад, — абсолютно загадочное убийство, которое ему все-таки удалось раскрыть. Хозяин дома, запершись изнутри, кричал и просил о помощи. Дронго и еще одна женщина выломали дверь и обнаружили хозяина дома погибшим. Дронго поспешил позвать остальных. Казалось бы, абсолютно идеальное убийство — ведь не было никого из посторонних. И все же он сумел установить, что убийца — его напарница, стоявшая рядом с ним в тот момент, когда хозяин дома просил о помощи. Оказывается, хозяин решил разыграть своего гостя и заперся изнутри. Когда они сломали дверь, хозяин был жив, но притворился погибшим. А пока Дронго бегал за помощью, вошедшая вместе с ним в комнату женщина хладнокровно совершила убийство, обеспечив себе абсолютное алиби.

Дронго подумал, что тогда было тоже достаточно сложно. Кстати, когда это было? Сколько лет прошло с тех пор? Кажется, пятнадцать или чуть меньше. Но здесь явно не тот случай. У Ингриды не было запасных ключей и она не входила в квартиру. А если входила? Если Арманд открыл ей дверь, и она вошла? Нет, не получается. Тогда кто же запер дверь изнутри и спрятал ключи под полиэтиленом? Если даже предположить невозможное, что Ингрида справилась с крепким мужчиной, сумев повесить его на крюк… Нет, это невозможно. И тем не менее нужно будет обязательно съездить в Вентспилс. И постараться понять, кто именно звонил Дронго в отель, предлагая ему уехать из Латвии. Если Челноков не соврал, то это должны быть другие люди. Или хотя бы те, кто знает господина Лагадиньша. С этой мыслью Дронго и заснул.

Глава 11

Утром его разбудил телефонный звонок. Он недовольно покосился на аппарат. На часах было двадцать минут десятого. Протянув руку, Дронго поднял трубку.

— Слушаю.

— Доброе утро, — неизвестный говорил по-русски с сильным латышским акцентом, — простите, что беспокою вас так рано. Как мне вас называть? По фамилии? Или вам нравится, когда вас называют по-другому.

— Меня обычно называют Дронго.

— Я знаю, господин Дронго. И мне известно, кто вы такой. Я позвонил вам, чтобы предложить встретиться со мной.

— А кто это говорит? Вы не представились.

— Извините. Моя фамилия Лагадиньш. Август Карлович Лагадиньш. Я руководитель охранного агентства «Триумф», о котором вы наверняка слышали.

— Я даже видел троих ваших сотрудников, которые уже два дня ходят за мной по пятам.

— Именно поэтому я вам и позвонил. Когда мы можем увидеться? Если хотите, я пришлю за вами машину.

— Надеюсь, не ваш «Ситроен»? — пошутил Дронго. — Давайте встретимся где-нибудь в городе. Или лучше приезжайте ко мне в отель. Здесь неплохой ресторан, и мы с вами сможем поговорить.

— Я приеду через час. Спасибо. Будет лучше, если мы с вами немного погуляем вокруг отеля.

«Ах, Челноков, — подумал Дронго, — напрасно он рассказал о нашей беседе. Теперь его наверняка выгонят из агентства или перестанут доверять ответственные поручения».

— Договорились, — сказал он.

Через час в холле отеля появился Лагадиньш. Руководитель агентства был высокого роста, сухой, подтянутый, с серыми, почти бесцветными глазами. Дронго понравился его внимательный взгляд, крепкое рукопожатие, строгий стиль одежды. Лагадиньш приехал один, без своих сотрудников. Они вышли из отеля и свернули налево.

— Вы такой, каким я вас себе и представлял, — признался Лагадиньш, — я много о вас слышал. Впрочем, и неудивительно, учитывая, что вы работали в ООН, были экспертом Интерпола и, говорят, офицером КГБ.

— Это слухи, — возразил Дронго, — я ни одного дня не работал в КГБ, но действительно был экспертом по линии ООН и Интерпола. Мне приходилось иногда их консультировать по различным вопросам.

— Но вы беспокойный клиент, — добавил Лагадиньш с легкой улыбкой, — сначала вы обманули Челнокова по пути в Юрмалу, что, я думаю, было нетрудно. Затем оторвались от моих людей в центре Риги. Устроили автомобильный трюк, едва не стоивший жизни двум нашим сотрудникам. И наконец, напали на Челнокова. Не слишком ли много за два дня?

— Ну, если бы за вами в другом государстве следили два дня, думаю, и вы начали бы проявлять некоторое беспокойство, — заметил Дронго.

— Наверное, — вежливо согласился Лагадиньш, — но вы приехали не на туристическую прогулку. Насколько я понял, вы решили заново расследовать трагическую смерть Арманда Краулиня, для чего встречались с его бывшей супругой, ездили в дом его отца, побывали в Юрмале у его бывшего секретаря Ингриды Петерсен, разыскали Рябова, говорили с Интом Пиесисом… Вы многое успели сделать за эти дни, мистер Дронго.

— Поздравляю, — отозвался тот, — а я-то думал, что сумел оторваться от ваших людей. Неужели ошибался?

— Это обычные рядовые работники, — пояснил Лагадиньш, — приходится набирать их из бывших пограничников, таможенников, милиционеров, уволенных за непрофессионализм. Они не могли справиться с вами. Но когда мне сообщали, что вы едете в Юрмалу, я сделал правильный вывод, что вы хотите увидеть Ингриду Петерсен. Когда же узнал, что вы выехали за город, было нетрудно догадаться, что вы хотите навестить Рябова.

— Я еще встречался с вашим депутатом Айварсом Брейкшем, — признался Дронго.

— Вот этого я не знал, — ответил Лагадиньш, — но можно было догадаться, что вы рано или поздно захотите с ним увидеться.

— Где вы раньше работали? — поинтересовался Дронго. — С вашими аналитическими способностями нужно было остаться в правоохранительных органах. В милиции? Нет, для этого у вас слишком интеллигентный вид. И вы говорили обо всех сотрудниках бывших правоохранительных служб, не сказав ничего о сотрудниках КГБ. Я не ошибся?

— Не ошиблись. Я работал по линии первого отдела республиканского управления.

— Хорошая школа, — кивнул Дронго. — Теперь позвольте мне узнать, чем именно я привлек такое внимание вашего агентства?

— Нам сообщили, что вы приехали по делу Арманда Краулиня. Занимаетесь повторным расследованием этого преступления. Как только мне об этом сообщили, я сразу распорядился подключить к расследованию наших работников и дал указание моим людям. Только вы напрасно пытались все время от них уйти. Они не следили за вами, скорее вас охраняли.

— Подождите, — не понял Дронго, — вы сказали «преступления»?

— Да, — кивнул Лагадиньш, — я в этом убежден. Дело в том, что тридцать лет назад я работал в комсомоле вместе с Армандом. Мы были близкими друзьями. Затем я поехал на учебу в Москву. Там был такой Краснознаменный институт.

Дронго кивнул. Он знал, о каком институте идет речь. В бывшем Советском Союзе там готовили разведчиков.

— Я ждал этого дня целых одиннадцать лет, — продолжал между тем Лагадиньш, — и все одиннадцать лет не верил в самоубийство Арманда. Я слишком хорошо его знал. Очень близко. Но за несколько месяцев до того, как он познакомился со своей второй женой, я уехал в Москву.

— Лилия Краулинь вас не знала? — понял Дронго.

— И не могла знать. Мы учились вместе с Армандом в одной школе, он был старше меня на год. Потом вместе учились в институте, работали в комсомоле. Он был примером для меня во всем. А потом меня послали в Москву. Вы же знаете, как это обычно бывает. Мне сменили имя и фамилию, обеспечили легендой. И я уехал в другую страну.

— Надолго?

— Навсегда. Я должен был закрепиться и остаться там. И поэтому меня не было в Риге. Много лет не было. Меня отозвали в девяносто первом. Считается, что самый большой урон разведке нанесли сталинские репрессии. А если вспомнить, что у нас творилось в начале девяностых, то вполне можно сопоставить. Сколько разных реорганизаций было! Сколько тысяч профессионалов выбросили на улицу, уволили, сократили, отозвали! Если бы тогда не Примаков, я даже не представляю, что могло бы произойти. По существу, он спас тысячи разведчиков. Но я ушел из их рядов еще в девяносто втором. В Ригу возвращаться не имело смысла, тогда нас здесь не очень жаловали. Уехал в Америку, получил гражданство, жил там около семи лет. А в девяносто девятом вернулся в Латвию. О смерти Арманда я узнал в девяносто четвертом. Когда мне сказали, что он покончил с собой, я сразу в это не поверил. И не верил никогда. Он был не таким человеком. Таких людей сейчас уже нет. Честным, смелым, отважным, настоящим лидером, бойцом. Когда Арманд говорил, в него влюблялись все — мужчины и женщины. А как он пел! Мне кажется, что я иногда проявляю излишнюю эмоциональность. Когда я вернулся в девяносто девятом в Ригу, то сразу основал агентство «Триумф». Несколько раз пытался провести собственное расследование этого загадочного самоубийства, но ничего не нашел. И когда мне сообщили, что вы приехали в Ригу, я даже не поверил. И сразу послал людей к дому Лилии Краулинь. Нам повезло, вы появились там через полчаса. Остальное вы знаете.

— Вы рисковали, — понял Дронго, — в нынешней Латвии по-прежнему не любят бывших сотрудников КГБ.

— Сейчас уже многое изменилось. Это было в другое время. Прошло уже столько лет. Но вы правы, я и сейчас ношу другую фамилию, под которой живу все эти годы. Меня не узнают даже мои одноклассники, с которыми я учился в школе. У меня нет прошлой жизни. Для всех я американский латыш, вернувшийся сюда на постоянное жительство из Америки. У меня американское гражданство, и уже много лет я не являюсь офицером КГБ. Сейчас у нас много приехавших из Америки и Канады. Из трех президентов прибалтийских государств двое появились из Америки и Канады. Считается, что им больше верят западные спонсоры, чем доморощенным политикам. Наша собственная Президент, которая прибыла из Канады, так и не сумела выучить русский язык, на котором говорит половина населения Латвии. Сначала она пыталась выучить, но потом махнула рукой, сообразив, что эта часть населения никогда не будет ее электоратом. В отличие от нее, Адамкус в Литве выучил русский, но ему было легче, он был военным разведчиком.

Дронго усмехнулся. Они остановились.

— И теперь приехали вы, — сказал Лагадиньш. — Если вы думаете, что я ничего не знаю, то ошибаетесь. Все эти годы я следил за Лилией, пытался ей помочь, понимал ее состояние. Но она не знала меня и не поверила бы мне, если бы я вдруг возник из прошлой жизни. К тому же это было нецелесообразно.

— Понимаю.

— Вы приехали по ее просьбе, или у вас уже были какие-нибудь факты? — спросил Лагадиньш.

Дронго остановился. Он не знал, имеет ли право доверять этому человеку. Возможно, что его рассказ был всего лишь очередной уловкой.

— У меня есть некоторые факты, — уклонился от ответа Дронго.

Лагадиньш понимающе кивнул:

— Я хочу, чтобы вы знали, ради Арманда я готов на все, что угодно. Мы с ним были как братья. Он всегда дрался за меня. Понимаю, что вы мне не верите. Если пожелаете, я уберу моих людей. А если понадобится, передам вам их всех. У меня около сорока человек. И я не спрашиваю вас больше ни о чем. Но если вы сумеете раскрыть это преступление и найти настоящего убийцу, то знайте, я буду вашим должником на всю оставшуюся жизнь. Я не сумел защитить Арманда при жизни, поэтому хочу хотя бы защитить его память после смерти. Наверное, это звучит слишком патетически.

— Не очень, — угрюмо буркнул Дронго и тут же попросил: — Вы можете найти мне завтра утром машину для поездки в Вентспилс?

— Обязательно. И это будет не «Ситроен», — вспомнил слова своего собеседника Лагадиньш.

Дронго, оценив шутку, усмехнулся:

— Только уберите ваших сотрудников. Мне они не нужны. Если понадобятся, я вам позвоню.

— Хорошо, — Лагадиньш протянул ему руку, — я понимаю, что вы не обязаны мне верить, но все равно благодарю вас.

— Подождите, — остановил его Дронго. — Дело в том, что мне звонили и требовали прекратить расследование, уехав отсюда. Я думал, что это сделали по вашему поручению.

— Нет, — ответил Лагадиньш, — я не мог дать такого поручения.

— А как вы узнали, что я приехал?

— Вас видели в аэропорту вместе с Лилией Краулинь. А потом вы снова появились у ее дома. К тому времени я уже знал, кто вы такой. Все эти годы я не терял надежды найти убийцу Арманда. Так, значит, вам звонили и угрожали? — задумчиво протянул Лагадиньш. — Интересно… У меня тоже появились некоторые подозрения, о которых я пока не хочу говорить. Мы должны доверять друг другу, господин Дронго.

— Посмотрим, — уклонился тот от конкретного обязательства.

Лагадиньш и Дронго еще раз пожали друг другу руки. Когда его загадочный собеседник ушел, Дронго неторопливо отправился в другую сторону. За парком находился отель «Мартам». Там можно было взять такси. Но тут он вспомнил, что в «Радиссоне» его будет ждать Фешукова, и позвонил ей, предупредив, что заедет через двадцать минут.

Шагая по аллее парка, Дронго размышлял. Если Лагадиньш говорит правду, то человек, звонивший Дронго в отель, действительно хотел, чтобы он прекратил расследование. И тогда получается, что в этом городе есть кто-то, заинтересованный в прекращении расследования. И этот кто-то узнал о визите Дронго, понял цель его приезда.

С одной стороны, было приятно и полезно встретить такого союзника, как Лагадиньш. Но с другой, было опасно ему доверять. Вполне вероятно, что это всего лишь трюк после вчерашнего разговора с Челноковым. Лагадиньш как умный человек понял, что их разоблачили, и решил сыграть на опережение. Возможно, он получил приказ от третьего лица. Учитывая рассказанную им легенду, Лилия Краулинь не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть слова Лагадиньша. И никто не сможет. Нет, сможет. Лагадиньш сообщил, что был самым близким другом Арманда Краулиня, учился с ним в школе и в институте. Они были как братья. Значит, о Лагадиньше могут помнить соседи Арманда по дому, которые жили там при его отце. И еще один важный факт. Лагадиньш сказал, что поехал в Москву за несколько месяцев до знакомства Арманда с его второй женой. Если это неправда, то продумано все просто превосходно, до мелочей. А если правда? Тогда можно узнать обо всем у Визмы, первой жены Арманда. Ведь она должна была знать такого друга, даже если у него было другое имя. Визма должна его помнить.

Дронго подумал, что его встреча с первой супругой Арманда становится просто необходимой, и ускорил шаг. Когда он подъехал к отелю, на ступеньках у входа его уже ждала Татьяна Фешукова. Несмотря на ее неудовольствие, он все-таки узнал у нее адрес Визмы и ее телефон. И уже из машины ей позвонил.

— Слушаю вас, — отозвалась Визма по-латышски.

— Простите, что я вас беспокою, — начал Дронго, — вы говорите по-русски?

— Очень плохо, — ответила Визма.

— Я прилетел из Москвы, — сообщил Дронго, — меня обычно называют Дронго. Если разрешите, я хотел бы с вами встретиться.

— По какому вопросу?

— Я эксперт по вопросам преступности, — пояснил Дронго, — и хотел бы поговорить с вами о вашем первом супруге Арманде Краулине.

— Мне нечего сказать, — раздраженно заявила женщина, — и не нужно мне звонить. До свидания. — Она бросила трубку.

Дронго растерянно посмотрел на Татьяну Фешукову, сидящую рядом.

— Я же вам говорила, что она не очень нормальный человек, — напомнила Фешукова.

— Мне очень нужно с ней встретиться, — признался Дронго.

Татьяна нахмурилась. Они ехали по мосту через Даугаву.

— Я думаю, будет лучше, если вы поговорите с Лаймой, ее дочерью, — неожиданно предложила Фешукова. — Она единственный человек, который имеет влияние на Визму.

— У вас есть телефон Лаймы?

— Сейчас найду, — ответила Татьяна, доставая свой телефон, — узнаю у Дорики, сестры Лилии. Она должна знать.

Глава 12

Лайма Краулинь жила в старом доме, в самом центре города на улице Рихарда Вагнера. Ее супруг был руководителем одной из самых известных компаний по производству пластика. Узнав, что с ней хочет встретиться эксперт, приехавший в Ригу в связи с гибелью ее отца, она сразу согласилась с ним побеседовать и назначила ему свидание в большом ресторане напротив отеля «Ди Рома». В полдень они уже ждали там Лайму. Вскоре в полупустой ресторан вошла высокая, красивая, светловолосая женщина в обтягивающих темных брюках, кожаных сапогах и в ярко-красной куртке. Увидев сидящих за столом Дронго и Фешукову, она приветливо им кивнула, сдала гардеробщику куртку и подошла к их столику. Под курткой у нее оказался красивый джемпер фиолетового цвета с бисерной вышивкой на груди. У Лаймы были крупные черты лица, большие глаза, красивый рот, полные, чувственные губы. Подойдя к гостям, она энергично пожала им руки.

— Спасибо, Лайма, что вы пришли, — сказал Дронго, когда она села за столик. — Извините, что пришлось оторвать вас от дел.

— Ничего, — улыбнулась она, — дела подождут. Так вы говорите, что приехали в Ригу из-за моего отца? — У нее были крупные ровные зубы.

— Да, — ответил Дронго, — ваша мачеха Лилия до сих пор считает, что он не мог совершить самоубийства.

— Я тоже так думала, — призналась Лайма, — но следователь Брейкш заверял меня, что это было типичное самоубийство. Я тогда была максималисткой, иногда спорила с отцом. В двадцать лет все кажется немного другим. Я ходила на митинги, пела песни, голосовала за новую власть. Все представители старой власти мне казались чудовищными предателями собственной страны. И отца я не могла понять, когда он говорил, что я во многом не разбираюсь. Тогда писали и о сталинских лагерях, и о массовых выселениях латышей. Мы так ненавидели этот комсомол, что в институте вышли из него всей группой. Коммунистов мы не любили еще больше. И тогда я думала, что отец осознал всю ничтожность и аморальность этого коммунизма, которому служил. И поэтому покончил с собой. Ему стало стыдно за его прошлое. А мне теперь стыдно, что я могла тогда так думать. Сейчас у меня совсем другое мнение.

— Лучше стали относиться к коммунистам? — улыбнулся Дронго.

— Нет, — ответила она, — для меня они все равно остались такими же чудовищами. Только я стала понимать, почему люди делают выбор. Иногда нужно встать на чью-то сторону, не оставаться в стороне. Теперь мне не нравятся ни наши бывшие коммунисты, ни нынешние националисты. И я теперь лучше понимаю моего отца. Такие, как он, всегда честно служат идее. Таких порядочных и принципиальных людей всегда использует любая власть.

— И теперь вы не верите в его самоубийство?

— Не знаю. Я понимаю Лилию, но сама не знаю. Может, потому, что я не всегда понимала отца при жизни. А сейчас я чувствую, как мне его не хватает.

— Вы были в городе, когда произошла трагедия?

— Нет, я училась в Германии. Отец тогда помог мне уехать, и я училась там с девяносто первого по девяносто четвертый год. Он считал, что я должна знать иностранные языки и получить хорошее образование. Мы в институте почти не учились. В конце восьмидесятых все ходили на митинги. Но диплом я получила. А потом защитила диссертацию в Германии, на немецком языке.

— Он оплатил ваше образование? — поинтересовался Дронго.

— Да, — кивнула Лайма, — и даже когда отец погиб, выяснилось, что он заплатил вперед за три года. У меня не было никаких проблем. Но на его похороны я сразу прилетела. Лилия чуть с ума не сошла, и я тогда стала к ней относиться немного по-иному. Она очень любила моего отца.

— А ваша мать?

— Не знаю. Мне кажется, что у нее это было — как сказать по-русски? — увлечение молодости. Она была старше отца на три года. Ему было только девятнадцать, а ей двадцать два, когда они познакомились. И через год поженились. Сейчас я понимаю, что они были абсолютно разные люди. Он был романтик, лидер, вожак молодежи. Любил шумные компании, друзей, людей. У моей матери другой характер, она более спокойная, более приземленная, что ли… Я правильно говорю по-русски? Мои родители были очень разные люди и вскоре разошлись. Мама снова вышла замуж, а отец потом женился на Лилии. Может, так и должно было случиться, но он всегда встречался со мной, присылал мне подарки, никогда обо мне не забывал. Даже ходил с Лилией на все мои праздники в школе. Я тогда Лилию не очень любила. Мне казалось, что она отняла у меня отца. А потом я узнала, что отец сначала развелся с матерью и только через некоторое время познакомился со своей второй женой.

— Ваша мать не говорила о близком друге отца, который учился с ним в школе и в институте? — спросил Дронго.

— А как его звали? — поинтересовалась Лайма.

— Не знаю. Но это был его самый близкий друг. Они вместе учились в школе, потом в институте. Друг был моложе Арманда на один год. Они даже, по-моему, вместе работали в комсомоле.

— Тогда это Александр, — кивнула Лайма, — Александр… А вот фамилию его я не помню. Но такой близкий друг у него был, о нем мне мама не раз рассказывала. С ним еще была связана одна очень загадочная история. У матери хранились свадебные фотографии, на которых они снялись всей компанией. И однажды к ней домой залезли воры. Ничего не унесли, хотя у нее были какие-то деньги, часы, магнитофон. Но воры почему-то взяли все свадебные фотографии. Потом милиция вернула ей фотографии, но не все. Ни на одной из них не оказалось их друга Александра. Потом мы выяснили, что и у отца тоже не осталось ни одной карточки его бывшего друга. Только детские снимки. Отец говорил, что Александр переехал куда-то в Сибирь. И с тех пор ему не звонил, не писал.

— Ясно, — кивнул Дронго. Было понятно, что неожиданно появившиеся «воры» искали только эти фотографии будущего разведчика, подчищая его новую биографию. Пока все совпадало со словами Лагадиньша, но они вполне могли оказаться лишь уловкой. Ведь у Арманда мог быть друг, который действительно уехал в Москву на учебу и стал разведчиком-нелегалом. Но это не означало, что сам Лагадиньш был тем самым человеком. Он вполне мог использовать биографию чужого человека.

— И больше вы про этого Александра ничего не слышали?

— Нет, ничего.

— Вы ходили в дом к вашему дедушке? В дом, где вырос ваш отец?

— Конечно, ходила. Мое детство прошло в той огромной квартире. Я даже каталась там на самокате. И помню дедушку. У него была такая мягкая бородка. Я там часто бывала, всех соседей знала.

— На лестничной клетке жили еще две семьи?

— Верно. Угловую квартиру занимали Поповы. Глава семьи был генералом, потом они уехали, а квартиру дали Березкиным. Березкин был крупным строителем, кажется, управляющим трестом. Он давно умер, и теперь в той квартире живет его сын, тоже, кажется, строитель, со своей семьей. С их мальчиком я тоже была знакома, хотя он младше меня лет на семь или восемь. Сейчас работает в какой-то фирме. Но тогда ему было шестнадцать лет. Он мне говорил, что никогда не видел более ужасного зрелища, чем вид моего мертвого отца. Извините меня, — Лайма отвернулась и, достав платок, вытерла набежавшую слезу.

Официант принес три чашечки кофе. Дронго не стал говорить, что предпочитает чай, а Фешукова и Лайма с удовольствием потянулись к чашкам.

— А в другой квартире? — напомнил Дронго.

— В другой жил известный ученый Витолдс Кловис, — оживилась Лайма, — он был известный хирург. Очень известный. Как и мой дедушка. Они играли друг с другом в шахматы. У него остался очень красивый сын — Эмиль Кловис. Он, правда, до сих пор не женат. Эмиль старше меня на несколько лет, и одно время наши старики даже хотели, чтобы мы подружились и поженились. Но Эмиль слишком занят своей особой. Он тоже врач, довольно успешный стоматолог. Наши старики даже умерли вместе, с разницей в один год. Сначала его отец Витолдс в восемьдесят втором, а потом мой дедушка — в восемьдесят третьем.

— А другие соседи?

— На третьем этаже жили еще три семьи. Но я их не помню. А на первом жил замечательный актер — Яков Чирко, он был известным актером русского театра, снимался в кино. К нему ходили в гости Вия Артмане, Ивар Калныньш. Мы бегали смотреть на этих актеров. Особенно нам нравился Калныньш. Мы все были в него влюблены.

— Кто еще жил на первом этаже?

— Не помню. Кажется, какой-то офицер. Морской офицер, но я точно не уверена.

— Простите, Лайма, что я вас спрашиваю, вы получили что-нибудь в наследство от отца?

— Конечно. Лилия отдала мне оба его автомобиля. Как мне потом объяснили, она могла вообще ничего мне не отдавать. Лилия предлагала мне деньги, но я отказалась. К тому времени я была уже замужем. А недавно она перечислила большую сумму на моих ребят. Сказала, что продала квартиру отца Арманда и считает, что половина денег должна достаться мне. Я, конечно, возражала, но она не стала меня слушать.

— Как вы думаете, кто мог быть заинтересован в смерти вашего отца?

— Не знаю. Я много об этом думала. Если вы считаете, что наследники, то это наивно. Кроме жены, других наследников не было. Мне было уже за двадцать, и я была совершеннолетняя. Хотя часть наследства я могла отсудить. Но больше никто. А я не претендовала, если вы имеете в виду именно это. В фирме отца тоже не было таких людей. Насколько я знаю, там все его уважали и любили. Они так сокрушались на его похоронах! И его заместитель, Пиесис, тоже очень переживал. Нет, среди близких таких людей не было. — Лайма взглянула на часы. Было видно, что она торопится. — Простите, — сказала Лайма, — если я вам больше не нужна, то могу я идти?

— Конечно, — кивнул Дронго.

Она поднялась. И в этот момент за стеклом появился незнакомец. Он вошел в зал и взглянул на сидящих за столиком троих гостей. Дронго заметил, что вошедший поднял руку, в которой был какой-то предмет, похожий на пистолет. Между Дронго и неизвестным находилась Лайма. Фешукова сидела немного в стороне. Дронго машинально толкнул Лайму в сторону, готовый перевернуть стол, чтобы защитить ее от нападающего. Но незнакомец протянул руку, в которой оказался сложенный зонтик, и повесил его на вешалку. Лайма изумленно уставилась на Дронго. Фешукова явно смутилась.

— У вас сдают нервы, — нахмурилась Лайма, — нельзя так реагировать на каждого незнакомого человека. Извините. — Она повернулась и пошла к выходу.

Дронго сел на стул и тяжело вздохнул.

— Это, наверное, после вчерашней поездки, — произнесла добрая Фешукова, — не переживайте. Ошибки бывают у каждого.

— Это не ошибка, — возразил Дронго, — Лайма права, у меня действительно сдают нервы. Я вдруг испугался, что неизвестный может в нас выстрелить и попасть в эту молодую женщину. А у него в руках был зонтик. Это уже второй раз за последние два года. Мне казалось, что я готов к любым неожиданностям, но, видимо, готов слишком буквально.

— Не переживайте, — дотронулась до его руки Татьяна, — у вас такая сложная профессия, что иногда лучше перестраховаться.

— Похоже, вы правы, — согласился Дронго, — вы говорили, что можете устроить мне свидание с одним из полицейских, которые дежурили рядом с домом в ту ночь. Помните?

— Я ему звонила, — кивнула Фешукова, — он сейчас уже не работает в полиции. Теперь он большой чин в нашей налоговой службе. Эрик Туулик. Он эстонец по национальности, но гражданин Латвии. Вернее, у него отец эстонец, а мать — латышка.

— Говорят, в интернациональных семьях рождаются умные дети, — машинально заметил Дронго.

— Поэтому он и стал таким начальником, — улыбнулась Татьяна. Она видела, как переживает Дронго, и пыталась его успокоить. Он не мог рассказать ей об утреннем разговоре с Лагадиньшем. Либо этот человек был действительно очень близким другом Арманда Краулиня и поэтому предельно откровенен с Дронго, либо это продуманный ход руководителя агентства, сообразившего, что его раскрыли. И даже рассказ Лаймы об Александре ничего не давал. Этот друг мог оказаться совсем другим человеком, легенду которого решил использовать Лагадиньш. Именно поэтому Дронго так испугался за свою молодую собеседницу.

Фешукова уже разговаривала с кем-то по телефону на латышском. Наконец она убрала аппарат.

— Нас ждут, — коротко сообщила Татьяна.

И в этот момент снова зазвонил ее телефон.

Глава 13

Она достала аппарат, выслушала сообщение. Затем нахмурилась, кивнула и, произнеся несколько фраз на латышском, убрала телефон.

— Лилии совсем плохо, — сообщила Татьяна, — сегодня опять вызывали врачей. Она держится из последних сил, верит, что вы сможете узнать тайну смерти Арманда. Если бы не эта вера, Лилия давно легла бы в больницу. Это звонила ее старшая сестра.

Дронго промолчал. Ничего нельзя заранее обещать. Расследование может обернуться полным конфузом.

— Господин Туулик готов нас принять, — сказала Фешукова. — Если хотите, мы поедем прямо сейчас.

— Да, — согласился Дронго, — у нас, очевидно, совсем мало времени. Еще я хотел бы поговорить с бывшими соседями отца Арманда.

Машину искать не пришлось, они находились в самом центре города и до здания налоговой службы быстро дошли пешком. Внизу им уже был заказан пропуск. Дежурный долго вертел в руках иностранный паспорт Дронго, но все-таки выдал им пропуск на вход в здание. Они поднялись на второй этаж и прошли в приемную Эрика Туулика. Табличка на латышском свидетельствовала, что хозяин кабинета является заместителем руководителя налоговой службы страны. Их пригласили в кабинет.

Туулик оказался мужчиной среднего роста, достаточно широкоплечим, словно квадрат. У него были темные, коротко остриженные густые волосы и густые брови. Он энергично потряс руки гостям и предложил им сесть.

— Мне сказали, что вы хотите меня видеть. — По-русски Туулик говорил с тем характерным эстонским акцентом, который сразу узнается.

— Извините, что отнимаем у вас время, — произнесла Фешукова, — но у нашего гостя из Москвы есть к вам несколько вопросов.

— Да, да. Я готов вам помогать.

— Речь идет о событии одиннадцатилетней давности, — начал Дронго, — когда вы работали в полиции. Тогда покончил жизнь самоубийством Арманд Краулинь.

Нахмурившись, Туулик закивал головой.

— Тогда много разговора пыло, — признался он, — некоторые считали, что его упили. — Он говорил именно так, через букву «п».

— Это были только слухи? — сразу спросил Дронго.

— Не знаю. Но следователь ничего не нашел, что опровергало бы эту версию. И мы никого не видели, хотя дежурили всю ночь.

— Вы дежурили на улице или стояли у дома?

— Мы сидели в машине, которая стояла у дома, — пояснил Туулик, — и никто не пришел. Мы очень смотрели. Ни один человек мимо нас не прошел и в дом не входил.

— Вы дежурили с вечера до утра?

— Сначала дежурила другая пара, — ответил Туулик, — а потом мы приехали. С двух часов ночи мы стояли, но там никто не приходил. А в половине десятого или без двадцати десять к нам выпежала женщина, секретарь погипшего. И мы попежали в дом.

— Она не вызывала полицию? — удивился Дронго.

— Вызывала, — кивнул Туулик, — а потом вспомнила про нас и выпежала на улицу. Мы сразу впежали в дом и поднялись на второй этаж. Там нашли труп.

— Там был еще кто-нибудь?

— Дежурный, — вспомнил Туулик, — и еще соседи. Мать с сыном стояли у дверей, и другой сосед вошел в квартиру.

— Это вы снимали тело с крюка?

— Да. Мы не стали ждать остальных. Дежурный вспомнил, что этот человек недавно проходил мимо него. Мы сразу порезали веревку, чтопы его спасти, но он уже не дышал.

— Вы его уронили на пол?

— Чуть не уронили. Держали за руку.

— Кто держал?

— Мы все. Думали, что его можно спасти.

— Понятно. И не удержали труп?

— Да, — кивнул Туулик, — это пыло нужно, чтопы его спасти.

— Потом приехал следователь?

— И прокурор. Даже начальник полиции. Приводили врачей, думали, что ему еще можно помочь.

— Понятно. В комнате было тепло, вы не помните?

— Нет, холодно. Отопление не рапотало, там ремонт шел.

— А почему вы дежурили всю ночь у обычного дома в тупике? — поинтересовался Дронго. — Ведь было целесообразнее выехать на центральную улицу и оттуда патрулировать весь переулок, из которого нет другого выхода.

— Нам приказали, — сказал Туулик.

— Кто-то подозревал, что будет убийство?

— Нет. Они другого поялись. Следили за этим домом. У нас пыли агентурные сообщения, что к одному из жильцов приходят дети. Нужно пыло проверить.

— Проверили?

— Да. Мы никого не видели.

Дронго разочарованно откинулся на спинку кресла. Рушилась последняя надежда.

— Может, вы спали или отлучались куда-нибудь? — спросил он.

— Нет, — нахмурился Туулик, — следователь тоже так говорил. Но мы не спали, мы разговаривали.

— А ваш напарник?

— Он тоже не спал. С ним можно встретиться и говорить. Он сейчас заместитель начальника полиции в Лимпажи, — очевидно, и в этот раз он пропустил букву «б».

— Если вы так говорите, то мы вам безусловно верим, — тактично нашелся Дронго.

— Он тоже со мной сидел и музыку слушал, — продолжил Туулик, — мы никуда не ходили. Такое невозможно представить.

— Ваши должности свидетельствуют об этом более чем независимо, — согласился Дронго, — если бы вы оба были нерадивыми полицейскими, то вряд ли смогли достичь сегодняшних успехов. И вы не можете вспомнить ничего необычного?

— Нет, ничего. Следователь приехал, нас допрашивал. Про руку мы ему сказали. Он ключи искал, потом их нашли. Нет, ничего неопычного не пыло.

— Понятно. — Дронго поднялся. За ним встала Фешукова. Последним — Эрик Туулик.

— Простите, что вас побеспокоили, — сказал на прощание Дронго, — и спасибо, что вы нашли для нас время.

— Я всегда готов помочь, — отозвался Туулик. — Все говорят, что он пыл хорошим человеком. Значит, нужно ему помогать. И находить причину его смерти. Я правильно сказал?

— Абсолютно, — подтвердил Дронго. — До свидания. — Он пожал протянутую руку хозяина кабинета и первым вышел из комнаты.

За ним поспешила Фешукова. На часах было около трех.

— Давайте где-нибудь поедим, — предложил Дронго, вспомнив, что у него сегодня вечером ужин с журналисткой Делчевой.

— Хорошо, — кивнула Татьяна. — Мы уже выполнили план на сегодня?

— Не совсем, — признался Дронго. — Жаль, Визма отказалась с нами разговаривать. И еще я хочу отправиться в Вентспилс на встречу с Андреем Скалбе. Насчет машины можете не беспокоиться, мне обещали выделить автомобиль с водителем.

— Кто обещал? — мрачно полюбопытствовала Татьяна.

— Один мой хороший знакомый.

Они вышли на улицу и направились к центру города, где можно было найти открытое кафе или ресторан. В дневные часы, как и во многих странах Европы, кафе и рестораны Риги были закрыты. Им с трудом удалось найти открытый стриптиз-бар, в котором представления давали только вечерами, но ресторан там оказался открыт. Спустившись в полуподвальное помещение, они сели за столик, и официант принес им меню. Когда официант подошел снова, Дронго предложил заказать холодный испанский суп «гаспаччо», который ему так нравился. На второе Фешукова попросила принести рыбу, а он — хорошо прожаренное мясо. И бутылку вина. К сожалению, попробовав «гаспаччо», оба поняли, что ошибались. Это был совсем не тот восхитительный суп, который подают в Испании. Концентрация чеснока в латышском «гаспаччо» оказалась запредельной. Они съели по паре ложек, и Татьяна смущенно выдавила:

— Больше не могу.

— Слишком много чеснока, — недовольно констатировал Дронго, — нужно будет еще избавиться от этого запаха. Но можете не беспокоиться, у меня всегда с собой ментоловый освежитель рта.

— Мне не понравился сам суп, — призналась она.

— Мне тоже, — поддержал ее Дронго, — поедемте к нам в отель, там могут подать более приличную еду.

— Нет, — возразила Татьяна, — у меня есть еще дела в издательстве. Я поеду туда.

— Хорошо, — согласился Дронго. Он подозвал официанта и расплатился с ним. Затем они вышли на улицу. — Вы мне очень помогли, Татьяна, — искренне сказал он, протягивая ей руку.

Она неловко протянула свою. Он наклонился и поцеловал ей руку. Затем неожиданно спросил:

— Сколько девочек у вас в издательстве?

— Пять человек без меня, а почему вы спрашиваете?

— Просто интересно. А как называется ваше издательство?

— «ABE», но почему вы спрашиваете?

— Может, я когда-нибудь захочу издать книгу на латышском языке, — улыбнулся Дронго.

— Договорились, — рассмеялась Татьяна. У нее был приятный молодой голос.

Попрощавшись, Дронго остановил такси и поехал в отель. До вечерней встречи с Марианной Делчевой оставалось около трех часов. Можно немного отдохнуть и подумать, что именно происходит. Если Лагадиньш прав, то тогда получается, что все друзья и знакомые Арманда не верят в его самоубийство. Никто не верит. И судя по тому, каким человеком был молодой Краулинь, он действительно не мог совершить самоубийства. И эта проклятая запонка при закрытом окне. И ключи под полиэтиленовой пленкой. А еще кровоподтеки на руке. Одних этих фактов достаточно, чтобы начать расследование заново. Эксгумация трупа уже ничего не даст, а вот проверить все факты заново обязательно нужно.

В этот момент в его номере зазвонил телефон. Дронго снял трубку и услышал тихий голос Лилии Краулинь:

— Простите, что я вас беспокою. Мне сказали, что вы весь день работали вместе с Татьяной. Спасибо, что вы так стараетесь.

— Ничего. Как вы себя чувствуете?

— Пока держусь. Врачи говорили, что у меня есть время, но теперь уверяют, что все прогрессирует слишком быстро. Смешное слово «прогрессирует». Как будто идет развитие в лучшую сторону.

— Да, — сдержанно согласился Дронго, — у них свои термины.

— Я начала думать о смысле нашей жизни, — призналась Лилия, — никак не могу понять, почему Бог дает нам душу, позволяет нам чувствовать, осознавать, любить и одновременно точно знать обреченность нашего положения. Как это несправедливо! Приговаривать каждого родившегося к смерти независимо от его дел и поступков.

— В эволюции это называется развитием, — меланхолично заметил Дронго.

— Старое уходит, новое нарождается. Но там нет сознания. И нет любви. Я не знаю, зачем это нужно Богу, но раз все было задумано таким образом, значит, нужно. Как вы считаете?

— Не знаю, — честно признался Дронго, — мне бывает очень страшно, когда я думаю о таких вещах. О бесконечности Вселенной, о бесконечности времени, которое мы не можем понять, и размеров, которые не можем объять. Это непостижимые вещи для обычного человеческого мозга.

— Как вы считаете, у меня есть надежда?

— Вы хотите лечь на операцию?

— Нет, вы меня не поняли. На операцию мне уже поздно. Я хотела у вас узнать, есть ли у меня надежда узнать имя настоящего убийцы?

Дронго молчал, ошеломленный ее словами. В этой женщине жила неистовая вера в ее мужа, умершего уже много лет назад. Как же сильно она его любила!

— Алло, вы меня слышите? — спросила Лилия. — Куда вы пропали?

— Я ничего не могу вам пока сказать, — ответил Дронго. Он не хотел ее обманывать.

— Понимаю. Спасибо вам за откровенность.

— Вы знаете, Лилия, — проговорил Дронго, — я думаю, что все знакомые с вами женщины немного вам завидуют.

— Мне? Вы шутите? Почему?

— Вы сами сказали, что у всех у нас путешествие в один конец. И все знают об этом. И все понимают, что это путешествие с заранее спланированным печальным исходом. У некоторых оно проходит буднично, незаметно, как обычное перемещение из одной точки пространства в другую, из одного времени в иное. А у вас была такая большая любовь, такая яркая жизнь. Вы счастливый человек, Лилия, потому что в вашей жизни было такое чувство.

— Да, — чуть подумав, согласилась она, — может, вы и правы. Если посмотреть с этой точки зрения. Вы знаете, я сейчас вам скажу то, что никогда и никому не говорила. О чем вообще не говорят, — она чуть запнулась.

Он терпеливо ждал.

— Арманд был единственным мужчиной в моей жизни, — быстро произнесла Лилия, — ни до, ни после у меня никого не было. И уже не будет. Что-то я разболталась. Это, наверное, воздействие лекарства. Извините меня за мою болтливость.

— Ничего страшного. Отдыхайте. Я вам завтра позвоню.

— До свидания, — произнесла она, и он осторожно положил трубку.

Потом взглянул на телефонный аппарат. Неужели такое еще возможно? В наш прагматичный технократический двадцать первый век? В шестидесятые годы, как и все бакинские мальчишки, он гадал, каким будет этот магический год с тремя нулями? Как встретит человечество двухтысячный год? Тогда им казалось, что будущее невообразимо прекрасно. Без войн, без болезней, без глупости, подлости, предательства. Как они мечтали заглянуть в это будущее!

Действительность оказалась не только более прозаичной. Новый век начался с одиннадцатого сентября две тысячи первого года, когда авиалайнеры врезались в башни Торгового центра Нью-Йорка. Он начался бомбежками Югославии, когда в центре Европы самолеты самых демократических стран мира убивали и калечили детей, стариков, женщин только потому, что нужно было принудить одного неугодного президента к определенным политическим уступкам.

Новый век начался войнами в Афганистане и в Ираке, взрывами бомб в Израиле и Палестине, трагедией в Мадриде, адом Беслана. Новый век начался с противостояния двух цивилизаций, выливаясь во всеобщее безумие цивилизованного мира, в котором человеческая жизнь перестала быть доминантой всех рассматриваемых проблем. Новый век оказался жестоким и гораздо более страшным, чем все предыдущие. И впереди цивилизацию, видимо, ждут новые, неслыханные ранее потрясения. Разве могли они предусмотреть нечто подобное в конце шестидесятых? После Карибского кризиса казалось, что все поняли опасность ядерной катастрофы. Мир должен был стать лучше, чище, удобнее. Но ничего подобного не произошло. Солнечный мир детства остался не только в прошлом. Развалилась страна, в которой Дронго вырос и которую любил, в которой провел свое детство, юность и большую часть своей взрослой жизни.

А если бы они тогда все это знали, что они изменили бы? Или любое изменение неминуемо привело бы к еще большим катастрофам и трагедиям? Дронго сел в кресло и закрыл глаза. Арманд Краулинь. Ваша супруга так верила в вас, она вас так любила! Вы не имели права думать о самоубийстве, вы не имели права влезать в петлю. Нужно понять, что именно с вами произошло. Нужно поговорить со всеми и осознать, в какой последовательности тогда происходили события. Почему ключи оказались так далеко и почему запонка влетела в стену у окна? Нужно все это понять, чтобы узнать истину.

Глава 14

Дронго спустился вниз в половине седьмого, чтобы отправиться в «Гуттенберг». Перед этим он минут десять чистил зубы и полоскал рот, а затем использовал ментоловый дезодорант. От испанского супа «гаспаччо», приготовленного в Андалузии, никогда не оставалось никакого запаха, но латышский аналог оказался другим.

На улице было уже темно, на другом берегу светились огни старого города. Перед зданием отеля выстроилась вереница такси, ожидавших клиентов. Дронго подошел к портье.

— Я просил заказать для меня столик в «Гуттенберге».

Портье посмотрел в книгу заказов.

— Да, — кивнул он, — вам заказан столик.

— Ресторан отсюда далеко?

— Пять минут ходьбы, — ответил портье, — или десять.

— Спасибо, — Дронго отошел от стойки. Можно было не торопиться. И в этот момент он услышал, что его снова зовет портье.

— Вас к телефону.

«Может, она отменила встречу», — подумал Дронго, вспоминая симпатичную журналистку. Но в трубке раздался рассерженный голос Айварса Брейкша.

— Что вы себе позволяете? — кричал депутат. — Я попросил нашу полицию выяснить, кто вы такой. И выяснилось, что вы на самом деле тот самый эксперт, о котором все говорят. И вы ведете свое самостоятельное расследование по факту самоубийства Арманда Краулиня. Хотите выставить меня дураком? Думаете, я не знаю, что вас наняли мои политические оппоненты? Хотите доказать, что я был плохим следователем, собрать журналистов? У вас ничего не выйдет. Весь город знает, что я всегда очень тщательно и аккуратно проводил расследования.

— Не нужно кричать, — попросил Дронго, — при чем тут ваши политические оппоненты?

— Не обманывайте меня. Я все про вас знаю. Вы ездите по городу и встречаетесь со свидетелями случившегося. Сегодня вы разговаривали с бывшим полицейским Эриком Тууликом. Я все про вас знаю.

— Ну и прекрасно. Мне хотелось сказать вам, что опытный профессионал не станет делать поспешных выводов. Вам рассказали, как снимали тело, но вы не обратили внимания на отсутствие запонки на рубашке Арманда Краулиня. Вы обязаны были обратить внимание на этот факт и попросить судмедэкспертов провести экспертизу кровоподтеков на руке более тщательно. Вместо этого вы сказали им, что подобные синяки возникают во время снятия трупа и фактически предопределили их заключение.

— Не делайте из меня идиота, — окончательно разозлился Брейкш, — если бы Краулиня убили, то эксперт бы это сразу обнаружил. Но ничего такого не было — никаких следов насилия.

— Тем не менее его убили, — уверенно возразил Дронго, — боюсь, что вы тогда допустили роковую ошибку и это было не самое лучшее ваше дело. Что касается меня, то я действительно приехал в Ригу, чтобы установить истину. Но вы слишком высокого мнения о своей персоне. Никто и не думает заниматься вашим прошлым, чтобы дискредитировать вас как профессионала или нанести ущерб вашей политической карьере. Мне всего лишь нужно установить истину.

— Какую истину? Через одиннадцать лет после случившегося? Я думал, что вы профессионал, а вы, оказывается, шарлатан. Не смейте заниматься этим делом, иначе я соберу журналистов и сам расскажу о вашем обмане. Через столько лет нельзя расследовать преступление. Так не бывает, — Брейкш бросил трубку.

Дронго отошел от стойки портье, вышел из отеля и поднял руку, подзывая такси. Усевшись в машину, попросил отвезти его к ресторану «Гуттенберг».

— К отелю? — уточнил водитель. — В нем находится ресторан.

— Давайте к отелю, — согласился Дронго.

По дороге он вспомнил крики Брейкша. Конечно, бывший следователь прав. Спустя столько лет провести нормальное расследование невозможно. И найти какие-нибудь новые факты тоже нельзя. Но обнаруженная запонка, влетевшая в стену у окна, опрокинула все прошлые выводы.

К отелю Дронго подъехал за пять минут до времени назначенной встречи. В ресторан можно было войти с другой стороны. Он оказался небольшим — на десять-двенадцать столиков. Дронго предложили столик у окна и принесли меню. Он успел выпить бокал красного вина и несколько раз прочитать меню, когда наконец появилась Марианна. Она была в красивом красно-черном мини-платье, очень ладно сидевшем на ее хорошо скроенной фигурке. Расчесанные волосы и подкрашенные губы делали ее немного старше. Дронго еще раз подумал, что его сегодняшняя собеседница наверняка занималась спортом.

— Извините, что я опоздала, — чуть виновато произнесла Марианна, — у меня всегда не хватает времени. И трудно было найти машину.

— Ничего страшного, — отозвался Дронго, — берите меню и выбирайте, что вы хотите на ужин.

— Здесь так здорово готовят мясо, — сообщила Марианна, — это их фирменное блюдо.

— В таком случае попрошу мне его принести очень хорошо прожаренным, — заявил Дронго. — Ненавижу мясо с кровью, — добавил он.

После того как они сделали заказ, Марианна оглянулась по сторонам и улыбнулась.

— Фантастика! — призналась она. — Я сижу за столом в ресторане с самим Дронго. Рассказать подругам, никто не поверит.

— Хочу вернуть вам комплимент, — откликнулся Дронго. — За последние дни у меня впервые такой восторженный собеседник. Если будете еще говорить такие слова, у меня может развиться комплекс «нарцисса».

— Нет, — улыбнулась Марианна, — вы явно не тот человек, которому грозит подобное заболевание.

— Больше ни слова обо мне, — попросил Дронго, — давайте лучше о вас. Вы занимались спортом?

— Откуда вы знаете? — изумилась она. — Вы решили продемонстрировать на мне ваши методы?

— Нет. Просто вижу, как вы держитесь, как ходите. Занимались гимнастикой?

— Да. Целых восемь лет. Потом бросила. Нужно было либо становиться чемпионкой мира, либо не заниматься этим вообще. Но победить русскую и украинскую гимнасток было невозможно. Об этом все знали. Кабаева была вне всякой конкуренции. А меня не хватило даже на чемпионат Латвии. Призовые места доставались другим. Поэтому я решила, что нужно завязывать.

Официант разлил вино в высокие бокалы. Дронго поднял свой:

— Вы всегда такая максималистка?

— Всегда, — ответила она, в свою очередь, поднимая бокал.

— За вас, — предложил Дронго.

— За нашу встречу, — улыбнулась Марианна.

Он впервые в жизни ощущал какое-то чувство неловкости. С одной стороны, ему было приятно находиться в компании красивой молодой женщины. С другой — его смущала ее восторженность, словно он заранее получил от нее кредит доверия. Дронго привык иметь дело с женщинами как равноправный партнер и не умел общаться с ними как их кумир.

— Какие у вас вопросы? — спросил он.

— Можно я достану магнитофон?

— Валяйте, — кивнул Дронго.

Она достала небольшой магнитофон. Поставила его на столик и сразу спросила:

— Сколько процентов правды в рассказах про вас?

— Думаю, не очень много. Процентов двадцать пять от силы. Не больше.

— А все остальное неправда?

— Сильно приукрашенная правда, — чуть подумав, отредактировал Дронго.

— Говорят, что вы нравитесь женщинам, — лукаво заметила Марианна. — У вас есть секрет обольщения?

— Нужно спросить у женщин, — улыбнулся Дронго. — А если серьезно, то думаю, что нет. Я не бабник, если вы спрашиваете про это. Но красивые женщины мне нравятся. Я думаю, они чувствуют мое отношение к ним…

— Какое?

— Достаточно спокойное. Женщин часто пугает дикая энергетика в мужчинах, поэтому они им не доверяют.

— Вы хотите сказать, что у вас нет такой энергетики?

— Не такая дикая. У меня аура спокойного человека. Я не стану убивать, если женщина решит, что со мной не нужно встречаться. И еще я абсолютно не ревнив.

Марианна удивленно посмотрела на него.

— Почему?

— Не люблю ничего доказывать. И не собираюсь этого делать никогда впредь. Если женщина выбирает другого — это ее право. Я не стану ей мешать.

— Значит, вы к ней равнодушны.

— Возможно, я буду страдать, но я не стану за нее бороться. Это исключено. Если люди любят друг друга, борьба не нужна. А если женщина колеблется между двумя мужчинами, то это не мой случай.

— Вы оптимист?

— Раньше был оптимистом. Теперь иногда сомневаюсь. Наверное, взрослею.

— Вы не сказали «старею».

— Поэтому и не сказал. Пока не старею, а только взрослею.

Им снова наполнили бокалы.

— На этот раз за вас, — опередила Марианна.

Бокалы чуть слышно звякнули.

— У вас будут проблемы, — заметил Дронго. — Вы не выключили магнитофон, когда мы пили.

— Ничего, — отозвалась Делчева. — Это даже хорошо. Сохраню пленку на память. Продолжим?

— Да.

— Вы столько раз сталкивались с человеческой подлостью, с предательством, с изменами. И вы по-прежнему верите в человека? Не считаете ли вы, что мы изначально порочны и с этим ничего невозможно поделать? И никакое развитие нашей цивилизации не отменяет этих общих биологических законов.

— Общие законы вообще трудно отменить. Мы испытываем половое влечение, это нормально. Рождаемся, живем, умираем. Тоже нормально. Вернее, не совсем нормально, но таковы общие биологические законы. Я не знаю насчет человека и насчет веры в него. В каждом человеке удивительным образом сочетаются светлые и темные стороны. Вот в этом я неоднократно убеждался.

Предупредительный официант расставил заказанные блюда на столике.

— Вы можете вспомнить ваше самое громкое дело? — поинтересовалась Марианна.

— Не совсем понимаю критерий «громкости», — улыбнулся Дронго, — я стараюсь не делить мои дела на важные и не очень важные. За каждым стоит боль конкретных людей, потеря ими близких, желание узнать истину. Чаще всего людьми руководит не месть, а именно это желание знать правду.

— Вы не ответили на вопрос. Какое дело вы хотели бы вспомнить?

— Не знаю. Мне трудно выделить что-то конкретное.

— Это правда, что вы предотвратили покушение на жизнь президентов осенью восемьдесят восьмого в Нью-Йорке?

— Не помню. Возможно, что правда. Но я не хотел бы об этом вспоминать.

— Почему?

— Я был тогда идеалистом. Мне казалось, что Горбачев ведет страну в нужном направлении. Беда заключалась в том, что мы были приучены верить нашим руководителям. Никому и в голову не могло прийти, что все закончится таким крахом. И такой кровью. Я сейчас не имею в виду только развал Советского Союза. Все остальные события в мире — последствия той славной «августовской» революции. И войны в Югославии, и развал Чехословакии, и затянувшаяся бойня в Чечне, и трагедия одиннадцатого сентября. Все оказалось производным от тех августовских дней. А по большому счету мне иногда кажется, что во всем виноват только я один. Если бы я мог предвидеть будущее. Если бы тогда я немного опоздал или самоустранился. Мир начал бы развиваться по другим законам. Горбачева могли убрать, его сменил бы другой, и, возможно, форма обвала приняла бы не такой катастрофический характер. Никто сейчас не вспомнит, как это нарастало сразу после осени восемьдесят восьмого. Потом были кровь в Тбилиси, трагедия Карабаха, противостояние в Баку, смерть Чаушеску в Румынии. И сколько пролитой крови в Чечне, Приднестровье, Абхазии, Югославии, Ираке, Афганистане! Список можно продолжать. Сколько погибших и обманутых людей!

Если бы я тогда немного опоздал… Но историю отменить никому не удавалось. Нет, я не жалею, что все так получилось. И даже не жалею, что получил тогда ранение в спину. Если бы все повторилось, я, возможно, снова сделал бы то же самое. Мы живем в мире, который сами создаем. Значит, все так и должно было случиться. В нашей бывшей стране был слишком долгий период относительной стабильности, почти полвека. За него нужно будет платить таким же сроком нестабильности. У меня существует своя теория равновесия.

— Я вас не совсем понимаю, — призналась Марианна, — извините.

— Это вы меня простите. Я слишком увлекся. Конечно, вам трудно меня понять. Большая часть вашей жизни прошла уже в другой стране, в других условиях. Вы человек новой Латвии, и у вас не может быть фантомных болей, как у меня. Много лет назад я придумал и сказал эту фразу: «Кто не жалеет о распаде страны, у того нет сердца, кто мечтает ее восстановить, у того нет головы». Журналисты мне говорят, что эту фразу сейчас часто используют политики.

— Вы не верите в будущее?

— Верю. Но в будущее мы идем через испытания. Через очень сложные испытания. Раньше мы думали, что с развитием цивилизации мы станем умнее. Сейчас понимаем, что становимся лишь более уязвимыми. Атипичная пневмония, появившаяся где-то в Таиланде, может в считаные дни распространиться по всему миру. СПИД уже стал основной проблемой человечества. Техногенные катастрофы угрожают жизни миллионов людей. Все врачи мира знают, что скоро появится новая пандемия гриппа, рядом с которой страшная «испанка» начала века покажется лишь легким испытанием. Вероятность появления нового гриппа стопроцентная. Интернет начал методично убивать литературу, кино, искусство. Он превращает людей в придатки машин. В общем, все мрачно, но не так страшно. Тот же Интернет позволяет людям видеть лучшие музеи, посещать невероятные места, общаться с миллионами других людей. Я верю в человечество, но боюсь, что нам еще предстоит много страдать.

— Значит, никакого прогресса?

— Я этого не говорил. Как раз наоборот. Мир меняется. Цивилизация — это осознанное движение к свободе, сказал Кант. Человечество сумело уйти от рабства, подняться из тьмы Средневековья, сделать людей равными, начало создавать независимые суды… Мы развиваемся по спирали, но все равно идем выше и выше. Но этот процесс будет долгим и мучительным.

— Интервью получается немного грустным, — констатировала Марианна, выключая магнитофон, — вы сложнее, чем кажетесь.

— А вы хотели встретить Джеймса Бонда, знающего ответы на все вопросы?

— Хотя бы Шерлока Холмса, — парировала она, — а вы оказались смесью усталого философа с меланхоликом. Или это вы нарочно говорили так для меня?

— Как вы догадались? — невозмутимо отреагировал Дронго.

— С вами невозможно разговаривать. Не понимаю, когда вы говорите серьезно, а когда шутите.

Дронго поднял бокал.

— Иногда я говорю заумные вещи, — признался он, — мне кажется, что интервью получилось несколько односторонним. Нам нужно будет увидеться еще раз.

— Вы интересный человек, — задумчиво произнесла Марианна, — и не похожи на обычного победителя. Скорее на человека сомневающегося.

— Это я притворялся.

Они снова неслышно чокнулись. Может, на него подсознательно давил ее возраст? Ведь ей было только двадцать пять. Дронго заказал десерт и чашку кофе для Марианны. После обеда он обычно не любил пить чай. Когда они вышли на улицу, было уже темно.

— Вы ничего не рассказали о вашей жизни, — пожаловалась журналистка. — Я так ничего про вас и не узнала.

— Может, это хорошо? — улыбнулся Дронго. — Для читателей вашей газеты я останусь загадкой.

— А для меня? — спросила она.

— И для вас.

Марианна остановилась.

— Холодно, — сказала она. — Я живу на другом берегу Даугавы, недалеко от вашего отеля.

— Я проводил бы вас, даже если бы вы жили в соседней Литве, — пошутил Дронго.

— Вы как будто меняетесь на ходу, — заметила Марианна, — стали совсем другим человеком.

— Это холод на меня действует, — пошутил он.

Когда они ехали в такси по мосту, Марианна все время молчала. И вдруг неожиданно попросила водителя:

— Сверните к отелю.

Дронго посмотрел на нее, но не произнес ни слова. Они вышли из машины, он расплатился с водителем. Вместе вошли в холл, поднялись на лифте. Он достал карточку, открыл дверь, пропустил ее вперед. Затем шагнул следом и включил свет. Марианна обернулась к нему.

— Поцелуйте меня, — вдруг попросила она.

Колебаться в подобных случаях — значит, вести себя не совсем по-мужски. Дронго шагнул к ней. «Хорошо, что у меня был ментоловый дезодорант», — вспомнил он. Поцелуй был долгим. Дронго несколько удивленно взглянул на свою неожиданную гостью. Не сказав более ни слова, она начала раздеваться. И только когда осталась в нижнем белье, наконец спросила:

— А вы долго будете стоять одетым? Или мне нужно попросить, чтобы вы разделись?

Глава 15

Рано утром Марианна приняла душ. Ей нужно было торопиться в редакцию. Поэтому Дронго вызвал для нее машину, оплатил водителю дорогу и попросил довезти молодую женщину до дома. Она поцеловала его на прощание.

— Интервью получилось неплохим, — пробормотала Марианна, лукаво улыбаясь. — Хотя вторая часть мне понравилась больше первой.

Он не покраснел, но почувствовал некоторую неловкость. Черт возьми, эти молодые женщины абсолютно без комплексов. Кажется, он сам комплексует в их присутствии.

— Надеюсь, вторую часть вы не станете публиковать, — пошутил он.

— Посмотрим, — рассмеялась она.

Когда Марианна уехала, он вдруг вспомнил, что, прощаясь, разговаривал с ней на «вы». Странно. Наедине он обращался с ней на «ты», а едва они вышли на улицу, абсолютно автоматически перешел на «вы». Дронго вообще считал, что обращение на «ты» подразумевает какую-то фамильярность, которую он не переносил. До появления автомобиля, который должен был прислать Лагадиньш, оставалось около полутора часов. Дронго успел принять душ еще раз, побриться и позавтракать. В ожидании машины он сидел в кресле холла, листая русскоязычные газеты Риги. Но при этом обратил внимание, что почти все гости, спускающиеся на завтрак, говорят по-русски. Это были бизнесмены не только из соседней России, но с Украины, из Белоруссии, Литвы, с Кавказа и даже из государств Средней Азии.

Вспомнив про издательство, Дронго поднялся и подошел к портье.

— Я прошу вас заказать шесть букетов цветов, желательно красных роз, и отправить их в издательство «ABE». Лучше запишите по буквам «ABE».

— Шесть букетов? — удивился портье. — И все отправить в одно место?

— Все в одно, — подтвердил Дронго. — Если нужен номер моей кредитной карточки…

— У нас он есть, — улыбнулся портье. — Никаких записок писать не нужно?

— Нет, не нужно. — Дронго вернулся в свое кресло и снова взял газету.

Минут через пять в холл вбежал Челноков. Именно вбежал, а не вошел. Дронго убрал газету и взглянул на него. Потом на часы. Челноков появился на полторы минуты раньше.

— Доброе утро, — взволнованно проговорил он, — мы приехали.

— Здравствуйте, — Дронго поднялся, протягивая ему руку. — Из ваших слов я должен догадаться, что вы не один.

— Нет. Со мной наш водитель Ояр.

— И вы двое поедете со мной в Вентспилс?

— Да, — кивнул Челноков, — здесь недалеко, часа два езды.

— Если вы думаете, что я не знаю размеров Латвии, то ошибаетесь, — иронично проговорил Дронго. — А зачем мне сразу двое сопровождающих? Или вас приставили в качестве почетного адъютанта?

— Нет, — несколько растерялся Челноков, — Август Карлович поручил мне помогать вам. Мы уже звонили Андрею Скалбе, чтобы он нас ждал. И еще вас ждет небольшой сюрприз в машине. Пойдемте.

Они вышли из отеля, спустились по ступенькам к автомобилю. Это был почти новый «БМВ» пятой модели серого цвета. Сидящий за рулем водитель поздоровался с Дронго. Челноков сел рядом с водителем, Дронго оказался на заднем сиденье. Машина сразу тронулась с места.

— Ваш сюрприз лежит рядом с вами, — показал Челноков на коробку, лежащую на заднем сиденье.

Дронго глянул на коробку, затем посмотрел на сидящих в кабине машины людей. Достал носовой платок и, стараясь не оставлять отпечатков, открыл коробку. Он так и думал. В ней лежал небольшой револьвер — последняя модель «магнума». Очень неплохое оружие. Рядом — патроны. Дронго посмотрел на револьвер и закрыл коробку.

— Вам не понравилось? — удивился Челноков. — Возьмите, он ваш. Мы официально оформили разрешение на мое имя. А я буду все время с вами. Можете не волноваться, мы получили его абсолютно законно.

— Оформили на вас? — усмехнулся Дронго. — Так не пойдет. Передайте Августу Карловичу, что я ему очень благодарен, но оружие мне не нужно. Я иностранец в чужой стране. Если меня вдруг задержат с таким оружием, то мне придется доказывать в полиции, что я не имел никаких злых умыслов. А если еще окажется, что из этого оружия кого-то убили, то мне придется отсидеть в вашей тюрьме и за убийство.

— Напрасно вы так беспокоитесь, — печально заметил Челноков, — вы нам не доверяете.

— В таких случаях лучше доверять только самому себе. Извините меня, Сергей, но оружие мне не нужно. Тем более что со мной два таких охранника.

— Как хотите, — кивнул Челноков.

Через пятнадцать минут они выехали на трассу, ведущую к Юрмале. Доехав до Юрмалы, свернули на Тукумс и выехали на трассу, ведущую к побережью Балтийского моря. Дорога была довольно хорошей. Вентспилс — самый крупный незамерзающий порт Латвии. И вообще самый крупный порт такого типа на Балтийском море. Отсюда экспортировались нефтепродукты, поступавшие из России в Западную Европу. В отличие от России, где рядовые граждане не имели никаких дивидендов от огромных прибылей нефтекомпаний, в городе Вентспилсе получаемые доходы использовались на благо самого города и горожан.

Здесь было чуть меньше воровства, чуть больше порядка. Здесь работали с привычной прибалтийской серьезностью, отдыхали немного меньше, а о городе думали гораздо больше. В результате Вентспилс превратился в самый ухоженный и самый богатый город Латвии, став символом экономического процветания маленькой республики.

Когда машина выехала на трассу, Дронго привычно оглянулся, словно ожидал увидеть следующую за ними машину и, откинувшись на сиденье, улыбнулся. Если Лагадиньш провокатор, то ему не нужно посылать за ними еще одну машину. Достаточно, что их встретят в Вентспилсе. Тем более что Лагадиньш знает, куда они едут. А если он действительно хочет помочь, то ему тем более не стоит посылать второй автомобиль. Однако оставался неизвестный, позвонивший Дронго в номер отеля и предложивший закончить расследование.

Дронго молчал почти все время. Челноков, взглянув на него, включил радио. Но Дронго не отреагировал, хотя не любил, когда в кабине играла громкая музыка.

В город они прибыли в двенадцатом часу и сразу направились в порт, где с девяносто шестого года работал Андрей Скалбе. Теперь он был уже начальником смены. Поиски Скалбе увенчались успехом, и уже через несколько минут он принял Дронго в своем кабинете. Ояр остался в кабине «БМВ», а Челноков — в коридоре, позволив Дронго поговорить со Скалбе наедине. Андрей оказался молодым человеком не старше тридцати пяти лет. У него были крупные черты лица, светлые глаза, красивые руки, длинные пальцы. Большая родинка на правой щеке не портила его лица, хотя и придавала некоторую асимметричность. Он уже начал лысеть и зачесывал волосы назад. Скалбе был одет в фирменную куртку, из-под которой просматривалась светлая рубашка.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Дронго. — Вам должны были позвонить насчет меня.

— Верно, — ответил Скалбе. По-русски он говорил практически без акцента, сказывалась работа в международном порту. — Мне звонили еще вчера. Сказали, что приедет известный эксперт по вопросам преступности. Как вас зовут?

— Меня обычно называют Дронго.

— Очень приятно, господин Дронго. Садитесь на стул. Извините, что я буду иногда отвлекаться, у нас много работы.

— Я понимаю, — Дронго сел рядом с хозяином кабинета.

Тот поднял трубку и быстро произнес какие-то фразы на латышском, очевидно, давая указания.

— Что вам нужно?

— Одиннадцать лет назад вы работали в доме, где произошло самоубийство, — напомнил Дронго. — Вы тогда служили консьержем, и в вашем доме совершил самоубийство Арманд Краулинь.

— Помню, — помрачнел Скалбе. — Это было нашумевшее дело в Риге.

— Вы работали в паре с Николаем Рябовым, — добавил Дронго.

— Верно. Нам тогда платили по полтора оклада, чтобы мы выходили дежурить через день. Мы и выходили, — сказал Андрей. — Извините меня, — опять зазвонил телефон, и он снова ответил. Положив трубку, вспомнил: — В тот день дежурил Рябов. Но я узнал о случившемся и тоже приехал. Примерно часов в двенадцать. Там уже было много полицейских, работников прокуратуры и даже представителей городской власти. Арманд был известным человеком в нашем городе. Потом следствие длилось несколько месяцев. Следователь был известный человек, он сейчас депутатом стал. И он всем доказал, что это было самоубийство. Но жена погибшего сомневалась, все время жалобы писала, просила проверить разные факты. Ей никто не верил, но проверяющие к нам все время приезжали.

— И ничего не нашли?

— Ничего.

Опять зазвонил телефон. Было понятно, что у Скалбе слишком много работы. Дронго терпеливо дождался, пока его собеседник положит трубку.

— В этот день, — напомнил Дронго, — вы уехали в девять часов утра и вас сменил Николай Рябов. Он говорит, что почти сразу подъехал на своей машине Арманд Краулинь, поднялся наверх и открыл дверь квартиры своими ключами. Затем закрылся изнутри и почему-то оставил ключи не в замке, хотя точно знал, что скоро будет открывать дверь своему секретарю, которую он вызвал к себе. Она пришла, долго стучалась, он ей не открыл. Она спустилась вниз и начала звонить. Краулинь не отвечал…

— Тогда еще не было мобильных телефонов, — вставил Скалбе.

— Да, он не отвечал по городскому. А потом секретарша и консьерж взяли запасные ключи, поднялись наверх, открыли дверь и обнаружили труп. Все правильно?

— Да, кажется, все так и было… — Скалбе не договорил, потому что открылась дверь и в комнату вошли двое рабочих в фирменных костюмах. Они что-то сказали Скалбе, тот начал им объяснять. Рабочие слушали молча, но было заметно, что один из них не согласен. Он попытался возражать, однако Скалбе перебил его, жестко заявив, что нужно делать именно так. Рабочие вышли. Дронго подумал, что им просто не дадут здесь нормально поговорить. Андрей снова извинился.

— И что было потом? — спросил Дронго, возвращая своего собеседника к событиям одиннадцатилетней давности.

— Потом Рябов позвал соседей, а Ингрида позвонила в полицию, — вспомнил Скалбе. — Она еще выбежала из дома и позвала офицеров полиции, которые дежурили у нашего дома.

— Вы их видели ночью?

— Конечно. Они стояли недалеко от нашего дома.

— Я разговаривал с Эриком Тууликом, одним из тех полицейских, которые дежурили в ту ночь. Они получили конкретное задание следить за вашим домом.

— Да, мы знали об этом. У одного из наших жильцов были свои личные пристрастия, и в полиции об этом узнали. Тогда вообще ходили разговоры о том, что в городе готовят кассеты с малолетними детьми. Но у нас ничего такого никогда не было. Я работал там столько лет, и ни один ребенок к нам никогда не приходил. Это абсолютно точно. В нашем доме были только дети тех, кто у нас жил. Рябов тоже ничего такого не видел. Мы узнали бы об этом первыми.

— Вы дежурили целые сутки. Никто из посторонних в дом не входил?

— Гости были, но они все ушли. Я помню, что все гости ушли. Мы за этим следили.

— Вы отмечали гостей, которые приходили к вам в дом?

— Нет, конечно. Но каждого проверяли. Спрашивали, куда и зачем он идет. И пока не получали подтверждение, никого не пропускали.

— И все пришедшие потом ушли?

— Кажется, да. Но за тем, как они уходили, мы уже не так следили. Согласитесь, что это уже не наша обязанность. Консьерж обеспечивает безопасность и покой хозяев до того предела, пока они сами этого хотят. Мы впускаем гостей только с согласия хозяев, но потом они сами решают, когда им выставлять этих гостей. Это уже было не наше дело.

— А вы не можете вспомнить, кто именно и к кому приходил в тот день?

— Конечно, нет, — ответил Андрей, — прошло столько лет.

Снова позвонил телефон, и он снова взял трубку.

— Мог кто-то из гостей войти в дом и потом из него не выйти? — задал вопрос Дронго.

— Теоретически, думаю, да. В тот вечер, за день до убийства, на третьем этаже отмечали рождение внука. Было много народа, человек пятнадцать или двадцать. Я мог кого-то не заметить: не тогда, когда он входил, а когда уходил. Тем более что они выходили целой толпой, и я их, конечно, не считал.

Дронго нахмурился. Про день рождения ему еще никто не сообщал. Очевидно, решив, что это не важно.

— В доме всего восемь квартир, — напомнил он. — Вы не помните, у кого отмечали рождение внука?

— Конечно, помню. На третьем этаже. Там жил банкир Леонидов с семьей. Это у него родился внук, и он пригласил к себе столько гостей. Его дочь и сейчас живет в этом доме.

— Леонидов, — задумчиво произнес Дронго, — сколько ему было лет?

— Тогда лет пятьдесят. Его дочь вышла замуж и родила ему внука. Тогда он очень шумно отмечал его рождение и, конечно, представить себе не мог своей дальнейшей судьбы.

— Что с ним случилось?

— Спустя четыре года его убили. Нет, через пять. Как раз в Москве был дефолт, а банк Леонидова работал с российскими поставками. Это какая-то темная история. Его застрелили прямо в центре Риги, а убийц, говорят, до сих пор не нашли. А сын Леонидова стал руководителем банка вместо отца.

— Его застрелили в девяносто восьмом? — уточнил Дронго.

— Да, в конце девяносто восьмого.

Дронго хотел задать следующий вопрос, но в комнату опять вошли посторонние люди, и ему пришлось замолчать. На этот раз разговор шел несколько минут. Когда посторонние вышли, Скалбе растерянно развел руками, как бы извинясь.

— Я хотел у вас спросить насчет этого банкира, — сказал Дронго.

— Какого банкира? — Андрею трудно было переключить свое внимание.

— Леонидова, — напомнил Дронго, — вы говорили, что на третьем этаже жил банкир, которого потом застрелили.

— Правильно. Его потом застрелили.

— Как вы считаете, он не мог иметь никакого отношения к самоубийству Арманда Краулиня? Ведь Арманд как раз ждал письма из банка. Возможно, это самоубийство было связано с последующим убийством Леонидова?

— Не думаю. По-моему, они даже не были толком знакомы. Леонидовы вселились в начале девяносто второго, когда Арманд Краулинь там уже не жил. А в девяносто третьем он решил сделать ремонт в квартире своего отца и вывез оттуда почти всю мебель, которую можно было вывезти. Кроме самых массивных вещей. Они остались в квартире. Там работала целая бригада строителей.

— Его сосед по лестничной клетке был строителем, — вспомнил Дронго. — Там работала бригада этого Березкина?

— Нет. Это была частная бригада. Березкин тогда работал совсем по другому профилю. Арманд оставлял нам запасные ключи для рабочих.

— Рябов говорил мне, что в квартире Краулиня сильно пахло краской, когда они туда вошли. Почему же рабочие не оставили окна открытыми? Ведь запах краски улетучился бы быстрее.

— Окна? — вспомнил Андрей и нахмурился. — Окна были открыты, — сказал он после недолгого колебания.

— Окна были закрыты, — возразил Дронго, — на это обратили внимание все вошедшие в квартиру. Во-первых, запах краски, а во-вторых, это обстоятельство должно было быть указано в протоколах осмотра места происшествия.

— Не знаю, — было заметно, что Андрей вспоминает, — но рабочие оставили окна открытыми, это я помню абсолютно точно. Они еще выбрасывали из окон большой картон. Я стоял на улице и видел.

— Но кто-то закрыл окна, — тихо произнес Дронго, — кто-то другой вошел в квартиру и закрыл окна.

— Может, сам Арманд Краулинь? — предположил Скалбе.

— Нет, — мрачно отрезал Дронго, — когда Краулинь вошел в квартиру, окна еще были открыты. Рябов не обратил внимания на окна, он сидел в своей будке. Офицеры, находившиеся в автомобиле, тоже не видели, кто и когда закрывал окна. Это сделал убийца, который вошел следом за Армандом.

— Для чего?

— Думаю, чтобы не было слышно шума.

— Шум был бы в любом случае, — возразил Скалбе, — вы не видели Арманда Краулиня, а я его видел. Это был плотный, сильный мужчина. Один человек с ним не справился бы. Никогда не справился бы. Нужны были двое или трое мужчин, чтобы его повесить.

— Он повесился в угловой комнате, выходящей окнами во двор, — напомнил Дронго. — Там был крюк от люстры. Чтобы достать до этого крюка, он должен был встать на табуретку. В комнате была табуретка?

— Я знаю, что была. Мне об этом Рябов говорил, но меня туда не пустили. Один человек все равно не справился бы с Армандом, это абсолютно точно. И еще записку нашли на столе, об этом тоже говорили.

— Да, я знаю. — Дронго хотел задать следующий вопрос, но опять зазвонил телефон. Это было уже выше всяких сил. Пришлось терпеливо ждать, пока Скалбе закончит разговор, но в этот момент позвонил другой аппарат — внутренней связи. Продолжения разговора пришлось ждать еще две минуты.

— Видите, что происходит? — пожаловался Скалбе, покончив с телефонными разговорами. — У нас такой аврал.

— Я сейчас уйду, — пообещал Дронго, — только два последних вопроса. Арманд приезжал в дом за день до самоубийства, когда вы дежурили?

— Да, приезжал. Он хотел посмотреть, как работают мастера. Да, он был в доме и уехал минут через сорок. Я это точно помню, меня об этом и следователь спрашивал.

— И второй вопрос. В тот день вы передали ключи мастерам. Как вы думаете, они не могли сделать копию? Может, вы кому-то еще давали ключи?

— Нет. Никому. Рабочие брали ключи и возвращали их обратно. Насчет копии не знаю. Но мастера были хорошие, местные ребята. Их было трое. Я их потом в городе часто встречал, очень хорошие специалисты.

— Спасибо, — поднялся Дронго, — вы мне очень помогли. И извините меня, что я не давал вам нормально работать.

— Ничего, — улыбнулся Андрей Скалбе, поднимаясь, — мы рабочие люди, у нас всегда так. — Он крепко пожал руку Дронго, а когда тот уже выходил, добавил: — Я хотел вам сказать про Арманда Краулиня. Он был настоящим человеком. Я таких мало в своей жизни встречал. Может, у него срыв был нервный или его довели. Только мы его все очень уважали. Он был настоящим, не фальшивым. Вы меня понимаете?

— Да. Спасибо вам. И до свидания.

Всю обратную дорогу Дронго снова молчал. Челноков испуганно косился на него, но не решался нарушить это тяжелое молчание. И лишь когда они проезжали мимо Тукумса, предложил водителю съехать с трассы и где-нибудь остановиться, чтобы они могли пообедать. За столом Дронго по-прежнему молчал. Ояр отказался от спиртного, и Дронго заказал немного водки для себя и Челнокова. Хотя водку он почти никогда не пил. Попросив принести лимон, разрезанный пополам, Дронго выжал его в свою рюмку, затем, подняв ее, предложил:

— Помянем Арманда Краулиня, — и, не чокаясь, выпил.

Челноков последовал его примеру, не понимая, что происходит. В Ригу они вернулись около четырех часов дня.

Когда Дронго, попрощавшись со своими спутниками, вышел из автомобиля, Челноков не удержался и спросил:

— Оружие брать не будете?

— Не буду, — ответил он, — я полагаю, что можно обойтись без него. Во всяком случае пока.

Глава 16

Когда Дронго поднялся в свой номер, портье доложил по телефону, что Дронго несколько раз звонили разные женщины и все просили его перезвонить.

— Диктуйте, — попросил он, придвинув к себе блокнот и взяв ручку.

— Два раза звонила госпожа Краулинь, — сообщил портье, — один раз госпожа Фешукова и три раза журналистка Делчева. Вы записали?

— Конечно. И больше никто?

— Больше никто. Только женщины, — не удержался от комментария молодой портье.

— Спасибо, — Дронго положил трубку и молча посидел перед аппаратом. Затем не спеша набрал номер Лилии Краулинь. Ответил незнакомый женский голос.

— Извините, — сказал Дронго, — можно попросить к телефону госпожу Лилию Краулинь?

— Кто ее спрашивает? — спросила незнакомка.

— Меня обычно называют Дронго, — произнес он свою привычную фразу.

— Да, да, сейчас, — женщина сразу передала трубку Лилии.

— Я вас слушаю, — раздался ее тихий голос.

— Вы мне звонили, — сказал Дронго.

— Да. — Было слышно, как она ставит стакан куда-то на столик, стоящий рядом с ней. — Около меня посадили санитарку, меня никуда не выпускают. Говорят, что мне нельзя выходить из дома. Врачи настаивают на немедленной госпитализации.

Дронго молчал. Он не знал, что нужно говорить в таких случаях. Какой-то непонятный микроб вдруг попал ей в голову, начал интенсивно размножаться, убивая эту женщину задолго до отпущенного человеку срока. Но может, в этом ее спасение, что она получила опухоль мозга и через некоторое время уже не будет понимать, что происходит. Тело будет еще жить, сердце — гнать кровь, почки и печень — работать, а мозг будет уже отключен. Что мы такое есть, если не деятельность наших серых клеток? Врачи научились менять сердце, почки, даже печень. А вот с мозгом ничего такого не получается. Или наша душа находится именно там? Может, разум и есть вместилище души? Тысячу лет разум и душу противопоставляли друг другу, считая, что это антиподы. Там, где говорит разум, молчит душа. И наоборот. Но без работы мозга тело оказывается всего лишь куском плоти.

— Вы меня слышите? — спросила Лилия.

— Да, — ответил Дронго.

— Я перечислила деньги на ваш счет, — сообщила она, — узнала его у Эдгара. Он не хотел говорить, но я его упросила.

— Напрасно, — искренне сказал Дронго, — я пока ничего не добился.

— Ничего, — Лилия чуть помолчала и добавила: — Я вам верю.

Он снова промолчал. Разговор становился тягостным. Она это почувствовала.

— Я хочу вам сказать, чтобы вы знали. Это очень важно. В любой момент я могу потерять сознание навсегда. Никто не знает, когда это случится, но никто не дает и никаких гарантий. В общем, я хочу вас попросить… Если вдруг со мной что-нибудь случится… Если я попаду в больницу… Обещайте, что вы придете ко мне и все расскажете. Даже если я ничего не буду слышать. Расскажете мне обо всем, что вы узнали. Я обязательно услышу, я вас почувствую. Вы меня понимаете?

— Да, — твердо произнес Дронго.

— Вы даете слово?

— Даю.

— Спасибо. И успехов вам. До свидания.

— До свидания. — Он осторожно положил трубку. И долго молча сидел перед телефоном. Затем снова набрал номер. На этот раз Татьяны Фешуковой.

— Добрый день, — произнес Дронго, услышав ее голос.

— Здравствуйте, — у нее был печальный голос. — Вы, наверно, еще не знаете, но рядом с Лилией посадили сиделку. Лилии совсем плохо.

— Я с ней только что разговаривал.

— Тогда вы все знаете. Я позвонила, чтобы поблагодарить вас. Нам доставили ваши букеты. Всем женщинам нашего издательства. Зачем вы так беспокоились?

— Мне было приятно. Вы столько времени возились со мной. Если разрешите, я потом приеду в ваше издательство и лично засвидетельствую мое уважение.

— Я поэтому и позвонила. Вы можете приехать завтра утром? Часов в десять или в одиннадцать?

— Обязательно. Я сам хотел просить вас об этом. А потом мы поедем в тот дом, где произошло самоубийство. Мне нужно посмотреть еще раз некоторые места и поговорить с соседями.

— Хорошо, — согласилась Татьяна. — Мы будем вас ждать. Запишите наш адрес.

Он снова взял ручку и, записав адрес, попрощался с ней. Теперь можно было позвонить Марианне. Дронго набрал третий номер. Телефон долго не отвечал. Наконец раздался ее голос:

— Кто говорит?

— Добрый вечер, — Дронго взглянул на часы. Почти пять, уже действительно вечер.

— Я звонила вам весь день, — сообщила Марианна, — вы не дали мне вчера номер вашего мобильника, поэтому я звонила в отель.

— Запишите мой номер, — Дронго снова поймал себя на том, что говорит ей «вы». Впрочем, она тоже обращалась к нему на «вы». «Как глупо мы все устроены, сколько у нас условностей», — подумал он.

— Сегодня у меня свободный вечер, — не очень решительно сообщила Марианна, — я подумала…

Он молчал.

— Вы будете заняты? — тревожно спросила она.

— Второе свидание самое опасное, — шутливо предупредил он, — первое всего лишь знакомство, а во второй раз люди часто раскрываются не с лучшей стороны. Существует и опасность привыкания. Вам знакома эта теория Ремарка?

— Нет, — он слышал, что она смеется. — Вы сегодня заняты?

Конечно, у него полно дел. Он обязан встретиться с Лагадиньшем и еще раз позвонить Лайме. Он мог бы сегодня поехать в тот дом, где произошло самоубийство… Но Дронго устал, долгая поездка в Вентспилс выбила его из привычного состояния равновесия. И он может позволить себе впервые за столько дней отдохнуть. Дронго вспомнил Лилию и нахмурился. Такое ощущение, что он грабит несчастную. Зачем она перевела ему эти проклятые деньги? Сколько раз он убеждал себя, что нужно бросить заниматься этим гнусным делом. Перестать копаться в человеческих слабостях, горе, несчастьях. Перестать заниматься поисками истины, тем более что у каждого человека истина своя. Свое право на истину. Но ничего другого он делать не умеет. И уже поздно переучиваться. Нужно было идти работать следователем. Но при его нелегком характере это закончилось бы очень быстро и очень плохо. Взяток брать он не умеет, подстраиваться под мнение начальства тем более. А за истину готов драться изо всех сил. Чем это могло кончиться? Его либо выгнали бы с работы, либо, устроив провокацию, посадили бы в тюрьму, либо пристрелили бы. Он все равно был бы белой вороной на любой спецслужбе.

— Я сегодня свободен, — ответил Дронго. — В каком ресторане мы встретимся?

— Вы меня не поняли, — сказала Марианна, — я не хочу сегодня никаких ресторанов. Зачем терять время? Мы можем заказать ужин прямо в номер. Алло, вы меня слышите?

Дронго тяжело вздохнул. Кажется, он начинает понимать старых мужей, жены которых намного младше и активнее их. Если так пойдет и дальше, то завтра ему придется от нее прятаться, а послезавтра он станет ее бояться. Но сегодня он позволит ей приехать к нему в отель.

— Вам никто не говорил, что вы слишком активны? — ворчливо заметил Дронго.

— Как вам не стыдно! — произнесла Марианна лукаво. — Вы же Овен по гороскопу, а это самый сильный знак. И всегда первый.

— Насколько я помню, вы родились в начале мая, значит, вы Телец и следующий знак, — в тон ей проговорил Дронго. — Придется подчиниться. Когда вы собираетесь ко мне приехать?

— Прямо сейчас, или вы против?

— Уже бегу в душ, — засмеялся он, — мы только недавно вернулись из Вентспилса.

— Что-нибудь нашли? — обрадовалась она.

— Пока ничего. И не нужно использовать свои личные связи для получения информации.

— Не буду, — отозвалась Марианна, — никогда не буду. Но только если мне пообещают, что я смогу рассчитывать на эксклюзивную информацию.

— Надеюсь, вы не потребуете ее прямо сегодня, — предупредил Дронго и услышал ее громкий смех.

После этого он отправился в ванную комнату. Ничего странного. Это другое, непоротое поколение. Они не отягощены злом, как поколение сорокалетних, не знают переломных лет и еще не превратились в таких циников, как поколение тридцатилетних. Эти двадцатилетние ребята совсем другие. Для них реальность — это последние пятнадцать лет свободы. Это возможность свободного выезда, свободного обмена мнениями, доступа к любой информации. Одним словом, они другие.

Сорокапятилетний Дронго отличается от тридцатичетырехлетней Лаймы, а та, в свою очередь, отличается от двадцатипятилетней Марианны. У каждого поколения свои идолы и свои кумиры, своя мораль и свои принципы. Интересно, каким будет следующее поколение, которым сейчас четырнадцать-пятнадцать?

Это будут дети уже нового века, новой эры Интернета. Все наши страхи и запреты будут казаться им странными и наивными. Они будут смеяться над нашими прежними проблемами, а нас будут ужасать их интересы и круг общения. Каждому свое. Дронго вылез из ванной и направился к телефону, обмотавшись полотенцем. Номер Лаймы Краулинь он помнил. Набрав его, подождал, когда она возьмет трубку.

— Извините меня за вчерашнюю выходку, — пробормотал Дронго, — я побоялся, что вас могут убить.

— Ничего страшного. Я так и поняла, — сухо заметила молодая женщина.

Нужно было сделать вид, что ничего особенного не произошло.

— Вчера, когда мы говорили о соседях, вы не вспомнили банкира Леонидова, который жил на третьем этаже, — сказал Дронго, — у них за день до трагедии был праздник, они отмечали рождение внука. Вы их не помните?

— Этого банкира все знали, — ответила Лайма, — но его убили спустя несколько лет после гибели моего отца. И насколько я знаю, это убийство никак не связано с трагедией нашей семьи.

— Его сын сейчас стал банкиром, — продолжил Дронго, — вы его знаете?

— Н-нет. Видела несколько раз на приемах. Но мы с ним не знакомы. Я вообще после смерти отца была в том доме только два раза. И больше туда не ходила. Вы должны меня понять. Это очень тяжело.

— Я вас понимаю. А кто мог войти к вам в дом в отсутствие вашего отца? Например, кого могли впустить мастера?

— Никого, — решительно отрезала Лайма. — Я боюсь, что вы не совсем понимаете. Здесь не южные народы и даже не Россия. Здесь не могут прийти в гости просто так. И не могут зайти в дом, где нет хозяина. У латышей свой менталитет, похожий на характер других северных народов. Мы более замкнутые, более одинокие, если хотите. У нас нет культа гостя, принятого у южных народов.

— Это я знаю, — согласился Дронго. — Вы не помните, в квартире вашего отца были две пары ключей или три?

— Ну, откуда я могу это знать? Конечно, не знаю. И эта квартира была не моего отца, а моего деда. И все ключи были только у моего отца. Или у его жены. Лучше спросите об этом у Лилии.

— Ей совсем плохо, — сообщил Дронго. — С сегодняшнего дня около нее дежурит сиделка.

— Как страшно, — вырвалось у Лаймы. — Ведь она совсем молодая женщина.

— Она очень любила вашего отца, — заметил Дронго.

— Да, — согласилась Лайма. — Иногда я в это не верила. Думала, что она играет. Но за столько лет после смерти отца Лилия так и не нашла себе мужчину. Никого, вы представляете? А ведь была сравнительно молодой женщиной. Когда он погиб, ей было всего около сорока. Честно говоря, даже не представляю, как бы я себя вела на ее месте. Конечно, я люблю моего мужа и безумно люблю моих мальчиков, но просто не знаю. Не представляю.

— Надеюсь, что вам не придется перенести то, что перенесла ваша мачеха, — сказал Дронго. — И лучше постучите по дереву.

— Я бы не выдержала, — призналась Лайма. — Я не выдержала бы. Где-то я читала, что Господь дает человеку ровно столько испытаний, сколько он может перенести. Но я такого испытания не перенесла бы.

— Простите, что я снова возвращаюсь к этому вопросу. Бригада строителей, которая работала в вашем доме, была от Березкина, вашего соседа?

— Понятия не имею. Это может сказать Лилия.

— Понятно. Спасибо. Простите, что я вас побеспокоил. И еще раз извините за вчерашний срыв.

— Если я вам понадоблюсь, звоните в любое время.

— Договорились, — Дронго положил трубку. Нужно было еще раз побеспокоить Лилию, еще раз ей позвонить. Но ему так не хотелось ее тревожить! Однако он решительно набрал номер и, когда услышал голос сиделки, еще раз попросил передать трубку Лилии Краулинь.

Услышав ее слабое дыхание, Дронго снова извинился.

— Кто нанимал бригаду строителей? — спросил он. — Это не были, случайно, люди Березкина, вашего соседа? Ведь он тоже занимался строительством, как и его отец?

— Нет, — ответила Лилия, — кажется, нет. Но я сейчас точно не помню.

— Ясно. И второй вопрос. На третьем этаже жил банкир Леонидов. За день до случившегося он отмечал рождение внука. Вы его хорошо знали?

— Мы с ним не общались. Они были из новых, из тех, которые разбогатели после девяностого года. Арманд таких презирал. Мы не жили в этом доме, и поэтому мы их знали не очень хорошо.

— Отца-банкира убили в девяносто восьмом. Эта смерть могла быть как-то связана с трагедией Арманда?

— Не знаю. Я сейчас уже ничего не знаю. Вы думаете, что убийца кто-то из их гостей?

— Пока нет. Но мне важно было знать. Простите, что я был вынужден вас побеспокоить. До свидания.

Дронго положил трубку, и в этот момент в дверь постучали. Дронго вдруг обнаружил, что, кроме полотенца, которым он обмотал бедра, на нем ничего нет. Пока он поднимался с кресла, постучали второй раз. Он не успел даже накинуть халат. Пришлось открыть дверь в таком виде. На пороге стояла Марианна. Увидев его, прикрытым лишь полотенцем, она довольно хмыкнула. Чем-то эта женщина напоминала ему молодую Лону. Только к ней он приехал сам и разделся перед тем, как вошел. Господи, как давно это было! С тех пор он виделся с Лоной только в девяносто четвертом. Почти десять лет назад.

Марианна вошла в номер, огляделась по сторонам и, сняв куртку, бросила ее на кресло. Затем решительно шагнула к Дронго, обхватила его голову и прижалась к нему. А во время поцелуя вдруг резко дернула полотенце и отбросила его на кровать.

— Твой сегодняшний наряд нравится мне гораздо больше, — заявила она.

— Я начинаю тебя бояться, — признался Дронго, — тебе не кажется, что ты меня сексуально домогаешься?

— Могла бы найти и помоложе, — нарочито сердито произнесла Марианна. — Зачем мне нужен такой старый и потертый эксперт? Единственное, что я могу тебе обещать, что теперь буду встречаться только с евреями и мусульманами. Оказывается, это так удобно.

Она все-таки заставила его покраснеть. Это поколение растет абсолютно бесстыжим. Или и он был таким же двадцать лет назад?

— Добавь еще американцев, — посоветовал Дронго, — там делают обрезание почти каждому родившемуся независимо от веры.

Глава 17

В это утро он чувствовал себя гораздо более утомленным, чем в предыдущее. Если Марианна решит, что им нужно встретиться и сегодня, то к завтрашнему утру у него не останется никаких сил. Или он кокетничает? Марианна проснулась и сладко потянулась.

— Доброе утро, — сказала она, — а где мой кофе в постель?

— Ненавижу кофе в постель, — пробормотал Дронго, — по-моему, сначала нужно почистить зубы и принять душ.

— Ты напоминаешь мне моего папу, — покачала она головой, поднимаясь с постели.

Дронго поднял трубку телефона и заказал завтрак. Когда Марианна вышла из ванной, завтрак был уже на столике. Она забыла надеть халат. Он невольно нахмурился, увидев ее в костюме Евы, и протянул ей халат.

— Какие мы все моралисты, — усмехнулась Марианна, натягивая его, — если не помнить, чем мы занимались два последних дня, или, точнее сказать, две ночи.

— Ничего святого, — притворно вздохнул Дронго, — а на будущее советую лучше не появляться в таком виде ни перед кем…

— В женщине должна быть загадка, — насмешливо протянула она, — а как быть в Германии? Там вообще все ходят в сауны раздетыми. Обожаю Германию, там нудизм в порядке вещей.

— Мы не в Германии.

— Ты купаешься там в костюме?

— Нет, в халате.

— И зачем я связалась со стариком? — вздохнула Марианна. — В следующий раз найду кого-нибудь помоложе. — Она взглянула на часы и ахнула. — Господи, у меня же сегодня встреча с министром! Я могу опоздать. Закажи такси, — она бросилась одеваться.

Дронго с интересом следил за ее лихорадочными действиями.

— Где мои колготки? — крикнула Марианна. — Куда я их дела?

— В Германии часто ходят без колготок, — произнес он без тени улыбки, — и вообще, мне кажется, что такому свободолюбивому существу трудно работать журналистом в газете. Не тот масштаб. Тебе нужно выходить на более известные американские издания.

— Это ты издеваешься? Где мои колготки? — Она начала искать по всей комнате, не замечая, что он держит их в руке. Наконец увидела. — Спасибо, — она выхватила колготки и бросилась в ванную комнату. — Между прочим, — крикнула оттуда, — обе мои подруги мечтают с тобой познакомиться. Я им столько про тебя рассказала!

Дронго начал одеваться.

— Неужели ты все им рассказала? — спросил он.

— Не все. — Она высунула голову из ванной. — Просто сказала, что ночевала у тебя в номере. И собираюсь поехать к тебе снова.

— Ты все это рассказала своим подругам? — Ему придется ко многому привыкать заново, это поколение абсолютно иное. Кажется, ее ничем нельзя смутить.

— Конечно, рассказала, — послышалось из ванной комнаты, — только ты можешь не беспокоиться. Мои подруги — могилы. Они никому ничего не расскажут.

— У каждой из них есть свои две «могилы», и так далее. Боюсь, что через два дня о наших встречах будет знать весь город.

— Ты не знаешь моих подруг. Они никому не скажут, — Марианна выбежала из ванной комнаты. — Уже заказал такси?

— Нет.

— Почему?

— Внизу стоянка такси. Там всегда много машин. Заказывать нужно ночью или рано утром, — терпеливо объяснил Дронго.

— До свидания, можешь меня не провожать, — Марианна поспешила к двери. Затем обернулась, послала ему воздушный поцелуй и выбежала, хлопнув дверью. Дронго только успел подойти к двери, как Марианна, вернувшись, торопливо в нее постучала. Он открыл дверь.

— Забыла сказать. Сегодня ночью приеду опять. Может, тебе выписать на меня отдельную карточку? — Она подмигнула ему и побежала к лифту.

Он еще раз подумал, что такой тип женщин попадался ему нечасто. Или он уже не знает запросов этого поколения? Хотя с другой стороны… Она предпочла его ребятам своего возраста. Но это ни о чем не говорит. С таким же удовольствием она будет встречаться и с более молодыми. Ей интересно жить, она получает удовольствие от этих встреч и знакомств. Жизнь еще не дала ей по морде. Фу, как грубо! Она еще не получала ударов судьбы. В молодости все кажется таким ясным и однозначным.

Дронго надел куртку, собираясь выйти из номера. Перед выходом он оглядел комнату. Нужно повесить табличку на дверь, чтобы здесь убрали. Хотя в отелях все равно убирают номера по утрам. Он давно уже усвоил маленькие хитрости горничных всего мира. Им важно убрать все комнаты, закрепленные за ними, с самого утра. И если он вывешивал табличку «Не беспокоить», то горничные терпеливо ждали до десяти-одиннадцати часов и пока убирали другие номера. Но, закончив уборку там, хотели навести порядок и в его номере, чтобы поскорее завершить всю свою работу. Табличка «Не беспокоить» начинала их раздражать. Поэтому они громко переговаривались, стучали в соседних номерах, гремели ключами, в общем, делали все, чтобы постоялец проснулся, однако соблюдая при этом определенный такт. Шумели, стараясь, так сказать, не шуметь. Если в качестве горничных работают мужчины-азиаты, что в последние годы случается все чаще и чаще, то эти терпеливо ждут, когда постоялец выйдет из комнаты. Женщины ведут себя более нетерпеливо.

Направляясь в издательство, Дронго купил по дороге торт и бутылку шампанского, чтобы не являться с пустыми руками. По адресу, который ему указали, стояло пятиэтажное здание. Он поднялся на третий этаж и, пройдя по длинному коридору, направился к комнатам, на которых были прикреплены таблички издательства. И в этот момент позвонил его мобильный телефон. Дронго достал аппарат. Это была мать.

— Я хотела тебя поблагодарить, — сказала она. — Ты как будто вернул мне мою подругу с другого света. Я думала, что ее давно нет в живых. Спасибо тебе.

— Отец все рассказал, — понял Дронго. — Он сообщил тебе, что у них отключен телефон?

— Да. Я все поняла. Будешь у них еще раз, передай большой привет от меня. И возьми с собой телефон, чтобы я сама могла с ней поговорить.

— Обязательно, — пообещал он.

Убрав аппарат, Дронго открыл дверь. В большом зале повсюду лежали аккуратно сложенные пачки новых книг.

Очевидно, зал использовался и как своеобразный склад издательства. К нему вышла молодая девушка. Ей было не больше двадцати восьми-тридцати лет.

— Здравствуйте, — кивнула она, — мы вас ждем.

— Меня? — обернулся он к ней.

— Конечно. Татьяна про вас столько рассказывала.

— Вы работаете в издательстве?

— Мы все здесь работаем, — девушка показала на книги, — вот это наша продукция. А я пресс-секретарь издательства.

Из соседних комнат появились другие сотрудницы. Все весело приветствовали гостя. Чувствовалось, что здесь царит почти семейная атмосфера. Последней вышла Татьяна. Он пожал ей руку.

— Вот все наше хозяйство, — показала Фешукова, — стараемся издавать разные книги — художественную литературу, детскую, детективы, фантастику, книги по искусству. Нам, конечно, трудно, но мы стараемся как-то крутиться.

Она показала ему одну из книг, изданную для детей. Книга была прекрасно оформлена и дополнена цветными иллюстрациями западноевропейских художников.

— Хорошая книга, — кивнул Дронго, искренне восхищаясь полиграфическим мастерством издания.

— Я знаю, — ответила Фешукова, — но вы не представляете себе, как тяжело продавать даже самые лучшие книги. Такая невероятная конкуренция! К тому же книги на латышском идут с большим трудом. Их покупают мало. Гораздо проще продавать книги на русском или английском — тогда у вас сотни миллионов читателей. Напрасно вы взяли торт. Мы тоже купили сладости для встречи с вами. Идемте в мою комнату, мы уже приготовили чай. Я помню, что вы не пьете кофе.

— Спасибо, — улыбнулся Дронго.

— И обещайте когда-нибудь сдать нам книгу ваших мемуаров, — попросила Фешукова. — Я думаю, людям будет интересно читать о ваших приключениях.

— А вы переведете их на латышский?

— Конечно. С этим как раз проблем нет. У нас много переводчиков с русского на латышский язык. Знаете, какие специалисты у нас остались еще с прежних времен? Настоящие мастера. Правда, сейчас не так много книг, которые хочется переводить.

— Я вас понимаю, — отозвался Дронго.

Они вошли в комнату директора. Там уже были расставлены тарелки.

— У вас очень милый пресс-секретарь, — заметил Дронго, — и такая уютная, почти семейная атмосфера.

— Верно, — согласилась Фешукова, — я же говорила вам, что некоторые девочки раньше работали со мной в лаборатории. А наш пресс-секретарь — это дочка моей лучшей подруги. Ее мама училась со мной в школе, мы с ней дружим с первого класса. Сейчас ее мать работает прокурором в нашей городской прокуратуре. А наш главный бухгалтер — моя третья подруга, которая тоже училась с нами в одном классе.

— Похоже, вы доверяете только своим многолетним знакомым, — заметил Дронго.

— По-моему, это правильно, — ответила Татьяна. — Человеку нужно доверять только тогда, когда вы хорошо его знаете. А нашего пресс-секретаря я знаю с момента рождения. Согласитесь, что так намного легче работать с людьми. Поэтому я и верю Лилии, когда она говорит, что Арманд не мог совершить самоубийства. Нельзя прожить с человеком двадцать лет, так сильно его любить, знать все его привычки и принципы, а потом удивляться его неожиданным поступкам. Я уважаю Лилию за то, что она вопреки всем фактам не верит в самоубийство мужа. Может, мы чего-то не знаем. Или не понимаем. Но я ей все равно верю. Хотя тоже понимаю, что не все так просто. И могли быть другие обстоятельства, о которых мы не знаем.

— Что вы имеете в виду?

— Может, у него не было другого выхода? — предположила Фешукова. — Может, он был вынужден так поступить, опасаясь, что будет еще хуже? Может, кто-то угрожал его семье, и он решил, что лучше ему уйти, но спасти жизнь своей любимой? Иногда такие случаи бывают. Как вы думаете?

— Бывают, — вежливо согласился Дронго, — но у нас нет таких фактов. И в любом случае он должен был понимать, что своим уходом причинит жене невероятную боль. Они ведь любили друг друга. Поэтому такая версия в данном случае не подходит.

— Я только высказала предположение, — поторопилась объяснить Татьяна. — Давайте позовем девочек и откроем бутылку шампанского. Спасибо вам за цветы, мы не ожидали такого знака внимания.

Через полтора часа они все вместе вышли из здания. Дронго пришлось даже сфотографироваться со всеми сотрудницами издательства. И хотя он не любил оставлять своих снимков, отказываться не стал. Попрощавшись с милыми женщинами, Дронго поехал вместе с Фешуковой к дому отца Арманда Краулиня.

Сидящий в доме дежурный долго говорил с Фешуковой на латышском языке, не понимая, почему он должен пустить в дом посторонних людей. Он являл собой типичный образ несколько заторможенного прибалтийского парня, про которого обычно рассказывают анекдоты. Ему было лет двадцать пять, и он твердо знал, что нельзя пропускать посторонних в дом без разрешения хозяев.

— Извините, — вмешался Дронго. — Татьяна, может, вы скажете, что мы хотим навестить Березкиных или Кловиса?

— Кловиса нет дома, — пояснил дежурный, поняв, что говорит Дронго, — а Наталья Николаевна дома. Я ей сейчас позвоню. — Он поднял трубку внутреннего телефона и начал объяснять хозяйке квартиры на втором этаже, что к ней пришли какие-то незнакомцы. Она ничего не понимала, пока трубку не взяла Фешукова.

— Извините нас, пожалуйста, — сказала Татьяна, — мы приехали сюда по поручению Лилии Краулинь, супруги вашего бывшего соседа Арманда. Вместе со мной приехал известный эксперт по вопросам преступности. Мы хотели бы с вами поговорить.

— Поднимайтесь, — разрешила женщина, — передайте трубку дежурному, я ему все скажу.

Дежурный выслушал слова Березкиной и молча кивнул, показывая в сторону лестницы. Вместе с Фешуковой Дронго поднялся на второй этаж. Еще в прошлый раз он обратил внимание на старые длинные пролеты лестницы. Ступеньки были из мрамора. Если бы здесь появился посторонний и постарался бесшумно подняться наверх, то дежурный наверняка его услышал бы. Очевидно, раньше лестницу покрывала ковровая дорожка. На втором этаже справа находилась бывшая квартира Краулиня, за ней — дверь в квартиру Березкиных, а слева была квартира Эмиля Кловиса.

Они еще не успели подняться, когда дверь Березкиных открылась. На пороге стояла миловидная женщина лет пятидесяти пяти. У нее были зачесанные назад седые волосы, умное, интеллигентное лицо. На гостей она смотрела через очки. Женщина была в салатовом платье.

— Здравствуйте, — приветствовала она их, — поднимайтесь к нам. У наших соседей уже закончился ремонт, но там еще никто не живет. А Эмиль, по-моему, уехал на работу.

Они поднялись и вошли в квартиру. Повесив верхнюю одежду на вешалку, прошли в большую гостиную. Хозяйка села в кресло, показав им на диван.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила Наталья Николаевна. — Чем я могу вам помочь?

— Вы давно живете в этом доме?

— Давно, — улыбнулась она, — я пришла в этот дом совсем молодой девочкой, как только вышла замуж, тридцать пять лет назад. Тогда еще были живы мои свекр и свекровь. И дом был немного другой. В некоторых квартирах жили генералы, в некоторых — известные ученые. Нашими соседями были два выдающихся врача, Кловис и Краулинь. На первом этаже жил актер Чирко. В общем, это был такой элитный дом, если можно назвать таковым жилище при советской власти, когда все были равны, — несколько иронично добавила она.

— И вы хорошо знали ваших соседей.

— Конечно. Мы раньше часто ходили друг к другу. Эмиль и Арманд росли буквально на наших глазах. Арманду было уже около двадцати, когда я сюда переехала, а Эмиль был совсем мальчиком, ему только исполнилось восемь лет. Их родители были очень известными врачами, только у Арманда не было матери, она умерла, когда он был совсем маленьким.

— Значит, вы хорошо знали Арманда?

— Кто его тогда не знал? Он был таким ярким, интересным, очень видным молодым человеком. По-моему, в него все были влюблены. И когда он женился первый раз на Визме, нас даже пригласили на свадьбу. Но уже тогда было понятно, что они слишком разные люди. Арманд веселился, громко смеялся, танцевал. А она сидела, сжав губы, словно на собственных похоронах. Разные группы крови, как сейчас говорят. Они вскоре развелись, хотя у них родилась дочь Лайма. Чудная девочка. Я помню ее с самого рождения. Сейчас она уже взрослая, у нее двое сыновей и прекрасный муж. Мы все очень любили Арманда.

— Вы поверили, что он совершил самоубийство?

— Не знаю. Я об этом много думала. Но если вы полагаете, что у нас в доме могли быть убийцы, то это не так. Я в тот день была дома и ничего не слышала, а ведь наша квартира рядом с их квартирой. Вы знаете, тогда было очень трудно именно «бывшим». Вы понимаете, что я хочу сказать? Бывшим функционерам партии и комсомола, бывшим сотрудникам госбезопасности и бывшим военным. В общем, всем «бывшим» было очень нелегко. По городу прокатилась волна самоубийств, которые продолжались вплоть до девяносто четвертого года. Некоторых бывших партизан и бывших офицеров КГБ даже судили, приговаривая к разным срокам наказания. Стали, не стесняясь, говорить, что коммунисты и фашисты были одинаковым злом для Латвии. Не стеснялись их сравнивать. Те, кто служил на стороне фашистов, стали получать пенсию наравне с теми, кто с ними боролся. Было много несправедливостей. Очень много. И не все с этим могли смириться. Мы тогда думали, что Арманд просто устал от всего этого.

— И вы ничего подозрительного не заметили в то утро?

— Абсолютно ничего. Мы только услышали крики и стук в дверь Рябова, кажется, так звали нашего дежурного. Да, Николай Рябов. Он начал звонить в наши квартиры. К Эмилю и к нам. Я была дома с сыном. Мы сразу вышли на лестничную площадку. Я пыталась не пускать Юру, но он вырвался и побежал. В шестнадцать лет ему было все интересно. А потом увидел погибшего Арманда и очень испугался. Несколько месяцев после этого по ночам ему снились кошмары.

— Окна были закрыты?

— Что? Какие окна?

— Окна в квартире Краулиня были закрыты?

— Не помню. Я не обратила внимания.

— Вы тоже видели тело?

— Нет, я не стала входить в комнату. Туда вошли только Рябов и Эмиль. А потом, почти сразу, прибежали еще двое офицеров полиции. И они вчетвером начали снимать тело, пытаясь помочь несчастному. Но было уже поздно.

— И больше никого не было?

— Никого. Нет, была, — сразу вспомнила Наталья Николаевна, — еще была секретарь Арманда, она поднялась вместе с офицерами полиции и очень плакала. Но в комнату при мне не входила. А потом приехало столько людей, что нам было не до этого. И я увела сына домой. Сейчас Юрий уже взрослый, но недавно он мне сказал, что ему до сих пор снятся кошмары.

— Мне сообщили, что за день до самоубийства Арманда на третьем этаже отмечали рождение внука банкира Леонидова. Вы не помните?

— Правильно, — кивнула она, — как раз тогда он родился. Ему сейчас одиннадцать лет. Они иногда сюда приезжают, хотя здесь живет в основном его бабушка, а он с родителями — за городом. Его отец стал руководителем банка, после того как убили его дедушку.

— Это произошло в девяносто восьмом, — напомнил Дронго.

— Верно. В девяносто восьмом. Его застрелили прямо на улице, когда он садился в свою машину и был без охраны.

— И никто не знает почему?

— Говорили, что у него были неприятности из-за дефолта в России. Тогда у многих банков были неприятности.

— Вы полагаете, что убийство Леонидова не может быть каким-то образом связано с трагедией Арманда Краулиня?

— Конечно, нет. Это случилось через пять лет после самоубийства Арманда. И они не были знакомы. Леонидовы переехали к нам в девяносто втором, кажется, именно тогда.

— В тот вечер у них было много гостей? — поинтересовался Дронго.

— Не знаю, но, наверное, много. Леонидов был очень известный и состоятельный банкир.

— А Эмиль Кловис был у них в гостях?

— Нет. Конечно, нет. Эмиль, по-моему, немного презирает всех этих банкиров. Он с ними вообще не общался. Его отец был близким другом отца Арманда, а для самого Эмиля Арманд был настоящим примером. Хотя у Эмиля тоже были свои проблемы.

— Какие?

— Где-то в девяносто пятом он оставил свою практику и переехал в Германию. Жил там несколько лет, кажется, в Дортмунде, а в девяносто девятом вернулся. Если я не ошибаюсь, то именно в девяносто девятом. И снова открыл свою практику. Он мне говорил, что в Германии не сумел закрепиться и открыть свой офис, несмотря на все попытки. Ничего удивительного, никто нас не ждет в Европе с распростертыми объятиями. У меня племянник тоже уехал в Бельгию, но через четыре года вернулся. Труднее всего смириться с потерей привычного социального статуса. Сейчас у Эмиля своя собственная клиника и хорошая практика.

— А супруга Леонидовых живет над вами?

— Да, прямо над нами. Квартира над Краулинем долго пустовала, там жил заместитель командующего группой войск, но в девяносто третьем он переехал куда-то в Сибирь. Тогда отсюда выводили советские войска. Или нет, российские войска, так будет правильно. Все, кто хотел, тогда уехали.

— У вас очень интересный дом, — кивнул Дронго, — а вдова Леонидова сейчас дома? К ней можно подняться?

— Это нужно спросить у нее, — ответила Наталья Николаевна. — Она сложный человек.

— Живет одна? Тогда нас не пустит.

— Ну, не совсем одна. В доме с ней кухарка и горничная. Они достаточно состоятельные люди и могут позволить себе иметь прислугу.

— Вы можете ей позвонить, чтобы она нас приняла?

— Не думаю, что моя рекомендация особенно поможет. Она не любит общаться с соседями. Вам лучше позвонить от консьержа.

На лестничной площадке послышался собачий лай.

— Это Эмиль, — пояснила Наталья Николаевна, — приехал со своей собакой. Они и на работу вместе ездят. Собака смирно сидит у медсестры. Вы ее видели? Такое умное животное. Даже в туалет научилась ходить. Такой большой дог!

— Видел, — кивнул Дронго, — спасибо вам за беседу. Извините, что отняли у вас время. Я воспользуюсь случаем и попытаюсь перехватить Кловиса, пока он дома.

— Наверное, сегодня у него неприемный день, — предположила хозяйка, — обычно у него бывает много клиентов и с его собакой гуляет санитарка. Он очень известный врач, и у него много состоятельных клиентов.

Глава 18

Дронго и Фешукова вышли на лестничную клетку и позвонили в соседнюю дверь. Послышался собачий лай. Громкий голос хозяина дома приказал собаке замолчать. Дверь открылась. На пороге стоял Эмиль в шерстяном джемпере и светло-серых брюках. Увидев гостей, он мягко спросил:

— Вы ко мне? — Затем взглянул на Дронго: — Мы, кажется, уже встречались? Вы знакомый Лилии Краулинь?

— Да, — кивнул Дронго, — я эксперт по вопросам преступности. А это моя напарница. — Фешукова изумленно глянула на него, но промолчала.

— Входите, — предложил Эмиль, — только разрешите я загоню собаку в другую комнату, иначе она не даст нам нормально поговорить.

— Если можно, — попросил Дронго, — это было бы очень любезно с вашей стороны.

Эмиль улыбнулся и пошел запирать собаку. Очевидно, он что-то ей приказал, так как она молча прошла в комнату. А хозяин лишь прикрыл за ней дверь и пригласил гостей в свой кабинет. По квартире было заметно, что здесь живет состоятельный холостяк. Жилище было обставлено со вкусом. Хозяин, очевидно, отдавал предпочтение старинной мебели, любил антиквариат, картины начала века. В кабинете было много книг, стоял тяжелый кожаный диван, два массивных кресла. Письменный стол из натурального дуба занимал почти треть кабинета. Повсюду висели фотографии самого хозяина, сделанные в разных городах и странах. Дронго внимательно посмотрел на них — было ясно, что Эмиль Кловис любит путешествовать. Снимки запечатлели его в пустыне, в горах и на море, на фоне верблюдов, слонов, азиатских храмов и различных музеев.

— Рассматриваете мои фотографии? — спросил, улыбаясь, Эмиль. — Садитесь, пожалуйста.

Он указал на диван. Фешукова осторожно села на краешек, словно массивный диван мог развалиться. Дронго, вспомнив о собственных наблюдениях в своей московской квартире, сел рядом с ней.

— Что вас ко мне привело? — поинтересовался Кловис. — Чем я могу быть вам полезен?

— Меня обычно называют Дронго. А это моя спутница Татьяна Фешукова.

— Я вас, кажется, тоже один раз видел вместе с Лилией. Года четыре назад, — вспомнил Эмиль.

— У вас замечательная память, — подтвердила Фешукова.

— В детстве я хотел стать психиатром, — улыбнулся Кловис, — а потом решил, что лечение зубов принесет больше пользы людям и мне. Люди охотнее платят, когда видят результаты моего труда. Конкретные результаты. И я стал стоматологом, хотя отец считал, что я должен был пойти по его стопам. Но я все равно стал врачом, так что в этом плане продолжил отцовские традиции. У нас вообще был своеобразный дом врачей. Мой отец, рядом великий Краулинь, отец Арманда. А на первом этаже одно время жил главный военный врач Рижского гарнизона. Он был соседом актера Чирко. Может, я принесу что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — отказался Дронго. — Вы помните тот день, когда произошло самоубийство Арманда?

— Конечно, помню, — помрачнел Эмиль, — это была трагедия для всего дома. Арманд выражал дух нашего дома, был настоящим рижанином. И все так печально закончилось.

— Вы были дома в тот день?

— Это было утром, — вспомнил Кловис. — Я был еще дома. Я услышал, как позвонил наш дежурный. Не помню сейчас его фамилии. Он был такой пожилой, без одной ноги, с протезом. Начал стучаться к нам и к Березкиным. У соседей дома были мать с сыном. Наталья Николаевна сразу вышла, а ее Юра поспешил в квартиру Арманда и увидел там беднягу в петле. Вы можете себе представить, как перепугался мальчик? Ему было тогда лет пятнадцать-шестнадцать.

Я вошел в комнату вместе с дежурным и двумя офицерами полиции. Мы были все вместе. И решили, что нужно помочь Арманду, я думал, что мы сумеем его еще спасти, что он только недавно накинул петлю. Мы перерезали веревку, положили тело на пол, и я попытался сделать ему искусственное дыхание, хоть как-то ему помочь. Но было уже поздно. Арманд был мертв.

— Вы не обратили внимания на какие-нибудь раны или кровоподтеки?

— Ах вот вы о чем! — понял Кловис. — Когда мы его снимали, один из офицеров его не удержал и уронил тело на пол. Он попытался задержать падение и слишком сильно схватил его за руку. Я видел эти синяки и показал на них следователю. Кажется, его фамилия была Брейкш. Да, правильно, Айварс Брейкш, он сейчас избран депутатом парламента. И еще мы нашли записку Арманда на столе.

— И больше ничего подозрительного?

— Нет, больше ничего.

— Когда вы вошли в квартиру, окна были закрыты?

— Сейчас вспомню. Да, конечно, закрыты. Точно закрыты. Иначе я бы не стал даже пытаться ему помочь. Тело было еще теплое.

— За двадцать минут до смерти его видел дежурный, — напомнил Дронго, — значит, убийство или самоубийство было совершено в этом промежутке времени.

— Поэтому я и хотел ему помочь, — объяснил Эмиль. — Я потом долго не мог в себя прийти. Арманд был для меня идеалом во всем, абсолютно во всем.

— Вы не поверили в его самоубийство?

— Как это не поверил, если я видел его тело собственными глазами? И прочел его записку? Она лежала на столе. Он там написал, что очень сожалеет о случившемся. Я его почерк сразу узнал. И потом эту записку отправляли на экспертизу два раза. Лилия, это жена Арманда, не верила, что ее муж мог такую записку написать. И каждый раз экспертиза доказывала, что это рука ее супруга. Я сам в квартиру вошел с полицейскими, когда там еще никого не было. До меня там были наш дежурный и секретарь погибшего, но я не думаю, что женщина и инвалид могли справиться с таким человеком, как Арманд. Вернее, я уверен, что они не справились бы.

— За день до этого события ваши соседи банкиры Леонидовы отмечали день рождения своего внука, — напомнил Дронго.

— Что вы говорите? — удивился Эмиль. — Я этого не помню. Может, и было, но какое это имеет отношение к самоубийству Арманда?

— Через пять лет убили и самого банкира.

— Вы верите в теорию заговоров? — усмехнулся Кловис. — Но это не так. Меня тогда не было в Риге, я уезжал в Дортмунд, пытался там немного поработать, закрепиться. Но мне не дали лицензии и не выдали разрешения. Пришлось вернуться. Однако насчет убийства Леонидова я немного знаю. Его супруга — мой клиент, она считает, что у нее в семьдесят лет должна быть голливудская улыбка. И мы с ней часто общаемся. Леонидов тогда задолжал большую сумму российским бизнесменам. Он получил деньги в долларах и сразу перевел их в рубли. Довольно большую сумму. А потом грянул дефолт и нужно было возвращать в рублях ровно в четыре раза больше, чем он брал в долларах. Леонидову это было накладно, да и не очень хотелось. Все, как обычно, он хотел «кинуть» своих партнеров, а они этого не очень хотели. И решили свой спор так, как это было принято в России. Подослали сюда двух киллеров, которые и свели с Леонидовым-отцом счеты. Кстати, сын потом исправно все выплатил, и конфликт был исчерпан.

— Ясно, — Дронго посмотрел на Фешукову. Пора было уходить. — Благодарю вас, — он поднялся с дивана, помог встать Татьяне.

Она все время молчала, понимая, что лучше не мешать Дронго.

Когда они вышли в коридор, то увидели стоящую там собаку. Умный пес открыл дверь лапой и вышел в коридор. Теперь он молча смотрел им в глаза. Они замерли, такой пес мог сбить с ног даже Дронго. Эмиль шагнул вперед.

— Вернись в комнату, — строго приказал он, — зачем ты меня позоришь?

Дог смешно поднял морду и вернулся в комнату. Даже прикрыл за собой дверь. Татьяна улыбнулась. Дронго обернулся к хозяину квартиры.

— А почему ваша собака не залаяла, когда Арманд повесился? — вдруг спросил он. — Животные чувствуют такие вещи. Или если бы в квартире появился чужой.

— У меня тогда не было собаки, — пояснил Кловис. — Я жил один.

— У меня к вам большая просьба, — обратился к нему Дронго, — вы можете подняться с нами на третий этаж и порекомендовать нас вашему клиенту — вдове Леонидова?

— Ни в коем случае, — махнул рукой Эмиль. — Она такая сварливая женщина, что потом будет еще несколько лет вспоминать, как я посмел явиться к ней с гостями без звонка. Давайте лучше я ей позвоню и скажу, что скоро мы будем. Так будет лучше.

Эмиль вернулся в комнату. Было слышно, как он звонит и разговаривает по-латышски. Собака снова вышла из комнаты и стала строго смотреть на гостей. Когда Эмиль закончил говорить, она шмыгнула в другую комнату, не дожидаясь окрика хозяина. Дронго и Татьяна, переглянувшись, улыбнулись.

— Можете подниматься, — разрешил Эмиль, — она дала свое императорское согласие. Но учтите, эта женщина с характером. Старая еврейка, у которой свои понятия обо всем.

— Мы не станем ее долго мучить, — пообещал Дронго, — спасибо вам за помощь.

Он пожал руку Эмилю и вышел вместе с Татьяной на лестничную площадку.

— Закрывайте дверь, — сказал он на прощание, — иначе ваша собака простудится.

Кловис закрыл дверь. Фешукова тихонько вздохнула.

— Хороший человек, — негромко проговорила она, — интеллигентный, выдержанный, воспитанный. Сразу видно, в какой семье он воспитывался. Его отец был очень известным врачом. И чудесная собака, умная, все понимающая. Почему он до сих пор не женился? Состоятельный человек, очень привлекательный.

— Может, женщины его не хотят? — пошутил Дронго.

— Не может такого быть, — уверенно возразила Татьяна. — У нас на десять женщин только трое мужчин. Многие на заработки уехали в Россию или в Европу. Некоторые даже в Америку. У нас столько незамужних женщин! Он мог бы составить целый гарем, если бы захотел.

— Идемте наверх, — решил не спорить Дронго, — еще один такой разговор, и я решу, что мне тоже нужно остаться в вашей стране.

Татьяна смутилась, чуть покраснела.

— Я не в этом смысле, — пояснила она. — Но всегда жаль, когда видишь таких людей, не нашедших своей половины.

Они поднялись на третий этаж, позвонили в квартиру Леонидовых. Дверь открыла пожилая женщина, очевидно, прислуга. Она была предупреждена и поэтому приняла верхнюю одежду гостей, проводила их в большую гостиную.

За огромным столом, вокруг которого могли разместиться человек пятнадцать, сидела дородная, властная женщина лет семидесяти. Она была в коричневом жакете и в темной юбке. Пышные волосы, макияж и явные следы пластических операций на лице, которые не могли скрыть ее возраста, но убрали морщины и вытянули глаза.

— Здравствуйте, — громко произнесла она, — меня зовут Инна Марковна. А как вас?

— Это Татьяна Фешукова. А меня обычно называют Дронго, — представился он.

— Как? — удивилась она. — Как вы сказали, ваше имя?

— Дронго. Это не имя, а скорее кличка.

— Молодой человек, — повысила голос хозяйка квартиры, — я не привыкла называть людей кличками. Извольте сказать мне вашу фамилию.

Он назвался. Инна Марковна удовлетворенно кивнула.

— Можете сесть, — разрешила она, показывая на другой конец стола, словно они были на приеме у королевской особы. Инна Марковна чувствовала себя в этом доме полновластной хозяйкой. И она была права. В конце концов, это они пришли в ее дом и должны уважать правила внутреннего распорядка, установленного хозяйкой.

— Мне позвонил Эмиль Кловис, мой стоматолог, и попросил вас принять, — снисходительно объяснила Инна Марковна. — Он сказал, что вы займете у меня не больше десяти минут. Насколько я смогла понять, вы эксперт по вопросам преступности? Какое отношение я имею к вашему ремеслу?

Дронго подумал, что быть лечащим врачом такой особы нелегко. Особенно зубным.

— Мы проводим повторное расследование всех обстоятельств гибели Арманда Краулиня, — сообщил он. — Может, вы помните такого соседа, который жил на втором этаже? Вернее, его отца, который там раньше жил, а потом квартира перешла к его сыну?

— Когда мы сюда переехали, там уже никто не жил, — сообщила Инна Марковна. — Мы, конечно, слышали о враче Краулине, но он умер задолго до нашего появления здесь. Что касается господина Арманда Краулиня, то я вообще не имела чести его знать. Он был, кажется, каким-то коммунистическим или комсомольским лидером, а мы таких людей не знали и не хотели знать. Мой муж всю жизнь занимался честной коммерцией и никогда — политикой. В советское время мой покойный супруг работал главным бухгалтером универмага, потом заместителем директора. Мы переехали сюда только в девяносто втором.

— Я знаю, — кивнул Дронго, — а в девяносто третьем у вас родился внук.

— Да, — несколько оживилась старуха, — и сын назвал внука в честь моего мужа.

— Вы тогда отмечали его рождение?

— Нет, — ответила она.

— Извините, — не понял Дронго, — но ваш бывший дежурный говорил, что вы…

— Он не совсем умный человек, если мог сказать такое, — резко произнесла Инна Марковна. — Мы не могли отмечать рождение внука. Мы отмечали сороковой день с момента его рождения. К этому времени он уже получил имя и был обрезан по нашим законам.

— Извините, — еще раз произнес Дронго, — но вы отмечали этот день?

— Сороковой день со дня его рождения, — повторила Инна Марковна. — Конечно, мы его отмечали. Это был мой старший внук. И до сих пор самый любимый. Как же мы могли его не отметить?

— Было много гостей?

— Достаточно. Мы не устраивали глупые шоу, чтобы позвать журналистов. Это был спокойный семейный праздник.

— И вы предупредили дежурного, что к вам придут гости? Или он звонил вам каждый раз, когда они поднимались к вам на этаж?

— Молодой человек, — с упреком произнесла Инна Марковна, — мы никогда не унижаем достоинство наших работников. Зачем нужно мучить и дергать его по пустякам? Мы сказали, что к нам придут гости, и этого было вполне достаточно. Дежурный знал, что всех, кто шел в этот вечер к нам, нужно пропускать. И никаких лишних звонков мы не заставляли его делать. Это неумно и некрасиво. И по отношению к нашим гостям тоже.

— Безусловно, — весело согласился Дронго. Инна Марковна ему нравилась, несмотря на всю ее суровость. Такая колоритная сволочная старуха с суровыми принципами. — А утром вы ничего не слышали?

— Мы не слушаем, что происходит у наших соседей. И никогда не слушали. Потом мы узнали, что там нашли повесившегося сына нашего бывшего соседа, которого мы никогда не знали и никогда не видели. Но это было не наше дело, хотя следователь приходил к нам и беседовал со мной и моим супругом.

— О чем?

— Спрашивал, что мы слышали в то утро. Но мой муж был утром на работе и ничего не мог слышать. А я спала после приема и тоже ничего не слышала. Я даже кухарке и домохозяйке сказала, чтобы они пришли попозже, часам к двенадцати, чтобы я могла выспаться.

— Больше никого у вас не было?

— Никого. У моего сына тогда была другая квартира. И сейчас есть. Хотя эта квартира тоже достанется ему после моей смерти.

— Не дай бог, — немного лицемерно проговорил Дронго. — Постучите по дереву.

— А я и не собираюсь умирать, — заявила Инна Марковна, — и от того, постучите вы по дереву или по другому месту, ничего не изменится. Все решает Бог и я сама. А больше никто. Но иногда, к сожалению, за вас решают очень непорядочные люди. Так было и с моим супругом. Они решили за него и за Бога. Я уверена, что Богу не нравится, когда кто-то присваивает его полномочия, и он строго наказывает таких нарушителей.

— И здесь я тоже с вами абсолютно согласен, — кивнул Дронго.

Она нахмурилась.

— Вы надо мной смеетесь?

— Нет, — ответил он, — я вами восхищаюсь.

— У вас есть еще вопросы? — строго поинтересовалась Инна Марковна.

— Никаких, — он поднялся, — я хочу вас поблагодарить. И пожелать вам здоровья.

Фешукова поднялась следом.

— А почему она у меня ничего не спрашивала? — полюбопытствовала Инна Марковна.

— Ее полностью устраивали ваши обстоятельные ответы, — Дронго с трудом сдержал улыбку.

— Не знаю, — нахмурилась хозяйка, — мне все-таки кажется, что вы не были достаточно серьезны. До свидания, господин с кличкой. Что означает это слово, которое вы мне сказали?

— Птицу. Она умеет имитировать голоса других птиц и обладает редким бесстрашием.

— Понятно. До свидания, господин с птичьей кличкой. Прощайте.

Они вышли из комнаты, взяли у молчаливой прислуги свою верхнюю одежду, вышли за дверь, и только тут Дронго расхохотался. Татьяна засмеялась вместе с ним.

— Какая стервозная баба! — с восхищением произнесла она. — Вот встретишь такую и начинаешь жалеть ее невестку.

— Или ее врача, — напомнил Дронго. — Но какая колоритная тетка! Идемте быстрее, мне нужно сделать несколько срочных звонков.

— Жаль, что мы ничего так и не нашли, — вздохнула Татьяна, когда они спускались по лестнице.

— Я другого мнения, — вдруг возразил Дронго. — Если я правильно расставляю факты, то уже завтра я буду знать, что случилось с Армандом Краулинем в то роковое утро.

Фешукова изумленно взглянула на него, но ничего больше не спросила.

Глава 19

Они пообедали в «Гуттенберге». Дронго так понравился этот небольшой ресторан, что он готов был появиться здесь еще и еще. Затем он отвез Татьяну в издательство и вернулся в отель. На часах было около пяти. Достав мобильный телефон, Дронго вышел в коридор и набрал номер Лагадиньша.

— Я жду вашего звонка со вчерашнего дня, — сразу сказал Август Карлович. — Как вы съездили в Вентспилс?

— Очень хорошо. И спасибо вашим сотрудникам Ояру и Сергею. Они меня вчера просто выручили. И отдельное спасибо за машину, которую вы мне дали.

— Что-нибудь узнали?

— Есть некоторые факты. Но мне понадобится ваша помощь. Причем мне нужно получить ответы на мои вопросы до завтрашнего утра.

— Вопросы сложные? — спросил Лагадиньш. — Что я должен сделать?

— Не очень сложные. И их только два. Один касается офицеров полиции, получивших приказ дежурить у дома, а второй более специфический, но тоже не сложный. Ответ на него можно получить достаточно быстро, если у вас есть связи.

— Задайте ваши два вопроса, — попросил Лагадиньш, — и я отвечу, как быстро мы сможем получить на них ответы.

Дронго понял, что наступил момент истины. Если он верит Лагадиньшу, то должен задать свои вопросы и дождаться ответа. Если не верит, то не стоит и говорить на эту тему. При этом, если Лагадиньш не тот, за кого он себя выдает, то уже сегодня ночью здесь будут непрошеные гости. Уже сегодня ночью.

— Я вас слушаю, — терпеливо произнес Август Карлович.

«Нужно решаться. Ведь я сам ему позвонил, — подумал Дронго. — И вчера ездил в Вентспилс на его автомобиле, с его сотрудниками. А если это грандиозная провокация? Если мне хотели всучить оружие для того, чтобы потом арестовать? Почему я должен верить неизвестному человеку? И какой разведчик будет раскрывать себя спустя столько лет? Хотя, с другой стороны, Советского Союза уже давно нет и разведчик не обязан оставаться офицером несуществующей страны на протяжении пятнадцати лет. Что делать?»

— Алло, почему вы молчите? — подтолкнул его Лагадиньш.

Придется на сегодня переехать в другой номер. Нельзя так рисковать. И даже не собой, а Марианной Делчевой, которая наверняка приедет к нему на ночь. Он должен решиться, у него нет другого выхода.

— У меня только два вопроса, — наконец повторил Дронго. И задал их.

На другом конце провода долго молчали. Затем Лагадиньш не совсем уверенно, что было на него не очень похоже, спросил:

— Это все ваши вопросы?

— Только эти, — подтвердил Дронго.

— И все?

— Все.

— Я не совсем вас понимаю, — признался Лагадиньш. — Насколько я знаю, у вас безупречная репутация настоящего профессионала. Что вам дают ответы на эти вопросы? Мы ничего конкретного не узнаем. Может, мое агентство поможет вам чем-то другим?

— Нет, — отрезал Дронго, — все остальное — это только мои проблемы. Мне нужно срочно получить ответы на эти два мои вопроса.

— Я распоряжусь немедленно, — согласился Лагадиньш. И затем добавил: — А почему вы не взяли оружие? Не хотите мне доверять?

— Ужасно хочу. Но боюсь, что оно может оказаться рядом со мной в очень неподходящий момент. В самый неподходящий. Мне трудно будет объяснить вашей полиции, откуда у меня такой револьвер. Кроме того, я привык обходиться без оружия.

— Как хотите, — ответил Лагадиньш. — Мною руководило только желание вам помочь. Больше вам ничего не нужно?

— Нет. Только максимально быстрые ответы на мои вопросы.

— Хорошо. Я постараюсь до завтрашнего утра кое-что выяснить. Держите меня в курсе событий. Если понадобятся мои люди, я всегда готов их вам выделить. До свидания.

— Спасибо, — отозвался Дронго, — я буду ждать вашего звонка.

Он убрал телефон и вернулся в свой номер. Теперь нужно было решить проблему с Марианной. Она обязательно захочет приехать к нему в номер. А он должен сделать все, чтобы этого не допустить. Дронго нахмурился. Как объяснить молодой красивой женщине, что он пытается уберечь ее от возможного покушения и поэтому не останется сегодня ночью в своем номере в «Радиссоне»? Как ее в этом убедить? Какую придумать легенду, чтобы она не приехала? В отличие от женщин, у мужчин не бывает «запретных дней», вдруг подумал он. Господи, какая чушь лезет в голову! Что же делать? Если даже он переедет в другой отель, то его легко смогут вычислить, узнав, куда поехала на ночь Марианна Делчева. И вообще узнать, где он остановился. Рига не такой большой город. Его найдут быстро.

Дронго несколько раз порывался позвонить Марианне. Один раз даже достал телефон, но бросил его на кровать. Как объяснить Марианне, что сегодня ей здесь лучше не появляться? Наконец он решился и, взяв в руки аппарат, набрал ее номер.

— Слушаю вас, — услышал он звонкий голос Марианны.

— Это я, — глухо сказал Дронго.

— Очень приятно. Я скоро заканчиваю и собираюсь ехать к себе домой в номер вашего отеля. Надеюсь, что посуда вымыта, дети накормлены, а квартира сияет чистотой? — пошутила она.

— Все абсолютно чисто, — подтвердил Дронго, — только у меня возникли небольшие проблемы.

— У тебя появилась любовница? — продолжила она игру. — Я так и думала. «Все мужчины сво…», есть такой сериал по российскому каналу. Или ты решил уйти из дома?

— Я не шучу, — выдавил он.

— Что произошло? — наконец серьезно спросила Марианна. — У тебя действительно появились проблемы?

— Да.

— Какие?

— Сложные. Мне нужно, чтобы ты сегодня ко мне не приезжала, — еще не договорив, он понял, что сказал очень неудачную фразу. Получалось, что ему «нужно». А это было не совсем правильно.

— Не понимаю, — произнесла Марианна совсем другим голосом, — ты не хочешь, чтобы я к тебе приезжала сегодня ночью?

— Можно сказать так. У меня большие проблемы и боюсь, что я сегодня не останусь в своем номере, в «Радиссоне».

— Тебе не кажется, что это некрасиво? — наконец спросила она. — Честнее было бы сказать, что тебе просто не хочется со мной встречаться. Или ты решил провести время по-другому?

— У тебя сознание маленькой извращенки, — разозлился Дронго. — Я еще не нашел, с кем проводить время по-другому. Неужели ты не можешь мне просто поверить? Если я говорю, что сегодня нам не нужно встречаться, значит, это серьезно. Я не шучу подобным образом.

— Что случилось?

— Этого я тебе не скажу. Просто поверь мне на слово. Только на сегодняшнюю ночь. Только на одну ночь. Я буду в другом месте. И не с женщиной. Это совсем другие обстоятельства.

Марианна молчала секунд двадцать. Или тридцать. Потом не очень уверенно спросила:

— А завтра ты тоже будешь занят?

— Думаю, что нет, — безжалостно ответил он, — но ничего обещать заранее не могу.

— Ты считаешь меня не очень серьезной? — поинтересовалась она. — Ты думаешь, что я к тебе пристаю?

— Твои аналитические способности меня просто поражают, — признался Дронго. — Неужели ты ничего не понимаешь? Сегодня ночью могут произойти самые непредвиденные обстоятельства, которые невозможно предугадать. И я не хочу подвергать тебя опасности потому, что ты очень хороший человек.

— Спасибо. — Он услышал, что она плачет, и нахмурился. Только этого не хватало!

— Ты меня поняла? — переспросил Дронго. — Я сам очень огорчен этим обстоятельством. Но так нужно. Не забывай, что я эксперт по вопросам преступности, а не по вопросам рыболовства или садоводства. Ты меня поняла?

— Да, — у нее был голос девочки, у которой отняли любимую игрушку.

«Сам виноват, — зло подумал Дронго. — Увлекся молодой девочкой. Вот так глупо все и получилось. Хотя почему молодой? Ей уже двадцать пять, и она совсем не наивная девочка».

— Извини. Я позвоню тебе завтра, — добавил он.

— Ты правда позвонишь? — уточнила Марианна.

— Даю слово, — сказал Дронго. И, почему-то не удержавшись, добавил: — Если меня не убьют.

— Хорошо. Я все поняла. Буду ждать.

Он убрал аппарат. Стыдно и глупо. Про Джил лучше вообще не вспоминать. Может, действительно все мужчины сволочи? Мы так легко позволяем себе изменять нашим любимым женщинам. Или это нельзя назвать изменой? Когда-то ему сказали, что во время полового акта в мужской сперме бывает до пятидесяти миллионов сперматозоидов. Пятьдесят миллионов сперматозоидов, которые давят на мужское сознание, на его биологию, на его психику. И если человек по-прежнему один из биологических видов животных на Земле, то нет ничего необычного в том, что биологической задачей любого мужчины является оплодотворение большего числа женщин, а биологической задачей женщины, способной произвести на свет не более двадцати или тридцати детей, — выбор достойного. В этом наше принципиальное различие. Мужчина ищет новую, а женщина — лучшего.

«Как же легко оправдывать собственную непорядочность! — огорченно подумал Дронго. — Получается, что мы все немного сволочи. Так нам и нужно. А когда наши любимые женщины вдруг начинают играть в те же игры, мы сходим с ума, стреляемся, убиваем своих соперников, чувствуя собственную неполноценность. И никакого стыда за содеянное».

Оставив телефон на кровати, он подошел к окну. Хорошо, что здесь нет зданий напротив, иначе ему пришлось бы задергивать занавески, чтобы не получить выстрел снайпера в собственном номере. Все здания стояли на другом берегу, очень далеко от его отеля. И тем не менее Дронго задернул занавески. Затем подумал, что нужно спуститься вниз и поужинать в итальянском ресторане, который находится на первом этаже. Кажется, он называется «Таверна». Но есть ему не хотелось. На часах было около шести вечера.

Дронго сел на постель и решил, что до завтрашнего дня он должен остаться в своем номере. Все акценты расставлены, все разговоры проведены, все факты, которые он мог узнать и уточнить, уже собраны. Если он правильно рассуждает, то завтра днем уже сумеет раскрыть загадочную смерть Арманда Краулиня, произошедшую одиннадцать лет назад. Если все правильно, то осталось переждать только одну ночь.

Дронго повернулся, снова взял телефонный аппарат, но заколебался. Звонить заранее — очень плохая примета. А если он ошибается, и завтра ему дадут совсем не те ответы, на которые он рассчитывает? Он хотел позвонить Лилии Краулинь, но теперь решил, что все-таки стоит подождать еще один день. Не нужно ее заранее обнадеживать. Не стоит ей говорить, что он обнаружил новые факты и теперь выстраивает свою новую версию, сообразуясь с ними. Брейкш был хорошим следователем, но он прошел мимо некоторых основных фактов, не обратив на них внимания. Он слишком много внимания уделил внешним обстоятельствам, не понимая, что существующие факты нужно рассматривать в комплексе с другими. И тогда можно было обнаружить новые грани, не совпадающие с основной версией самоубийства Арманда Краулиня.

Брейкша можно понять. Его смутила записка, наличие дежурного консьержа, двух офицеров полиции у дома, закрытая дверь. Все говорило о самоубийстве. Но некоторые моменты все же опровергали эту версию, а Брейкш не придал им значения, не смог их уловить. Он не подумал о том, куда могла подеваться вторая запонка с рукава погибшего, если ее не нашли в квартире. Он не обратил внимания на праздник по случаю рождения внука банкира Леонидова, поскольку он, казалось, никак не был связан с трагедией Арманда Краулиня. Он не стал уточнять, каким образом ключи от квартиры Краулиня попали в сервант. Брейкш поплыл по течению, и Дронго знает почему. В начале девяностых не очень жаловали «бывших», и сам Айварс Брейкш, уже тогда мечтавший о своей политической карьере, не посчитал нужным по-настоящему заниматься расследованием самоубийства Арманда Краулиня. Тогда казалось естественным, что бывший секретарь ЦК комсомола уходит из жизни таким образом. Это самоубийство укладывалось в общую концепцию вины бывших руководителей партии и комсомола за все, что произошло в Латвии за последние пятьдесят лет. И никого тогда не удивляли такие самоубийства, которые были и в Москве, и в Риге, и в Баку, и в Белграде, и в Софии, и в Бухаресте… А особенно много в Германии, где в одночасье сотни тысяч людей превратились в предателей и уголовных преступников. Дронго знал, сколько писем отправляли Горбачеву бывшие восточные немцы, как просили защитить их от судебного произвола новых властей. Но за них никто не заступился. Все бывшие союзники Советского Союза, а значит, и России, были сданы западным немцам. Генералы пограничных служб были арестованы и осуждены только за то, что безукоризненно выполняли свой служебный долг, обеспечивая охрану государственных границ суверенного государства ГДР — члена ООН. Дронго знал, что много людей, не выдержав такой несправедливости, свели тогда счеты с жизнью, умерли от сердечных приступов, попали в больницы. Он знал эту статистику.

Айварс Брейкш тоже ее знал. Он был уверен, что такой человек, как Арманд Краулинь, просто должен свести счеты с жизнью столь страшным образом, как бы отвечая за все зло, причиненное советской властью его маленькой стране. Если в Москве после неудачного путча застрелился один из самых крупных чиновников огромной страны, бывший министр внутренних дел Пуго, то почему не должен поступить так же, пусть спустя два года, Арманд Краулинь, когда-то работавший под руководством Пуго? Если в августе девяносто первого года после провала путча повесился один из самых честных и бесстрашных воинов бывшей страны, маршал Ахромеев, то почему не должны так же сделать и другие?

Брейкш не мог понять, что Пуго, Ахромеев и подобные им были гражданами своей страны, свято верящими в устои того государства, которое они защищали. Эти люди не хотели присутствовать при развале их страны, при неизбежном шабаше победителей, который должен был начаться сразу после августовских дней девяносто первого. Но ситуация с Армандом Краулинем была совсем другой. Он не отвечал за депортации и пытки, он уже пережил общий развал и уже смирился с новой реальностью. И наконец, он очень любил жену. Такой человек не мог попрощаться с женой, вызвать к себе своего секретаря и спокойно отправиться на квартиру своего отца, чтобы там повеситься. Все, что Дронго слышал в эти дни о характере Арманда, противоречило версии его самоубийства. И тогда Дронго начал создавать другую версию, выстраивая ее заново, словно новую стену по кирпичику. И теперь вот решил дождаться только завтрашнего дня. Он поднял телефон, чтобы сделать последний звонок.

Глава 20

Дронго всегда спал чутко. Много лет назад в Индонезии такой сон спас ему жизнь. Он слышал все, что происходит вокруг него, реагировал на любой звук. Мать часто говорила, что он похож на волка, готового проснуться в случае опасности от любого шороха. Может, поэтому Дронго спал всегда один и последние двое суток, рядом с Марианной, не мог нормально заснуть, чувствуя рядом дыхание постороннего человека. Даже при том, что это был такой симпатичный человек, как Марианна Делчева.

Но в эту ночь он лежал на постели и ждал появления чужого. Он был уверен, что тот обязательно появится. Оставалось только ждать. В пятом часу утра, когда все обычно засыпают и в холле отеля дежурит лишь полусонный портье, в коридоре послышался шум. Кто-то вошел в него, поднявшись на этаж по запасной, пожарной лестнице. Этот человек знал, в какой номер ему нужно идти. Он огляделся по сторонам и направился к номеру, в котором остановился Дронго. В коридоре было тихо, вокруг все спали. Мужчина достал запасную универсальную карточку и тихо провел ею по сигнальной лампочке, открывая дверь. Она открылась бесшумно. Мужчина вошел внутрь. Он был высокого роста, спортивного телосложения. Ему было не больше сорока. Он достал оружие, стараясь не шуметь, вставил глушитель и шагнул к кровати. При лунном свете на ней четко вырисовывалась фигура под одеялом. Мужчина поднял оружие и сделал четыре выстрела в спящего эксперта. Затем подумал и решил, что нужно произвести контрольный выстрел в голову. Он обогнул кровать, подошел к ней, сдернул одеяло. И в этот момент услышал чей-то смех. Тут же включился свет. Убийца обернулся и остолбенел.

В другом конце комнаты в креслах сидели Дронго и его друг Эдгар Вейдеманис. Оба были одеты в темные костюмы, и у обоих в руках было оружие.

— Брось пистолет! — приказал Эдгар по-латышски.

Изумленный убийца бросил пистолет на постель. И посмотрел туда, где должен был лежать Дронго. Это были обычные подушки из соседнего номера, в котором остановился Вейдеманис, прилетевший в Ригу еще полтора дня назад. Эдгар связался со своими бывшими коллегами и довольно быстро нашел два пистолета для встречи с убийцей.

Но о приезде Эдгара Вейдеманиса в Латвию не знал ни один человек. Этой ночью Дронго и его напарник ждали появления убийцы и, когда он пришел, были уже готовы к встрече с ним.

— Все закончилось, — произнес Дронго, поднимаясь из кресла и подходя к своей постели. Увидев подушки в «рваных ранах», он покачал головой и забрал пистолет убийцы.

— Откуда? — прохрипел тот. — Откуда вы знали, что я приду? Кто вам сказал? Я никому не говорил.

— Догадался, — зло буркнул Дронго. — Эдгар, мы можем сдать нашего гостя в полицию. Думаю, они будут ему рады.

— Сейчас позвоню, — Эдгар поднял трубку и набирал номер.

— А вы, наверное, тоже должны позвонить и сообщить об успешном завершении дела, — предположил Дронго, обращаясь к убийце. — Правильно? У вас ведь должен быть напарник. Тот самый, который вчера позвонил вам и предложил меня убрать и которому вы помогли в свое время убить Арманда Краулиня.

— Кто вам сказал? — разозлился убийца. — Откуда вы все знаете? — Он говорил с сильным акцентом.

— У вас запоминающийся голос. Вы звонили мне два дня назад, — усмехнулся Дронго. — Вас трудно не узнать.

— Я никому не звонил, — возразил убийца.

— А сюда зашли со мной поиграть, — в тон ему сказал Дронго. Он чуть наклонился и вдруг сделал то, что никогда раньше себе не позволял — размахнулся и резко ударил убийцу по лицу.

— Негодяй, — с чувством произнес Дронго. — Это не за меня, это за Арманда Краулиня.

— Нет! — закричал убийца. — Это неправда, это не я.

— Вы только помогали, — кивнул Дронго. — Я думаю, в полиции вы расскажете о степени вашего участия.

Он размахнулся и еще раз ударил мужчину по лицу.

— А это от имени Лилии Краулинь, — выдавил Дронго.

На лице убийцы был написан ужас. Ему было не так уж больно, но он понял, что этот загадочный человек знает обо всем, что произошло одиннадцать лет назад. На его вытянутом лице начали выступать красные пятна, левая щека задергалась от волнения.

— Дронго, — укоризненно произнес Эдгар, покачав головой. Ему не понравилось, что тот ударил задержанного. Никогда в жизни у Дронго не было подобного срыва.

Через пятнадцать минут в отель приехали полицейские, которые увезли убийцу. Прибывший на место происшествия начальник полиции Улдис Бренч не понимал, что происходит, почему убийца решил действовать столь странным образом, ворвавшись под утро в номер, где жил эксперт. Дронго долго и терпеливо объяснял ему все случившееся, но было похоже, что Улдис Бренч так ничего и не понял.

В полдень позвонил Август Лагадиньш, который сумел узнать все, о чем его просил Дронго. Два четких ответа на два поставленных вопроса окончательно закрывали это затянувшееся на одиннадцать лет дело. Теперь Дронго знал все. И только тогда — это было уже в третьем часу дня — он попросил начальника полиции собрать всех, с кем ему довелось встретиться и беседовать в эти дни. По предложению самого Улдиса Бренча встреча состоялась в его кабинете.

Сюда пришли не только сам Дронго и Эдгар Вейдеманис. В кабинет начальника полиции привезли Лилию Краулинь на инвалидном кресле, так как ей уже стало трудно самостоятельно передвигаться. Сюда же вызвали из Вентспилса Андрея Скалбе, попросили приехать Эрика Туулика, привезли Николая Рябова. По личной просьбе господина Бренча здесь же появился депутат Айварс Брейкш, который уселся несколько в стороне, у окна, и принялся нервно стучать костяшками пальцев по подоконнику, ожидая, чем закончится эта странная встреча.

Незаметно появился в кабинете и Август Лагадиньш, устроившийся у самой двери. Прибыли Инт Пиесис и Ингрида Петерсен. Из дома, где произошла трагедия, приехала Наталья Николаевна с сыном Юрой, который стал уже совсем взрослым мужчиной. Эмиль Кловис прибыл вместе с Инной Марковной, которую вызвали повесткой. Она немедленно выразила свое возмущение лично начальнику полиции, а затем пожаловалась депутату Брейкшу на самодурство полиции и частных детективов, имея в виду самого Дронго. И наконец, по просьбе Дронго в кабинет Бренча пригласили Татьяну Фешукову и журналистку Марианну Делчеву.

Когда все расселись, Дронго вышел на середину комнаты. Начальник полиции уже знал, что именно собирается рассказать знаменитый эксперт, но все равно следил за ним с большим интересом. Раскрыть такое загадочное преступление через одиннадцать лет после завершения расследования мог только очень большой профессионал. Брейкш сидел мрачный, ему не нравился этот «спектакль», но он собирался дослушать до конца, чтобы затем легко опровергнуть любую версию этого «московского зазнайки».

Дронго оглядел присутствующих.

— Спасибо, что вы приехали, — начал он. — Особое спасибо Лилии Краулинь, которая нашла возможным появиться здесь, несмотря на свое состояние. Я хочу рассказать вам о преступлении, которое произошло в старинном доме, в квартире отца Арманда Краулиня. И сразу скажу, что это было хорошо спланированное убийство.

— Не нужно бросаться эффектными фразами, — не выдержал Айварс Брейкш. — Если у вас есть конкретные факты, то приведите их, а если их нет, то не стоит нам рассказывать занимательные истории из учебника криминалистики. Здесь собрались не дети, господин Дронго.

— Похоже, что вы правы. Здесь собрались люди, которые имеют прямое или косвенное отношение к убийству Арманда Краулиня, — подтвердил Дронго.

— Вы сказали убийству? — переспросила Лилия, вцепившись в ручки своего кресла. Было заметно, что она волнуется.

— Да, — громко подтвердил Дронго, — хорошо спланированному и подготовленному убийству. И мы теперь знаем, кто убийца вашего мужа.

Все замерли. Наталья Николаевна взяла сына за руку. Инна Марковна нахмурилась. Ингрида перестала дышать, ожидая следующих слов эксперта.

— Этот человек сейчас сидит среди нас, — сообщил Дронго. — Он знал Арманда с самого детства. И именно он совершил это преступление. — Дронго протянул руку и показал на Эмиля Кловиса.

Сидящая рядом с ним Инна Марковна невольно отшатнулась. Инт Пиесис шумно выдохнул.

— Вы меня подозреваете? — спокойно спросил Эмиль, но было заметно, что он сильно нервничает.

— Не подозреваю, — поправил его Дронго, — обвиняю.

— Вы с ума сошли?! — губы Эмиля задергались.

Дронго сделал два шага по направлению к нему, словно готовый к обвинению прокурор.

— Вы жили в одном доме, — продолжил он, — вы были знакомы с Армандом с самого детства. Я даже допускаю, что Арманд Краулинь был вашим кумиром. Но потом ваши дороги разошлись. В полиции узнали, что в вашем доме бывают известные педофилы, а также фотограф, который делает омерзительные снимки их оргий. Полиция получила агентурное сообщение об этом, но пока не знала, кто конкретно в этом замешан. Именно поэтому у вашего дома два дня дежурила полицейская машина. Вчера ночью я попросил господина Лагадиньша выяснить, по какой причине машина с двумя офицерами полиции почти два дня дежурила в том тупике. Это был один из двух вопросов, на которые просил его помочь мне найти ответы. Август Карлович выяснил, с какой целью они наблюдали за вашим домом, но, правда, ничего тогда не увидели. А вот вы, Кловис, оказались поистине гениальным убийцей, решив воспользоваться тем, что у вашего дома дежурили офицеры полиции, чтобы создать для себя абсолютное алиби.

Брейкш перестал стучать, слушая Дронго.

— Все так и было, — вмешался Туулик. — Мы должны были обращать внимание на любого незнакомого ребенка, если он войдет в дом. И вообще на посторонних.

— Верно. Но у господина Эмиля Кловиса произошла небольшая накладка. Фотограф, который обычно приносил ему снимки педофильских оргий, случайно выронил несколько фотографий на лестнице, которые нашел Арманд Краулинь. Краулиню не могла понравиться такая мерзость. Он написал записку «Мне очень жаль» и, не подписывая записку, завернул в нее фотографии, просунул их своему соседу. Подозреваю, что между ними даже состоялся неприятный разговор. Арманду, который мечтал о собственном сыне, было непонятно «увлечение» его соседа и давнего знакомого.

Тогда Эмиль понял, что он может быть разоблачен. Это заставило его продумать и осуществить абсолютно гениальную акцию. Эмиль знал, когда соберутся гости у банкира Леонидова — евреи и мусульмане устраивают праздник на сороковой день после рождения ребенка. Он знал, что в этот день у банкира Леонидова будет много гостей. Консьержа Скалбе предупредили, чтобы он пропускал всех, кто будет подниматься к Леонидовым на третий этаж. Это был своеобразный пароль. Поэтому, когда вечером к Эмилю Кловису пришел фотограф, он спокойно объявил, что направляется на торжество к банкиру. Конечно, если бы он сказал, что идет к Кловису, то дежурный Скалбе обратил бы на него внимание. Но фотограф заявил, что направляется к Леонидовым, и Скалбе ничего больше не спросил. Сидевшие в машине офицеры полиции тоже знали о торжествах в квартире банкира. Но когда все гости Леонидовых ушли, фотограф остался у Эмиля Кловиса, о чем никто не подозревал.

Вечером Эмиль позвонил Арманду и начал объяснять ему, откуда взялись найденные им фотографии. Они говорили по-русски, как обычно говорили с детства. Заместитель Краулиня Инт Пиесис слышал разговор Арманда «о карточках». Будучи финансистом, он решил, что речь идет о кредитных карточках банка, который в это время осуществлял эмиссию новых кредиток. В русском языке слово «фотография» часто заменяют словом «карточка». Арманд был расстроен и не скрывал своего состояния. Позже его супруга тоже обратила внимание, что он нервничал. А Эмиль из состоявшегося с Краулинем разговора точно знал, что утром Арманд приедет в квартиру своего отца, где в то время шел ремонт.

Пиесис достал носовой платок и вытер лоб. В абсолютной тишине Дронго продолжил:

— Всю ночь машина полиции дежурила у дома, но никто мимо нее не проходил. Рано утром на вахту заступил Николай Рябов. И почти сразу появился Арманд Краулинь. Он поставил свою машину рядом с домом и поднялся наверх. Но Эмиль не мог знать, что Арманд вызвал туда же и своего секретаря Ингриду Петерсен.

Арманд поднялся в квартиру, окна которой были раскрыты, поскольку за день до этого там работали маляры и в комнатах сильно пахло краской. В этот момент Эмиль постучал в квартиру. Арманд ему открыл. Эмиль вошел к другу детства якобы для того, чтобы с ним объясниться. Я не знаю точно, что именно там произошло, но, очевидно, Эмиль Кловис использовал обычный хлороформ. Воспользовался ситуацией, подошел сзади и просто усыпил своего соседа, который свалился на пол. При этом Эмиль успел схватить свою жертву, но сделал это так неловко, что запонка с руки Арманда отлетела к окну, угодив в стену под очень острым углом, и застряла там в небольшом углублении. Затем Кловис впустил в квартиру Краулиня своего напарника — того самого фотографа, чьи «карточки» нашел Арманд.

Эмиль слушал Дронго, кривя губы, и только красные пятна на его лице выдавали его состояние.

— Кловис и фотограф сделали петлю, — сурово продолжал Дронго, — взяли табуретку и повесили несчастного на крюке от люстры. Хлороформ при открытых окнах квартиры быстро выветрился. Очевидно, жертве завязали рот. Но когда Арманд начал дрыгать ногами, сильно схватили его за руки, невольно сдавив их, из-за чего и появились кровоподтеки.

А потом в дверь квартиры начали стучать. Представляю, какая паника охватила убийц. В этом состоянии они начали лихорадочно закрывать в квартире все окна, не сообразив, что это может их выдать. Затем, когда Ингрида ушла вниз к консьержу, они быстро выбрались из квартиры, закрыв ее на ключ, и перебрались в квартиру Кловиса, уже понимая, что их преступление может быть раскрыто. Ингрида привела Рябова, который поднялся с запасными ключами. Он открыл дверь и обнаружил повешенного. И здесь Николай Рябов сделал ошибку. Вместо того чтобы дождаться офицеров полиции, которые дежурили рядом с домом, он начал стучаться к соседям.

— Посмотрел бы я, что бы делали вы на моем месте, если бы нашли такой труп, — в сердцах произнес Рябов.

— Я вас не виню, — сурово пояснил Дронго, — я всего лишь говорю о вашей ошибке. Вы постучали к соседям. Конечно, Березкины вышли, но Наталья Николаевна даже не вошла в квартиру и почти сразу же увела своего сына, который впервые в жизни увидел мертвого человека. Можете представить, в каком состоянии они были? Ингрида в это время находилась внизу. И в квартиру кроме Рябова, державшего в руках запасные ключи, вошел только один человек. Обращаю ваше внимание на это обстоятельство. Только он вошел после того, как открыли дверь. Это был Эмиль Кловис. Он принес ключи, но не мог их вставить с внутренней стороны двери. Во-первых, потому что дверь уже была открыта запасными ключами консьержа, а во-вторых, около них стояла Наталья Николаевна. Тогда Кловис воспользовался ситуацией и спрятал ключи в серванте, накрытом полиэтиленовой пленкой.

— Это был шкаф, — поправил Брейкш, — а не сервант.

— Вы правы, — кивнул Дронго, — действительно шкаф. Ключи остались там, почему-то не вызвав потом у вас никакого удивления. Но этого мало. Теперь нужно было сделать так, чтобы никто не обратил внимания на кровоподтеки, оставшиеся на руке убитого. Эмиль дождался, когда в квартиру поднялись офицеры полиции, и предложил им оказать первую помощь погибшему. Ведь в этот момент он был единственный врач на месте события. Обратите внимание, что он терпеливо ждал, когда в квартире появятся офицеры полиции, чтобы позже они подтвердили его алиби. А я обратил внимание на то, что вчера Кловис мне соврал, когда сказал, что появился в квартире вместе с офицерами. Что ж, в таких случаях говорят, дьявол в мелочах.

Офицеры полиции перерезали веревку, а Кловис сделал все, чтобы инсценировать при этом падение тела, ему надо было объяснить кровоподтеки на руке погибшего.

— Он сказал это мне, — снова вмешался Туулик. — Я помню, как он говорил мне, что я слишком сильно сдавил руку погибшего и там останутся синяки. Я еще тогда удивился, какие могут быть синяки у покойника, но Кловис ответил, что пока тело еще теплое, все может быть.

— Он вам соврал. А вы повторили это следователю. И тогда Айварс Брейкш, в свою очередь, «объяснил» экспертам, откуда взялись эти синяки на руке. Формально он был прав. Если бы тело вынимали из петли сразу после того, как несчастный повесился, и сильно сдавили бы ему при этом руку, они могли там остаться. Но после убийства Арманда прошло уже слишком много времени. Судите сами. Ингрида долго стучала в квартиру, потом туда звонила. Зная терпеливый характер латышей, я думаю, что она не сразу побежала за Рябовым. А теперь посчитайте, сколько времени прошло, пока инвалид Рябов поднимался на второй этаж, останавливаясь на каждой ступеньке. И еще прибавьте время на звонки и поиски офицеров полиции. Прошло минут двадцать, никак не меньше, я специально считал. Так что Эмиль Кловис вас обманул, господин Туулик. Воспользовался ситуацией и обманул.

Туулик что-то пробормотал. Затем повернулся и посмотрел на Эмиля Кловиса с таким презрением, что тот даже дернулся.

— Записку, которую Арманд написал Кловису, он тоже использовал, только теперь уже против своего бывшего кумира, — сообщил Дронго. — Ну а затем подождал несколько часов и, когда в доме было уже много людей, незаметно выпустил своего напарника по убийству, того самого фотографа. А может, они просидели в его квартире еще несколько дней. Пока Эмиль ходил к супруге своего соседа и пытался ее утешить, в его собственной квартире отсиживался убийца, которого никто не думал искать. — Дронго повернулся спиной к Эмилю.

— Это все ложь! — крикнул тот, словно освобождаясь от гипноза эксперта. — Он ничего не сможет доказать!

— Теперь я расскажу про второй вопрос, который я попросил вчера выяснить руководителя агентства «Триумф» господина Лагадиньша, — Дронго опять повернулся к Эмилю. — Я попросил уточнить, почему вы вернулись из Германии в девяносто девятом году. Дело в том, что я, как вы помните, вчера был у вас дома, и вы позволили мне войти в ваш кабинет, рассмотреть фотографии, которые там висят. Вы допустили ошибку, Кловис. Среди слонов и махараджей там есть фотография, сделанная в Дортмунде на фоне вашей клиники. Вы снялись таким образом, что за вашей спиной просматривается табличка с вашей фамилией. А вы мне сказали, что не получили лицензии. Значит, соврали. Я попросил узнать, почему вы вернулись из Германии в девяносто девятом году, ведь на самом деле вы получили право работать там по специальности. Но вас погубила ваша страсть к педофилии. Вы и там оказались замешанным в таком скандале. Немецкое государство отказалось продлевать вам визу и разрешение на работу. Вот почему вам пришлось вернуться обратно в Латвию.

— Вы провокатор! — закричал Кловис, вскакивая со стула. — У вас нет никаких доказательств!

— Во-первых, вас действительно выгнали из Германии, — спокойно заметил Дронго, — и этот факт легко доказать.

— Это была провокация немецких властей, — выдохнул Эмиль.

— А во-вторых, нам удалось найти вот этот предмет, о существовании которого не подозревали ни вы, ни, к сожалению, следователь Айварс Брейкш. Хотя он обязан был искать этот предмет. Но догадаться открыть окно он не мог.

— Не нужно делать из меня дурака! — зло крикнул депутат.

— Я только говорю про вторую запонку мужа Лилии, — сообщил Дронго. — Вот она. Запонка отлетела к окну и попала в стену. Ее недавно нашли строители, которые меняли окна. — Дронго положил запонку на стол перед начальником полиции.

Брейкш промолчал. Туулик посмотрел на него и покачал головой. Испуганно вскрикнула Наталья Николаевна. Татьяна Фешукова побледнела, посмотрела на сидящую рядом с ней журналистку и вдруг начала понимать, что Марианна и Дронго не просто хорошие знакомые — уж слишком эмоционально воспринимала молодая женщина буквально каждое слово эксперта. Может, поэтому Татьяна тепло ей улыбнулась, а та ответила благодарным взглядом. Обеим женщинам было страшно.

А Дронго продолжал говорить, снова обращаясь к убийце:

— И в-третьих, Кловис, вы не такой наивный человек, каким хотите казаться. После моего ухода вчера вечером вы, очевидно, поняли, какую ошибку допустили, когда разрешили мне разглядывать фотографии в вашем кабинете. Поняли, что я сумею вычислить ваше участие в убийстве Краулиня. И тогда подослали ко мне вашего напарника, того самого фотографа, который потерял «карточки» на лестнице, помогал вам убивать Арманда Краулиня и звонил мне несколько дней назад с предложением уехать из Риги.

Я хочу вам сказать, что ваш напарник не ошибся. Вошел ко мне в номер и четыре раза в меня выстрелил. Если бы я был в постели, то наверняка не выжил бы. — Дронго повернулся и посмотрел на Марианну. У нее в глазах стояли слезы. Она наконец поняла, почему Дронго отказался с ней встречаться накануне. Для нее этот рассказ был настоящим откровением. Она была готова извиниться перед ним немедленно, но он не хотел дать ей такой возможности в присутствии стольких людей. Дронго не любил выставлять свои отношения с женщинами напоказ, компрометировать их.

— Ваш напарник уже дал показания в полиции, — сообщил Дронго Кловису, — и насчет убийства Арманда Краулиня, и насчет всего остального. Я думаю, что по совокупности преступлений вы оба получите пожизненный срок. И я абсолютно не жалею об этом. Единственное существо, которое мне сейчас жалко по-настоящему, — это вашу собаку, которая останется без хозяина.

Кловис стоял перед Дронго, оглядывая безумными глазами присутствующих. Депутат Брейкш нахмурился. Он поднялся со своего места.

— Сын такого известного врача! — укоризненно произнес он. — Я даже подумать о таком не мог, — и он быстро вышел из комнаты.

— Негодяй, — с чувством произнесла Инна Марковна. — Какой же вы негодяй!

Но все смотрели на Лилию Краулинь. Она развернула кресло и подъехала к убийце своего мужа. Посмотрела ему в глаза.

— Больше всего на свете я хотела увидеть ваши глаза, — очень тихо сказала она, — я не знаю, откуда вы появились. Может, вас послал Сатана или вы сами решили им стать. Только я вас проклинаю. Будьте вы прокляты! И живите долго, чтобы мучиться до конца своих дней.

«Лилия даже не представляет, как она близка к истине, — подумал Дронго, — в любой тюрьме мира нет пощады педофилам. У Эмиля Кловиса впереди настоящий ад».

Эпилог

Ранним утром Дронго и Эдгар Вейдеманис ждали в аэропорту самолет. У обоих было мрачное настроение.

— Ты сделал невозможное, — с чувством проговорил Эдгар. — Ты раскрыл убийство через одиннадцать лет!

— Рано или поздно это должно было случиться, — отозвался Дронго. — Кловис все равно сорвался бы. Безнаказанность порождает ложное чувство уверенности. Ты ведь это прекрасно знаешь.

— Знаю, — кивнул Эдгар. Он отвернулся и довольно долго молчал. Затем сказал: — Ты впервые в жизни ударил человека. Раньше я за тобой такого не замечал.

— Я сорвался. Знаешь, о чем я мечтал все время, пока вел это расследование? Дать убийце в морду. Найти негодяя, который сломал жизнь Лилии Краулинь, убил такого хорошего человека, каким был Арманд Краулинь, и хорошенько ему врезать. Кстати, сегодня рано утром я поехал на кладбище и положил на могилу Арманда цветы.

— Нужно было мне сказать, — проворчал Эдгар.

— Не хотел тебя будить после вчерашнего. К тому же я был не один.

— С Марианной, — понял Вейдеманис. — Тебе не говорили, что ты неисправим?

— Конечно, говорили. Да и ты все время об этом напоминаешь. Между прочим, она собирается приехать к нам в Москву.

— Только этого нам не хватало! — растерялся Эдгар.

И в этот момент раздался телефонный звонок. Дронго достал свой аппарат.

— Алло, — услышал он голос Лилии Краулинь, — я хотела сказать вам…

— Ничего не нужно говорить, — перебил ее Дронго, — все закончилось. Вы оказались правы. Ваш муж не совершал самоубийства. И если вы верите в Бога, то должны верить, что встретитесь с ним в раю.

— А я с ним уже была в раю, — сказала Лилия, — целых двадцать лет. Я все равно буду с ним. Я его и там найду. Вы мне верите?

— Да, — ответил Дронго, — вам я верю абсолютно.

Чингиз Абдуллаев, или Радость чтения

С самого детства я с большим интересом читал остросюжетные и приключенческие романы, кроме других книг великой мировой литературы, таких, как Библия, которую я прочитал будучи еще в школе во время Второй мировой войны. Страсть к книгам не покидала меня и в юности, когда я учился в лицее, несмотря на то что в тот период я переживал потери, так как учителя частенько отбирали эти книги (у меня была плохая привычка читать во время уроков), и не только учителя, но и неутомимые стражники, которые руководили организацией U.T.M., всеми силами боролись с «павшей литературой» и с «литературой, убивающей империализм». Работы известных писателей, таких, как Эдгар Аллан По, Артур Конан Дойль, Морис Леблан, Гастон Леру, Агата Кристи, Жорж Сименон, Эрл Биджерс, Дашиел Хаммет, Джеймс Чейз заставили меня получить высшее филологическое образование.

Спустя почти половину века я лично переводил подобную литературу и гостил у известных создателей российских остросюжетных романов, таких, как братья Аркадий и Георгий Вайнеры или Леонид Словин. Мне представился счастливый случай познакомиться с настоящим волшебником литературного слова из бывшей советской страны, с писателем Чингизом Абдуллаевым, который своим живым артистизмом и особой оригинальностью доказывает, что качественные романы не являются устарелой моделью, наоборот, они притягивают внимание многих читателей, даже самых изысканных и особо воспитанных — саму элиту интеллектуалов.

Несмотря на мировую известность азербайджанского писателя Чингиза Абдуллаева, книги которого были переведены на 18 языков и пользуются успехом в таких странах, как Россия, Франция, Швеция, США, Болгария, Сербия, Латвия, Литва, Турция, Израиль, Норвегия, Грузия, в Румынии его работы публикуются только сейчас, и исходя из этого необходимо перечислить несколько биографических данных писателя и его произведения.

Чингиз Акифович Абдуллаев родился 7 апреля 1959 года в столице Азербайджанской Республики, городе Баку, в семье интеллектуалов. Отец в течение долгих лет был председателем президиума коллегии адвокатов Азербайджана, а мать — ректором университета. После окончания школы в 1976 году Чингиз Абдуллаев пошел по пути своего отца и поступил на факультет права Бакинского государственного университета. В 1985 году окончил факультет социологии. С 1992 года является доктором юридических наук. В настоящий момент он секретарь Союза писателей Азербайджана, вице-президент ПЕН-клуба, сопредседатель Международного литературного фонда.

Его жизнь может послужить фабулой захватывающего автобиографического романа, так как она насыщена необыкновенными историями. Его первый роман захватывающих приключений «Голубые ангелы», опубликованный в 1988 году, хранился в КГБ и был запрещен для печати, так как в нем содержалась чрезвычайно секретная информация. Роман имел колоссальный успех, и был издан последовательно большими тиражами.

Сегодня Чингиз Абдуллаев является великим писателем, которого часто сравнивают с Оноре де Бальзаком или Александром Дюма. О нем пишут легенды. Действительно, трудно поверить в то, что в течение многих лет он работает столь плодотворно и многогранно, создав за эти годы впечатляющую эпопею современной жизни из 87 романов и повестей. Среди его книг — политические детективы, криминальные истории, социально-психологические драмы, исторические романы. Его книги изданы более чем в 20 миллионах экземпляров. По некоторым из его романов снимались известные кинокартины для больших экранов и телевидения. Серия книг, названная «Криминальная комедия», посвящена романам и рассказам о Дронго, среди которых числятся: «Охота на человека», «Игры для профессионалов», «В ожидании апокалипсиса», «Правила логики», «Закон негодяев», «Океан ненависти», «Тень Ирода», «Симфония тьмы», «Три цвета крови», «Зеркало вампиров», «Мудрость палача», «Смерть на холме Монте-Марио», «Взгляд Горгоны». Из цикла романов о секретных агентах и особенно о КГБ особый интерес представляет, конечно же, «Мрак под Солнцем», так как относится непосредственно к драматическим событиям в нашей стране, произошедшим в декабре 1989 года. Здесь реальность органически смешивается с невероятными по воображению приключениями, важные персонажи во власти, о которых было написано чрезвычайно много в последние годы, действуют солидарно по отношению к фиктивным персонажам. Иногда даже воспроизводятся неизвестные ранее документы, приводятся новые предположения, которые раскрывают тайны румынской революции. Вполне объяснимо и никак не случайно то, что автор подчеркнул в те годы, что публикация данной книги в Румынии и в Республике Молдова запрещается.

В большинстве романов Чингиза Абдуллаева главным героем является частный детектив, или эксперт, как его часто называли, Дронго, так же как в романах Агаты Кристи — бельгийский детектив Эркюль Пуаро, в романах Жоржа Сименона — комиссар Мегрэ, в романах Раймонда Чандлера — детектив Филипп Марлов. Как и его коллеги из других стран, Дронго обладает особым характером и многими достоинствами. Он достаточно проницателен, интеллигентен, умен, наблюдателен, обладает чувством юмора. Будучи известным детективом, он пользуется большим спросом, в том числе им интересуется и новая российская олигархия, и миллиардеры переходного периода. Известному персонажу, созданному рассказчиком Чингизом Абдуллаевым, Дронго помогает латыш Эдгар Вейдеманис, так, как у Конан Дойла Шерлок Холмс полагался на помощь доктора Ватсона.

Иногда Дронго обращается и к частному детективу Кружкову. Но ни Вейдеманис, ни Кружков не вносят особый вклад в разрешение трудных случаев, они в какой-то мере выполняют роль капитана Хастинга, истинного Санчо Панса из романов Агаты Кристи о Пуаро.

Истории, написанные Абдуллаевым, правдоподобны с социально-политической и психологической точки зрения, а персонажи являются современными людьми, которые в большинстве случаев ведут себя непринужденно и раскованно, настолько, что мы начинаем с интересом следить за их поведением. Автор уделяет особое внимание психической и социальной стороне преступления, но при этом не недооценивает сложность непредвиденных случаев и хорошо задуманных интриг, основанных на ряде загадок, которые разгадываются только лишь в конце романа.

Романы, в которые вплетаются загадки и предположения, еще больше интригуют, при этом основываясь на расследованиях, где логические выводы являются основным ключом к разгадке. Дронго на самом деле второе «я» автора, он умеет слушать своих собеседников, понимать их, чувствовать их состояние. При этом автор не основывается только на проблемах преступления, но отражает и моральное состояние общества. Вместе с Дронго каждый персонаж непосредственно участвует в создании всей картины своей собственной правдивой или не совсем правдивой истории, которая раскрывается в самом конце, но это придает завораживающий характер повествованию. Способность главного героя вести себя непринужденно в любом обществе, разрешать с уверенностью и обычно с чувством юмора самые сложные случаи убийства, кражи или ограбления достойно ставят Дронго рядом с галереей известных детективов, таких, как Август Дюпон, Шерлок Холмс, комиссар Мегрэ, Эркюль Пуаро.

Романы о Дронго являются блестящей моделью новых романов, охарактеризованных захватывающими историями из жизни, основанных на реальных документах и действиях кипящей российской и постсоветской реальности. Романы Чингиза Абдуллаева отличаются особенно глубоким психологическим анализом и сложностью морального размышления, кратким, точным и курсивным стилем. После завершения чтения любого романа Чингиза Абдуллаева, читатель настолько заинтригован, что желает прочитать очередной роман автора. Чтение любой книги Чингиза Абдуллаева доставляет удовольствие, которое еще может доставить книга в начале XXI века. Несомненно, данная книга займет важное место в серии бестселлеров известных современных писателей, таких, как Жорж Вилье, Джон Ла Каре, Умберто Эко.

Добро пожаловать в Румынию, уважаемый Чингиз Абдуллаев!

Профессор Думитру Бэлан, переводчик книг автора на румынский язык, Бухарест

Content

Чингиз Абдуллаев
Забытый сон

Вместо вступления

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Чингиз Абдуллаев, или Радость чтения