Чингиз Абдуллаев

Зло в имени твоем

Эпизод I

Начало

Женщина — противоположность Денди. Следовательно, она должна внушать отвращение. Женщина испытывает голод — и хочет есть. Испытывает жажду — и хочет пить. Она в течке — и хочет, чтобы ее… Великая заслуга! Женщина естественна, то есть омерзительна. К тому же она всегда вульгарна и, значит, полная противоположность Денди.

Шарль Бодлер. «Мое обнаженное сердце»

Глава 1

Она стояла у здания гостиницы и дрожала от холода. Погода была удивительно солнечная, не осенняя, было достаточно тепло, но она все равно тряслась от холода. Может, это был своеобразный нервный озноб, который начался с того момента, когда она узнала, что должна пойти к этой проклятой гостинице. А может, просто сказывался нервный рефлекс ожидания. Или страх, что ее могут увидеть и узнать старые знакомые по институту. Это было самое неприятное, что могло произойти. О том, что неприятности могли быть еще хуже, она старалась не думать.

Из подъезжающих автобусов и автомобилей выходили холеные красивые мужчины и вызывающе горделивые женщины. От них исходил какой-то непонятный для советского человека магнетизм «личности с той стороны». Глядя даже на спину любого прохожего, можно было определить, кто это: советский человек, пусть даже очень влиятельный чиновник или крупный фарцовщик, одетый куда лучше иностранцев, или же человек оттуда. Может, у них просто была несколько другая посадка головы? Или они чувствовали себя увереннее, чем советские люди? Более независимыми? Она не знала ответа на этот вопрос, но, как и все люди, определяла почти сразу, кто перед ней — наш гражданин «с молоткастым, серпастым» или представитель того загнивающего мира, который так дружно ругали по телевизору и в газетах. Шел тысяча девятьсот семидесятый год, и был самый разгар «холодной войны».

Дважды к ней подходили какие-то подозрительные типы. Один явно был спекулянтом с бегающими глазками и в норковой шапке, несмотря на осеннюю погоду. Как только он показал свою золотую фиксу, она все поняла и не стала с ним разговаривать, просто презрительно хмыкнула, и он отстал, поняв тщетность своих усилий. А вот другой, посолиднее, мордастый, с несколько расплывшимися чертами лица, кудрявыми волосами, с небольшим шрамом у подбородка, отставать так просто не хотел, и пришлось отвечать на его идиотские вопросы.

— Ты местная? — наконец спросил он.

— Нет, — ответила она, явно нервничая.

С минуты на минуту мог появиться «ее клиент», а она беседовала с этим красномордым, похожим на сутенера типом.

— Значит, решила прийти сюда, — довольным голосом произнес красномордый, — очень хорошо. Меня Алексеем зовут. А тебя как?

— Лиза, — сказала она первое пришедшее ей на ум имя.

— Хорошо, — неожиданно сказал он, — а тебе сколько лет? Поздно начинаешь, девочка.

— Пошел ты!.. — огрызнулась она.

Он даже не обиделся. Только улыбнулся.

— А ты не ругайся, не ругайся. Ты ведь у нас здесь новичок. А это моя территория. Кто без моего разрешения здесь появляется, мне налог платит.

— Какой налог? — растерялась она.

Про «налог» она ничего не слышала.

— Здесь наши девочки работают. А ты у них клиентов отбираешь, — захохотал красномордый и, вытерев слюну со рта, мягко произнес: — Налог нужно платить. В месяц — две тысячи рублей.

— Сколько?! — ахнула она. — Две тысячи?

— Конечно. Можно и по частям. А можно и натурой.

— Как так? — Она все-таки была очень непонятливым человеком для занятий подобного рода.

— Ну, натурой. За каждый часик будем снимать с тебя десятку, — заулыбался незнакомец.

— Нет, — решительно сказала она, как будто действительно собиралась работать здесь довольно долгое время и не платить налоги этим мародерам.

— Что «нет»? — опешил от такой наглости красномордый.

— Не буду платить, — твердо сказала она.

В эту минуту она даже забыла о своей роли, так полно вписываясь в придуманный образ «девочки у отеля».

— Будешь, — он даже не рассердился, — будешь, милая. У меня здесь все куплено — милиция, швейцары, бармены. Ни одной случки без меня не получится. А попытаешься ловчить — личико тебе порежем. Лезвием тонким носик и щечки. И тогда тебя даже в колонии не захотят трогать. И мать родная не узнает. Понимаешь? — От гнилых зубов несло каким-то особенно неприятным кислым запахом. Она поморщилась, представив себе, сколько молодых девушек попадают к таким типам. Но сейчас нельзя было срывать операцию.

— Черт с тобой, — брезгливо сказала она, — только все вопросы решим завтра. Сегодня мой первый день. Мой клиент скоро будет. Дай мне нормально поработать.

— Никаких проблем. В первый раз все правильно. Ты ведь не знала, что нужно платить. Если спросит кто, скажи, Алексей разрешил, и все будет нормально. Кстати, девка ты хорошая, хотя и наглая очень. Будешь мне платить натурой, я с тебя денег брать не стану.

При одной мысли, что, когда-нибудь с ней в постели может оказаться подобный тип, ее чуть не стошнило. Она выдавила:

— Ладно, Алексей, потом поговорим.

— А французской любовью ты занимаешься? — Он снова показал свои гнилые зубы и захохотал.

В сочетании с модным галстуком и модным плащом эти зубы создавали какое-то фантасмагорическое зрелище. Как картины Сальвадора Дали, подумала она. Интересно, он слышал когда-нибудь о картинах Дали? Наверняка нет.

Она отошла от этого типа, взглянув на часы. «Клиент» должен был скоро появиться. Впервые она с ужасом подумала, что испытывают девицы подобного сорта, когда работают у этих гостиниц. Подумала и содрогнулась от ужаса.

Этот американец появился ровно в три часа. Он вышел из автомобиля, такой высокий, подтянутый, с красиво уложенной шевелюрой. Уже начавшие седеть волосы были зачесаны назад. На нем было легкое серое пальто и темно-красный шарф. Кивнув водителю, он пошел к зданию отеля.

Она оцепенела. Теперь, когда нужно было наконец действовать, она испугалась. Испугалась, словно девочка. Но замешательство было недолгим. Она ринулась к иностранцу.

— Мистер, — сказала она на хорошем английском, — вы не угостите меня сигаретой?

Американец удивленно оглянулся. Заметил ее, сразу изменился в лице. Психологи обратили внимание, что ему нравился именно такой тип женщин — высокие, длинноногие, с удлиненными чертами лица, крупнокостные, словом, «лошадки», как их называли на своем жаргоне сутенеры и психологи КГБ. И те и другие использовали один и тот же сленг, словно между ними не было разницы. Хотя, если вдуматься, никакой разницы действительно не было. Сутенер Алексей посылал женщин на панель ради личного заработка, а психологи КГБ, отбиравшие женщин на эту работу, действовали так и ради личной заинтересованности. В случае верного «подбора кадров» они получали благодарности, награды, звания. Она и была тем самым «подобранным кадром», который отправили к гостинице «Интурист».

— У меня есть «Мальборо», — ответил американец, доставая пачку и пристально разглядывая подошедшую к нему женщину. Она достала сигарету, он щелкнул зажигалкой.

— Вы хорошо говорите по-английски, — похвалил ее иностранец.

— Учила в институте. А вы англичанин?

— Американец. — Он показал на здание гостиницы. — Может, войдем внутрь? Я вас приглашаю в бар.

— Неудобно. Нас могут увидеть вместе. Вы ведь знаете наши порядки, — она показала на швейцара, — обязательно начнут спрашивать, куда и зачем.

— Это правда, — засмеялся американец.

Он слишком четко выговаривал слова. Это ее немного насторожило. Она знала, что американцы говорят, больше проглатывая слова, а так правильно говорят либо англичане, либо иностранцы. Может, этот тип учился в Англии? Но спрашивать все равно нельзя, иначе он заподозрит собеседницу в слишком хорошем знании английского языка. А это, в свою очередь, может означать, что она подставка КГБ или МВД. В Москве семидесятого года было не так много женщин, пристающих к иностранцам на хорошем английском языке. Они все оказались востребованными в других ведомствах.

— Что нам делать? — спросил иностранец. — Думаете, мы не сможем войти?

— Вы идите первым и ждите меня в баре, а я постараюсь пройти сама, — предложила она.

— Хорошо, — обрадовался американец, — это правильно. Как вас зовут?

— Лиза. — Она второй раз почему-то назвалась этим именем. Может, просто вспомнила Карамзина и словосочетание «Бедная Лиза».

— Роберт, — сказал он, приветливо улыбаясь. От него исходил тончайший аромат французских духов, она не могла определить каких, но это было лучше, чем гнилостное дыхание Алексея.

Когда иностранец вошел в здание гостиницы, она, выждав минуту, пошла следом. Поднялась по ступенькам, но строгий швейцар остановил ее сразу.

— Куда прешь?

— Что вы говорите? — спросила она по-английски.

Но швейцара не так легко было обмануть. Во-первых, они набирались всегда из бывших военных и сотрудников милиции, во-вторых, сразу узнавали «свой контингент», в-третьих, московские церберы отличались редким сволочизмом даже по сравнению с подобными типами из других крупных городов родного отечества и, наконец, в-четвертых, были заинтересованы в обнаружении всех не прописанных в гостинице гостей, так как это сразу увеличивало их материальное благосостояние. И в-пятых, о чем никто и никогда вслух не говорил, заодно они работали стукачами милиции и органов безопасности, причем часто их информация бывала наиболее ценной и значимой.

— Ты мне зубы не заговаривай, — грозно нахмурился швейцар. Раньше он работал надзирателем в колонии и знал, как нужно обращаться с людьми. — Давай уходи отсюда.

— Меня Алексей послал, — тихо произнесла она, решившись произнести имя того типа.

— Так бы сразу и сказала, — он посторонился, — иди, но смотри, без глупостей. Ты, видно, новенькая, я тебя раньше не видел здесь.

Она поспешила в бар. Там уже сидел за столиком Роберт. Увидев ее, он приветливо замахал рукой.

— Заходите, Лиза, — сказал он довольно громко, — я боялся, что вы не сможете проникнуть в отель.

— Это было достаточно трудно, — призналась она.

— О да, — засмеялся он, — я все знаю. У вас борются за нравственность и никого не пускают в гостиницы. Это очень плохо, Лиза, потому что, если двое людей хотят что-то сделать, их не остановить такими глупыми запретами. Что вы будете пить?

— Минеральную воду, — на секунду она забылась, но, поправив себя, произнесла: — И шампанское, конечно.

— Я уже заказал, — признался Роберт, — сейчас принесут.

Она сидела напротив него, оглядывая бар, в который впервые попала. Он был полупустой. Несколько девиц сидели в углу, они явно неодобрительно смотрели на нахалку, осмелившуюся работать «на их территории». В другом углу сидели несколько финнов, для которых самым сладостным утешением была водка, продаваемая без ограничений во всех московских ресторанах и барах. На девиц они просто не обращали никакого внимания.

Официантка принесла бутылку шампанского, фрукты, шоколад, две бутылки минеральной воды. Правда, она не открыла шампанское, и Роберту пришлось приложить все усилия, чтобы пробка не вылетела из бутылки, разбрызгивая вокруг пенящийся напиток. Он наконец справился с этим трудным делом и, разлив шампанское в высокие бокалы, улыбаясь, сказал:

— За встречу.

— За встречу, — подняла она свой.

Потом были обычные разговоры ни о чем, снова бокалы с шампанским, легкая музыка, танцы, вторая бутылка, и, наконец, он предложил ей подняться вместе с ним в номер. Несмотря на выпитое шампанское, уже ударившее в голову, она внутренне сжалась. Она хорошо понимала, что рано или поздно он предложит ей именно это, и сознавала, что отказаться не будет никакой возможности, но все равно его предложение прозвучало для нее слишком неожиданно. Она как-то замялась, даже оглянулась по сторонам. Он терпеливо ждал. Шампанское кружило голову.

— Прямо сейчас? — несколько жалобно спросила она.

— Конечно. — Кажется, он был удивлен.

Господи, подумала она, я ведь знала, на что именно иду. Но вот так сразу?! У нее до этого никогда не было подобного опыта. Если не считать вполне романтических историй, никто никогда не предлагал ей такого через полчаса после знакомства. И она знала, что обязана принять это приглашение.

— Вас что-нибудь беспокоит? — Кажется, он начал понимать ее состояние.

— Нет, — она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась какая-то вымученная, — я иду, иду с вами. — Губы предательски дрожали, она боялась неизвестно чего.

Конечно, она давно не девочка, ей все-таки уже за двадцать пять, но вот так, впервые с незнакомым мужчиной… Она не хотела себе признаваться, но действительно боялась. Кроме всего прочего, к страху примешивалось и какое-то болезненное любопытство. Она не знала, как это бывает «в первый раз с иностранцем». И не хотела себе признаться, что ей даже нравится сидеть с этим хорошо одетым и вкусно пахнущим человеком.

Она буквально заставила себя подняться вслед за ним, пройти холл, войти в лифт. Он вел себя как джентльмен. Несмотря на то что в лифте они были одни, он не сделал даже попытки приблизиться к ней. Затем они долго шли по коридору, и, наконец, он открыл дверь своего номера, пропуская ее внутрь. Пройдя к окнам, он задернул занавески, и в комнате воцарилась относительная темнота. Она была благодарна ему за это проявление чуткости. Так ей было легче раздеваться. Нейлоновая комбинация, столь модная в Европе несколько лет назад и только сейчас пришедшая в Советский Союз, потрескивала у него в руках, когда он ее обнял. Она была как застывший памятник, почти не делала никаких движений, только молча позволяла ему снимать эту комбинацию и нижнее белье. Ее бил непривычный озноб.

Ничего особенного она не почувствовала. Он, конечно, пытался возбудить ее, применяя привычные ласки, кусая за грудь, но в этот вечер ее не смог бы расшевелить и сам Казанова. Видимо, мужчина это понял довольно быстро и поэтому сразу перешел к заключительной части их встречи. Она только почувствовала, как он осторожно овладевает ею. Минутная встряска не принесла ничего, кроме оставшегося осадка разочарования и обиды. Он свалился с нее, тяжело дыша. Она с удивлением смотрела в потолок. Вот и все, подумала она. Неужели это так просто и легко, когда с нелюбимым, с незнакомым? Неужели все так просто?

А он, лежа на постели, вдруг повернул голову и на прекрасном русском языке сказал:

— Совсем неплохо для первого раза, младший лейтенант, но только для первого. Нельзя быть столь статичной в постели.

И тогда она заплакала. Уткнулась в подушку и плакала. Словно ее больше всего обидели именно эти, так просто сказанные слова.

Глава 2

— Ты, конечно, поняла свои основные ошибки? — спрашивала строгий преподаватель курсов.

Она была всегда в гражданском, но все знали, что Аркадия Самойловна была подполковником и работала здесь уже много лет. Ей было далеко за пятьдесят, но она еще умудрялась сохранять некоторое подобие фигуры и даже привычную моложавость. И, конечно, суровость. О ее неизменной суровости и даже жестокости ходили легенды, но они передавались шепотом, ибо в их заведении никогда ничего нельзя было знать наверняка.

— Приняла его за иностранца. Но мне показывали его карточки, — угрюмо сказала она, — я не могла ошибиться. Мне показывали именно его.

— Ах, Марина, когда ты научишься наконец понимать, — укоризненно произнесла Аркадия Самойловна, но без прежней строгости, — нельзя в таких случаях никому верить. Тебе действительно показывали именно его фотографию. Но ведь нужно было проверить. Нужно было обратить внимание на его язык, на то, как он зажигает сигарету, наконец, можно было под любым предлогом выйти из его номера и проверить у дежурного, как его на самом деле зовут.

— Он сказал — Роберт, так и должно было быть по легенде.

— Вот именно, по легенде. Но ты должна все равно все проверить. А если человек, который тебе передал, ошибался, или его обманули, или, еще хуже, он враг?

— Он действительно был не наш?

— Конечно, нет. Неужели ты можешь представить, что тебя отправили бы на иностранца без должной страховки? Мы ведь ничего так просто не делаем. Это был наш инструктор.

Тогда в гостинице она разревелась и, схватив свою одежду, выскочила в коридор, уже не слушая никаких слов «Роберта». И теперь она сидела напротив Аркадии Самойловны, внимая ее замечаниям.

— Почему ты пропустила его в гостиницу и пошла одна? Если бы он был настоящий иностранец, это вызвало бы у него подозрения. Почему ты хочешь пройти сама? Ведь можно было пройти вместе с ним. Так проще.

— Я боялась, что нас не пустят, — ответила она.

— И только?

— Стеснялась, — честно призналась Марина, — думала, нас могут увидеть вместе.

— Это больше похоже на правду, — кивнула строгий преподаватель, — но это все равно ошибка. Потом, дальше, зайдя в бар, ты села спиной к дверям. Ты не видишь, что творится сзади, кто заходит и кто выходит из бара, что там происходит. Всегда садись лицом. Надеюсь, это ты запомнишь?

— Да, но он уже сидел за столиком.

— Значит, нужно было подвинуть свой стул с другой стороны.

Марина промолчала. Умудриться сделать при выполнении одного задания столько ошибок! Неужели ее отправят снова проходить весь этот ад? Словно прочитав ее мысли, Аркадия Самойловна неожиданно улыбнулась. На ее кошачьем лице с уже выступающими старческими усиками было понимание тех обстоятельств, которые выпали на долю молодой женщины.

— А вообще-то, — подвела она итог, — вела себя неплохо. Как профессиональная проститутка, хоть и начинающая. Будем считать, что это испытание ты прошла. К тебе даже приставал местный сутенер. А у них глаз наметанный. Видимо, понял, что ты новенькая, и решил сразу заарканить. Это хорошо. Хуже, что ты вела себя в постели как чучело. В таких случаях нужно просто получать удовольствие. Учись у мужчин. Думаешь, им нравятся все женщины, с которыми они спят? Как бы не так. Мы нужны им для коллекции. Вот и ты считай, что собираешь очередного мужчину для коллекции. Это просто. И очень обидно для мужчин.

— Противно, — честно призналась молодая женщина.

— Такого слова в нашей работе нет, — строго одернула ее Аркадия Самойловна. — Ты еще не видела наших «птичек», просто пошла к гостинице, чтобы один раз пройти через это. А они работают в гостиницах постоянно. И все время в таких условиях.

— Какие «птички»? — не поняла Марина.

— Узнаешь еще. И всегда помни — ты не просто разведчик. Тебя готовят в качестве нелегала. Если мужчина может применить в решающий момент физический прием, то от тебя ждут совсем другого приема. Да, то, что было вчера, — это грязно. И противно. Но если тебе нужно будет во имя дела лечь с кем-нибудь в постель, ты уже не будешь столь щепетильной. Через это нужно проходить, девочка. Иначе из тебя никогда не получится хорошего профессионала. У нас есть большое преимущество перед мужчинами — мы можем их соблазнять. Ты почитай нашу литературу — все известные разведчицы были либо проститутками, либо куртизанками. Только так по-настоящему можно развязать язык мужчинам. Понимаешь?

— Я представляла себе работу в разведке несколько по-другому.

— Вот переведут тебя в контрразведку, тогда ты запоешь, как «птичка», — снова сказала это слово Аркадия Самойловна, — и будешь иметь дело с нашим пьяным быдлом, с фарцовщиками, спекулянтами, жуликами всякими. А так, ты бога благодарить должна. Будешь ездить по миру и встречаться с интересными людьми.

Марина промолчала, не решаясь больше возражать.

— Вопросы есть? — спросила в заключение Аркадия Самойловна.

— Есть. Кто такой этот «Роберт»?

— Наш инструктор.

— Он знал, что я…

— Конечно, знал. Кроме него, там еще было двое наших сотрудников. Ты думаешь, мы просто так посылаем женщин в гостиницу? А если бы этот сутенер не отстал от тебя? Мы всегда подстраховываем наших людей. Это экзамен, Мариночка, и таких экзаменов у тебя будет еще очень много, прежде чем наконец решат, что ты полностью готова к своей деятельности за рубежом.

— Почему тогда он… — Она снова не договорила.

— Почему он с тобой спал? — цинично спросила Аркадия Самойловна. — Глупый вопрос, Марина. Спал, потому что хотелось. Он ведь мужчина, и еще достаточно молодой. А почему ему не воспользоваться таким моментом?

— И они все такие?

— Кто — все?

— Мои будущие коллеги?

— Господи, — всплеснула руками преподаватель, — столько я тебе слов наговорила, а ты опять за свое. Или притворяешься, или действительно не понимаешь? Да, он мужчина. Увидел красивую женщину, которая сдает свой экзамен. Почему он не должен воспользоваться? Конечно, он мог тебе сказать до того, как с тобой переспал. Но он этого не сделал. Ну и что? Тебе должно льстить, что понравилась ему. Он ведь работает часто за рубежом, а там всякого добра хватает. В том числе и женщин.

Она поднялась.

— Я все поняла. Разрешите идти?

— Иди. Давай следующую.

Марина вышла из комнаты. У дверей стояла Лена.

— Ругалась сильно? — спросила она.

— Не очень. У тебя где был «зачет»?

— В Финляндии, — успела шепнуть Лена, — сегодня утром прилетела.

— Где? — не поверила она услышанному, но подруга уже скрылась за дверью, откуда сразу донесся резкий сердитый голос Аркадии Самойловны.

Это был специальный курс для разведчиков-нелегалов, практикуемый на факультете. Набранные после окончания институтов молодые женщины готовились к трудной работе нелегалов за рубежом. Это был знаменитый курс «шестьдесят восьмого», когда со всей страны отбирали самых толковых, красивых и сообразительных женщин, каких не должно было быть более двадцати пяти человек. Разбитые на пятерки, они не знали о других пятерках ничего и общались только между собой и только до четвертого курса, после которого предполагалось, что они выедут на необычную практику за рубеж.

Пришедший в Комитет государственной безопасности Юрий Владимирович Андропов, сменивший Владимира Семичастного на этом посту, уже в первый месяц работы обратил внимание руководителя разведки, мудрого и опытного Александра Михайловича Сахаровского, на крайне неэффективное использование женщин. После 1967 года, когда Андропов был утвержден на Политбюро председателем КГБ, он начал читать специальную литературу по разведке, из которой узнал о роли женщин в столь сложном и специфическом деле. В КГБ к женщинам традиционно относились с большим недоверием. Кроме обычных осведомительниц-проституток, работавших в качестве агентов как милиции, так и органов безопасности, в аппарате управления они занимались обычно техническими вопросами — подавали чай, убирали мусор, чистили и мыли окна. Лишь редкие единицы проходили суровый отбор для работы в разведке КГБ, и то лишь по чистой случайности. Андропов поставил задачу заняться этим целенаправленно, и с разрешения Сахаровского по всей стране были отобраны двадцать пять человек, которые и должны были совершенствовать свои знания и приобретать необходимый опыт для работы.

Одной из женщин этого курса и была молодая Марина Чернышева, закончившая с отличием Московский государственный институт международных отношений. В разведку она попала случайно, если можно вообще считать случайностью подобный поворот судьбы. Марина росла в семье дипломатов, отец долгие годы работал в США и Южной Америке. Девочка с детства привыкла к частым переездам, экзотическим местам, испанскому языку, столь красивому и пышному, к незнакомым людям, окружавшим их семью. Марина росла единственным ребенком в семье, после ее рождения мать тяжело заболела и по совету врачей навсегда отказалась от возможности иметь второго ребенка.

Детство Марины пришлось на первые послевоенные годы, когда отношения к Советскому Союзу было близким к восторженному. В советских людях видели не только представителей страны, разгромившей фашизм, но и носителей иной, более совершенной духовной культуры. Несмотря на «железный занавес», простые люди относились с большой симпатией ко всем советским людям, в том числе и к дипломатам, только разворачивающим свои представительства за рубежом. Когда отца перевели в Москву, для Марины не было сомнений, где продолжать учебу, — она выбрала МГИМО, куда и поступила с первого раза.

Это было еще в хрущевские времена, в шестьдесят третьем, когда не требовалось доказывать свое рабоче-крестьянское происхождение и детей высокопоставленных дипломатов не отдавали на один год «в слесари и монтеры» для обретения стажа и получения необходимого разрешения на поступление в вуз. В институте все было, как у обычных молодых людей. Они узнавали о «Биттлз» гораздо раньше своих сверстников, получая некоторые зарубежные журналы и книги. Они первыми начали открывать для себя в подлиннике миры Хемингуэя и Фолкнера, Ремарка и Сартра. Шестидесятые годы, по существу, были лебединой песней советского этапа в развитии страны. Впервые за полвека исчез страх репрессий, начали оформляться нормальные человеческие отношения, были разрешены многие фильмы и книги. И на этом затяжном глотке возникло так называемое движение «шестидесятников», которые сыграли столь важную роль в развитии духовного потенциала своего отечества. К сожалению, многие из них, приспособившись к брежневскому «болоту», так и не смогли отказаться от своего неоконформизма и в девяностые годы, когда время настойчиво требовало своих духовных лидеров. Многие из них примирились с властью, столь же лживой и отвратительной, как и предыдущие коммунистические режимы, многие просто постарели, многие не хотели более вступать в борьбу с «ветряными мельницами».

Марина Чернышева была из того поколения «шестидесятников». Она бодро ходила на первомайские митинги и до утра дискутировала со своими сокурсниками о природе экзистенциализма в произведениях Камю и Сартра. Как и большинство девушек, выросших за рубежом, она отличалась редким свободомыслием и независимостью суждений. Это накладывало отпечаток и на ее личную жизнь. Первый парень был у нее уже на втором курсе, тогда она впервые получила представление об интимной близости. К пятому курсу она успела еще дважды влюбиться и дважды расстаться со своими избранниками. Овен по гороскопу, она не любила рутины и мелочной повседневности. Ей хотелось чего-то необычного и героического. В ее комнате висел портрет Че Гевары, который был для нее символом мужества и идеалом для подражания.

На третьем курсе она потеряла отца. Он давно жаловался на почки и лег на операцию. Но из больницы больше не вышел. Марина любила отца, они были большими друзьями, и его смерть подействовала на нее угнетающе. Оставшись вдвоем с матерью, она стала настоящим лидером, взвалив на себя все семейные заботы, благо, пенсия отца была достаточно большой.

На пятом курсе Марина впервые подумала о своем распределении, она училась лучше всех. Как раз тогда на факультете появились незнакомцы в черных костюмах и модных в то время нейлоновых рубашках. Они и раздали всем анкеты, попросив ответить на вопросы. При этом незнакомцы вместе с деканом сидели прямо в аудитории, наблюдая за тем, как студенты заполняют анкеты. На это занятие ушло полдня, но ни одного человека из помещения не выпускали. Самое удивительное было в том, как собирались анкеты. Незнакомцы обходили всю группу с открытыми папками, и каждый должен был положить свой лист в эту папку самостоятельно.

Ребята потом долго спорили по поводу таинственных незнакомцев. Все сошлись на одном — их проверяли и отбирали для работы в дипломатических представительствах за рубежом. Некоторые уверяли, что просто проводили тестирование на будущих аспирантов. Марина честно ответила на все вопросы, среди которых попадались порой смешные, порой непонятные, которые можно было задавать либо в больнице, либо в сумасшедшем доме. Но тем не менее она ответила на все вопросы и, сдав анкеты, просто забыла про них.

Через две недели ее вызвали к ректору. Она никогда не была у ректора и поэтому не могла понять, чем был вызван столь непонятный интерес. Ректор был знаком с ее отцом, работавшим в МИДе, но и только. Они никогда не встречались и не разговаривали. В кабинет она шла, как и все студенты, заранее чувствуя себя виноватой. Тем более что срочный вызов передал ей не староста группы, а сам декан, спустившийся во время перемены на их этаж и лично нашедший Чернышеву.

Улыбающаяся секретарь ректора подмигнула ей, и она вошла в кабинет. Кроме ректора, там сидели двое незнакомых людей. Один, постарше, был лысый, с глубокими проницательными глазами. Он сразу повернулся, когда она вошла, и посмотрел на нее долгим внимательным взглядом. Другой, помоложе, был седоватый подтянутый человек с резкими, жесткими чертами лица. Ректор сидел не как обычно, за своим столом, а напротив гостей за длинным гостевым столом.

— Вы меня вызывали? — спросила Марина.

— Да, — сказал ректор, — проходите, садитесь, Чернышева. Эти товарищи хотели с вами встретиться. Вы поговорите в моем кабинете. О вашей беседе никто не должен знать. Вы меня понимаете?

— Конечно. — Она не удивилась.

МГИМО был особым институтом, здесь готовили будущих дипломатов, и обстановка секретности соответствовала качеству получаемых знаний. Но тут произошло неожиданное. Ректор встал и, сделав ей жест рукой оставаться на месте, вышел из кабинета. Она осталась с двумя незнакомцами. Лысый по-прежнему внимательно смотрел на нее. Но разговор начал другой.

— Чернышева Марина Владимировна? — уточнил он.

— Да.

— Ваш отец работал дипломатом?

— Да.

— Чем занимается ваша мать?

— Она болеет. Сейчас дома. Раньше работала врачом в наших посольствах за границей.

— Вы единственный ребенок в семье?

— Да.

Пока они спрашивали только о вещах, ответы на которые можно было найти и в ее анкете, заполненной после поступления в институт. Но потом начались другие вопросы.

— Вы болели чем-нибудь в детстве? — спросил незнакомец.

— Гриппом, ангиной, — удивилась она.

— И все?

— Наверно, все, я точно не знаю.

— Вы болели в пять лет дифтерией. Помните?

— Да, — еще больше удивилась она, — действительно болела. Мы тогда жили в Южной Америке.

— У вас было осложнение?

— Мама говорила, что было, но я не помню.

— Вы никогда не жаловались на свой слух?

— Нет.

«Почему он спрашивает о таких ненужных вещах?» — подумала она, но незнакомец уже доставал из своей папки ее анкету, заполненную месяц назад.

— Эта ваша анкета?

— Моя, — чуть покраснела она.

Анкеты не подписывались, и поэтому они отвечали свободно и раскованно. Откуда эти типы могли вычислить именно ее анкету?

— Вы, наверно, волнуетесь, — сказал незнакомец.

Лысый по-прежнему молча смотрел на нее.

Ее начал нервировать этот пристальный взгляд.

— Но мы отобрали только вашу анкету и проверили по отпечаткам пальцев, кому именно она принадлежит. Не беспокойтесь, кроме нас, никто не знает ответы на наши вопросы. И никто никогда не узнает.

Она пожала плечами. Некоторые вопросы были весьма откровенными. Если бы она предполагала, что ее так просто вычислят, она бы никогда не отвечала на вопросы столь честно.

— Вы ничего не хотите поменять в своих ответах? — спросил незнакомец.

— Ничего, — ответила она, даже не подумав. Пусть будет все как будет. И тут началось.

— Вы написали, что любите активный образ жизни. Что, по-вашему, скрывается под этими словами?

— Там был вопрос «Какой тип жизни вы предпочитаете?». Я выбрала активный. Мне это больше подходит.

— Но работа дипломата — это спокойная тишина кабинетов.

— Не только, — возразила она. — Грибоедова убили не совсем в его кабинете.

— Да, если Грибоедова, то конечно. Но сейчас послов стали убивать гораздо реже. Хотя иногда случается, — улыбнулся впервые незнакомец. — Я представлюсь, — наконец сказал он, — меня зовут Олег Константинович.

Имени своего спутника он так и не назвал.

— Вам было предложено выбрать себе спутника жизни. Одного из четверых. Людовика Четырнадцатого, Бомарше, Мольера и кардинала Ришелье… Почему вы выбрали именно Бомарше?

— Я отбирала из-за личных симпатий. Людовик был королем, активный тип, не терпящий рядом с собой умных женщин. Может, поэтому следующий король так излишне доверял женщинам. Ришелье просто тиран, насколько я могу судить по его историческому образу, а Мольер прекрасный актер и драматург, но беспутный человек. Среди всех я выбрала Бомарше. Он был интеллектуалом и разведчиком. По-моему, это ближе всего к дипломату, — пояснила она.

— Вы интересно рассуждаете, — признался Олег Константинович. — У меня еще несколько вопросов. В своей анкете вы отметили, что предпочли бы поехать по распределению в Южную Америку. Это связано с выбором вашего отца?

— Да.

— Вы знали, чем на самом деле занимался ваш отец?

— Конечно, знала. Он был дипломатом, — удивилась она.

— Нет, — спокойно возразил Олег Константинович, — он был разведчиком. Ваш отец, Марина, всегда был разведчиком. Дипломатический паспорт был для него лишь прикрытием. Он был полковником КГБ.

Она ошеломленно молчала, не решаясь задавать вопросы. Такое открытие было для нее полной неожиданностью.

— Мы хотим предложить вам продолжить работу вашего отца, — очень просто сказал Олег Константинович. — Разумеется, мы еще не знаем, подойдете ли вы нам. Но среди всех учащихся вашего курса мы отобрали только вас, Марина Чернышева. Вы согласны?

Она удивленно смотрела на сидевших перед ней людей. Сказанное об отце потрясло ее настолько сильно, что выбило из привычной колеи, лишив возможности спокойно мыслить.

— Я не знаю, — честно выдавила она.

Лысый впервые чуть усмехнулся за все время беседы. И впервые заговорил:

— Это действительно честный ответ.

Она сразу узнала этот голос. Человек с таким голосом иногда звонил к ним домой. Она знала этот голос. И он, очевидно, знал ее отца.

— Я слышала ваш голос, — сказала она, — вы звонили к нам.

— Да, — лысый был удивлен, — а мы, наоборот, считали, что у вас, возможно, ослабление слуха. Какая блестящая слуховая память! Девочка, это просто здорово.

— Вы знали моего папу?

— Мы были с ним близкими друзьями. Просто я никогда не появлялся у вас дома. Это было не нужно.

Она кивнула, закусив губу. Сегодня она узнала много нового.

— Думаю, ты подойдешь, — ласково сказал лысый, — можешь идти. Только дома ничего не рассказывай. Подумай сама. Завтра я вам позвоню. Скажешь только одно слово — «да» или «нет». И сразу повесишь трубку.

Когда она вышла, Олег Константинович повернулся к своему старшему коллеге:

— Вы думаете, она согласится?

— Уверен. Наши специалисты проверяли несколько раз. Она самостоятельная женщина, и в ней есть хороший дух авантюризма. Такие как раз нам и нужны.

Всю ночь она не спала, и рано утром ей приснился отец, сидевший напротив нее в кресле. Он мягко улыбался и рассказывал что-то приятное. Когда вечером раздался звонок, она, уже не колеблясь, подняла трубку и сказала: «Да».

И этим определила свою судьбу.

Глава 3

— Вы должны понимать, что ничем не отличаетесь от мужчин, — зло говорил инструктор, стоя перед ними. Это был сорокапятилетний здоровяк с мощными бицепсами. Непонятно, почему он с первого дня невзлюбил группу прикомандированных к нему женщин. Может, потому, что как ветеран корейской и вьетнамской кампаний считал это ненужным экспериментом. Или ему не повезло с женой, и он вымещал всю свою злобу на доставшихся ему курсантках. Но он был беспощаден ко всем пятерым. Никакого снисхождения быть не должно. Между собой они давно называли его Душителем.

— Вы все офицеры, хотя младший лейтенант так же похож на офицера, как галоши на сапоги. А вы вообще лапти, — гремел его гневный голос, — ни одна не справилась с зачетным временем. Все пришли к назначенной точке с большим опозданием.

— Попробовал бы этот тип пробежать столько километров с таким снаряжением, — тяжело дыша, сказала Лена. — А мне сегодня вообще бегать нельзя, у меня такое кровотечение открылось.

— Разговоры! — заорал Душитель.

— Разрешите обратиться, — выступила вперед Марина. Она была старшая в группе.

— Говорите, — прохрипел этот тип.

— Прошу освободить курсанта Иволгину от занятий.

— Что? — не поверил своим ушам инструктор. — Стать в строй! Здесь вам не детский сад.

— Прошу освободить ее, — настойчиво сказала Марина, — сегодня ей бегать нельзя. И таскать такие тяжести тоже нельзя.

— Никаких отговорок, — презрительно сказал Душитель, — даю десять минут, чтобы оправиться, и потом снова в путь. Никаких исключений не будет.

Она поняла, что спорить бесполезно, и вернулась в строй. Через десять минут они снова бежали за этим типом, груженные рациями и оружием.

И только вечером, когда они, уставшие, отдыхали в небольшой комнате, предназначенной для отдыха группы, пришла Аркадия Самойловна. Она села напротив молодых женщин.

— Что, девочки, устали? — ласковым тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросила она.

Марина поняла по ее голосу, что сейчас будут разборки. И не ошиблась.

— Марина, — так же ласково спросила Аркадия Самойловна, — почему ты сегодня хотела освободить Иволгину?

— Она не могла с нами бежать, — объяснила Марина.

— Почему?

— У нее начались месячные. Раньше времени.

— Ну и что?

— Она не могла бежать, — терпеливо пояснила Марина.

— Мариночка, — сказала Аркадия Самойловна, — ты, наверно, перепутала наши профили. Мы учим тебя не на адвоката, а на разведчика. Понимаешь? На разведчика! А ты выступаешь бесплатным адвокатом.

— Я хотела объяснить, — упрямо возразила Марина.

— Напрасно хотела. — Аркадия Самойловна наконец перестала притворяться. — Вас готовят как профессионалов. А вы ведете себя как бабы. Деревенские полоумные бабы, ничего не понимающие и не знающие. Какая может быть причина для остановки в пути? Только смерть агента. Если даже у нее начнутся роды, не имеет она права останавливаться. Пусть рожает в пути, в лесу, в овраге. Но не останавливаться. Я в партизанском отряде была в сорок втором. Думаешь, там кто-нибудь остановил бы отряд из-за моих женских глупостей? Меня бы просто пристрелили, как суку, чтобы я не задерживала людей. По пятам за нами шли каратели из СС. Кто позволил бы останавливать отряд? Ты понимаешь, Мариночка? Твой поступок хуже, чем предательство. Если она останется и не пойдет с вами — значит, попадет в руки врага. А развязать язык такой изнеженной девочке они быстро смогут.

— Я не изнеженная, — чуть не плача возразила Иволгина.

— Тогда не нужно было вообще никому ничего говорить. Из меня иногда кровь хлестала. И ничего рядом не было. Просто портянку засовывала, надевала мужские брюки и шла в поход. Шла, как все. Если бы мои женские сложности могли им помешать, я бы удавилась. Понимаешь, Леночка, удавилась бы, чтобы не мешать заданию. Но ничего бы подругам не рассказала.

Женщины подавленно молчали. Они теперь несколько в ином свете видели все, происшедшее с ними. Марина отвернулась, отвечать было нечего. Этот монстр была права. Права по всем статьям.

— Вы женщины в постели, в казино, на пляже, — бушевала Аркадия Самойловна, — когда вы намалеваны и бедрами виляете. А в походе вы солдаты, мужики. И должны нести вместе со всеми оружие и снаряжение. Всем ясно?

— Всем.

— Завтра все повторите заново, — сказала на прощание Аркадия Самойловна, — весь маршрут. И ты, Лена, пойдешь со всеми. Тебе понятно?

— Понятно, Аркадия Самойловна, — покорно кивнула Лена.

— Вот и хорошо. — Нужно отдать ей должное, она интуитивно чувствовала, когда нужно ослабить напряжение. — А вообще-то прошли неплохо. Ведь ваш инструктор ориентируется всегда по мужским показателям. Как и положено по инструкции.

Когда она ушла, Лена вздохнула.

— Не могу больше, господи, просто не могу. Если бы я знала, что все будет так тяжело!

Марина показала на стену. Она знала, что все их слова постоянно прослушиваются. Начальство хотело отобрать действительно лучших. В ком нельзя было сомневаться.

— Ладно, девочки, — устало сказала Марина, — идемте спать.

Все пятеро пошли в свои комнаты. У каждой из них была своя небольшая «келья», в которой стояли узкая кровать и тумбочка с одеждой. Никаких личных вещей, считалось, что таким образом будущий разведчик учится обходиться самым необходимым, не обременяя свою жизнь ненужными мелкими сувенирами, которые в решающий момент могут выдать агента быстрее, чем все его связные, вместе взятые.

Марина вошла в свою «келью», опустилась на кровать. Завтра предстоял еще один трудный день. Сколько таких дней было за годы учебы! Попавшие сюда в основном после окончания высших учебных заведений молодые женщины проходили трехлетний специальный курс. О себе рассказывать не разрешалось, фамилии у всех были изменены. Так, Чернышева превратилась в Чернову, а Елена Волкова — в Елену Иволгину. Настоящих фамилий остальных женщин она не знала. Они с Леной были из столичных городов, Марина из Москвы, а Лена из Ленинграда. Может, поэтому Аркадия Самойловна с жестокостью дорвавшейся до столицы провинциалки, мыкавшейся всю жизнь по коммунальным квартирам, не любила более всего именно этих девочек.

Остальные были из других мест. Несмотря на строгие запреты, за два с лишним года, проведенные вместе, они успели познакомиться и узнать, что кореянка Мила с Дальнего Востока, Гюля из Узбекистана, а Таня из Прибалтики. И это было почти все, о чем они могли рассказать друг другу. Откровенность не поощрялась. Лишь с Леной Марина успела подружиться и была более близка, чем с остальными женщинами.

А ведь в шестьдесят восьмом все представлялось по-другому. Сначала Марина прошла несколько строгих отборочных комиссий. Проверяли здоровье, психологическую устойчивость, восприимчивость к разного рода заболеваниям, мнительность, наличие отклонений, совместимость с другими людьми, коммуникабельность, умение ориентироваться в незнакомой обстановке, анализировать факты, общий багаж знаний, постановку иностранных языков, даже сценическое мастерство. Здесь проверяли очень тщательно и в случае малейшего сомнения отклоняли кандидатуру. Непонятно, каким чудом, но Марина прошла все тесты. Может, ей помогал старый знакомый ее отца, чья лысина и умные глазки иногда мелькали в коридорах во время сдачи тестов и медицинского освидетельствования.

Самому неприятному допросу ее подверг сексопатолог. Его интересовало буквально все. Первый мужчина. Общее количество мужчин. Удобные и любимые позы. Наличие ограничений и запретов во время интимных сцен. Пределы возможного. И тому подобное. Даже по вопросам она с удивлением обнаружила, что почти ничего не знала об интимных отношениях. Некоторые вопросы просто казались оскорбительными. Врач подробно расспрашивал о ее сексуальных пристрастиях, выяснял, не нравились ли ей иногда женщины. В ответ на негодование Марины он как-то по-особенному усмехнулся, но ничего не сказал. Одно перечисление его вопросов могло оскорбить любую женщину, но она честно отвечала в течение двух часов.

И только спустя два месяца, когда наконец получила красный диплом об окончании МГИМО, ей официально объявили, что она будет зачислена в институт разведки, на специальные курсы. И только тогда она рассказала все матери. Мать проплакала всю ночь. Формально она была распределена в распоряжение МИДа. Фактически первого августа она уехала в один из небольших уральских городков, где были расположены их курсы. Мать так и не смогла отговорить ее от этого шага. Тогда все казалось романтическим и возвышенно-интересным.

Но всю романтику развеяла Аркадия Самойловна. Она сразу объяснила, что разведчик — это человек, готовый на все. И женщина-разведчик — это одновременно леди и проститутка, убийца и диверсант, наблюдатель и психолог, актриса и режиссер — словом, все ипостаси меняющихся масок в одном лице. С этого началось их обучение. Спустя две недели с курсов уже была отчислена молодая женщина, скрывшая, что у нее в родном городе остался маленький ребенок. Проверившая все факты комиссия без долгих разговоров просто отчислила женщину, и ее увезли из группы. Марина узнала об этом лишь благодаря случайности. Эта женщина была старшей в их группе. Она была красивой. Обладала особенной породистой статью, какие встречаются в редких комбинациях смешения разных наций. В ее длинных прямых ногах было что-то скандинавское, от викингов, скулы были азиатские, а зеленые глаза и русые волосы делали ее похожей на русских красавиц из старых сказок. Она и была потомком всех трех наций. Имела отца литовца и мать полурусскую-полутатарку. Может, поэтому ее и отобрала комиссия. Но скрытый ребенок перевесил все. Больше они никогда о ней ничего не слышали. А старшей группы вместо выбывшей красавицы-принцессы назначили Марину.

Несколько раз во время учебы ей хотелось все бросить и вернуться домой. И тогда, когда ее послали изображать проститутку у гостиницы «Интурист» в Москве, чтобы соблазнить приехавшего иностранца, оказавшегося нашим разведчиком. И тогда, когда ей пришлось раздеваться перед несколькими врачами-мужчинами, демонстрируя свое тело. И, наконец, тогда, когда Аркадия Самойловна рассказала ей впервые о «птичках».

После происшествия в гостинице «Интурист» она долго приходила в себя. Поступок «Роберта», воспользовавшегося ее неопытностью, растерянным состоянием и просто выпитым шампанским, больно отозвался в ее душе. Словно кто-то грязный и мерзкий исподтишка подло плюнул ей в лицо. Она принимала душ каждое утро, мылась с каким-то остервенением, пока наконец опытная Аркадия Самойловна, очевидно, понявшая ее состояние, сама не пришла к ней на помощь.

Однажды вечером она вошла в «келью» Марины.

— Как дела, Чернова? — спросило это чудовище в юбке.

— Все в порядке, — привычно быстро отрапортовала женщина, вскакивая с постели.

— Сиди, сиди. Я тут рядышком посижу. Что ты читаешь?

У них была неплохая библиотека, и им разрешали брать любые книги, в том числе и на иностранных языках.

— Это Патрик Уайт, австралийский писатель, — показала она книгу.

— Ну и вкусы у тебя, Чернова, — покачала головой Аркадия Самойловна, — не зря наш генерал говорит, что из тебя получится нечто феноменальное. Этот Уайт про кенгуру пишет, что ли?

— Нет, — улыбнулась она. Дремучий уровень невежества Аркадии Самойловны вполне соответствовал ее жизненному опыту и ее судьбе.

— Разведчица, конечно, должна быть интеллектуалкой, — задумчиво произнесла Аркадия Самойловна, — но очень перегибать палку не стоит. Иначе мы получим не разведчика, а ученого-профессора. А это нам ни к чему. И потом, бабы, знающие слишком много, всегда очень раздражают мужчин. Ты это учти.

Марина промолчала. В таких случаях спорить с наставницей не хотелось.

— Все переживаешь? — вдруг спросила Аркадия Самойловна, словно ей нравилось бередить еще не затянувшуюся рану.

— Да, — честно и прямо ответила Марина, убирая книгу, — очень переживаю. Впечатление грязное и отвратительное. И подлое. Он поступил как самый настоящий подлец. Воспользовался моим беспомощным состоянием и моим заданием.

— Он мужчина, — подняла свой мясистый палец Аркадия Самойловна, — они все такие.

— Не все, — упрямо возразила Марина, — не все такие скоты.

Она подумала о своем отце. Он бы никогда не воспользовался неопытностью молодой женщины.

— Глупости, — тяжело поднялась с постели Аркадия Самойловна, — все это твои грезы. Завтра полетишь со мной опять в Москву.

— Зачем? — испуганно спросила она. — Опять в гостиницу?

— Да нет, — поморщилась Аркадия Самойловна. — Наш психолог советовал познакомить тебя с работой «птичек». Чтобы твои романтические бредни развеять.

Она не стала говорить, что у нее был конкретный приказ генерала выполнять все указания психологов в отношении Марины Черновой. И почему они все время возятся с этой гордячкой, неприязненно думала Аркадия Самойловна, но приказы исправно выполняла.

На следующее утро они снова вылетели в Москву. И тогда Марину впервые привезли в Ясенево, где находился Центральный аппарат Первого главного управления КГБ СССР. Или, проще говоря, Центральный аппарат советской разведки. Марина получила особый пропуск на проход внутрь. Обычно курсантам его не давали, и понадобилось личное разрешение заместителя начальника ПГУ, чтобы ее пропустили. На пластиковом пропуске были выбиты специальные номера. У Аркадии Самойловны, оказавшейся подполковником ПГУ, был именной пропуск.

Они долго ходили по разным коридорам, пока наконец Аркадия Самойловна не оставила Марину в какой-то просторной комнате с аппаратурой и киноустановками. Пройдя в соседний кабинет, Аркадия Самойловна привычно подобострастно улыбнулась. Из этого кабинета было видно все, что делается в соседней комнате. За столом сидел лысый пожилой человек с глубоко запавшими глазами.

— Как у вас дела, Аркадия Самойловна? — спросил он своим тихим голосом.

— Все в порядке. Я ее привезла, — коротко, почти по-военному доложила женщина.

— Хорошо, — сказал генерал, — познакомьте ее теперь с деятельностью некоторых «птичек». Но не особенно увлекайтесь. Она натура впечатлительная, может сломаться. Пусть только узнает правду, и все. Всю грязь рассказывать необязательно. Ей и без того покажут слишком много всякой гадости.

— Понимаю.

— Понимаете, Аркадия Самойловна, у нее ведь редкий коэффициент интеллекта. Выше, чем у вас и у меня. Намного выше. Таких специалистов у нас давно не было. Если мы ее правильно подготовим, она превратится в очень перспективного сотрудника. Может, станет нашей гордостью. Главное, чтобы мы ее не сломали. Меня не было, когда вы продумывали этот грязный и глупый трюк с проверкой в гостинице. Ну разве можно так грубо? Она ведь московская девочка, интеллектуалка. Фолкнера читает в подлиннике. А вы ее отправляете на панель изображать проститутку. Девочка могла сломаться.

— Это были рекомендации психологов, — недоуменно сказала Аркадия Самойловна, — они считали, что такой шок поможет ей преодолеть некоторые комплексы. Вы ведь сами приказывали согласовывать все действия с психологами.

— Может быть, — недовольно произнес генерал, — может быть, они и правы. Но все равно нужно быть более осторожными, более внимательными. Поймите, Аркадия Самойловна, что вы имеете у себя на воспитании еще не ограненный бриллиант и его нужно очень тщательно доводить до кондиции.

«Возится он с этой столичной штучкой. Нравится она ему, что ли?» — подумала женщина, но ничем не выдала своего отношения к сказанному. Только спросила:

— Разрешите начинать?

— Да. Пусть беседу с ней проведет Лев Григорьевич. Он лучше нас с вами знает женскую психологию.

— Хорошо, — недовольным голосом прокаркала Аркадия Самойловна, — мне можно присутствовать?

— Можно. — Генерал посмотрел ей в глаза. — Вы что-то имеете против, подполковник?

— Как всегда, ничего. — Она повернулась и пошла к выходу.

Постарела, подумал впервые генерал. Пора ей на отдых. А какая была женщина в свое время! С ее помощью в Литве взяли две банды «лесных братьев». Она стала любовницей одного из руководителей подполья и сама потом его застрелила.

В соседнюю комнату вошел пожилой человек в белом халате, следом Аркадия Самойловна. Увидев их, Марина вскочила со стула.

— Сидите. Мы, кажется, знакомы, — приятно улыбнулся врач, — я Лев Григорьевич, ваш психолог.

— Да, я вас помню, — неуверенно ответила Марина.

— Сядьте спокойно, Марина. О том, что вы сейчас увидите и услышите, рассказывать когда-либо и где-либо категорически запрещено. Но это все правда. Только правда. Вы будущий разведчик, офицер. И вы должны знать и оборотную сторону правды. Иначе правда будет неполной и может сказаться на вашей дальнейшей деятельности. Вы готовы?

— Да, — смело произнесла она, словно перед броском в воду.

— Тогда смотрите этот фильм. — Врач выключил свет и включил киноаппарат. На экране появились молодые женщины. Очень красивые женщины. Они сидели втроем и о чем-то весело разговаривали.

— Это так называемые «птички», — спокойно сказал Лев Григорьевич, — «ласточки» КГБ.

Одну из женщин, высокую, красивую блондинку, куда-то позвали.

Она смеясь вышла из комнаты.

— Это наш офицер контрразведки, — пояснил Лев Григорьевич.

Камера показывала ресторан и сидевших за столом уже знакомую женщину и какого-то подвыпившего иностранца.

— Это консул одной из скандинавских стран, — сказал Лев Григорьевич. Консул все время норовил поцеловать женщину, и она, смеясь, отмахивалась. Камера беспристрастно фиксировала все жесты дипломата.

Из другого кабинета за ними следил генерал.

Затем камера начала показывать номер в гостинице. Женщина раздевалась. Дипломат все время пытался помочь ей.

— Она знает, что идет съемка? — почему-то шепотом спросила Марина.

— Конечно, знает, — ответил врач.

Дипломат начал раздеваться, поминутно падая на пол. Он был сильно пьян. Женщина, почти раздевшись, прикрылась одеялом и терпеливо ждала. Мужчина стащил брюки и, запутавшись в рубашке, снова упал. Наконец, избавившись от всего, он полез в постель. Но не под одеяло, а садясь верхом на женщину и двигаясь к ней какими-то скачками. Поняв, что сейчас произойдет, Марина закрыла глаза.

— Выключите, — простонала она.

Врач включил свет. Он не мог не заметить довольного лица Аркадии Самойловны.

— А теперь разрешите вас познакомить. Капитан Бробина.

В комнату вошла женщина, только что показанная на экране. Она по-прежнему была красивой и элегантной. Женщина села напротив Чернышевой.

— Она из контрразведки. Из отдела специальных операций, — пояснил Лев Григорьевич. — Благодаря ее связи с этим дипломатом мы получили очень важные сведения по Скандинавии.

Капитан молча смотрела на Марину. Та, выдержав этот взгляд, не отвела глаз.

— У вас будут какие-нибудь вопросы к капитану? Не бойтесь. И не стесняйтесь. Можете задавать любой вопрос, — сказал Лев Григорьевич, — а мы пока покурим с Аркадией Самойловной в коридоре. Когда закончите разговор, позовите нас.

Они вышли в коридор и, пройдя несколько шагов, вошли в соседний кабинет. Там уже сидел озабоченный генерал.

— Вы уверены, что поступаете правильно? — спросил генерал. — Она ведь натура впечатлительная.

— Не волнуйтесь. У нее отличный индекс приспосабливаемости, — успокоил его врач, — в будущем она могла бы даже работать вместо Бробиной. Просто коэффициент интеллекта не позволяет держать ее на работе, где нужно действовать только тазом. Ее голова стоит гораздо дороже.

— Я тоже так думаю, — согласился генерал, — пусть они поговорят. Лишь бы не было вреда.

— Не будет, — успокоил его Лев Григорьевич.

В соседнем кабинете стояло долгое молчание. Наконец капитан первая сказала:

— Вы не хотите ни о чем спросить?

Марина смешалась. Она и хотела, и стеснялась подобного духовного стриптиза, чем-то похожего на только что увиденный фильм. Но все-таки решилась.

— Скажите… — Она чуть не поперхнулась. Картинка, показанная ей, все еще стояла перед глазами. — Простите меня, но вам не было с ним… в общем, вам… не противно?

— Сколько вам лет? — вдруг спросила Бробина.

— Двадцать пять, — ответила Марина.

— Вы такая молодая, — улыбнулась капитан, — мне тридцать два. Нельзя жить постоянно в мире грез. Наша внешность — это наживка, на которую попадаются мужчины. И мы должны уметь пользоваться этой наживкой.

— Всегда? — мрачно спросила Марина.

— Во всяком случае, у нас — всегда, — твердо ответила Бробина, — иначе мы ничего не добьемся. Как еще можно выйти на западных дипломатов? Только через женщин. А использовать обычных проституток нельзя. Они глупые и истеричные женщины, которые часто просто срывают всю операцию. Поэтому используют нас — «ласточек» КГБ. Некоторые называют нас «птичками».[1] — И так всегда?

— У нас — почти всегда, — невозмутимо ответила Бробина. — Не нужно думать, что мы все извращенные гадины. Просто это наша работа. Я, кстати, замужем, и у меня растет дочь. Ей уже пять лет.

— Замужем? — Потрясению Марины не было предела.

— Да. Муж знает, что я работаю в КГБ. И понимает, что я здесь не в театре оперетты, а на службе. Это наша работа, — повторила она.

— Понимаю, — тихо произнесла Марина и непонятно почему добавила: — Тяжелая у вас работа, капитан.

— Нет, — не согласилась Бробина, — у нас не тяжелая. Здесь все ясно. Он никуда не денется. Рядом всегда свои, помогут в случае необходимости, выручат. Конечно, в нашем деле всякое бывает, но риска мало. Здесь важен расчет. А вот в вашей работе… Ты ведь из разведки, мне так сказали? Ты всегда будешь одна, девочка. Думаешь, это так плохо, что тебя снимает камера? Да ты спокойно лежишь в постели, зная, что ничего плохого не может случиться, просто не допустят. А вот у тебя такого запаса не будет. Ты будешь всегда одна, в окружении чужих, когда даже после постели нельзя расслабиться ни на одну минуту, нельзя никому доверять, нельзя никому ничего рассказывать. Тебе тяжелее в тысячу раз. Ты меня понимаешь?

— Кто дал ей этот театральный текст? — спросил нахмурившийся генерал.

— Мы, — довольным голосом сообщил Лев Григорьевич, — а разве плохой?

— Излишне патетический. Ну, в общем, такой, несколько напыщенный.

— Вы учтите обстановку, — обиделся Лев Григорьевич, — после такого потрясения она воочию видит эту женщину, подвергшуюся насилию, и та произносит такую речь. Она обязательно должна поверить. Это последствия эмоционального шока.

Генерал не стал больше ничего возражать. Он просто смотрел на двух молодых женщин, сидевших друг против друга, таких разных и чем-то неуловимо похожих.

Обратно Марина летела с Аркадией Самойловной. Она молчала всю дорогу, обдумывая увиденное. И лишь когда они снова приехали в Учебный центр, Аркадия Самойловна осторожно спросила:

— Ну, и что ты надумала? Остаешься у нас?

— Обязательно, — вдруг услышала она удививший даже ее ответ, — только «ласточки» из меня никогда не получится. Даже не пытайтесь.

Повернувшись, Марина ушла в свою «келью».

Глава 4

За окнами тишина. Они слушали стоявшего перед ними человека, пытаясь понять, как именно им лучше ориентироваться в этом непонятном «городе». Все было давно сказано и прочитано. Но реальное передвижение по этому полигону было для них достаточно сложным. Пугали даже не трудности, при прохождении которых у них могло быть достаточно много неприятностей. После полигонов Душителя они были достаточно подготовлены физически для прохождения любых, самых сложных участков. Но в этот раз ничего не придется нести, и вообще особых физических трудностей не предвиделось. Полигон был психологическим, и каждый должен был проявить себя с лучшей стороны, ибо в конечном итоге от этого зависело и дальнейшее направление на работу.

Вообще занятия по психологии были главными дисциплинами в их учебе. Кроме обучения всяким премудростям технических новинок, кроме разработки ведения наружного наблюдения и умения уходить от подобного наблюдения, кроме знания общей теории изучения опыта практических действий бывалых профессионалов, они проходили специальные курсы психологии. Психологическая устойчивость и коммуникабельность, умение ориентироваться среди незнакомых людей и безошибочно определять тип незнакомца, с которым впервые знакомишься, знание психологии той страны, в которую ты направляешься, и умение применять эти знания на практике, наконец, самый главный компонент — умение вести беседу, обращая внимание на малейшие нюансы в поведении человека, и умение слушать, изучая собеседника во время разговора, его манеру речи, его характерные черты, его умение сосредоточиться на главном и выражать свои мысли.

И теперь необходимо было применять знания на практике. Все пятеро женщин знали, что за пределами комнаты находится обычный город со своими проблемами и заботами. Не было никакого полигона, не было никаких скрытых ловушек, как во время тренировочных пробежек с Душителем. Но именно этот «город» и должен был стать для них основным испытанием.

Задача прохождения подобного полигона имела чисто психологическое свойство. Никто не знал конкретно, что именно может ждать их в городе. Все пятеро выходили в город как обычные туристы. Задача была предельно ясна — в течение суток найти местного резидента разведки и передать ему сообщение. Кроме пароля, они знали кличку резидента — Учитель, имели описание его внешности и получили короткое сообщение, которое должны были ему передать. И более ничего.

В течение суток пять молодых женщин в абсолютно незнакомом городе должны были найти резидента. Задача была предельно ясна. Но никто не представлял, как искать резидента. Стоявший перед ними человек закончил краткую инструкцию следующими словами:

— У вас с собой будут рации. Как только вы поймете, что задача для вас достаточно сложна, можете вызвать нас по рации. Старайтесь быть аккуратными, не обращайте на себя внимания жителей города. Малейший прокол или ошибка — и вы выбываете из розыска. Ошибкой будет считаться ваша явная невнимательность или вызванные вашими неосторожными вопросами подозрения у ваших собеседников. И без того все знают, что вы — туристическая группа из Волгограда, прибывшая сюда для сбора материалов по этнографии края. Сейчас десять часов утра. Завтра в это время мы встретимся в местной гостинице, где уже сложены ваши вещи. Вопросы есть?

Все молчали.

— У меня есть, — неожиданно сказала Мила. — А раньше такие «эксперименты» у вас были?

— Были, — терпеливо ответил инструктор, — достаточно часто.

— И удавалось найти резидента? — спросила Мила.

— До свидания, — сухо сказал инструктор. — Когда вернетесь завтра утром, мы поговорим на эту тему. Отсчет времени начался с этой минуты.

Повернувшись, он вышел из комнаты. Оставшиеся женщины переглянулись.

— Что будем делать? — спросила Лена. — Пойдем в город искать резидента. Будем обходить все дома.

— Он оставил план города, — показала Гюля, — хочет, чтобы мы ориентировались.

— Кто-нибудь раньше здесь бывал? — спросила Таня. Она была блондинкой из Латвии и говорила с характерным прибалтийским акцентом.

— Ненужный вопрос, — поморщилась Марина, — они все наверняка проверили. Если бы кто-нибудь из нас бывал бы здесь даже проездом, нас никогда бы не привезли в этот городок.

— Как будем искать? — спросила Гюля. Она была метиской: мать русская, а отец узбек. Стройная, подвижная, она всегда была выносливее других, чем вызывала восхищение своих подруг. Может, в ней сказывались гены тысяч восточных женщин, ее предков, покорных и выносливых, молчаливых и стойких женщин степей, всегда прокладывавших тропу вслед за мужем. Или в ней говорила кровь тысяч мусульманских женщин, хозяек дома и хранительниц семейного очага, на плечи которых падала вся нагрузка по ведению домашнего хозяйства.

— Нужно придумать какой-нибудь способ, — предложила Лена, — нельзя же бегать по улицам города с криками: «Мы ищем резидента! Где резидент?»

Все рассмеялись.

— Прошло уже пять минут, — напомнила Таня, — может, мы пойдем искать?

— Как искать? — спросила Лена. — Если ты знаешь, расскажи и нам.

— Нужно было спросить его, как нам искать — вместе или по одной, — пожалела об ушедшем инструкторе Мила.

— На наше усмотрение, — поняла Лена. — А ты почему молчишь? — спросила она у Марины.

Та действительно молчала, напряженно размышляя. Она понимала, что задача чисто психологическая, и мучительно пыталась разрешить стоявшую перед ними загадку.

— Давайте, девочки, сядем и все продумаем внимательно, — предложила она.

— Время идет, — напомнила Мила.

— Ничего, у нас еще в запасе двадцать четыре часа, — отмахнулась Марина. — Прежде чем выходить на улицу, нужно все продумать самим.

— Пока ты будешь думать, наступит завтра, — недовольно сказала Мила, — нужно искать, а не сидеть в комнате. Они наверняка придумали для нас какой-нибудь розыгрыш. А если будем сидеть, то ничего никогда не узнаем.

— Марина права, — вмешалась Лена, — нужно продумать план.

— Какой план? — не поняла Гюля. — Мы действительно теряем время. Нужно уже идти. Решим все на улице. Здесь мы все равно ничего не придумаем.

— Верно, — поддержала ее Мила, — пойдем искать вместе. — Она поднялась первой.

— Может, это и есть их психологический трюк, — предположила она. — Сидят и секут, сколько времени мы здесь потеряем на ненужные разговоры. А потом психологи скажут, что мы не сразу стали действовать, страдаем отсутствием воли, нет быстрой реакции, адекватной обстоятельствам. И еще всякую муру. Им только попадись на удочку.

— Нужно подумать, — упрямо твердила Марина.

— Думай сама, — разозлилась Мила. — Мы обязаны действовать достаточно быстро.

— Делай как хочешь, — тихо разрешила Марина.

— Она права, — поддержала Милу Гюля.

— Вечно у тебя, Марина, какие-то закидоны, — недовольно заметила Мила.

Она была с Дальнего Востока, из небольшого рыбацкого поселка, и первые два года в столице работала на фабрике, чтобы попасть в институт. И наконец попала в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Впрочем, когда она поступала, он еще не был назван именем этого африканского героя. Но уже тогда это учебное заведение курировала специфическая организация, называемая КГБ. Мила не рассказывала никому, но еще до поступления в вуз она была завербована КГБ и работала негласным осведомителем. Именно поэтому она затем поступила в это престижное заведение и через пять лет была отобрана на специальные курсы. Мила была старше всех по возрасту и справедливо считала, что должна быть старшей в группе. Даже по стажу своей работы на КГБ. Но по каким-то неведомым ей мотивам старшей была назначена Марина.

— Ты хочешь уходить? — спросила Марина.

— Конечно. Сидеть здесь — самое последнее дело. Гюля, ты идешь со мной?

— Да, — поднялась вслед за ней Гюля.

— А ты? — спросила Мила у Тани.

Та пожала плечами, но ничего не сказала. У Лены Мила не стала спрашивать. Она вообще не любила этих «столичных штучек». И вышла.

Таня посидела недолго, полминуты, потом неуверенно сказала:

— Может, они действительно следят, когда мы выйдем, я лучше пойду с ними, — и выбежала из комнаты.

Наступило молчание. Лена смотрела на Марину.

— Что будем делать? — спросила она.

— Думать, — громко сказала Марина. — Напрасно они так спешат.

Она сложила кулаки под подбородок, как любил делать отец.

— Давай посмотрим, что мы имеем. Пароль. Мы должны сказать: «Я привез привет от вашего дяди», — а он должен ответить: «Спасибо, я давно жду от него вестей, беспокоился о здоровье племянника». Так. Теперь кличка резидента — Учитель. И наконец, сообщение, которое мы должны ему передать: «Пятнадцатого будут ждать у моста. Просили передать привет вашим людям». И все. Разгадка должна быть в этих сообщениях. Нужно не бегать по улицам, а вычислить резидента.

— Не зная никого в городе? — изумилась Лена. — Ты сама веришь в то, что говоришь?

— Давай карту, — решительно сказала Марина. — Посмотрим, где здесь находится мост. Рядом с каким зданием.

Они разложили подробную карту города.

— Вот здесь есть мост. И здесь. И здесь. Всего три моста. Что там рядом с первым?

— Районная библиотека. Здание исполкома.

— Второй?

— Ничего особенного. Просто жилые здания.

— Третий?

— Школа. — Лена подняла голову. — Ты гений, Мариночка! Конечно, школа. Учитель работает в школе.

— Нет, — решительно отрезала Марина, — они бы не пустили его в школу с такой кличкой. Вспомни, что нам рассказывали. Кличку дают по особенностям человека, по некоторым деталям его характера, по его любимым предметам или по какой-то внутренней интуиции ведущего агента сотрудника. Где здесь внутренняя интуиция? Учитель не может находиться в школе, это точно. И мост — просто подставка, чтобы мы так и подумали.

— Тогда не знаю, — растерянно сказала Лена, — вечно ты придумываешь какие-то невероятные вещи.

— Меня удивляет другое, — задумчиво произнесла Марина. — Почему психологические тесты мы всегда проходили в одиночку, а теперь нам поставили задачу всем пятерым? Всем вместе — одну и ту же задачу. Понимаешь?

— Конечно, понимаю. Ну и что?

— Обычно психологические задачи мы решали каждая самостоятельно. А здесь собрали всех вместе. Значит, решили проверить, как мы действуем в коллективе. Ах, наши девочки! Это Мила вечно всех сбивает с толку.

— При чем тут Мила?

— Это задание на коллективные действия, понимаешь? Им было важно узнать, как мы будем действовать сообща. А мы сразу поругались. Ах, как глупо!

— Может, мы их вернем?

— Пока не нужно. Давай сначала найдем решение задачи. Учитель. Кого обычно называют учителем, кроме обычных педагогов?

— Наставников, мастеров, опытных людей, — перечисляла Лена.

— Еще?

— Воров в законе, может быть.

— Еще?

— Каких-нибудь работников училищ или техникумов.

— Это одно и то же. Еще?

— Не знаю, — призналась Лена, — больше никого не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказала Марина, — но нужно будет искать не учителя в школе. В этом я уверена.

— Ничего не понимаю, — вздохнула Лена, — давай снова.

Ушедшие женщины по карте искали школу. Мила предложила проверить школу и библиотеку. Все трое направились к мосту, стоявшему рядом со школой.

— Нужно проверить всех преподавателей, — предложила Мила, — и не только их, — сказывались годы учебы, — может, под этим именем известен кто-то другой в школе. Кто пойдет?

— Я, — вызвалась Таня.

— Мы ждем тебя здесь, — кивнула Мила, — только быстрее, мы пока опросим людей. Может, кто-нибудь знает такого человека. Не забыла — с небольшой бородкой, усами?

— Не забыла. — Татьяна двинулась к школе, вошла внутрь.

— А вдруг мы все-таки ошибаемся? — задумчиво сказала Мила.

Вошедшая в школу Таня начала разговор с вахтершей, сидевшей у двери.

— Много учителей в вашей школе?

— Много, милая, много. Человек пятьдесят будет. А тебе кто нужен? Я здесь всех знаю.

— Да не помню я его имени, — решила сыграть Татьяна, — он такой высокий, худой, с бородкой. У сына моего преподает.

— Может, Петр Самсонович, — предположила вахтерша, — да у него не бородка, а только усы.

— Нет, — с сожалением сказала Татьяна, — мой должен быть с бородкой.

И в этот момент услышала за спиной:

— Вы выбыли из игры. Это было так просто. Прийти в школу и искать преподавателя. И школа у моста. Неужели вы могли подумать, что мы дадим вам такую простую задачу? Вы явно недооценили наши возможности. Сообщите своим подругам, что вы прекращаете поиск.

Таня обернулась и узнала своего инструктора. Потом подняла рацию и печально произнесла:

— Все, девочки. Я из школы говорю. Мой розыск кончился.

Ее слышали и Мила с Гюлей, и Марина с Леной. Первые переглянулись и быстро пошли от школы, спеша удалиться подальше, вторые заспорили еще громче.

— Я тебе говорила, — горячилась Лена, — смысл задачи состоит в комплексном решении. Нужно использовать возможности всей группы. Только так.

— Нет, — упрямо ответила Марина, — сначала нужно найти решение.

— Тогда верни их, — предложила Лена.

Их разговор был слышен в доме, стоявшем в ста метрах от них, где сидели генерал и Аркадия Самойловна.

— Видите, — заметил генерал, — Марина лучше чувствует обстановку, правильно мыслит. Она не побежала сломя голову искать Учителя. Именно такие кадры нам нужны.

Аркадия Самойловна, благоволившая к Миле, только презрительно морщила лицо, не решаясь спорить с генералом.

Мила и Гюля шли к другому мосту, переговариваясь на ходу. Обе уже четко сознавали, что сделали ошибку, выйдя так быстро на поиски резидента. Но обе не хотели признавать своей ошибки.

— Нужно проверить все три моста, — предложила Мила, — все дома вокруг этих мостов. Что-то в них есть, если нам дали такой странный пароль.

— Мы их однажды проверили, — мрачно огрызнулась ее напарница, начинавшая понимать, что бесплодные поиски по улицам города ни к чему хорошему не приведут.

Марина в это время по-прежнему сидела за столом.

— Учитель, — бормотала она, — Учитель, пятнадцатого на мосту.

Лена по-прежнему изучала карту.

Мила и ее напарница начали обходить дома, осторожно расспрашивая о резиденте. В условия игры входило и то обстоятельство, что это будет реальный человек, которого могут знать некоторые люди. Но им не везло. Когда шел уже четвертый час, уставшие женщины сели на небольшую скамью.

— Сколько в этом городе людей? — спросила Гюля.

— Более пятидесяти тысяч, — мрачно ответила Мила. — Думаешь, не найдем?

— Идем дальше.

Они продолжали свои поиски. Вдруг в подъезде одного из домов шедшая впереди Гюля испуганно вскрикнула. На лестничной клетке стоял инструктор. Мила, еще не отдавая себе отчета в своих действиях, захлопнула перед собой дверь и побежала в другую сторону.

— Вы привлекли к себе слишком большое внимание, — сказал инструктор, — это было не очень профессионально — ходить и опрашивать всех подряд. Даже так осторожно, как вы. Вы выбываете из розыска. Передайте вашим подругам.

Лена уже нетерпеливо поглядывала на часы. Они потратили шесть часов на подробное изучение карты города, его улиц, прилегающих к мостам кварталов, трех школ, техникума и библиотеки. Но ничего конкретного нащупать пока не удавалось. Внезапно дверь открылась. На пороге стояла запыхавшаяся Мила.

— Явилась? — мрачно спросила Лена. — Потеряла подруг и явилась?

— Мы ничего не нашли, — устало ответила Мила. — По-моему, нам просто дали неразрешимую задачу, чтобы посмотреть, как мы ее будем решать. Нужно передать по рации, что мы все поняли. Решения никакого быть не может.

— Нет, — решительно ответила Марина, — у нас еще много времени. Будем думать и искать. Значит, у мостов ничего нет. Вы проверили все дома и школу. Я так и думала. Мост. Пятнадцатого на мосту. Что можно назвать мостом?

— Перекрытие между берегами, — ответила Лена.

— Правильно. Что еще?

— Есть «Мост-банк». Может, в городе действует их филиал, — предположила Лена.

— Никакой связи. И потом, я не думаю, что в этом маленьком городке есть филиал такого известного банка. Нам нужно выйти. Выйти и поговорить с людьми. Но искать не Учителя, иначе мы сразу провалим всю игру. Нам скажут, что мы обратили на себя внимание своими расспросами. Значит, ищем только мост. Вы меня поняли? Только мост. Или место, которое в городе называется мостом. И что там может произойти именно пятнадцатого. Нужно сменить вектор поисков. И тогда инструктор не будет нам мешать.

Генерал в соседнем доме, слышавший ее слова, что-то отметил в своем блокноте.

Они втроем вышли в город и, по договоренности рассыпавшись, начали расспрашивать людей о мостах. Было уже темно, встречались лишь редкие прохожие, но симпатичным, милым женщинам любезно отвечали. Изредка они переговаривались по рации. Наконец в одиннадцатом часу раздался довольно спокойный голос Милы:

— Есть. Через десять минут выйду к зданию больницы. Идите туда.

Через десять минут они встретились.

— Мостом в городе называют переход между зданием городского рынка и вокзалом, — сообщила Мила, — там, в переходе, идет ремонт, и пятнадцатого обещали его открыть. Ты была права, — выдавила она из себя, обращаясь к Марине. — Его люди будут там пятнадцатого.

— Он должен передать привет своим людям, — вспомнила Марина, — быстро туда.

— Зачем? — не поняла Мила. — Что это нам дает?

— Там должно висеть извещение, кто именно ведет ремонтно-строительные работы, — сказала Марина.

— А если его нет? — спросила Лена.

— Должно быть, идемте быстрее.

— Везде такая темень, — показала вокруг Лена. — У тебя хоть есть спички? Мы ничего так не увидим.

— У меня есть, — отозвалась курящая Мила, — у меня всегда спички с собой.

Они поспешили к рынку. Было достаточно темно. Внезапно по рации раздался голос инструктора.

— Где вы находитесь? Вам нужна какая-нибудь помощь? Подтвердите, что меня слышите. Каждая в отдельности.

— Все в порядке, — крикнула, задыхаясь, Марина.

— Порядок, — подтвердила Лена.

— Нормально, — сказала Мила.

Инструктор, уточнив направление, обернулся к генералу. Они ехали в машине, переоборудованной под специальную лабораторию.

— Они движутся в направлении рынка, — сказал он.

Молодые женщины наконец добежали до рынка.

— Где здесь переход? — спросила Марина.

— Я была в другой стороне, — показала Мила.

— Там! — закричала Лена. — Видите забор?

Они побежали в сторону забора. Рядом никого не было. Стояли заброшенные машины. Было довольно прохладно. Поднялся сильный ветер.

— Идем с другой стороны, — решила Марина, — здесь не пролезем.

— Сейчас пройдем. — Мила резким ударом выбила несколько досок. — Я так в детстве лазила, — добавила она, и женщины полезли по очереди в образовавшееся отверстие.

— Там есть какая-то табличка, — показала Лена на стену стоявшего рядом дома.

— Зажги спичку, — попросила Марина.

При тусклом мерцании спички они прочли, что ремонт перехода ведет ДСУ-14.

— Нужно найти кого-нибудь из этого ДСУ, — устало сказала Марина, — они могут знать про Учителя.

И в этот момент за спиной раздался насмешливый голос:

— Мы вам не помешаем, девочки?

Они обернулись, испугавшись, что это инструктор, который объявит сейчас им о неверных действиях. Очевидно, этот испуг отразился на их лицах, если стоявшие перед ними пятеро оболтусов неопределенного возраста начали громко смеяться.

— Чего испугались? — довольным голосом спросил рыжий парень, стоявший впереди. — Вы, девочки, не бойтесь, мы добрые.

Остальные заржали.

— Идите к черту, — зло сказала Мила, она была и без того расстроена своей утренней ошибкой.

— Девочка хамит, — удивился рыжий парень. Марина разглядела, что ему было лет двадцать, не более того.

— Мы здесь в гостях, — миролюбиво сказала она, — просто случайно оказались на улице.

— Сломали забор, — показал на дыру этот наглец. — Это нехорошо. Вы прямо настоящие хулиганки.

Остальные продолжали смеяться.

— Чего ты с ними разговариваешь, — возмутилась Лена, — пошли их куда подальше. Мы опаздываем.

— Нужно с ними поговорить по-хорошему, — предложила Марина.

— Такие типы обычно не понимают нормального языка, — возразила Мила, — а мы опаздываем.

— В общем, так, девочки, — ускорил развязку рыжий. — Вы нас не бойтесь. Мы вас и проводим домой, и все чин чинарем будет. Вместе пойдем, так надежнее будет. А в гостиницу мы к вам принесем водочки. Нас ведь пятеро, а весь город говорит, что вас тоже пятеро. Это хорошее совпадение, правда?

— Мы идем сейчас не в гостиницу, — спокойно возразила Марина.

— А куда вы идете?

— Нам нужен кто-нибудь из этого ДСУ.

— Ночью? — расхохотался рыжий. — Ну вы, девки, даете.

— И все-таки, нам нужен кто-нибудь из этого ДСУ, — твердо сказала Марина.

— Мы не знаем никого, — раздражаясь, ответил рыжий. — Хватит болтать, уже поздно. Мало того, что вы приехали к нам в город, свели с ума всех мужчин своими фигурами, еще и забор сломали. Ладно, девочки, никуда мы не пойдем. Придется вам здесь ночевать.

— Это кто так решил? — спросила Марина.

— Я, — твердо сказал рыжий.

— Сейчас они на нас полезут, — мрачно заметила Лена.

— Ничего, — успокоила ее Мила, — мы раскидаем их за пять минут. Я и без подготовки справлялась с такими в нашем поселке.

— Нет, — отрезала Марина, — здесь не место и не время. Нужно их уговорить.

— Девочки, — вдруг сказал один из парней, — здесь ведь неудобно, идемте куда-нибудь в более теплое место. И не нужно ничего бояться. Мы не кусаемся.

— Нужно идти, — тихо предложила Марина.

— Я сейчас им покажу, — разозлилась Мила.

— Нет, — чуть громче сказала Марина, — мы не имеем права привлекать к себе лишнее внимание. Нам нужно найти человека. Значит, пойдем с ними. Будем держаться до последней возможности. А еще лучше двоим куда-нибудь сбежать. Одна пусть останется.

— Знаешь, что они сделают с оставшейся? — спросила Мила.

— Девочки, кончайте совещаться, — подошел совсем близко рыжий и схватил за руку Лену.

— Мне придется остаться, — сказала Марина.

— Нет, — крикнула Лена, — лучше я. Ты важнее, мы с Милой не сможем закончить игру.

И, развернувшись, ударила рыжего в пах. Тот заорал от боли.

— Назад, — зло крикнула Марина, — иначе мы вам ноги-руки поотрываем.

Пока парни соображали, что произошло, они побежали по направлению к вокзалу. Драться не входило в их планы. Сзади раздавался топот.

— В здание вокзала, — крикнула Марина, — там есть милиция.

Они прибавили скорость. Сказывалась подготовка. Драться с пятью молодыми парнями было глупо и неперспективно. И хотя они были подготовлены более чем хорошо, предсказать исход такой драки было невозможно. В некоторых фильмах еще можно увидеть, как подготовленная профессионалка крушит вокруг себя мужчин. На самом деле это достаточно трудно — справиться даже с одним мужчиной. Женщина остается женщиной, даже очень хорошо подготовленная женщина.

В вокзал они вбежали вместе. Дежурного милиционера, конечно, нигде не было. Топот приближающихся парней был отчетливо слышен, когда Лена показала на комнату начальника вокзала.

— Вы бегите, — сказала она, — я подожду здесь. У него в кабинете они меня не тронут.

Выждав, пока Марина и ее спутница скроются за углом, она подождала еще несколько секунд, и только когда в зал вбежали молодые ублюдки, разбила рукой стекло и закричала на весь вокзал:

— Караул, пожар!

Первым выскочил начальник вокзала. За ним спешил сонный дежурный по станции и еще несколько человек.

— Здорово она придумала, — заметила Мила, когда они были достаточно далеко, — закричала: «Пожар!» — и подняла всех.

— Так и нужно кричать, — заметила Марина, — давай к исполкому. Там наверняка есть дежурный, он должен знать, где живут работники ДСУ.

Еще через полчаса они были в исполкоме и узнали у ошалевшего от неожиданности дежурного, где именно проживают руководитель ДСУ и его заместитель. Во втором часу ночи они стучали в дверь квартиры руководителя ДСУ. Сонный старик не мог понять, кого именно они ищут, он не знал никакого учителя, а его дети давно закончили школы и институты. Визит к главному инженеру оказался более удачным. Он вспомнил, что пятнадцатого они действительно сдают переход, называемый мостом, и там будет группа бригадира Киреева.

Наконец в четвертом часу утра в другом конце города они нашли квартиру Киреева. Испуганная жена, не понимавшая, чего хотят эти незнакомки, сообщила, что муж ночует на загородном участке в двадцати километрах от города. В четыре тридцать, после долгих уговоров, им удалось найти водовоз и всю дорогу терпеливо сносить щипки уже пожилого водителя, не понимавшего, куда так спешат две очаровательные молодые женщины. В шесть утра они разбудили Киреева, выяснив, что парторга их бригады все называют Учителем за его интеллигентную бородку и усы. Заодно выяснилось, что парторг работает учетчиком. В семь десять на дороге у них спустило колесо. В восемь пятьдесят они были в городе. В девять пятнадцать парторга не оказалось дома. В девять сорок три они увидели человека, похожего по описаниям на того, кого им было поручено искать.

— Я привезла привет от вашего дяди, — задыхаясь, сказала Марина.

Она уже не верила в такую удачу.

— Спасибо, — удивился парторг, — но у меня нет дяди.

— Снова ошиблись, — выдохнула Мила, и вдруг они услышали за спиной знакомый голос:

— Спасибо, я давно жду от него вестей. Беспокоился за здоровье племянника. Вы правильно нашли нужного человека.

Они обернулись. Сзади стоял улыбающийся рыжий тип, напавший на них сегодня ночью с компанией. Но теперь он был причесан, в строгом костюме, при галстуке.

— Не удивляйтесь, девочки, — сказал он совсем другим голосом, — все правильно. Так и должно быть. Сейчас девять сорок четыре. Вы нашли нужного человека. Задание выполнено.

И только тогда Марина села на землю. Просто села и закрыла глаза. Мила опустилась рядом с ней.

Парень достал рацию.

— Все в порядке, — сказал он, — они уже здесь.

Сидевший за столом генерал вытер лицо и попросил в микрофон рации:

— Капитан, обеспечьте их всем необходимым и дайте поесть.

Потом открыл свой блокнот и четким, красивым каллиграфическим почерком стал писать:

«Номер первый — Марина Чернова». — Он подумал немного и, ничего не добавив, перешел сразу ко второму.

«Номер второй — Елена Иволгина, может быть использована на работе за рубежом, идеальный помощник, ведомый, жена сотрудника разведки, секретарь посольства. В случае самостоятельных действий нуждается в твердом контроле, обладает необходимой жертвенностью.

Номер третий — Людмила Старцева, может быть использована для особых операций за рубежом в качестве снайпера, ликвидатора, обладает твердым мужским характером, готова пожертвовать своим напарником во имя достижения цели. Для нелегальной работы не подходит, не обладает должным аналитическим складом ума и терпением. Рекомендовать в отдел специальных операций.

Номер четвертый — Гюльнара Азизова, терпеливая, выносливая, спокойная. Иногда проявляет излишнюю уступчивость. На нелегальной работе не может быть использована, так как не обладает нужным аналитическим складом ума, умением полной приспосабливаемости и должной реакцией на неадекватные решения. Использовать для работы в тактических целях ПГУ.

Номер пятый — Татьяна Яковлева, излишне впечатлительна, доверчива, склонна к необдуманным импульсивным действиям. Не обладает необходимыми аналитическими способностями, но присутствует необходимая коммуникабельность, умение психологически прочувствовать ситуацию. Возможно использовать для работы в тактических целях ПГУ».

«Номер первый». — Генерал снова вернулся к Черновой. Подумал немного и написал следующие строчки: «Обладает исключительными аналитическими способностями. По степени одаренности не имеет себе равных на курсе. Самостоятельна, готова к разумным компромиссам, достаточно независима. Абсолютно чувствует ситуацию. Интуитивно просчитывает варианты, даже не имея достаточных данных. Рекомендовать для работы за рубежом в качестве агента-нелегала. Готова к самостоятельным действиям, может быть использована по линии ПГУ на самых важных стратегических направлениях».

Он еще подумал и дописал одну фразу: «Предлагаю досрочно, до окончания учебных курсов, присвоить ей звание лейтенанта и перейти к индивидуальной программе занятий».

Глава 5

Этот день она запомнила на всю жизнь. Может, потому, что испытания этого дня оказались наиболее сильным нервным потрясением. А может, потому, что в молодости все воспринимается несколько иначе. С годами нервы утрачивают эластичность и все воспринимается уже по-другому.

С утра ничего не предвещало неприятностей. Все было как обычно. Сначала — два часа теоретического курса, затем два часа занятий психологией, и, наконец, они отправились на обычную, регулярно проводимую стрельбу, в которой молодые женщины редко отличались. За исключением Милы, сумевшей каким-то образом освоить столь экзотический вид подготовки и регулярно выбивавшей до восьмидесяти пяти баллов из ста, у всех остальных успехи были куда скромнее. В среднем курсантки их группы не выбивали больше семидесяти пяти — восьмидесяти очков. В этот день по непонятной причине Марина смазала первый выстрел, умудрившись вообще выбить тройку. И хотя потом она отстрелялась неплохо, но на общем результате это сказалось, она набрала очков меньше всех — шестьдесят девять. Так плохо она еще никогда не стреляла. Впрочем, начальство и раньше не придавало особого значения этому элементу подготовки. Справедливо считалось, что разведчик, думающий о своем пистолете, — плохой разведчик, а применивший оружие нелегал уже не может считаться нелегалом. Но по традиции все сотрудники КГБ регулярно проверялись и на этом компоненте подготовки.

Однако в этот раз их не отпустили на привычный обеденный перерыв, а попросили собраться в аудитории, где обычно проходили лекции по истории шпионажа, тактическому мастерству, искусству психологического мышления и анализа. Молодые женщины собрались в аудитории, не зная, для чего их сюда приглашают. За три года пребывания в этом «учебном заведении» у них обычно не бывало изменений распорядка. Дисциплина среди сотрудников аппарата КГБ была образцово-показательной. И вот случился такой срыв.

В зал вошли несколько человек. Марина узнала лысого незнакомца, старого знакомого ее отца, беседовавшего с ней три года назад в кабинете ректора МГИМО перед их распределением и временами даже появлявшегося во время занятий. Идущая за ним Аркадия Самойловна была одета в строгий серый костюм и, как всегда, своим обычным недовольным взглядом смотрела на своих подопечных. Затем вошли еще двое. Один из них был уже знакомый по Москве и памятной встрече с капитаном Бробиной психолог Лев Григорьевич. Второй был руководителем их подготовки — полковник Зотов.

Все четверо расположились за небольшим столом, усевшись, таким образом, перед пятью будущими агентами. У Марины почему-то заныло сердце. Ей показалось, что сегодня Аркадия Самойловна смотрит на нее как-то по-особенному неприязненно. Первым поднялся полковник Зотов.

— Как вам известно, — сказал он, глядя куда-то в сторону, — в вашу подготовку включены различные дисциплины, по итогам которых мы и оцениваем ваши способности к дальнейшей работе. После окончания трехлетнего курса мы просим психологов дать свое заключение по кандидатурам будущих сотрудников нашего управления. — Он не говорил — сотрудниц, подчеркивая своеобразное равноправие всех кандидатов на работу в аппарате КГБ.

Марине не понравились сегодня и лица всех остальных. В том числе и старого знакомого ее отца, смотревшего все время на нее с каким-то нескрываемым интересом, словно пытавшегося увидеть нечто, до сих пор ему неизвестное.

— Именно поэтому, — продолжал Зотов, — мы попросили наших психологов дать заключение по каждому члену вашей группы. Думаем, что это правильно, так как уже сейчас мы должны определять вашу специализацию. Кто-то останется для работы в нашем управлении, кому-то будет предложено перейти в другие структуры Комитета государственной безопасности либо просто поменять профессию. Надеюсь, вы меня понимаете? В течение трех лет вас не только готовили к предстоящей весьма ответственной миссии, вас еще и проверяли. Не скрою, иногда проверки бывали чересчур жесткими, ограниченные рамками наших требований. И многим из вас пришлось достаточно трудно. Но вы все люди подготовленные, с высшим образованием, уже сформировавшиеся духовно и физически. Поэтому мы и надеемся, что вы правильно воспримете сегодняшнее сообщение психологов и сделаете для себя нужные выводы. Лев Григорьевич, прошу вас, — закончил он, предоставив слово психологу.

Пожилой врач, одетый в темно-коричневый костюм в полоску, встал, несколько смущенно откашлялся, словно собирался начать свою традиционную лекцию, посмотрел на людей, сидевших рядом, затем на молодых женщин, сидевших напротив, собрал листки бумаги, лежавшие перед ним, и начал говорить:

— Как вам известно, у каждой из вас есть так называемый коэффициент интеллекта по шкале Роундерса, который мы высчитываем по своему специальному графику. Но есть еще и показатели психологической устойчивости индивида, его дальнейшей совместимости, его возможности адаптации к трудным условиям существования на нелегальной работе за рубежом. Как вы понимаете, ошибаться мы просто не имеем права. По критериям коммуникабельности, устойчивости, интеллекта мы проверяем таким же образом только командиров подводных атомных лодок и космонавтов. Но с ними все ясно, они люди военные и находятся на конкретных объектах. В случае чего всегда можно вернуть космический корабль или ракету на исходные позиции, в крайнем случае попросить заместителя капитана взять командование на себя, отстранив оказавшегося опасным капитана корабля.

В реальной жизни самая сложная подготовка у будущих нелегалов. Здесь второго шанса просто не бывает. И никаких заместителей тоже нет. И даже страховочной красной кнопки, которой можно отменить всю программу идиота, случайно попавшего на корабль. У нас нет такой кнопки, и мы обязаны гарантировать стопроцентное попадание во всех случаях.

Он любил говорить интересно и долго. Но сейчас, Марина почувствовала, он специально тянет время, так подробно рассказывая об их суровом отборе. Ему нужно сообщить им нечто неприятное, поняла вдруг Чернышева, и он просто успокаивает курсанток своим длинным вступлением.

— Мы учитывали при этом и специфические показатели, о которых многие из вас даже не подозревают. И пришли к однозначным выводам. — Он сделал паузу, снова посмотрел на сидевших рядом с ним людей и сказал: — В основном вы все обладаете высоким интеллектом и устойчивой психикой. Все достаточно коммуникабельны. Просто некоторых можно будет использовать в дальнейшем за рубежом или для работы в нашем управлении, а с другими… — он снова сделал мучительную качаловскую паузу, — мы вынуждены будем расстаться. Конечно, обретенный вами во время учебы опыт не должен пропадать, и вам будут предложены очень интересные, перспективные работы в научно-исследовательских институтах и на оборонных предприятиях.

Марина переглянулась с Леной. Та облизнула губы: кажется, Лена считала, что первым кандидатом на вылет будет именно она.

Лев Григорьевич, закончив говорить, достал носовой платок, осторожно вытер лоб и добавил последний абзац:

— Мы старались исходить из строго научных критериев нашего отбора. Думаю, каждая из вас и без того знает сама, насколько качественно и толково она подготовлена к своей дальнейшей нелегкой работе.

Закончив, он снова оглянулся на всех, почему-то пожал плечами и сел. Аркадия Самойловна посмотрела на Зотова. Тот, поняв, что придется говорить второй раз, поднялся. Достал какой-то листок бумаги.

— Наши психологи решили, — сказал он напряженным голосом, — что три сотрудника вашей группы годятся для дальнейшей работы. Остальные двое… — он все-таки чуть замялся, — будут откомандированы в распоряжение резерва. Вопросы есть?

Все пятеро ошеломленно молчали. Они понимали, что такое должно было когда-нибудь случиться. Но не думали, что это произойдет именно так. Лена все время смотрела на Марину, словно искала у нее поддержку. Она почему-то не сомневалась в том, кто именно будет в числе откомандированных. Марина, напротив, была абсолютно уверена в своем попадании в тройку остающихся.

Зотов посмотрел на сидевших перед ним пятерых молодых женщин. Красивых молодых женщин — некрасивые не прошли бы отбор еще на первом этапе. И стал называть фамилии.

— Остаются, — сказал он напряженным голосом, — Азизова…

Гюльнара чуть улыбнулась, не выдавая своей радости. Она была слишком восточная женщина. И продолжала спокойно сидеть.

Марина восприняла первую фамилию спокойно, за долгие годы учебы она привыкла к тому обстоятельству, что ее фамилия всегда идет в самом конце любого списка. Лена снова тревожно посмотрела на нее. Как она волнуется, подумала Марина. — …Иволгина, — назвал вторую фамилию полковник Зотов, и Лена, не скрывая своего восторга, чуть не закричала от счастья. Она обернулась к Марине.

— Мы остаемся, — прошептала она, не в силах более скрывать свои чувства.

Марина почувствовала радость за подругу. Она спокойно ждала третью фамилию, не сомневаясь в результатах этого конкурса. Сейчас Зотов назовет ее. — …и, — действительно сказал Зотов, поднимая голову, — …Людмила Старцева.

Мила даже не обрадовалась. Она только коротко кивнула головой. Марине показалось, что она ослышалась. Лена испуганно оглянулась на нее. И Зотов закончил свое выступление:

— В распоряжение резерва переводятся Чернышева и Яковлева. — Полковник сел.

И только теперь вдруг Марина поняла, кто именно не прошел испытания. Кто вхолостую потратил эти три года. Кто не сумел закрепиться в их группе. Поняла, и дикая несправедливость случившегося ударила ей в голову. Лена растерянно смотрела на нее. Мила взглянула с каким-то злорадством, как всегда радуются поражению столичных жителей провинциалы, сумевшие закрепиться в городе. Во взгляде Азизовой было недоумение.

— Чернышева и Яковлева, — сразу поднялась Аркадия Самойловна, — идемте со мной.

Марина не видела уже ничего вокруг. Она только чувствовала взгляды присутствующих. И поэтому, подняв голову, заставила себя спокойно встать и даже выдавить улыбку для Лены.

— Все в порядке, — чудовищно спокойно произнесла она, сама удивляясь своей выдержке.

Таня Яковлева, не выдержав, расплакалась. Прямо на глазах у всех. К ней подошла Аркадия Самойловна и, взяв ее за плечи, повела к дверям. Марина без лишних напоминаний поднялась и, громко стуча каблуками, прошла к двери. И, не обернувшись, вышла.

— У этой девочки неплохое самообладание, — кивнул Лев Григорьевич.

— Умеет держать удар, — угрюмо произнес генерал. — Разбирайтесь со своими клиентками без меня.

И, поднявшись, тоже вышел из зала.

В другой комнате Аркадия Самойловна успокаивала Таню.

— Не нужно так переживать, Яковлева. Может, это и к лучшему. Выйдешь еще замуж, у тебя семья будет, дети. Чего ты так убиваешься?

— А мужу она расскажет про ваши экзамены, — не удержалась от язвительной насмешки Марина.

— Что ты сказала? — не поняла Аркадия Самойловна.

— Ничего, — махнула рукой Марина. — Что нам нужно делать?

— Идите собирать свои вещи, — безжалостно произнесла Аркадия Самойловна, — вы едете в Москву сегодня вечером.

— Хорошо. — Она повернулась, чтобы уйти.

— Вы ничего больше не хотите мне сказать? — удивилась Аркадия Самойловна.

— Ничего. Хотя нет. Я вам все равно благодарна, Аркадия Самойловна. Спасибо.

— За что? — не поняла строгая наставница.

— За учебу, — объяснила молодая женщина, выходя из комнаты.

Таня вытерла слезы.

— Может, там ошибка? — с надеждой спросила она.

— Нет, — жестко отрезала Аркадия Самойловна, — у нас не бывает ошибок. Иди, собирай свои вещи.

Таня с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать еще раз. Когда она наконец ушла, Аркадия Самойловна взглянула наверх, где была установлена скрытая камера. Затем вышла в соседний кабинет, где перед камерами сидел генерал.

— Вы все видели? — спросила она.

— Конечно.

— Вы знаете, мне даже жаль Чернышеву, — призналась Аркадия Самойловна, — она так здорово держится.

— Так решили психологи, — недовольно заметил генерал, — из нее не получится хорошего разведчика.

— Это странно, — призналась Аркадия Самойловна. — Я ведь здесь работаю уже много лет. Мне казалось, что она как раз подходит нам больше всех остальных. Немного характер был дерзкий, но девочка умная, толковая.

— Видимо, характер и сказался. — Генерал видел, как Чернышева собирала свои вещи. Яковлева, напротив, сидела в полной прострации на своей кровати.

— Помогите Яковлевой, — попросил он Аркадию Самойловну, отключая микрофоны.

Через полчаса женщины вышли во двор со своими чемоданами.

— Они нам не разрешат попрощаться с девочками? — спросила Яковлева. Глаза у нее были красные.

— Не знаю, — сквозь зубы ответила Марина, — может, и не разрешат.

К ним вышли Зотов и Аркадия Самойловна.

— Вас посадят на поезд, — сказал полковник, — в Москве явитесь по известному вам адресу, доложите, что прибыли в их распоряжение. Все ясно?

— Ясно, — за свою подругу и за себя ответила Чернышева.

— Поедете в разных вагонах, — хмуро добавил полковник, — и на вокзале, если даже увидите друг друга, не подходите с расспросами. Вы офицеры КГБ, не забывайте об этом. Просто теперь вас будут использовать несколько по другому направлению.

Подошла машина. Это был обычный крытый грузовик. Пожилой прапорщик-водитель поднял их чемоданы в кузов.

— До свидания, — сухо сказала Аркадия Самойловна.

— До свидания, — также без эмоций произнесла Чернышева и первой полезла в грузовик. Таня всхлипнула, кивнула всем и полезла следом. Когда машина выехала со двора и дежурный офицер бросился закрывать ворота, Марина чуть нахмурилась. Она не думала, что все может закончиться так. Но всю дорогу до вокзала молчала. На вокзале строгий прапорщик выдал им билеты в разные вагоны и даже не помог нести чемоданы. Марине пришлось тащить свой тяжелый чемодан одной. На вокзале маленького городка не было привычных столичному жителю носильщиков.

Она вошла в вагон. К ее удивлению, место у нее оказалось в купе, где, кроме нее, уже сидела какая-то семья — отец, мать и их любознательный сын-пионер. Марина еще умудрилась поднять свой чемодан наверх, переговорить с будущими соседями по купе и выйти в туалет. И только запершись там, она расплакалась. Это был какой-то выстраданный плач, короткий и злой, будто прорвавшийся внезапно гнойный чирей, за которым обычно идет кровь. Проплакав так полминуты, она наконец успокоилась, вымыла лицо, вытирая его полотенцем до боли.

Вечером соседи вышли, и вместо них в вагон сели двое молодых ребят и одна девушка. Шумная компания праздновала защиту кандидатской диссертации, и ребята весело обсуждали подробности поведения диссертанта и его оппонентов. Марина поневоле втянулась в дискуссию. Поздно вечером она снова вышла в тамбур постоять у раскрытого окна. Мимо мелькали огни. Она стояла так минут двадцать, пока не почувствовала, что рядом с ней стоит незнакомец. Просто стоит и курит, также глядя в окно. Она обернулась к нему.

— Вы Чернышева? — спокойно спросил мужчина.

— Да. — Она не удивилась, откуда он знает ее фамилию. Просто привычно ответила утвердительно.

— Сейчас вы сойдете на станции, — сказал незнакомец, — так нужно.

— Хорошо. — Она ни о чем не стала расспрашивать. Просто вернулась в свое купе и быстро собрала вещи. Через пятнадцать минут она вышла на пустынной станции. Когда поезд ушел, она вдруг обнаружила, что стоит на перроне совсем одна. Марина удивленно оглянулась, и в этот момент в нескольких метрах от нее остановился автомобиль.

— Вы Чернышева? — спросил другой незнакомец. Даже не спросил, а скорее уточнил и добавил: — Садитесь в машину.

И снова, не задав ни одного вопроса, она села в машину. Было удивительно, что рядом нет Тани. Ехали они долго, около часа. И за все время она не проронила ни слова. Наконец они подъехали к какому-то небольшому дому.

— Чемодан можете оставить в машине, — сказал водитель, — а сами идите туда. Ничего не бойтесь.

— Я и не боюсь, — уверенно сказала она, входя в дом.

В холле на первом этаже никого не было. Она уже собиралась подняться наверх, когда заметила две работающие по сторонам камеры, фиксирующие каждое ее движение. Заметила и замерла в ожидании. Затем, подумав немного, прошла к дивану и села около столика, приготовившись ждать. И она не ошиблась. Через пять минут послышался знакомый голос:

— Как доехали, Чернышева?

Сверху по лестнице спускался бывший знакомый ее отца. Тот самый лысый генерал, который не сказал ни слова, когда утром ее изгоняли из школы.

— Спасибо, — поднялась она, — кажется, неплохо.

Он спустился вниз, подошел к ней вплотную и посмотрел в глаза.

— Вы здорово держитесь, Чернышева. Можете садиться.

Она села лишь после того, как он опустился в стоявшее напротив кресло.

— И что вы обо всем этом думаете? — внезапно спросил генерал.

— Пока ничего не понимаю, — честно призналась она, — зачем меня сняли с поезда?

— А почему вы не задали этот вопрос своему водителю? — спросил генерал. — Ведь вы ехали с ним достаточно долго.

— Он исполнитель, — ответила она, — а в таких вопросах исполнители могут не знать всех подробностей операции.

— Хорошо, — кивнул генерал, — у меня к вам еще один вопрос. Как сами считаете, вы были подготовлены хуже остальных или произошла ошибка?

Она инстинктивно почувствовала ловушку в его словах.

— Думаю, что психологи не ошибаются, — медленно произнесла она, — может, я действительно в чем-то хуже других. А в чем-то лучше.

Генерал усмехнулся.

— Достаточно дипломатично.

Она промолчала.

— А теперь послушайте меня, — сказал генерал, — психологи действительно не ошиблись. Вы и Яковлева отличаетесь от остальных курсанток вашей группы. Яковлева в худшую сторону, а вы в лучшую.

До нее постепенно дошел смысл сказанного. Но она сидела молча, стараясь не дышать.

— Мы не могли выделять вас таким образом, — пояснил генерал, — вы не худшая среди остальных, вы лучшая, — снова повторил он, внимательно следя за реакцией Марины. Она глядела на него и не шевелилась. Только слушала.

— Ваши коэффициенты по всем показателям значительно превышают коэффициенты ваших подруг. Поэтому с сегодняшнего дня вы будете готовиться по особой, индивидуальной программе, — сказал генерал, — мы будем готовить вас для исключительной, очень важной работы. Вы понимаете?

— Да.

— А сегодняшнее происшествие можете считать еще одним испытанием. Не скрою, достаточно суровым. Будем считать, что этот экзамен вы тоже выдержали.

У нее не было никаких сил. Даже на улыбку.

Генерал поднялся и, ни слова больше не сказав, начал подниматься по лестнице. Наверху, в одной из комнат, его ждал главный психолог Лев Григорьевич.

— Она просто молодец, — прошептал психолог, — я думал, у нее будет шок. Нет, она просто молодец.

— Я же вам говорил, — с удовлетворением произнес генерал, — это как раз то, что нам нужно. Вы видели, как здорово она держалась?

— Но это было жестоко, — напомнил Лев Григорьевич. — Подвергать такому испытанию даже агента очень жестоко. Она могла не выдержать, сорваться.

— Тогда мы бы дали ей просто доехать до Москвы, — безжалостно произнес генерал. — Вы ведь сами давали характеристики ее необыкновенной психологической устойчивости.

— Но это был рискованный эксперимент. Не советую вам его повторять, — сказал Лев Григорьевич.

— Вот теперь я с вами не согласен. Такие испытания должны быть всегда, дорогой Лев Григорьевич. Только таким образом мы сможем отбирать действительно лучших. Это очень тяжелое испытание, согласен, но необходимое. Меня даже интересовала не столько ее реакция на неудачу. Я мог предсказать, что она сумеет не показать нам, как переживает. По моим наблюдениям, любой человек не любит показывать своего огорчения, а многие агенты умеют и скрывать свое разочарование. Но вот реакция на радостное известие, на мой рассказ. Она должна была вопить от радости. А она молча меня слушала. И это для меня самое ценное, Лев Григорьевич.

— Я столько лет с вами работаю, — восхищенно произнес психолог, — и всегда поражаюсь вашей эрудиции. И вашим знаниям.

Внизу на диване сидела Марина Чернышева. Закрыв глаза, она прокручивала в памяти весь сегодняшний день. И понимала, что это был самый странный и самый неожиданный день в ее жизни.

Глава 6

Индивидуальная подготовка была совершенно другой, совсем не похожей на то, чему до сих пор учили Чернышеву ее наставники. В первые три дня ее вообще не беспокоили, словно забыв. И только когда она уже начала беспокоиться, к ней пришел генерал. И она впервые узнала, что его зовут Виктором Георгиевичем Марковым. Или он просто хотел, чтобы его так называли?

Она и раньше обращала внимание на его одежду. В аскетичные семидесятые годы он выглядел почти франтом, умудряясь носить широкие галстуки павлиньих расцветок, которые были тогда столь популярными. Марков смотрел на нее так, словно видел впервые. Она еще не знала, что теперь начинается самое главное.

— Понимаешь, Марина, — начал генерал, — есть просто разведка. Это наше Первое главное управление КГБ СССР, это и Главное разведывательное управление Министерства обороны СССР, это, наконец, разного рода разведгруппы в войсках и у наших пограничников. И все это называется одним словом — разведка. Но среди всего этого множества организаций, объединяющих массу служащих, называемых в силу простого недоразумения разведчиками, есть и специальные отделы, занимающиеся своим делом более профессионально. Там иногда встречаются неплохо подготовленные люди. И, наконец, есть очень секретные группы в этих отделах, состоящие только из профессионалов. Вот твоя подружка Таня Яковлева — из первого числа, некоторые девочки из твоей бывшей группы, возможно, из второго. А вот ты должна попасть в число третьих.

Она слушала молча, лишь чуть нахмурив брови.

— Чтобы быть профессионалом, — продолжал генерал, — нужно быть настоящим специалистом своего дела. Мастером. Нужно любить свою профессию. Нужно жить только одной работой. И во имя ее отдавать все, что имеешь. Иногда даже семью и близких товарищей. Ты меня понимаешь?

— Не совсем, — призналась Марина.

— Мы хотим сделать из тебя профессионала. Настоящего профессионала. Не смазливую бабенку, которая годится только для постели, и не куклу, повторяющую все слова наших секретарей парткомов, а настоящего специалиста. Судя по всему, у тебя есть все основания стать таким специалистом, таким Мастером. Теперь ты меня понимаешь?

— Кажется, да.

— Прекрасно. Теперь посмотрим, что ты усвоила за три года. Как по-твоему, какие главные потребности есть у любого человека? Вспомни, чему вас учили на уроках психологи. Начнем с чисто естественных.

— Желание есть, пить, спать, — удивилась Марина, — заботиться о своих детях.

— Еще.

— Сексуального удовлетворения, — чуть покраснев, сказала Марина, — это по Фрейду.

— Хорошо, — кивнул генерал, — дальше.

— Здоровья, ощущения комфорта, безопасности себе и близким, — перечисляла она, чувствуя, что генерал ждет чего-то другого.

— Еще.

— Стабильности, уверенности, — перечисляла она.

— Еще.

— Денег, материального достатка для людей с искаженными нравственными устоями, — вспомнила она.

— Это у тебя искаженные нравственные устои, — пробормотал генерал, — нужно уметь понимать, где глупые идеологические штампы, а где правда. Деньги дают ощущение независимости. И это совсем неплохое чувство. Ты, кажется, говорила что-то о Фрейде. Помнишь его слова о всех мотивах человеческих поступков? Какие главные побудительные мотивы?

— Сексуальность, — снова сказала Марина.

— И желание быть великим, — напомнил генерал, — многие мотивации наших поступков связаны с этим особенным чувством собственной значимости. Человек всю жизнь стремится получить признание своего статуса. Так вот, по имеющимся у нас показателям твоей психологической устойчивости, именно эта мотивация у тебя преобладает над другими. Понимаешь?

— Они считают, что я хочу самореализоваться? — поняла Марина.

— Они в этом убеждены. Давай проконтролируем твои наиболее значительные поступки за последние три года, — напомнил генерал. — Сначала была наша беседа в кабинете ректора. Ты ее помнишь?

— Конечно.

— Тогда ты сказала, что хочешь подумать. Но уже тогда мы видели, что ты согласишься. И ты действительно согласилась, хотя не могла не знать, что при распределении тебя должны были направить в распоряжение Управления кадров Министерства иностранных дел.

— Я об этом знала, — призналась она.

— Идем дальше. Какое задание было для тебя наиболее сложным за время твоей учебы? Можешь не отвечать. Я знаю сам. Это была проверка твоей коммуникабельности, возможностей твоего женского обаяния у гостиницы «Интурист». Ты ведь пошла туда через «не могу». И точно так же через «не могу» вошла в гостиницу. И даже переспала с американцем, оказавшимся нашим сотрудником. Думаешь, я поверю, что главной мотивацией твоих поступков было сексуальное желание? Конечно, нет. Именно желание доказать свою профпригодность, свою значимость заставило тебя лечь в постель с незнакомым человеком.

— Может быть. — Ей не нравились его слова, слишком откровенные и слишком обидные.

— Или случай в городе, когда вы искали подставного резидента. Ты ведь понимала, что, сидя в комнате вместе со своей подругой, ты не сможешь его найти. Но мучительно размышляла, пытаясь еще раз доказать всем, в том числе и ушедшим подругам, свою значимость и первой найти резидента. И, наконец, случай, происшедший три дня назад. Ты держалась просто отлично. Но почему ты это делала? Какова мотивация твоих поступков? Продумай их сама, и ты поймешь, что я прав. И правы наши психологи, решившие отобрать тебя для особо сложной работы. Теперь ты будешь заниматься по особой программе. Тебе нужно стать не просто профессионалом, ты должна быть лучшим психологом, аналитиком и разведчиком в одном лице. И, конечно, красивой женщиной, наделенной интуицией и воображением. А когда будет нужно, ты сможешь пускать в ход и свое женское обаяние. Знаешь, как говорят англичане? «Измена в имени твоем, женщина». У тебя будет очень непростая жизнь, но она будет интересной и увлекательной, это я тебе обещаю.

— Да, — непонятно почему сказала Марина, — я ведь Овен по гороскопу, и мне говорили, что рутина и спокойствие не для меня.

— Только не рассказывай никому, что ты читаешь гороскопы и знаешь свой знак, — усмехнулся Марков, — иначе тебя еще обвинят в моральном разложении. Комсомолка не должна верить в гороскопы.

— Не буду, — согласилась она.

— В принципе твоя работа строится на нескольких китах. Первое — твоя подготовка. Это самое важное и самое нужное. Без должной подготовки ты просто смазливое, никому не нужное существо. Просто баба, на которую каждый может обращать внимание и с которой может спать, когда ему захочется. В этом смысле в контрразведке полно платных проституток, которые поставят нам любую информацию. Есть даже и офицеры, способные удовлетворять нужды высокопоставленных дипломатов и задавать им нужные вопросы. Но у них нет и никогда не будет твоей специальной подготовки разведчика. Понимаешь?

Она кивнула. Удивительно, как генерал может говорить про очевидные вещи такие обидные слова.

— Следующий кит — твой ум, интуиция, твое почти мужское желание отличиться, доказать свою нужность. В принципе любая женщина — существо неустойчивое, в любой момент ты можешь забыть и про ум, и про свою интуицию, и про свою мотивацию. У меня уже были такие случаи. Увлечься каким-нибудь смазливым блондином…

— Мне больше нравятся брюнеты, — улыбнулась Марина.

— Ну, брюнетом и забыть обо всем на свете. В любой женщине слишком много животного, первобытного, если хочешь, скотского. Один раз в месяц она истекает кровью и часто просто теряет над собой контроль в этот момент. Да и в другие дни женщина не особенно следует голосу разума. Это эмоциональное, неустойчивое существо, в то же время отличающееся поразительной расчетливостью и прагматизмом, когда речь идет только о ее собственных удовольствиях или о будущей семье.

«Интересно, была ли у него мать, — подумала вдруг Марина, — и есть ли жена. За что он так ненавидит всех женщин?»

Словно прочитав ее мысли, генерал продолжал:

— Я могу столько рассказать тебе о случаях из моей жизни, когда в решающий момент эмоциональная неустойчивость женщины приводила к полному срыву наших операций. И не только наших. Нам нужна не очередная истеричка, не курсистка, влюбляющаяся в первого встречного, а умная, толковая, целеустремленная женщина с мужским умом. Понимаешь? С мужским умом. Чтобы ты могла в решающий момент улыбнуться своему будущему убийце и сама выстрелить первой. Как профессионал. Разведчик экстра-класса может влюбиться в женщину, переспать с ней, подарить ей на рассвете цветы, а потом спокойно задушить ее, если это нужно в интересах дела. Вот это я называю мужским умом. Когда во имя общих интересов, во имя задачи, которая перед тобой поставлена, ты отказываешься от всего, от самого себя и делаешь то, что обязан делать.

Она вдруг подумала, какие безжизненные глаза у Маркова.

— И наконец, третий кит, — генерал смотрел на нее не мигая, — это твое женское обаяние, твоя красота, твоя внешняя привлекательность. Дурнушка нам бы не подошла. То, что никогда не расскажут уродливой женщине, могут запросто выдать хорошенькой мордашке. Твоя мордашка в этом смысле нас вполне устраивает. Ты объективно красивая женщина. И должна понимать, что тебе придется использовать свое тело как инструмент. Самый лучший инструмент для достижения цели. Женское тело лучше пистолета, оно быстро развязывает языки мужчинам. Тебе придется любить без любви и отдаваться без души. Но мотивация твоих поступков должна быть сильнее сиюминутного влечения. Хотя это обычное удовольствие, и ты сможешь относиться к этому, как к занятию спортом. Можешь даже коллекционировать мужчин, некоторые получают от этого большое удовольствие. Но всегда должна помнить о деле. О самом важном деле, которое будет в твоей жизни. Вот на этих трех китах и будет держаться вся твоя работа. Твоя подготовка, то есть твое умение и опыт, которые приходят с годами. Твой ум и мотивация твоих поступков. И наконец, твое женское обаяние и красота. Применив все эти слагаемые, ты в итоге можешь стать лучшим агентом. Лучшим. Ни у одного из мужчин, с которыми я имел дело, никогда не было такого коэффициента по шкале Роундерса. Ты обязана быть самой лучшей. Я многого от тебя жду, Марина. Постарайся не обмануть моих ожиданий.

Наконец он отвел глаза. Чуть улыбнулся. И спросил уже значительно мягче:

— Вопросы есть?

— Есть. — Обидные слова генерала почему-то сильно ее задели. — А вот такой вопрос, товарищ генерал, можно задать? Почему комсомолка гороскопы читать не должна, а ложиться в постель может с кем попало? Это, по-вашему, правильно?

Она ожидала любой реакции, но только не такой. Генерал посмотрел на нее и вдруг неожиданно начал громко хохотать. Хохотать как-то особенно — истерически, до слез, до колик в животе.

— Ну ты и стерва, — только и нашел, что произнести Виктор Георгиевич. И с этими словами началась ее новая жизнь.

Генерал оказался прав. Теперь ее учили по особой индивидуальной программе, и многое она узнавала впервые. Занятия проходили по специальной программе. В один из дней Лев Григорьевич привез ее к вокзалу и, показывая на телефонные будки, стоявшие на выходе у здания вокзала, попросил:

— Посиди в том газетном киоске на другой стороне площади и фиксируй всех, звонивших отсюда. Там два автомата. Потом расскажешь мне о своих наблюдениях.

Через полчаса он забрал ее, попросив подробно рассказать, кто и когда звонил по телефону. И описать говоривших.

— Звонили пять человек, — уверенно начала Марина, — один пожилой, трое молодых и девушка. Перечислять время, когда они звонили? Я записала, в какой момент они подходили к телефонным аппаратам. И запомнила их внешность. Даже одежду. Если будет нужно…

— Не нужно, — перебил ее Лев Григорьевич, — я верю, что все это ты действительно неплохо запомнила. И можешь описать мне всех пятерых. Их одежду, походку, внешность. Меня это не очень волнует. Пусть это интересует твоих преподавателей в школе разведки. Меня волнует другой вопрос: кому они звонили?

Марина изумленно посмотрела на него.

— У меня не было никакой технической аппаратуры.

— Знаю, — кивнул Лев Григорьевич.

— Я не могла услышать с другой стороны площади их разговор, — терпеливо напомнила ничего не понимавшая Марина, — из моего киоска невозможно было слышать их беседы. А вы мне приказывали никуда не отлучаться.

— Правильно. Но видеть ты могла, — сказал психолог.

— Я все видела, — снова произнесла ничего не понимавшая Марина. — Я ведь сказала, что могу всех описать.

— Мне нужно не описание их внешности, — терпеливо ответил Лев Григорьевич, — мне нужно знать, кому они звонили.

— Но каким образом? Я не понимаю вашего вопроса. Я ведь ничего не слышала.

— Но ты видела, — заметил психолог, — ты все видела. И, значит, могла определить, куда и кому они звонили.

— Я должна догадаться?

— Ты должна увидеть, — вздохнул Лев Григорьевич. — Сейчас мы остановим автомобиль. Посмотри, вон там говорит мужчина. Что ты можешь про него сказать?

— Неплохо одет, но не вызывающе, — сразу ответила Чернышева, — пальто достаточно свежее и модное. Туфли несколько тяжеловаты. Портфель у него явно старый, потертый. Он скорее всего главный бухгалтер или ведущий специалист на каком-нибудь заводе. Лет сорок, наверное, женат.

— Начиталась Шерлока Холмса, — усмехнулся психолог. — Я просил тебя описать только то, что ты видишь, а не то, что ты предполагаешь. Домыслы мне не нужны. Так с кем он разговаривает?

— Откуда я знаю, — взмолилась Марина, — разве это можно узнать?

— Это можно увидеть. Смотри, он снова звонит кому-то. Вот сейчас он стоит несколько иначе. Так кому он звонил раньше и кому звонит теперь?

— Я не знаю.

— Это уже лучше. Никогда не надо ничего придумывать. Почему ты решила, что он главный бухгалтер? Тоже мне сыщик. А вдруг он директор завода? Старый портфель еще ни о чем не говорит. И его туфли тоже. Я знал генерального директора крупного объединения, у которого в жизни не было модных туфель. И модных плащей тоже. Он их просто не любил. Ты должна фиксировать только то, что ты видишь. Теперь ты видишь, как изменились его осанка, посадка головы, наклон спины. Видишь?

— Да, он встал несколько иначе.

— Правильно. Так с кем он мог говорить раньше?

— Но это тоже будет только догадка, — возразила Марина.

— Но уже основанная на фактах. Посмотри туда. Раньше он стоял прямо и говорил четко в трубку. Он никуда не торопился. Стоял, спокойно разговаривая. Портфель лежал у его ног, не мешая ему, он его вообще не замечал. И что-то говорил быстрыми, отрывистыми фразами. Значит, звонил кому-то из своих работников. Причем по рангу и статусу занимающих место явно ниже его. А вот теперь он стоит, нервничая, уже трижды перекладывая портфель с места на место, тот ему просто мешает. И он говорит, как-то постоянно соглашаясь, словно хочет поскорее отвязаться от этого разговора. Так с кем он говорит?

— Со своим руководством?

— С руководством так не говорят. Во всяком случае, меньше всего думают о своем портфеле в этот момент. И не дают знать столь явно, что не хотят более продолжать разговор. Так с кем он там говорит? — снова спросил психолог.

— С женой, — поняла Марина.

— Правильно, — кивнул Лев Григорьевич, — чтобы понять это, не нужно бежать к нему и стоять рядом во время его разговоров. Все видно и отсюда. Нужно научиться правильно анализировать увиденное, Чернышева, правильно отбирать факты, а не только внешнюю сторону дела. Теперь он закончил разговор. Положил трубку. Посмотри, как он идет. Обрати внимание на его шаги. Четко просматривается нарушение ритмичности его шагов. Значит, он чем-то угнетен, что-то его беспокоит. Нужно обратить внимание и на характер шага, и на постановку корпуса при ходьбе, даже на его руки. Как он размахивает руками. Это тоже многое говорит о человеке.

— Я все поняла, — сказала Марина, — вы хотите сделать из меня настоящего комиссара Мегрэ или Шерлока Холмса.

— Мы хотим сделать из вас профессионалку, — почему-то грустно выдохнул Лев Григорьевич, — человека, который сможет оказаться полезным в нужное время и в нужном месте. Вы меня понимаете? Поэтому в психологии для вас не должно быть «белых пятен». Вы должны знать ее почти как я, даже лучше меня, ибо от этого чаще всего и зависит ваша жизнь. Вы меня понимаете?

Марина понимала. И поэтому к себе она возвращалась молча, пытаясь осознать тот огромный пласт знаний, который ей придется одолеть.

Потом были постоянные психологические тренировки, изнурительные тесты, проверки на самостоятельность мышления, правильный анализ случившегося. Она изучала язык жестов и подсознательных привычек, она училась искусству разговора и молчания, она постигала людей через их недостатки и осознавала достоинства некоторых из них. Она превращалась в профессионала. И это было началом ее становления.

Эпизод II

Становление

Глава 1

Это случилось в октябре семьдесят второго. Неожиданно утром все занятия были отменены, и ее отправили обратно, на квартиру, где она жила последний год. По строгим правилам подготовки разведчиков такого класса она не имела права проживать даже у себя дома, хотя ее квартира могла быть всего в ста метрах от места, где она жила. Но таковы были требования конспирации. Ей разрешалось лишь звонить матери и раз в месяц ее навещать. Никаких исключений не допускалось.

В этот день к ней приехал сам Виктор Георгиевич Марков, что случалось не так часто. Он был, как всегда, в модном кримпленовом костюме с широким галстуком. Плащ он держал через руку, на улице было достаточно тепло.

— Приехал посмотреть, как ты живешь, — вместо приветствия сказал он, вешая свой плащ, — как ты устроилась?

— Как будто неплохо, — улыбнулась она.

Марина не любила признаваться даже самой себе, что боялась этого проницательного человека. Он умел читать мысли, во всяком случае, ей так часто казалось. И говорил почти всегда очень обидные, но справедливые вещи. Она даже не знала, какую конкретно должность в ПГУ занимает генерал. Его называли по имени-отчеству, но никто никогда не называл его должности. А спрашивать про такое у них не было принято.

Марина знала, что генерал приезжает обычно на машине, в которой, кроме водителя, сидит еще один человек. Она несколько раз видела, как сидевший справа от водителя парень в темных очках выходит из автомобиля, сопровождая генерала. И каждый раз поражалась такой охране. Подобных телохранителей не было даже у руководителя ПГУ Сахаровского, а выше него никого в советской разведке не было.

— Что-нибудь поесть есть? — спросил вдруг генерал.

— Поесть? — удивилась она, смутившись на минуту, но сразу ответила: — Конечно, есть. У меня суп стоит на плите.

— Неси свой суп, — спокойно согласился генерал, — посмотрю, как ты готовишь.

— Не очень хорошо, — честно призналась она.

— Ничего, неси.

Стоя на кухне, она недоумевала, почему генерал пожаловал с таким необычным визитом. Неужели есть суп у нее на квартире? Но когда суп стал достаточно горячим, она налила его в большую глубокую тарелку, нарезала хлеб и огурцы, принесла все генералу.

— Кушайте, — несмело предложила она, считая, что это лишь элемент проверки. Но генерал, кажется, действительно был голоден.

— Вкусно, — сказал он, попробовав суп, — сама готовила?

— Польские пакетики покупаю и петрушку добавляю, — улыбнулась она. — Вы ведь знаете, сюда никто не ходит.

— А ты считаешь, что я должен знать? — спросил генерал.

— Думаю, да. Я ведь иногда замечаю своих наблюдателей. Они меня так здорово опекают, просто личная охрана.

— А ты как думала, — спросил генерал, не глядя на нее, он наклонился над тарелкой, и она видела только его лысину на голове, — чтобы мы тебя без наблюдения оставили? Хорошо подготовленный специалист в нашем деле — это ценность, почти равная атомной подводной лодке с ракетами на борту. При том условии, что лодка менее функциональна и более уязвима, чем агент экстра-класса. Пойми наконец, Марина, наша цель — сделать из тебя профессионала по высшему разряду. Самого настоящего. И чем ты будешь заниматься, не должен знать никто, даже твоя мать.

Она насторожилась. Неужели и это знает?

— Ты свои глупые детские выходки давай бросай, — ласково сказал генерал. — Решила позвонить лишний раз маме и пошла к соседям. Глупо и непрофессионально. Я уже тебе объяснил про подводную лодку. Значит, и на твое содержание нужно выделить денег примерно столько же. Все телефоны твоих соседей прослушиваются. Как и твой телефон. И так будет всегда. Любая ошибка в таком деле может привести к срыву важных операций, а из-за твоих непонятных промахов никто этого не допустит.

Он доел наконец суп, положил ложку, отодвинул тарелку. Поднял голову и посмотрел ей в глаза.

— Поняла?

— Да.

— Очень хорошо. Суп был вкусный, спасибо. Теперь давай о главном…

Марина собралась. Неужели сейчас она услышит о своем первом задании? Но уже следующие слова Маркова больно ударили по ее самолюбию.

— Ты помнишь, как ходила в гостиницу «Интурист»?

— Помню, — холодно произнесла она, генерал мог бы и не напоминать об этом неприятном случае. Но тот безжалостно продолжал:

— В прошлом году к нам приехал новый канадский консул. Он представитель достаточно известной фамилии у себя в стране. Племянник нынешнего премьер-министра Канады. Ему тридцать пять, он довольно хорошо сохранился, красивый, молодой, немного понимает по-русски. Вот его фотография.

Она взяла протянутую карточку. Лицо ей понравилось. Парень улыбался, демонстрируя свои зубы. Он стоял на борту яхты, и мокрые волосы лезли ему на глаза. Он был похож на западных киноактеров.

— Симпатичный, — намеренно спокойно сказала она, возвращая фотографию.

— Конечно. Так вот этот молодой человек имеет два крупных порока. Он пьет и любит женщин. Пока у него неплохо получается такое совмещение, но боюсь, что уже через несколько лет ему придется думать о чем-то одном.

— Это его проблемы, — сказала она, глядя своему гостю в глаза.

Тот насмешливо улыбнулся.

— Это наши проблемы, Марина. Мы получили подробный анализ психологов на этого типа. И сообщения наших информаторов обо всех женщинах, с которыми он встречался за последние несколько лет. Хочешь посмотреть? Коллекция достаточно интересная. Есть даже популярные актрисы.

Генерал достал еще несколько фотографий.

— Посмотри на этих «мадонн» и скажи, что ты о них думаешь.

Она внимательно просмотрела все пять фотографий. Изображенную на одной из них американскую киноактрису она знала. Затем еще раз задумчиво перебрала фотографии и нахмурилась.

— Понятно, — тихо сказала она.

— Что понятно? — живо поинтересовался генерал.

— Его любимый психотип. Внешний образ. Все пятеро блондинки, достаточно высокого роста, длинные ноги, выступающие скулы, немного ширококостные. В общем, мой тип. Ему нравятся такие женщины, как я.

— Правильно. И что из этого следует? — спокойно спросил генерал.

— Что я опять должна работать проституткой, — зло произнесла Чернышева.

Наступило молчание.

— Глупо, — сказал Марков, — ненужный эмоциональный срыв. Этот вопрос тебя каждый раз так мучает, словно ты девочка и вынуждена идти на первое свидание. В чем дело, Чернышева? И почему так грубо? Никто не заставит тебя спать с этим человеком, если ты сама этого не захочешь.

Она молчала, недовольная своим ненужным выкриком.

— Ему нравится такой психотип и такие женщины, как ты, раскованные и прямые. Но это вовсе не значит, что мы собираемся использовать тебя в том самом качестве, о котором ты говорила. Необязательно ложиться в постель с мужчиной, чтобы узнать у него какие-нибудь сведения. Достаточно полунамеков, полупризнаний. Он пьет, а значит, само сексуальное удовлетворение для него не столь важно. Ему интересна сама компания женщин, сам процесс ухаживания. Есть просто сексуально ориентированные, агрессивные мужчины, которых ничего не интересует в женщине, кроме секса. Есть импотенты, которые говорят о душе, потому что не в силах сделать что-нибудь другое. Есть скромники, всегда опасающиеся произвести неблагоприятное впечатление на женщину и поэтому старающиеся не доводить дело с незнакомыми дамами до постели. А если и доводят, то выбиваются из сил, пытаясь показать свою гиперсексуальность и показную агрессивность. И наконец, есть просто боязливые онанисты, которые не могут даже жениться из-за своего смущения перед любой женщиной. Я уже не говорю про гомосексуалистов, бисексуалов, извращенцев. Есть, правда, и категория настоящих мужчин. Но их достаточно мало. Как и настоящих женщин, моя дорогая.

Она с отвращением слушала генерала. Ее всегда поражал необыкновенный цинизм самого Маркова, словно поставившего перед собой задачу показать ей весь этот мир во всех его мерзких подробностях.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила Марина.

— Это ты должна была помнить еще по занятиям психологией, — напомнил Марков, — а я хочу, чтобы ты вспомнила, как себя вести с типом, подобным этому канадцу. Устойчивая сексуальная ориентация указывает на его определенные симпатии. Ведь агрессивный мужчина спит с кем попало и когда попало. Этому нужен определенный психотип. Канадец злоупотребляет спиртным, значит, вполне можно уйти от него в нужный момент и в нужном месте. Люди, злоупотребляющие спиртным, как правило, не очень агрессивны. Во всяком случае, в постели просто не те силы. Пьяный муж может избить жену, но вряд ли способен полностью удовлетворить опытную женщину. И наконец, канадец имеет жену и детей, поэтому бурного романа не получится в любом случае. Согласись, что все эти факты говорят не в его пользу.

Она взяла его фотографию.

— А где фотография его жены? — спросила Марина.

— Я тебе дал, — ответил генерал, — одна из тех пятерых. Найди сама.

Она думала достаточно долго, потом решительно взяла одну фотографию.

— Вот она.

— Верно, — удивился генерал, — ты здорово прибавила. Почему именно она?

— У нее на фотографии более уверенный вид, чем у остальных, — пояснила Марина, — с таким надменным выражением лица любовницы обычно не бывают.

— Хорошо, — заулыбался Марков, — будем считать, что ты сдала и этот экзамен. Лев Григорьевич совсем неплохо занимается твоим обучением.

— Он давно живет в СССР. Неужели за это время ни с кем не встречался? — удивилась Марина. — Судя по вашим словам, у него должны были появиться постоянные подружки.

— Уже несколько. Но одна из них ему особенно близка. Вот и ее фотография. Это Лидия Клонова. Профессиональная проститутка, работает обычно в валютных барах, с интересующим нас человеком связь поддерживает довольно регулярную. Так что одна проститутка у нас уже есть. Поэтому твой вопрос был и некорректным, и вызывающим.

— Извините, — она посмотрела на фотографию, — это тоже ваш офицер?

Марков улыбнулся. Он умел улыбаться мускулами лица. Не глазами, они у него оставались всегда насмешливо-холодными, не тонкими губами, а именно мускулами лица.

— Среди наших офицеров нет и не может быть проституток. Боюсь, что после знакомства с работой нашей контрразведки у тебя осталось неправильное впечатление о характере их действий. Это было исключение, когда требовался именно офицер контрразведки КГБ. В таких случаях положено получать разрешение у самого председателя КГБ СССР. Только он или кто-нибудь из его заместителей может разрешить проведение подобной операции. Мы вполне можем использовать обычных проституток, тем более что почти все они работают платными агентами МВД. А когда нам нужны офицеры, мы используем офицеров. Но совсем для других целей. Более интеллектуальных. Иначе это было бы не совсем рационально — набивать голову красивой женщины разными знаниями, а потом использовать ее вместо красивой куклы. Очень неэкономно, тебе не кажется?

— С этим канадцем мне нужно встретиться? — поняла Марина.

— Сначала тебе нужно с ним познакомиться, — заметил генерал, — причем познакомиться в достаточно независимой и нейтральной обстановке. Затем развить свое знакомство в дружбу. Необязательно переходящую в бурный роман. И наконец, как третий этап — получить ключи от кабинета посла Канады. Можешь даже их украсть. Нам все равно, как именно они к тебе попадут.

— И все?

— Нет, не все. Вообще-то я обычно не рассказываю агентам полный смысл операции, это только сбивает с толку и мешает. Но тебе скажу. И вообще договоримся с тобой, что будем всегда откровенны. Все как есть. Никаких секретов. Так вот, нас интересует не кабинет посла и даже не сам посол и его бумаги. Нас интересует этот молодой человек. Мы хотели бы в будущем продолжить с ним работу.

— Вы хотите его завербовать? — поняла Марина.

— Разумеется. И предложить ему работать на нашу разведку.

— Я должна его завербовать?

— Ни в коем случае. Только этого не хватало. Он никогда не будет знать, кто ты. Это обязательное условие, иначе мы сорвем всю операцию. Ты будешь врачом или журналистом, смотря по тому, какую легенду тебе подберут.

— Я должна буду с ним работать? — поняла Марина.

— Ты должна будешь познакомиться с ним достаточно близко, — подтвердил генерал, — считай это своей дипломной практикой. По окончании которой я скажу, на что конкретно ты годишься.

— У моей практики будут определенные сроки?

— Мне всегда нравятся такие самоуверенные нахалки, как ты, — сказал Марков. — Будут, конечно. На всю операцию мы должны потратить не больше трех месяцев.

— Почему?

— По нашим сведениям, его скоро отзовут, — пояснил генерал, — его переводят на работу в отдел, координирующий действия Канады в НАТО. Не мне тебе говорить, как это для нас важно. И важно завербовать его именно здесь и сейчас. Это, если хочешь, просто наш долг. Он исключительно ценный потенциальный кандидат в разведчики. Как ты понимаешь, мы отбирали его достаточно долго. И следим за ним тоже достаточно давно. Знаем его привычки, особенности характера, круг его друзей. Все подготовлено, чтобы в игру включилась ты.

— Понимаю. — Она посмотрела на лежавшие перед ней фотографии. — У него хороший вкус, Виктор Георгиевич. Мне будет с ним нелегко.

— У меня тоже, — поняв, на что именно она намекает, сразу ответил генерал, — докажи, что и у меня хороший вкус. И последнее, что я тебе должен сказать. Надеюсь, ты понимаешь, что никаких личных симпатий и чувств в процессе работы возникнуть не должно. Это исключено абсолютно.

— Вы могли бы мне этого и не говорить, — немного обиделась она, — вы же сами сказали, что я не девочка.

Глава 2

В поезде была та идеальная чистота, которую можно встретить только в фирменных вагонах «Красной стрелы», курсирующей между Москвой и Ленинградом. В начале семидесятых эти поезда отличались какой-то особенной комфортностью и порядком. Проводник, находившийся у входа в вагон, приветливо кивнул молодому человеку, стоявшему на перроне.

— Это третий вагон? — спросил тот с легким акцентом.

Наверное, из Прибалтики, подумал проводник. Эстонец или литовец. Они часто ездят из Ленинграда. Латыши в отличие от них говорили по-русски гораздо увереннее.

— Да, заходите, — сказал проводник менее приветливо, чем остальным. Он не любил прибалтов.

Молодой человек вошел в вагон. Пройдя по коридору, нашел свое место и, положив чемоданчик наверх, отодвинул занавеску, чтобы посмотреть на перрон. Он сразу заметил красивую женщину, появившуюся на вокзале. Ее сопровождал какой-то пожилой человек лет шестидесяти. Шедший за ними носильщик нес сразу два тяжелых чемодана. Женщина о чем-то оживленно говорила с пожилым. Молодой человек невольно залюбовался женщиной. Ему нравились такие — уверенные, красивые, породистые молодые женщины. И он с удовольствием наблюдал за ней, любуясь ее внешним видом. Для себя он даже загадал желание, чтобы они вошли в его вагон. Так и получилось, вскоре голоса раздались в коридоре его вагона.

— Я же говорила, дядя, что все будет в порядке, — услышал он голос женщины, — ничего страшного не произойдет. Утром я уже буду в Москве.

— А я все равно буду волноваться, — продолжал пожилой.

Молодой человек усмехнулся. Очевидно, дядя не хотел отпускать свою красивую племянницу одну в Москву. И правильно не хотел, она слишком красива, чтобы доверять ей такое путешествие. Он не поверил в свою удачу, когда она вошла в купе. Вернее, стоя спиной к нему, она показала на его купе.

— Кажется, здесь мое место, — сказала она носильщику и только тогда повернулась.

В долю секунды он разглядел ее глаза. И улыбнулся.

— Кажется, вы мой сосед? — спросила она, и сразу в купе вошел ее дядя.

— Вы поедете в этом купе? — тревожно спросил он.

— Да, — попытался встать молодой человек.

— Очень хорошо, — очевидно, моральный облик молодого человека внушал некоторые надежды.

Следом попытались протиснуться носильщик и проводник.

— Кажется, я мешаю, — улыбнулся молодой человек, — может, мне лучше выйти?

— Вы иностранец? — удивленно спросил более догадливый дядя.

— Я из канадского посольства, — представился молодой человек, — Робер Фарвелл. — Он протянул визитную карточку.

Все, конечно, говорилось для молодой женщины, но визитная карточка должна была успокоить дядю и внушить почтение наглому проводнику. Карточка оказала свое действие — дядя благосклонно кивнул, словно намекая, что иностранцу можно доверить свою племянницу, а проводник услужливо засуетился, покрикивая на носильщика.

Мистер Фарвелл вышел в коридор, с трудом протискиваясь мимо кричавших и суетившихся людей. Он не мог не отметить легкой улыбки на лице женщины. Положительно, она нравилась ему все больше и больше.

Из купе слышалось кряхтенье носильщика, поднимавшего наверх чемоданы. Одновременно говорили все трое — носильщик, дядя и проводник. Только когда эта процедура была закончена, проводник поспешил к себе принести чай для дипломата, а дядя вышел в коридор, чтобы еще раз попросить за свою племянницу.

— Ее будут встречать в Москве, — сказал он канадскому дипломату, — я думаю, вы доедете спокойно.

— Конечно, — успокоил его дипломат.

— Не волнуйся, дядя Митя, — послышался из купе голос племянницы, — все будет хорошо.

— Время! — закричал проводник. — Скоро трогаемся.

— А может, тебе перейти в другое купе, чтобы не беспокоить мистера Фарнела? — Дядя даже не запомнил фамилии дипломата. Робер испугался: кажется, прелестную незнакомку сейчас от него уведут.

— Не беспокойтесь, — осторожно сказал он, рискуя вызвать подозрения бдительного дяди.

— Сейчас узнаю, можно ли поменять, — поспешил дядя к проводнику.

Канадец с сожалением посмотрел ему вслед. Носильщик, получивший свои два рубля, поблагодарил женщину и отправился следом. Уже подали сигнал к отправлению, когда вернулся запыхавшийся дядя Митя.

— Ничего не получается, — страдальчески сказал он. — Мария, тебе придется остаться здесь. Все места заняты, представляешь?

— Провожающих просят сойти! — снова закричал проводник. — Уже отходим.

— Ну, до свидания, до свидания, — торопливо сказал дядя Митя, целуя племянницу, и протянул на прощание руку канадскому дипломату.

— Вы за ней последите, — сказал он на прощание, поспешив к выходу.

Поезд тронулся, дядя еще долго шел за вагоном, махая рукой.

Канадец вошел в купе.

— Он, очевидно, вас очень любит, — осторожно сказал Робер, обращаясь к женщине.

— Может быть, — немного нервно ответила она.

Наверняка смущается таким вниманием своего дяди, подумал проницательный дипломат. На самом деле Марину Чернышеву смущал сам Робер Фарвелл. Это было ее первое серьезное испытание в жизни, и она не знала, как сумеет себя проявить.

Легкий шок она испытала уже на вокзале, когда ее спутник так разительно переменился. В роли ее дяди выступил сотрудник генерала Маркова полковник Ильин, который из всегда молчаливого, внимательного и собранного сотрудника на вокзале без грима, без смены одежды внезапно превратился в какое-то полусмешное-полутрогательное существо с жалобными интонациями в голосе, так опекающее свою племянницу. Он даже начал как-то смешно всхлипывать, словно был простужен, и поминутно чесать правое ухо нервным движением руки. Марину поразило блестящее актерское мастерство полковника. Перед ней был совсем другой человек. Это было высшее мастерство профессионала, разведчика-нелегала, умеющего перевоплощаться. И когда уже в поезде полковник вдруг сам предложил Марине перейти в другое купе, она похолодела от ужаса. Столь искусная игра даже ее убедила в искренности его слов. Она решила, что в последний момент Марков изменил правила игры и ей не придется ехать в Москву с канадским дипломатом. Но вернулся «дядя Митя», и все стало на свои места. И только тогда она поняла, что его предложение было обычным компонентом той игры, в которую он так блестяще играл.

Теперь, сидя в купе напротив Робера Фарвелла, она глядела на мелькавшие мимо дома и пыталась собраться с мыслями, помня о приготовленной для нее роли. В купе вошел проводник и поставил на столик два стакана чая с сахаром.

— За постель платить будете? — спросил он.

— Да, конечно, сколько я вам должна? — спросила Чернышева.

— Не беспокойтесь, — подскочил Фарвелл, протягивая проводнику сразу пять рублей.

Он хорошо знал цену за белье и чай. Всех дипломатов перед выездом в страну инструктировали, кому, где и сколько нужно платить. Проводник с благодарностью принял синюю купюру.

— Если еще понадобится чай, скажите, — сказал он на прощание и закрыл за собой дверь.

Они остались вдвоем в запертом купе. Марина вдруг с удивлением подумала, что волнение почти прошло. Ей было просто интересно узнать, кто такой этот Робер Фарвелл. Он был молодой и красивый. И совсем не страшный. Во всяком случае, не был похож на тех шпионов из комиксов, которыми пугали советских школьников времен «холодной войны».

— Вы, очевидно, впервые едете одна? — спросил дипломат, явно желая завязать разговор.

В отличие от него она знала его сексуальную ориентацию и некоторые особенности его психологии. Поэтому она односложно ответила:

— Да.

Важно было, чтобы беседу постоянно поддерживал именно он.

— Ваш дядя очень беспокоился, — продолжал дипломат.

— Он всегда такой. — Ее ответы должны быть максимально нейтральными.

Но дипломат был настойчив.

— Вы живете в Москве? — спросил он, пробуя горячий чай.

— Да, — снова односложно ответила она.

Мистера Фарвелла не смущали ее сухие ответы. Ему явно хотелось разговорить эту красивую женщину.

— А я впервые был в Ленинграде, — признался он, — очень красивый город. Великолепный город.

Вот подлец, чисто по-женски возмутилась Чернышева, умеет втирать очки людям. Ведь в Ленинграде он уже в третий раз, а врет, что впервые.

— Может, вы хотите переодеться, — внезапно вспомнил Фарвелл, — я могу выйти, если хотите.

— Да, пожалуйста.

Он кивнул и быстро вышел из купе, захлопнув за собой дверь. Достал сигареты, щелкнул зажигалкой, закурил. Один раз в жизни он хотел нарваться на приключение в холодной России, но вместо этого получил холодную и бесчувственную соседку. Правда, она нравилась ему от этого никак не меньше.

Он докурил сигарету и вошел в купе. Женщина уже переоделась. Она сняла только юбку, надев вместо нее темные брюки. И осталась в той же темно-коричневой водолазке, которая ей так подходила. Он обратил внимание, что она сняла и туфли. Они стояли под столиком, и мистер Фарвелл с удовольствием взглянул на ее красивые ноги с выступающим вторым пальцем. Ему всегда нравились именно такие, аристократические ноги. Ее тапочки лежали тут же.

— Я уже переоделась, — впервые улыбнулась женщина, — если хотите, я тоже выйду, чтобы и вы могли переодеться.

— Я не хотел вас беспокоить. Кстати, как вас зовут, мы не познакомились?

— Мария, — сказала она, — Мария Чеснокова.

— Очень приятно. Робер Фарвелл.

Она поднялась и, надев тапочки, вышла из купе. Сумочку она оставила на столике. Он закрыл за ней дверь и быстрым осторожным движением открыл сумочку. Ничего необычного. Платок, духи, расческа, пропуск в какую-то библиотеку на имя Марии Чесноковой, паспорт. Он внимательно просмотрел паспорт. И с радостью убедился, что она не замужем. Запомнил ее московский адрес. Положил паспорт обратно в сумочку. Там были еще какие-то квитанции за оплату телефонных разговоров. Наверно, она говорила с Москвой. Отдельно лежали маленькие ключи и несколько двадцатипятирублевых купюр. Он достал ключи и, встав двумя ногами на соседние полки, открыл один из чемоданов. Там лежали книги. Он вытащил одну из них. Книга по психологии. Он положил книгу обратно и запер чемодан. Ключи снова положил в сумочку. И только затем быстро переоделся, сняв свой костюм и облачась в столь эффектный для Советского Союза спортивный костюм. Во всяком случае, многим женщинам в этой стране его яркий костюм нравился. Он был серебристого цвета и делал его похожим на космонавта. Поправив волосы, он открыл дверь.

Она стояла у окна. За окном было совсем темно и лишь иногда мелькали редкие огни.

— Кажется, ваш чай остыл, — сказал он.

Она повернулась и явно оценила его спортивный костюм. Во всяком случае, это было в ее взгляде.

— Я скажу проводнику, чтобы принес нам горячий чай, — предложил он.

— Если можно, — снова сказала она, проходя в купе, — здесь довольно холодно.

Он поспешил к проводнику, захватив оба стакана. Через минуту вернулся, держа парящие стаканы. Оба были в массивных темных подстаканниках, и он держал их за ручки.

— Будете ужинать? — спросил он. — У меня есть курица и хлеб.

— Спасибо, — снова улыбнулась она, — у меня есть домашние коржики. Я обычно много не ем перед сном.

— И правильно делаете, — с воодушевлением сказал Робер. — Давайте пить чай с вашими коржиками.

Она достала пакет, развернула его.

— Вы хотели все это съесть? — ужаснулся Фарвелл. — Здесь же на пятерых.

— Это тетя дала, — пояснила его спутница, — завернула мне в дорогу. Беспокоилась, что я останусь голодной.

— У вас хорошая тетя, Мария. Я не знаю, как вас называть — мисс или миссис. Вы замужем? — спросил он, уже зная ответ на этот вопрос.

— Нет, — покачала она головой, — можете называть меня Мария, по имени.

— У нас тоже встречается такое имя, — сказал он, — это ведь имя матери Христа. Странно, что в Советском Союзе разрешают давать такие имена родившимся.

— Мы не связываем имена с религией, — ответила она. — Не каждый Александр будет обязательно Македонский и не каждый Юлий — обязательно Цезарь. Так и в моем случае. Не каждая Мария — мать Христа.

Он ее все-таки разговорил.

— Это верно, но все-таки Мария звучит слишком канонически. У вас ведь не встретишь имени Иешуа или Моисей?

— Насчет первого не знаю, не слышала. А Моисеев сколько угодно. У моей подруги в школе был учитель Моисей Соломонович. Вы не правы, мистер Фарвелл. Имена дают родители, и их никто не ограничивает в своих действиях. У вас неверное представление о нашей стране.

— Может быть, — засмеялся Робер, — я в вашей стране не так много времени. А вы кто по профессии?

— Психолог, — сказала она, — сейчас пишу кандидатскую диссертацию.

Все правильно, подумал он. Книги, пропуск в библиотеку, ее манера себя держать, ее интеллект. Конечно, у нее должно быть высшее образование.

— У вас интересная профессия, — сказал он. — Пейте чай, а то он остынет. Коржики ваша тетя готовит — как это по-русски? — замечательно.

— А вы хорошо говорите по-русски, — похвалила она его.

— Стараюсь. Вы знаете иностранные языки?

— Честно говоря, не очень. Минимум, конечно, сдавала по английскому, чтобы допустили к защите, но знаю недостаточно хорошо.

Она пила чай, держа стакан двумя руками, словно хотела согреться или унять волнение.

В завязавшейся беседе он узнал много интересного и выяснил, что молодую женщину завтра на вокзале будет встречать ее брат. Им обоим было интересно разговаривать, они испытывали явную симпатию друг к другу и не очень ее скрывали. Спать они легли только во втором часу ночи. Прислушиваясь к ее порывистому дыханию, Фарвелл с удовольствием думал, что его последующие месяцы пребывания в этой стране будут не такими безрадостными. Как опытный донжуан, он знал, что спешить в таких случаях не следует, можно только вспугнуть намеченный объект.

Конечно, у него есть знакомая Лида Клонова. Но, во-первых, она слишком вульгарна, во-вторых, почти профессиональная проститутка. Все время пытается выклянчить какой-нибудь подарок. А это обычно злит и более спокойных мужчин, когда им постоянно напоминают, что женщина ложится в постель исключительно ради материальных благ. Кроме того, Лида постоянно просит у него доллары и обычно меняет их по какому-то непонятному для иностранцев курсу. Валютные операции в такой стране, как Советский Союз, караются особенно строго. И наконец, самое главное — Клонова может быть осведомительницей милиции или госбезопасности, к такому повороту он был постоянно готов, а это тоже не особенно приятно. Когда чувствуешь, что любое твое свидание может быть заснято на пленку или записано в пикантных подробностях.

Поэтому знакомство с очаровательной молодой женщиной обещало много интересного и волнующего в Москве. Если учесть, что Лайза с детьми сейчас в Канаде, а он предоставлен самому себе. Нет, такого шанса он просто не упустит.

В свою очередь, Чернышева, лежа в постели, снова и снова прокручивала весь разговор, пытаясь вспомнить, не допустила ли где-нибудь ошибки. И, поймав себя на мысли, вдруг усмехнулась. Кажется, генерал был прав. Ее главной мотивацией было стремление доказать свою профессиональную значимость. Хотя молодой дипломат ей явно нравился, но не настолько, чтобы терять из-за него голову.

В соседнем купе весь их разговор записывали на пленку двое сотрудников генерала Маркова.

— Кажется, они уже спят, — сказал один из них, когда разговор был завершен.

— Я думал, они лягут вместе, — цинично заметил второй.

— Это еще они успеют, — подмигнул ему первый. И они оба рассмеялись.

Глава 3

Конечно, на вокзале ее встречали. Один из молодых сотрудников Маркова разыграл сцену радостного свидания брата с сестрой, приехавшей из Ленинграда. На прощание Фарвелл успел подарить ей визитную карточку и взять номер ее телефона. С этого момента, на случай возможной проверки, она должна была жить строго по легенде. Родившийся сегодня утром ее «брат» отвез Марину на другую квартиру, где уже все было приготовлено для ее проживания, даже пара «родителей» — сотрудники КГБ, постоянно живущие в этой квартире. Теперь ей предстояло почти постоянно находиться в этом доме в ожидании звонка мистера Фарвелла.

Утром приехал Марков. Он скупо подтвердил, что все прошло по плану, похвалил сотрудника КГБ, сыгравшего «дядю», и обратил внимание Чернышевой на некоторые неточности в сотворении ею образа. Она поняла, что их разговор прослушивался. Впрочем, она была готова к подобным обстоятельствам и довольно спокойно выслушала все замечания генерала. Он особенно обратил внимание на ее последующее поведение. Нужно было разыграть достаточно сложное поведение, балансируя между страхом и желанием связываться вообще с любым иностранцем и персональным интересом к самому Фарвеллу. С генералом приехали психологи, которые уже прослушали запись беседы Фарвелла с Чернышевой и дали ряд практических советов, обратив внимание на его напористость, столь характерную для сердцеедов, и умение быстро менять тему разговора, обращая внимание на некоторые мелочи в поведении самой Чернышевой. По звукам, расшифрованным затем в лаборатории КГБ, было точно установлено, что в отсутствие Марины Чернышевой он открывал ее сумку и особенно интересовался ее документами. Явственно слышны были осторожные движения Фарвелла, шорох страниц паспорта. Теперь оставалось ждать его звонка. Наживка была заброшена, жертве оставалось ее проглотить.

Ожидание затянулось не слишком сильно. Уже на следующий день он позвонил. Психологи КГБ умели работать с материалом. Канадскому дипломату был предложен как раз тот самый тип женщины, который ему так нравился. И он, конечно, не сопротивлялся. Звонок раздался вечером, и ее «мама» громко позвала свою дочь по имени.

— Мария, тебя зовут к телефону.

И она поняла, что позвонил сам Фарвелл.

— Здравствуйте, Мария, — сказал он со своим легким акцентом, — я решил долго не ждать и сразу позвонил вам. Как вы добрались до дома?

— Спасибо, мистер Фарвелл, благополучно. — Она представила, сколько людей одновременно слушают ее разговор, и поморщилась.

Приходилось привыкать к мысли, что отныне все ее разговоры и встречи будут проходить под пристальными взглядами сотрудников генерала Маркова.

— Вы довезли свои книги до дома? — пошутил Робер.

— Да, конечно.

— И что вы думаете делать завтра?

— Утром у меня встреча с моим руководителем диссертации.

— А потом?

— Потом я вернусь домой.

— Может, нам нужно увидеться?

— Вы считаете, что это действительно нужно?

— Во всяком случае, мне — просто необходимо.

— Я подумаю, — сказала она после хорошо продуманной паузы.

— Долго?

— Не знаю. Я вас совсем не знаю, мистер Фарвелл, — разыгрывать из себя дурочку было сложно.

Девица в двадцать семь лет — это почти неприличное явление с точки зрения западного человека. Впрочем, с точки зрения любого нормального мужчины тоже. Если к тому же молодая женщина красива, то она просто ханжа. Легко сохранить невинность до старости, имея абсолютно бесперспективную внешность и тело, на которое никто не хочет покуситься. А вот сопротивляться естественному голосу природы намного сложнее.

— В таком случае у вас есть возможность познакомиться со мной гораздо ближе, — заметил остроумный нахал.

Дальше сопротивляться было нельзя, просто опасно.

— Где мы должны увидеться? — спросила она.

— Я могу подъехать к вашему дому, — предложил Фарвелл.

— Нет, — резко и быстро ответила она, помня совет психологов.

Достаточно быстро, чтобы он понял, как ей не хочется, чтобы о ее знакомстве с канадским дипломатом знали соседи и родители. Кажется, он так все и понял.

— В таком случае назовите место, — предложил он.

— У метро. — Она знала, как и что ей говорить.

Сценарий подобного разговора был продуман до мелочей.

— Куда мне подъехать?

— Вы знаете, где находится станция метро рядом с зоопарком? Это недалеко от нашего дома.

— У меня есть схема московского метро, — озабоченно сказал он, — но я, кажется, знаю. Зоопарк — это метро «Баррикадная» и «Краснопресненская». Правильно? Но там несколько выходов.

— Я буду ждать вас у входа в зоопарк.

— Прекрасно, — неожиданно засмеялся Фарвелл, — заодно зайдем в зоопарк и посмотрим зверей. Я не был в зоопарке с самого детства. В котором часу?

— В три.

— В таком случае договорились, ровно в три я жду вас у входа в зоопарк.

— До свидания, — словно боясь, что передумает, она быстро положила трубку.

Вздохнула, вытерла лоб. Раздался телефонный звонок. Она сняла трубку.

— Хорошо, — сказал только одно слово Марков, и в трубке раздались длинные гудки.

Она пошла на кухню, где ее новая «мама» уже приготовила крепкий кофе.

На следующий день, опоздав на пятнадцать минут, она появилась у входа в зоопарк, где канадец, оставивший свою машину достаточно далеко, прыгал с ноги на ногу. В этот январский день было очень холодно, и Робер Фарвелл, похоже, замерз в своей тонкой изящной обуви и легкой дубленке, продуваемой ветром.

— Это вам, — осипшим голосом сказал Фарвелл, протягивая ей несколько гвоздик.

— Спасибо. Ой, вы, кажется, совсем озябли. Извините, я немного задержалась.

— Честно говоря, да. И по зоопарку я уже ходить не смогу. Просто превращусь — как это по-русски? — в ледушку.

— В ледышку, — засмеялась она.

— Может, тогда пойдем в машину, — предложил он, — я оставил ее на углу. Там у меня печка работает.

У него не было теплой шапки, и легкая кепочка только подчеркивала несоответствие этого головного убора суровой русской зиме.

— Идемте, — согласилась она, — а то вы действительно заболеете.

Через минуту они уже сидели в его автомобиле. Это был довольно свежий «БМВ», столь экзотично выглядевший на улицах города в начале семидесятых, когда многие инспектора столичной ГАИ практически знали владельца каждой иномарки в лицо. Первым делом Фарвелл включил печку. Он по-прежнему дрожал от холода.

— У вас хорошая машина, — сказала ему Чернышева, — никогда раньше не видела такой.

— Это не моя, — стуча зубами, признался Робер, — она принадлежит послу. А у меня есть ваша новая машина. Как это называется? Опять забыл. У вас есть еще такое пиво.

— «Жигули»? — улыбнулась Марина.

— Да, правильно, «Жигули».

— Вы очень хорошо знаете русский язык.

— У нас в Канаде очень много ваших бывших граждан — русских и украинцев. Поэтому я мог научиться довольно быстро.

— У вас, наверное, и природный талант. Вы знаете еще какие-нибудь языки?

— Конечно. Французский. У нас в Канаде его знают все. Это язык моей матери. Она и назвала меня Робером. Отец называл Робертом, а мама принципиально — Робером. Может, поэтому они разошлись. Еще немного знаю немецкий.

— Я же говорю — у вас есть талант.

Он включил музыку.

— Это новая группа? — спросила она, прислушиваясь. В эти годы музыкальные записи иностранных групп приравнивались почти к идеологической диверсии.

— Нет, — сказал он, — если хотите, я вам подарю. Это группа «Роллинг Стоунс». Сейчас довольно популярная в мире.

— Спасибо. У вас еще и хорошая печка.

— Да, действительно. Уже совсем тепло. Куда вы хотите поехать, Мария? Только не предлагайте в зоопарк. Гулять сейчас по сугробам я не смогу. Видимо, мой физический тип не соответствует русским морозам. А еще я утром видел, как школьники едят мороженое. В такую погоду! Вы действительно удивительная нация.

— Не знаю, — честно призналась она, — куда вы сами хотите.

— Вы были в новом отеле, рядом с Кремлем? — спросил он. — Это сейчас самая крупная гостиница в Европе.

— «Россия». Нет, я внутри еще не была.

— Там хорошие рестораны. Поедем туда, — предложил он.

— Но нас не пустят, — удивилась она.

— Что вы говорите, — засмеялся он, — пустят куда угодно. У меня есть специальный пропуск для ваших швейцаров.

— Какой пропуск? — не поняла она.

Вместо ответа он показал красную десятирублевку.

— Вы довольно быстро приспособились к нашему образу жизни, — заметила она.

— Для меня это до сих пор загадка — почему у вас не пускают в отели и рестораны. Это ведь выгодно администрации, когда туда приходит много людей. Разве не так? Просто выгодно.

Она улыбнулась.

— Я понимаю, — кивнул он, — что у вас нет частных ресторанов. Но разве ваши официанты не берут своих процентов? Разве они не имеют свои чаевые? Так почему людей стараются не пускать в эти места? Или отели? Разве администраторы не берут взяток со своих гостей? Но тогда почему швейцары не пускают этих гостей? Или это тоже способ зарабатывания денег?

— Не знаю, — ответила она, прекрасно понимая, что все его слова сейчас наверняка записываются. Даже в этой машине посла.

Он вырулил направо и поехал в сторону гостиницы «Россия». Все получилось, как он и говорил. Красная десятка сыграла свою волшебную роль. Швейцар принял его за прибалта, говорящего с акцентом, и пропустил вместе со спутницей. Еще через полчаса они уже сидели в ресторане гостиницы на двадцать втором этаже, и нахальный мордастый официант принимал у них заказ, нетерпеливо постукивая карандашом по блокноту. Краем глаза Марина заметила — сидевшие за спиной Робера Фарвелла двое парней все время смотрят в их сторону.

Канадский дипломат оказался удивительно начитанным человеком. И остроумным собеседником. Он рассказывал интересные истории, весело шутил, вспоминал смешные анекдоты. Он был по-настоящему приятен в общении. Но и только. Влюбиться в такого она бы никогда не смогла — он был слишком стерилен и безукоризненно вежлив для нее. Ей скорее понравилась бы грубая, но резко индивидуальная форма подачи материала генералом Марковым, чем этот молодой, красивый и опрятный дипломат. Но он был действительно приятен и даже привлекателен.

Вечером он отвез ее домой. Уже перед тем, как она выходила из автомобиля, он взял ее руку и поцеловал, задержав несколько больше, чем позволяло приличие. Она дождалась, пока он отпустит руку, резко сказала «до свидания» и вышла из автомобиля, сильно хлопнув дверцей.

Он проводил ее взглядом до подъезда и только тогда отъехал от дома, направляясь в посольство. Он давно уже заметил, что за ним наблюдают, но решил не показывать этого своим преследователям. В посольство он приехал через двадцать минут. Оставив машину на улице и кивнув знакомому милиционеру, прошел в здание посольства Канады в Москве. Навстречу ему уже спешил Гарри Уэллс, секретарь посольства.

— Мистер Фарвелл, — сказал он озабоченно, — наш посол просил вас зайти к нему.

— Прямо сейчас?

— Да, как только вы приедете в посольство.

— Хорошо, сейчас зайду, — согласился он.

Посол принял его сразу. Это был немолодой человек, лет шестидесяти, в крупных роговых очках и всегда немного мешковатых костюмах. Он грузно поднялся со стула, приветствуя Фарвелла.

— Как у вас дела, мистер Фарвелл? — спросил посол.

— Спасибо, — улыбнулся Робер, — все нормально.

— Это, конечно, не мое дело, — сказал посол, — но я просто хотел вас предупредить. Советский КГБ способен на любую пакость. Вы должны это знать. Среди ваших знакомых вполне могут оказаться и сотрудники КГБ.

— Вы имеете в виду моих знакомых женщин? — понял Робер.

— Конечно. Вас несколько раз видели с этой мадам Клоновой. Мне говорят, она и раньше бывала в компаниях других мужчин. Она вполне может оказаться агентом КГБ. Вы понимаете, в какое двусмысленное положение вы можете попасть?

— А я никогда и не сомневался, что она может работать на них, — весело подтвердил Фарвелл, — мне это казалось само собой разумеющимся.

— И вас это не пугает? — удивился посол.

— Ничуть, даже наоборот, несколько радует.

— Вы странный человек, Фарвелл. Я, наверно, никогда не смогу понять вашей логики. Вообще-то меня предупреждали…

Фарвелл предостерегающе поднял глаза. В Москве даже стены посольства и кабинет посла были не самыми безопасными местами для такой беседы. Посол, очевидно, все понял и замолчал. Потом, отдышавшись, продолжал, уже полностью изменив текст, который он собирался произнести.

— Меня предупреждали, — сказал он, — о ваших слабостях с другим полом. Но здесь нельзя поддаваться соблазнам.

«Молодец старик, — весело подумал Фарвелл, — сумел перестроиться прямо на ходу».

— Я учту ваше мнение, господин посол, — громко сказал он.

Через час, сидя в своем кабинете, он вспоминал лицо и фигуру своей новой знакомой. Кажется, у его подружки Клоновой появилась серьезная конкурентка. А Чернышева в это время смотрела телевизор, сидя в окружении своих новых «родителей». Она даже не подозревала, что ее знакомый дипломат является профессиональным разведчиком. И вся история, придуманная для нее генералом Марковым, была неправдой с самого начала. Она смотрела телевизор и чувствовала на руке его поцелуй.

Глава 4

Встречи продолжались. Как опытный сердцеед, Фарвелл не спешил форсировать события. При следующей встрече он пригласил ее в Большой театр, для дипломатов выделялись специальные билеты, своеобразный лимит, по которому они могли посещать выступления прославленного коллектива. Марина впервые с удовольствием подумала, что в ее работе могут быть и такие положительные моменты.

Правда, ее несколько пугало странное поведение самого Фарвелла. Они дважды посещали рестораны после этого, но он почти не пил. Может, сведения генерала Маркова были не совсем верными. Во всяком случае, следовало не особенно торопить события, чтобы не спугнуть самого Фарвелла. Необходимый сигнал к проведению операции должны были дать люди Маркова. После четвертой встречи Марине пришлось выдержать поцелуй Фарвелла, надо отметить, достаточно искусный, но он все равно не вызывал никаких эмоций. Словно она была на сцене и ее поцелуй видели одновременно сотни зрителей, пришедших посмотреть этот спектакль.

Она начала беспокоиться, что сигнал так и не будет получен, а сам Робер становился все настойчивее, предлагая поехать к нему домой. Она с трудом отказалась в последний раз, отлично сознавая, что при следующей встрече ей придется согласиться на эту поездку. Канадский дипломат вел себя уже достаточно раскованно, целовал ее при встречах и прощаниях и однажды во время поцелуя даже начал помогать себе руками. Она почувствовала на своем теле его сильные, гибкие руки и поняла, что они переходят ту грань, на которой она хотела бы задержаться подольше.

Но всему приходит конец. В один из мартовских дней, спустя два с половиной месяца после их знакомства, ей наконец позвонил Марков.

— Сегодня, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — сегодня вечером ключи будут у него.

— Хорошо. — Она знала, что должна делать в этот вечер.

Положив трубку, она набрала номер посольства. Его номер. Он почти сразу поднял трубку.

— Слушаю, — сказал по-русски.

— Это я. — Она сама удивилась, почему ее голос прозвучал так глухо. Все-таки сказывалось волнение.

— Да, — обрадовался он. До этого она никогда не звонила ему первой. — Что случилось, Мария?

— Мои родители сегодня уезжают, — вместо ответа сказала она.

— Куда?

— Как обычно, на нашу дачу. Вернутся только завтра вечером. Я тебя приглашаю к нам домой.

— Да, конечно, — несколько озабоченно произнес он, — а они вернутся уже завтра?

— Конечно, завтра вечером.

— Как жаль, что так получилось, — вздохнул он.

— Что получилось? — Она сделала вид, что не поняла.

— Сегодня вечером я должен быть в посольстве. Наш посол улетел на два дня, и я должен оставаться здесь.

— Как хочешь. — В голосе прозвучала настоящая обида. Женская обида. Неужели все его взгляды и встречи были лишь сомнительными уловками, чисто по-женски подумала она.

— Хорошо, — он решил для себя, очевидно, нелегкую дилемму, — я приеду, но только попозже.

— Если ты так занят, можешь вообще не приезжать. — В ней по-прежнему говорило оскорбленное самолюбие, так совпадающее с настроем беседы, который ей рекомендовали психологи.

— Приеду обязательно, просто сейчас в посольстве много работы. Я приеду в девять. Можно?

— Можно, — согласилась она, — только не опаздывай, а то все соседи будут знать, что ко мне по ночам ходит иностранец.

— Я приду очень тихо. У вас говорят, как мышка, — засмеялся он.

— До свидания. — Она положила трубку.

— До свидания, Мария, — сказал он, уже не сомневаясь в своей победе.

Произошла обычная подмена понятий. Профессиональный разведчик Робер Фарвелл был, безусловно, подготовлен и знал, какие грязные методы может использовать КГБ против иностранных дипломатов. Но мужчина Робер Фарвелл хотел верить в свою мужскую привлекательность и неотразимость. И его мужское начало взяло верх над его профессиональным опытом. Ему казалось естественным, что спустя два с лишним месяца после их знакомства женщина сама звонит к нему в посольство, назначая свидание. Он даже не придал значения тому факту, что звонок раздался как раз в тот момент, когда улетел посол. Психологи и аналитики КГБ, разрабатывавшие эту операцию, советовали Чернышевой несколько раз в разговоре вставлять фразу о частых отъездах родителей на дачу, где они обычно ночуют. Эта фраза как кодовое слово должна была остаться в памяти Фарвелла и спустя некоторое время сыграть роль ширмы, скрывающей истинные намерения женщины. Ведь об отъездах родителей она говорила еще и раньше.

Вечером к приему гостя все было готово. Работали сразу несколько передающих устройств, в столовой в роскошную люстру была вмонтирована камера. Разумеется, Чернышева не знала, что подобные камеры были установлены и в спальне, и в кабинете «отца», и даже в ее комнате. Этого ей не сказали, чтобы не оскорблять ее лучших чувств.

Стол был накрыт. Привезли даже бутылку грузинского вина, строго предупредив Чернышеву, чтобы она открывала бутылку только в присутствии самого Фарвелла. На кухне были готовы зажаренная индейка и куры, на столе стояли всевозможные салаты. На замечания Марины, что она и сама могла приготовить некоторые блюда, сотрудники КГБ просто не отреагировали. У них не любили ненужного дилетантизма и людей, занимавшихся не своим делом. Для подготовки такого стола просто все заказали в ресторане «Прага» и привезли сюда еще горячим.

Ровно в девять вечера Фарвелл позвонил в дверь. Она пошла открывать. И сразу увидела перед собой огромный букет роскошных красных роз.

— Это тебе, — сказал Фарвелл, протягивая ей букет.

— Спасибо. — Ей стало даже немного жаль этого самоуверенного дипломата, кажется, искренне поверившего, что она позвонила ему, лишь потеряв голову от любви.

Она позволила поцеловать себя и, показав ему на вешалку, куда он повесил свой плащ, первой прошла в столовую.

— Как у вас красиво! — восхитился Фарвелл, осматривая комнату.

— Садись за стол, — попросила она, убегая на кухню. Он пошел следом за ней. Она, услышав его шаги, не обернулась, стоя у плиты. Он подошел сзади и обнял ее за плечи, целуя в шею.

— А может, ужин — после? — спросил он шепотом, осторожно касаясь губами ее ушей.

Это было приятно и щекотно.

Она попыталась вырваться:

— Иди в столовую. Я сейчас все принесу.

Он крепко держал ее, кажется, не собираясь отпускать.

«Еще только не хватает, чтобы он меня изнасиловал», — весело подумала она.

— Иди туда. Иначе у меня все подгорит, — попросила она, и он, наконец отпустив ее, пошел в столовую.

Когда она появилась с большим блюдом в руках, он был в кабинете «отца», разглядывал книги, стоявшие на полках.

— Чем занимается твой отец? — спросил он. — У вас интересная библиотека.

— Он биолог. — Она знала, что эксперты КГБ подбирали библиотеку с учетом этой специфики работы ее придуманного отца.

— Это заметно. У вас много книг по биологии. И вообще по русской классике. У нас в Канаде нет такого культа книги, как у вас. Это, наверно, чисто русское явление — так любить книгу. В какой бы дом я ни пришел, везде большие библиотеки.

— Он стал собирать свою сразу после войны, — равнодушно сказала она и показала в сторону столовой. — Пойдем сядем за стол.

Они вернулись в столовую.

— У вас есть грузинское вино! — поразился он.

— Папе прислали в подарок. У него есть грузинский аспирант, такой смешной, я тебе о нем говорила.

Это тоже была часть продуманной легенды. Она говорила про грузинского аспиранта месяц назад, чтобы, увидев сегодня здесь бутылку вина, он связал бы ее с теми словами и отнесся бы к ней совершенно спокойно.

Так и произошло. Увидев вино, он обрадовался и ничего не заподозрил.

— Может, ты ее откроешь? — попросила она.

Голос все-таки предательски дрогнул. Но сейчас все уже работало на ее образ женщины, впервые пригласившей к себе знакомого мужчину.

Он кивнул и, подняв бутылку, взял штопор. Через несколько мгновений он разливал вино в высокие бокалы, стоявшие перед ними.

— За тебя, — поднял он свой бокал.

— За тебя, — сказала она, поднимая свой.

Глядя ей в глаза, он стал пить свое вино. Она вдруг поняла, что, если сейчас не будет пить, это вызовет у него подозрение. Поняла каким-то шестым чувством, женской интуицией. И также, глядя ему в глаза, осушила свой бокал вместе с ним.

Он снова наклонился и осторожно поцеловал ее. На этот раз поцелуй был более долгим и страстным.

«Сегодня он нетерпеливее обычного, — подумала она, — видимо, сказывается обстановка».

— Давай сначала поедим, — предложила Марина. — Я весь день готовила, — лицемерно добавила она.

Он согласно кивнул, взяв тарелку с салатом. Еще дважды он разливал вино в бокалы, и дважды она отпивала из своего бокала, наблюдая, как он пьет свою чашу до дна. После того как она принесла из кухни готовых кур, в столовой наступило неловкое молчание. Первый голод был утолен, теперь он снова смотрел на нее, в нетерпении ожидая сигнала.

По телевизору показывали какую-то комедию, и она вдруг поймала себя на мысли, что хочет громко рассмеяться над очередной шуткой одного из героев. Кажется, начинало сказываться действие спиртного и добавленного в него лекарства. Она вдруг с ужасом подумала, что может потерять сознание раньше своего гостя. И хотя она пила значительно меньше, очевидно, доза не была рассчитана на женский организм. Сильно кружилась голова.

— У вас много хороших фильмов, — сказал Робер, заметив, куда она смотрит.

— Да, — тяжело кивнула она, — действительно много хороших. Кажется, я немного перепила.

Он улыбнулся.

— Всего бутылка хорошего вина. Это не так много, Мария.

— Вы рассуждаете как профессиональный алкоголик, — с отвращением заявила она, пытаясь подняться на ноги. — Кажется, это было очень сильное вино.

Он протянул ей руку. И помог подняться. А затем она вдруг неожиданно для себя оказалась в его объятиях. И вдруг почувствовала, что отвечает на его горячий поцелуй.

«Я схожу с ума», — подумала она.

— Мария, — шептал он, почему-то путая ее имя.

Ей хотелось поправить его, объяснить, что он ошибается, что ее зовут Марина, но язык уже отказывался повиноваться.

Еще через некоторое время они оказались уже на диване. И она чувствовала его горячие сильные руки.

«Господи, — промелькнула последняя сознательная мысль, — они же все это снимают. Зачем я пила эту гадость…»

Он поднимал ее платье, пытался расстегнуть пуговицы на спине. Она почти не сопротивлялась. Но, кажется, действие вина начало сказываться и на нем. Он дышал тяжелее обычного. И как-то странно закрывал глаза. Последнее, что она помнила, были его обжигающие поцелуи. И потом она провалилась в спасительный сон.

Глава 5

Она с трудом приходила в себя. Кто-то грубо тормошил ее за плечо. «Почему так грубо?» — мелькнула первая мысль, еще до того, как она открыла глаза. Ее по-прежнему трясли. И она наконец открыла глаза. В комнате стояли сразу несколько человек. Все трое с отвращением смотрели на нее. С таким явным отвращением, что ее передернуло. Это не могла быть игра, на лицах незнакомцев были гнев и презрение.

— Она проснулась, — сквозь зубы сказал один из них, в форме капитана милиции, — товарищ полковник, она проснулась.

Марина подняла голову, пытаясь понять, что происходит.

В комнату вошел высокий красивый мужчина в штатском. Он как-то странно посмотрел на лежавшую женщину, и она вдруг вспомнила, где и зачем находится. И сразу покраснела, пытаясь подняться. Она лежала на диване в столовой, платье валялось на полу. Она была лишь в нейлоновой комбинации, сквозь которую отчетливо просматривалось ее нижнее белье.

— Разрешите, я оденусь, — попросила она у человека в штатском, наклоняясь за своим платьем.

Но он неожиданно наступил на него ногой.

— Потом оденешься, — неожиданно грубо сказал он, — как гулять с иностранцами, так голой бегаешь, а как своих советских видишь, так сразу и одеваться хочешь. Ничего, посидишь так, полезнее будет.

— Правильно, — сказал какой-то пожилой мужчина с подозрительно красным носом, стоявший в комнате вместе с капитаном милиции, — как гулять, эти стервы с иностранцами ходят, а как наших ребят видят, так сразу стесняются.

— Гадина, — громко поддержала его женщина неопределенного вида с покосившейся прической.

Она была одета в старый плащ и какие-то рыжие туфли, совершенно не вязавшиеся с мартовской погодой.

— Откуда вы взялись? — изумилась Марина. — Что вы здесь делаете?

— Она еще спрашивает, — разозлилась женщина. — Глаза бы тебе, мерзавке, выдавить, чтобы такого срама не видеть. Тьфу!

Она плюнула, стараясь попасть в Марину, но промахнулась, и ее жирная слюна потекла по спинке дивана.

— Что вам нужно? — закричала Марина. — Кто вы такие? Убирайтесь из моего дома!

— Не кричи, — строго сказал мужчина в штатском. — Товарищ лейтенант, — крикнул он в соседнюю комнату, — приведите иностранца.

В комнату ввели растерянного Робера Фарвелла в мятых брюках и в рубашке, вылезавшей из-за пояса.

— Я канадский дипломат, — гневно говорил Фарвелл, — вы не имеете никакого права.

Но, увидев раздетую молодую женщину, он испуганно замер и, глядя на нее, тихо спросил:

— У тебя все в порядке?

— Не разговаривать, — закричал капитан милиции, — здесь не публичный дом.

— Что происходит? — разозлилась она. — Как вы сюда попали? Это мой дом. Уходите отсюда. И дайте мне возможность наконец одеться. Перестаньте хамить. — Ее голос срывался на крик.

— Еще кричит, стерва, — удовлетворенно заметил красноносый.

— Понятые, подпишитесь под протоколом, — предложил лейтенант, доставая бумаги.

Первой к столу подошла женщина. Она поставила свою подпись с каким-то злорадным торжеством, словно расписывалась под постановлением о казни преступницы. И с победным видом огляделась. Вторым подошел красноносый. Он долго и внимательно читал протокол, после чего наконец подписал его. Посмотрел на Марину, удовлетворенно крякнул и отошел от стола.

— Понятые свободны, — распорядился грозный мужчина в штатском, все еще стоявший на платье Чернышевой. И лишь затем сделал шаг в сторону, бросив ей носком туфли платье.

— Одевайтесь!

— Как вы смеете! — вскипел Фарвелл.

— А вы не вмешивайтесь, дипломат, — презрительно посоветовал полковник.

Марина, закусив губу, подняла платье и быстро надела его, прямо на глазах у четверых мужчин, не скрывавших своих откровенных взглядов.

Лейтенант пошел провожать понятых. Хлопнула входная дверь. Только надев платье, Марина обрела возможность рационального мышления. За окнами был уже рассвет. Очевидно, и эту пакость придумал сам Марков. Поверить в то, что в охраняемую и прослушиваемую КГБ квартиру могли неожиданно зайти сотрудники милиции с понятыми, было невозможно. Это была ловко рассчитанная провокация против Фарвелла. И, возможно, еще одна проверка на прочность самой Чернышевой. В таком случае она повела себя не лучшим образом, сорвавшись на истерический крик. Хотя, если разобраться, она вела себя в полном соответствии с придуманной легендой, а значит, не совсем ошибочно.

Но почему была начата такая игра? Ответа на этот вопрос она не находила.

— Вы будете подписывать протокол? — спросил полковник.

Фарвелл презрительно молчал.

— Как хотите, — пожал плечами полковник. — Иди, подпиши протокол, — сказал он, обращаясь к Марине.

— Не буду, — ответила она, чувствуя себя почти декабристкой.

— Ну и глупо, — неожиданно ответил полковник, — вы же комсомолка, наверно. Учитесь в аспирантуре. Раз уже попали в такое дерьмо, придется отвечать.

— Не разговаривайте со мной в таком тоне, — возмутилась Марина.

— А в каком тоне я должен с тобой разговаривать? — изумился полковник. — Ты, советская женщина, встречаешься с иностранцем. Тебя под суд отдать нужно за такое.

— Не смейте оскорблять женщину, — вмешался Фарвелл.

— Не вмешивайтесь не в свое дело, — посоветовал полковник, — все равно мы оформим этот протокол и пошлем в ваше посольство.

— Позвоните в наше посольство, — попросил Робер.

— Сначала вы подпишите протокол, — неприятным голосом сказал полковник, — надеюсь, вы понимаете, в какое положение попали. Вы ведь семейный человек. По вашим документам ясно, что у вас есть семья.

— Это не ваше дело, — нахмурился Фарвелл. Он не говорил Марине, что у него есть жена.

Она замерла. Теперь она должна была решать, как поступить в этом случае. Но не нашла ничего лучшего, как замереть, сидя на диване. И в этот момент в дверь постучали.

— Открой, — разрешил полковник, обращаясь к лейтенанту.

Тот поспешил к дверям.

В квартиру вошел Марков и двое его людей. Марина тяжело вздохнула. Неужели все-таки произошла ошибка и генерал не предусмотрел такой вероятности, как появление в их квартире сотрудников милиции?

— Добрый день, — сказал Марков, протягивая свое удостоверение полковнику.

Тот, посмотрев на документы, сразу подтянулся.

— Что здесь происходит? — спросил генерал.

— Соседи сообщили, что видели, как в квартиру пришел незнакомец, — доложил полковник милиции, — они позвонили к нам. Мы прибыли в пять сорок утра. На наши звонки никто не отвечал. Мы выломали дверь в присутствии понятых и нашли здесь эту парочку. Вот их документы. Этот тип уверяет, что он дипломат.

— Ясно, — сказал Марков, снимая плащ. Он демонстративно протянул его не своим сотрудникам, а капитану милиции.

— Повесьте где-нибудь в коридоре.

Капитан бросился выполнять указание незнакомца. Он уже понял, что это достаточно высокий чин из КГБ. Сотрудники милиции традиционно боялись и не любили офицеров КГБ. В стране, пораженной коррупцией, в стране, где среди сотрудников правоохранительных органов царила повсеместная круговая порука, органы КГБ и их сотрудники были единственными людьми, составлявшими исключение из этого правила. И потому их боялись, почти как партийных чиновников.

— Вы можете быть свободны, полковник, — разрешил Марков, — и заберите своих людей.

Полковнику это явно не понравилось, но он не посмел возражать и, кивнув, первым вышел из комнаты. За ним поспешили его офицеры.

Марков взял стул, усаживаясь напротив Фарвелла.

— Давайте поговорим, господин Фарвелл, — предложил он по-английски. Марина, уже неплохо владевшая английским, понимала почти весь их разговор.

— Вы из КГБ? — догадался Робер.

— А как вы думаете? — не ответил на его вопрос Марков. — Может, мы лучше куда-нибудь поедем, чтобы не травмировать вашу спутницу, — показал он на Марину, словно впервые ее увидев, — она ведь и так попала из-за вас в очень сложное положение.

— Вы же знаете, что я никуда не поеду, пока не приедет представитель нашего посольства, — угрюмо ответил Фарвелл.

— В таком случае давайте поговорим прямо здесь, — предложил Марков. — Я думаю, вы не будете возражать, если мы попросим молодую женщину покинуть эту комнату. Ей совсем необязательно присутствовать при нашей беседе.

— Согласен, — кивнул Фарвелл и, посмотрев на Марину, тихо сказал уже по-русски:

— Извини меня за все. Я не думал, что так получится.

Она ничего не ответила.

— Перейдите, пожалуйста, в другую комнату, — попросил ее Марков, и она, кивнув, быстро вышла из столовой в кабинет «отца». Дверь она прикрыла неплотно, и отсюда были слышны все подробности разговора.

— Вы попали в неприятную историю, — повторил Марков.

— Я понимаю свое положение лучше вас, — ответил Фарвелл.

— В таком случае вы понимаете, что мы сообщим о вашем поведении и в посольство вашей страны, и вам на родину. У вас будут крупные неприятности в семье, мистер Фарвелл.

— Вас так беспокоит состояние моей семьи? Простите, вы не представились. Как ваша фамилия?

— Сергеев, — ответил Марков.

— Так вот, господин Сергеев, я думаю, я как-нибудь разберусь сам со своими семейными проблемами.

— Хорошо, — согласился Марков, — разбирайтесь. Надеюсь, с вашим ведомством вы тоже сами разберетесь.

— Вы имеете в виду наше министерство иностранных дел?

— Я имею в виду вашу разведку, мистер Робер Фарвелл. Вы ведь офицер разведки. Разве не так?

Марина перевела дыхание. Марков ничего не говорил ей об этой стороне деятельности Фарвелла. Значит, он был профессиональным разведчиком. А она вела себя с ним как дура. Как настоящая дура. Она сжала губы, но продолжала внимательно слушать.

— Я не буду отвечать на ваши вопросы, — услышала она ответ Робера.

— Это глупо, мистер Фарвелл. Я ведь не спрашиваю, я утверждаю. Вы племянник достаточно известного человека. И о вашей жизни мы многое знаем. И о вашей службе в Англии, Чехословакии, Болгарии тоже знаем. Поэтому я не спрашиваю, я просто констатирую факт.

Фарвелл презрительно молчал.

— Так вот, — продолжал Марков, нимало не смущаясь молчанием дипломата, — вы офицер и должны все четко просчитывать. Дело не в том, что вы провели ночь с какой-то русской женщиной. Дело не в том, что вы так глупо подставились. И даже меня мало волнует ваша семья. Я просто хотел вернуть вам вот это.

Послышался звон ключей. И долгое молчание обоих собеседников.

— Вы достали у меня ключи, — глухим голосом сказал Фарвелл.

— Сегодня ночью. Когда вы заснули. Восемь часов назад.

Снова долгое молчание.

— Вы там были? — спросил Фарвелл.

— А вы как думаете?

— Значит, вы все подстроили. Я так и думал. Бутылка вина, там было какое-то снотворное.

— Возможно, — довольным голосом заметил Марков, — я не знаю таких подробностей.

Опять долгое молчание. И наконец, вопрос:

— Она тоже ваш сотрудник?

— Она ни при чем, — спокойно ответил генерал, — несчастная женщина даже не знала, что находится в ее вине. Она потеряла сознание раньше вас. Вы даже успели воспользоваться ее беспомощным состоянием и стащить с нее платье.

— Не нужно, — поморщился Фарвелл.

— После этого оставалось только забрать ключи. Очевидно, кто-то из соседей видел наших сотрудников.

— Грязные методы, мистер Сергеев, — гневно заявил Фарвелл, — такие вещи просто позорят вашу честь.

— Я сам позабочусь о своей чести, мистер Фарвелл, — усмехнулся генерал, — а вам советую вспомнить, что именно мы могли изъять из кабинета посла и его сейфа во время вашего сегодняшнего ночного сна. Надеюсь, вы помните, какие именно документы там были? И наверняка лучше меня понимаете все последствия такой ошибки.

— Что вы хотите? — глухо спросил Робер.

— Вы сами знаете.

— Я не буду с вами сотрудничать.

— Это необязательно.

— Что я должен сделать?

— Подписать всего лишь одну бумагу. Все документы по-прежнему в сейфе посла. Никто ни о чем не узнает.

Марина сидела, словно прибитая к стулу. Теперь она сознавала, что целью операции были совсем не ключи и даже не сам сейф канадского посла. Целью операции была вербовка офицера разведки Робера Фарвелла. И, кажется, она сделала все, чтобы подставить этого молодого человека под молот генерала Маркова.

— Я должен подумать, — выдавил из себя канадский дипломат.

— Конечно, — согласился генерал, — суток вам достаточно?

— Не знаю. Думаю, да.

— В таком случае вы свободны. Вот ваши ключи, вот документы. Вы можете ехать домой.

— У меня к вам просьба, — сказал неожиданно дипломат.

— Да, конечно, — кажется, удивился Марков.

— Обещайте, что не будете предпринимать никаких мер против хозяйки этой квартиры. Она ведь невольно помогла вам, сама того не понимая. Она ни в чем не виновата.

Марков невольно посмотрел на неплотно закрытую дверь кабинета. Он не хотел, чтобы она слышала подобные слова. Но фраза уже была произнесена, и наверняка Чернышева слышала весь разговор.

— Обещаю, — сказал он, вставая со стула, — и жду вашего звонка.

В соседней комнате Марина прикусила ладонь, чтобы не выдать себя.

— Вы разрешите мне с ней попрощаться? — спросил Фарвелл.

— Почему так трагически? — нахмурился генерал. — Конечно, можете попрощаться. Я ведь вам пообещал, что никаких санкций по отношению к ней не будет.

— Спасибо, — серьезно поблагодарил Робер.

В соседней комнате она поднялась со стула. Сейчас ей понадобятся все ее силы. Он вошел в комнату и взглянул ей прямо в глаза. Потом подошел к ней ближе.

— Извини, — снова произнес он, — извини. Я не думал, что все так глупо получится.

— Ничего, — она впервые почти искренне коснулась его щеки, — ничего страшного, Робер.

— До свидания. — Он наклонился и осторожно поцеловал ее, едва коснувшись ее губ.

Она внезапно сама потянулась к нему и ответила долгим поцелуем. Словно прося прощения за сегодняшнюю ночь и за свой обман.

Возможно, он что-то понял. Потому что удивленно посмотрел на Марину и, ничего больше не сказав, вышел из квартиры. Когда за ним захлопнулась дверь, она вышла в столовую. У окна стоял генерал Марков.

— Это было обязательно? — спросила она.

— Что? — уточнил он, не поворачиваясь к ней лицом.

— Весь этот спектакль. Это было так необходимо?

— Да.

Он ответил так односложно, что она не решилась задавать другие вопросы. И подошла к дивану, тяжело опустилась на него. Он смотрел вниз, провожая взглядом молодого человека, пока тот не сел в свою машину. Автомобиль плавно отъехал от дома. Почти сразу следом за ним поспешила черная «Волга».

— Не понимаю, — сказал вдруг генерал, — не понимаю. Что-то мы сделали неправильно. Что-то не совсем так. Мне не понравилось его поведение.

— А мне не понравилось поведение этих сотрудников милиции. И понятых. Откуда вы набрали такую публику? Это тоже наши сотрудники?

— Нет, — улыбнулся Марков, — так сыграть невозможно. Двое понятых были настоящие. Он работает дворником за два квартала отсюда, а она санитарка из больницы в Подмосковье. Мы привезли ее из вытрезвителя.

— Интересная публика, действительно никто бы так не сыграл. Вы видели, как они себя вели?

— Конечно, видел.

— И полковник?

— Он тоже, — улыбнулся Марков, — он, кстати, мой заместитель. Настоящий заместитель.

— А почему он мне не давал одеться?

— Может, ты ему просто понравилась. Такой вариант ты полностью исключаешь?

— Учту. Но почему вы не сказали мне, что Робер профессиональный разведчик?

— Ты бы держалась с ним несколько по-другому. Более скованно. А мне хотелось, чтобы ты видела перед собой просто симпатичного молодого человека.

— У вас осталась пленка?

— Конечно.

— Я хотела бы посмотреть.

— Никаких проблем.

— Вы думаете, он согласится?

— А ты как думаешь?

— Нет, — сказала она, словно испытывая непонятное удовлетворение от того, если бы операция с их участием провалилась.

— Почему? — спокойно спросил Марков.

— В нем есть какая-то гордость. Какой-то стержень. Может, поэтому он и бабник. Какое-то сильное мужское начало.

— Это уже твои выдумки, — улыбнулся генерал. — Можешь переодеваться. Сюда ты больше не вернешься. Даже если он согласится, мы объясним ему, что после случившегося скандала ты решила переехать из Москвы.

— Думаете, он поверит?

— Иди переодевайся, — нахмурился генерал.

Марина пошла в свою комнату. Уже перед самым уходом она обернулась к Маркову.

— Вы ведь обещали говорить мне всегда всю правду.

— А ты поверила?

— Нет.

— И правильно сделала. Вот когда ты не будешь верить никому, тогда ты станешь профессионалом.

Глава 6

Утром следующего дня Марков неожиданно вызвал Чернышеву к себе. Он был сдержан и как-то неприятно мрачен.

— Получишь сегодня направление на Алтай, — сказал он, не глядя на молодую женщину. — Там есть наш санаторий. Отдохнешь дней десять.

— Я не устала, — запротестовала женщина, — и вы обещали показать мне пленку.

— Пленка никуда не убежит, — он явно был не в настроении, — а приказы у нас не обсуждаются. Позвони матери, скажи, что уезжаешь на неделю. Отдохнешь и вернешься. Самолет через четыре часа. Тебя отвезут в аэропорт.

— Хорошо. — Она вышла, не понимая, что произошло.

На сборы ей дали совсем немного времени. И уже через три часа она сидела в аэропорту, в депутатской комнате, в ожидании своего рейса. Провожавший ее немолодой капитан Зинин, который обычно опекал ее в поездках по городу, сидел в углу, посапывая носом. Она прошла в буфет и попросила стакан чая. Работал телевизор, диктор привычно сообщал официальные сведения. Она задумчиво уставилась в стакан. Затем решительно поднялась и, выйдя из буфета, подошла к дежурной по депутатской.

— У вас есть городской телефон?

— Конечно, — удивилась дежурная. — Рядом, на столике.

Марина прошла к телефону, подумала немного и, решительно встряхнув головой, набрала номер канадского посольства. Телефон довольно долго не отвечал. Затем незнакомый голос сказал по-английски:

— Это канадское посольство. Вас слушают.

Она заколебалась, но все-таки попросила:

— Мистера Робера Фарвелла попросите к телефону.

В ответ секундное замешательство и внезапный вопрос:

— Кто это говорит?

— Это его знакомая.

Снова непонятное замешательство, и, наконец, незнакомец сказал:

— Его сегодня не будет. Может, что-нибудь ему передать?

— Нет, ничего, спасибо.

Она быстро положила трубку и, пройдя к сидевшему Зинину, опустилась рядом с ним на диван. До отлета самолета оставалось еще минут сорок.

Уже сидя в самолете, она подумала, что могла бы расспросить Маркова, чем вызвано подобное срочное направление на Алтай. Но приобретенные за годы обучения навыки уже прочно сидели в ней. Задавать вопросы в их ведомстве не было принято. И если даже нашелся бы смельчак, который рискнул бы задавать вопросы, он с большой вероятностью никогда бы не получил ответа.

На Алтае, в маленьком поселке, даже не нанесенном на карту, был санаторий Первого главного управления. Санаторий — сказано слишком громко. Просто здесь было несколько домиков, разделенных высокими заборами. В стороне стояли корпуса небольшой столовой и медчасти. Как правило, все «отдыхающие», а таковых было не более четырех-пяти человек, оставались в своих домиках, совершая ежедневные прогулки вокруг них или в лес, но с таким расчетом, чтобы не увидеть друг друга. Еду приносили прямо в домик три раза в день. Работали радио и телевизор, приносили газеты.

В самом домике были три небольшие комнаты. Столовая, спальня и кабинет, где имелась небольшая библиотека, составленная в основном из произведений русской и зарубежной классики. В первый день она изнывала от скуки. Во второй — с удовольствием читала знакомого с детства Диккенса и смеялась над похождениями героев Пиквикского клуба. На третий день заметила, что в ее дощатом заборе есть небольшое отверстие, и она с удовольствием подсмотрела, что в соседнем домике живет пожилой человек, лет семидесяти, любивший посидеть перед домиком и покурить трубочку. На четвертый день она рискнула обнаружить свое присутствие. Пожилой незнакомец обернулся и увидел ее довольное лицо между досками забора.

— Вы работаете здесь или живете? — спросил он.

— Живу, — несмело сказала она.

— Тогда лезьте ко мне, — предложил пожилой, — может, нам будет интереснее.

— А можно? — несмело спросила она.

— Конечно, — как-то мягко улыбнулся пожилой, и она поняла, что ничего страшного не произойдет. И действительно полезла через забор.

— У меня в доме есть стул. Можете его вытащить и поставить рядом со мной, — разрешил незнакомец.

Она так и сделала. Минут двадцать они просидели молча, слушая предзакатную тишину, наполненную особыми голосами тревожно поющих птиц, словно предчувствующих скорую гибель солнца.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросил незнакомец.

— Уже двадцать семь.

— Уже, — усмехнулся незнакомец, — по-вашему, это много?

— Не знаю. Наверно, не очень. А сколько вам?

Он промолчал.

— Если не хотите, можете не говорить, — с обидой произнесла она.

— Просто вспоминаю, — улыбнулся незнакомец, — я столько раз менял день своего рождения. Кажется, шестьдесят пять. Только шестьдесят пять.

— Только, — засмеялась она.

— В моем возрасте кажется, что ты еще не жил, — подумав, произнес незнакомец, — хотя мне иногда кажется, что я прожил слишком много.

— Разве это плохо? У вас наверняка была интересная жизнь. Вы ведь родились еще до революции?

— Я как-то об этом не думал, — засмеялся незнакомец, — вообще-то да. Конечно, я родился до революции. И еще до первой мировой войны. Представляю, каким Мафусаилом я кажусь такой юной леди, как вы.

— Нет, я не об этом. Я имела в виду события в вашей жизни. Наверно, было много интересного.

— Как сказать, — подумав, ответил ее собеседник, — смотря с какой стороны смотреть.

— А бывают разные взгляды?

— Бывают, — вздохнул он, — бывают очень разные взгляды.

И больше в этот день они не сказали друг другу ни слова. Просто просидели еще минут сорок молча. Сидели и смотрели в сторону леса. На следующий день он постучал в забор сам.

— Вы не хотите со мной прогуляться? — предложил он.

— Конечно, — согласилась она, — я буду готова через пять минут.

В этот день они почти не разговаривали. Просто гуляли по лесу, смотрели, как пробиваются к свету новые растения, как постепенно начинается новый круговорот природы, пробуждаемый приходом весны. Конец марта на Алтае выдался в этом году удивительно теплым, снег почти сошел, и начали появляться первые подснежники, обычно расцветающие здесь к началу апреля. Это была удивительная прогулка вдвоем с незнакомцем. Она видела, как он наслаждается прогулкой, как радуется этому заурядному походу. Незнакомец умел ценить простые вещи, он словно заряжался энергией и своим почти ребяческим оптимизмом заряжал ее.

Это был обычный день конца марта, так запомнившийся ей на всю жизнь. За исключением нескольких слов, произнесенных во время прогулки, незнакомец почти не разговаривал. Но в этот день он сумел сказать ей многое. Он словно показывал ей красоту жизни, ее какой-то извечный, затаенный смысл, недоступный пониманию многих приходящих в этот мир бабочек-однодневок, проживающих свою жизнь от колыбели до могилы в радостном неведении происходящего. Словно сама жизнь проносится мимо них, опаляя их прозрачные крылья суровым огнем и сжигая в своей неумолимой топке каждую из них без следа и воспоминаний.

На следующий день пошел сильный дождь, словно природа брала своеобразный реванш за вчерашнее благоденствие, и им пришлось пережидать этот день в его домике. Он не включал телевизора, не любил слушать радио. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь равномерным ходом больших часов на стене.

И она впервые спросила у него:

— Вы не женаты?

— Был, — грустно улыбнулся он, — целых три раза.

— А где ваши жены?

— Давайте погуляем по лесу еще раз, — предложил он вместо ответа.

— Но ведь идет сильный дождь, — удивилась она.

— Ничего, скоро прекратится, — посмотрел он в окно, — давайте выйдем еще раз. Может, в последний раз.

— Почему в последний? — удивилась она.

Он опять не ответил, а только протянул ей ее куртку:

— Одевайтесь.

И помог ей одеться, после чего натянул свой большой плащ-дождевик, какие обычно бывают у лесников и охотников. Они вышли из дома. Дождь превратился в настоящий ливень.

— В такую погоду лучше никуда не ходить, — с сомнением сказала она.

— А мы никуда и не пойдем. За домом есть небольшой навес, посидим там. Я так люблю, когда идет дождь. Словно воспоминания детства.

Они поспешили за дом и действительно обнаружили там скамейку и стоявший над ней небольшой пластмассовый навес, сделанный здесь, очевидно, от солнца.

— Садитесь, — пригласил он, показывая ей на скамейку.

Она осмотрелась. Скамейка была защищена от проникающих струй дождя, но была вся мокрая от рикошетов падающих рядом крупных дождевых капель.

Она смело села на скамью. Он опустился рядом.

— Здесь лучше разговаривать, — хитро подмигнул он.

Она улыбнулась.

— Разговор о женах такой секретный? — спросила она.

— И не только о них. — Он помолчал.

Снял свою кепку, вытер ладонью лицо. Ладонь у него была большая, крепкая, мужская.

— У меня были три жены, — внезапно сказал он, отвечая на ее вопрос. — Одна погибла в автомобильной катастрофе. Другая ушла. От третьей ушел я сам. Теперь мне кажется, что я любил больше других свою первую жену, хотя понимаю, что это лишь ностальгия по безвременно ушедшей. А может, я и ошибаюсь.

— А дети? У вас были дети?

— Да, конечно. Двое.

— Вы знаете, где они?

— Моя милая, у вас, очевидно, нет детей, — снова улыбнулся он. — Родители никогда не знают, где находятся их дети, даже если они в физическом смысле присутствуют рядом с ними. Это аксиома. Мы вращаемся в разных галактиках, и лишь некоторым из родителей удается немного приблизиться к мирам своих детей. Это так сложно сделать.

— У вас философский взгляд на жизнь.

— У меня просто взгляд реалиста. Есть расхожее выражение, оно мне очень нравится своей лаконичностью и выразительностью. Каждый ребенок проходит три стадии своих отношений с родителями. Дети любят родителей и принимают их. Дети ненавидят родителей и не принимают их. И наконец, дети прощают родителей и понимают их. Мои дети, очевидно, еще не достигли третьей стадии.

Они помолчали. Дождь, свирепствовавший вокруг, бил своими капельками им в лицо, словно пытаясь до них дотянуться. Сверху раздавались его дробные удары.

— Как вас зовут? — спросила она. — Если нельзя, то не говорите.

— Называйте меня Арсением Владимировичем. Конечно, это не настоящее мое имя, но тем не менее. А вас как зовут?

— Мария, — чуть поколебалась Марина.

Он уловил это колебание.

— Как мать Христа. Вам могли бы придумать и более распространенное имя. Хотя все равно красиво. Мария. Я буду звать вас Мари, если вы, конечно, не возражаете.

— Нет.

— Так вот, Мари, я завтра уезжаю. Думаю, что мы вряд ли когда-нибудь увидимся.

— Далеко? — Вопрос был ненужный.

— Думаю, да. И боюсь, что на этот раз я больше не попаду в эти домики. Мне слишком много лет, Мари. Это заметно?

— Не очень.

— Вы давно на этой работе?

— Мне кажется, я еще не начинала.

— Хороший ответ, — кивнул он, — учтите, что так должно казаться всегда. Мне тоже иногда кажется, что я еще и не начинал.

Он протянул руку, которая сразу стала мокрой.

— Я иногда думаю, что не согласился бы на другую жизнь, — глухо произнес Арсений Владимирович, — спокойная жизнь меня бы просто убила. Это своего рода наркотик, азарт. Человек любит играть в игры. Еще наши предки выходили на охоту, зная, что имеют два возможных варианта — либо быть съеденным самому, либо найти для себя пищу. Да и войны подразумевали этот азарт. Наверно, Колумб и Магеллан были азартными игроками, если решились поставить на такую ничтожную карту свои жизни. Да и все остальные. Вот и я был всю жизнь достаточно азартным игроком, хотя до Колумба мне было далеко. У вас будет много интересного в жизни. Много счастливых минут. И очень много минут не очень приятных. Но из этого состоит жизнь любого из нас. Может быть, у некоторых она более пресная, но иначе нельзя почувствовать вкус жизни.

Она слушала молча, словно постигая его науку жизни.

— Вы красивая женщина, — неожиданно сказал он, — чем-то вы похожи на мою первую жену. Вы знаете, как она погибла? Нет, не было ничего героического. Аварию ей устроили мои товарищи по НКВД. Они думали, что мы оба сядем в эту машину. А разбилась только она одна. Я об этом узнал позднее, когда меня отозвали в Москву и посадили в тюрьму.

— Вы сидели в тюрьме? — изумилась она.

— И много лет. Лучшие годы, когда я мог приносить пользу. Меня посадили, а потом отправили в лагерь. Расстрелять не могли или не хотели. И я девять лет провел в наших лагерях. А потом обо мне вспомнили, снова вызвали в Москву и отправили за рубеж.

— И вы продолжали работать на НКВД?

— К тому времени наша организация поменяла название. Но, конечно, я продолжал работать. А как же иначе?

Она ошеломленно молчала.

— Я не понимаю, — тихо сказала она, — вы провели девять лет в лагерях, у вас убили жену, и вы по-прежнему работали на них. Я ничего не понимаю.

Он улыбнулся.

— Мари, вы очень молоды. Я работал не на конкретных людей. Я работал даже не на Сталина, хотя тогда мы считали его живым богом, не на подлеца Берию, который тоже был не совсем таким, каким его показал нам Хрущев. Я работал на свою страну, девочка, и это было важнее всего. Самое страшное предательство в мире — это измена самому себе. Измена собственным принципам и взглядам. Обмануть себя невозможно. Раз сломавший свой хребет остается без него на всю жизнь. А и потом, у меня просто не было другой профессии.

— А они не боялись, что вы можете перебежать на другую сторону? — шепотом спросила она.

— Нет. Наверное, знали, что не мог. Мне было десять лет, когда наступавшие петлюровцы вырезали мою семью. Тогда убили всех — отца, мать, брата, сестру. Я выжил чудом, меня возили в походном лазарете третьего кавполка и выхаживали изо всех сил. С тех пор я и сделал свой выбор. В принципе у разведчиков не должно быть особенно твердых моральных устоев. Ради получения результата часто идешь на шантаж, подкуп, вымогательство, убийство, наконец, спишь с нелюбимыми женщинами и отдаешься, если ты женщина, разным подонкам. Это все есть в нашей работе. Но есть и нечто другое. Я не знаю, как это называется. Мне не нравятся наши штампы о верности Родине и своем офицерском долге. Мура все это. Просто есть верность этому дождю, этому лесу, этому домику, наконец, вам, Мари, последней русской женщине, с которой я беседую, возможно, последний раз в жизни. Я не знаю, как называется эта верность, но мы храним ее где-то очень далеко, пряча от остальных. Может, поэтому мы так уважаем нелегалов и не любим предателей. На кого бы они ни работали. Даже если они работают на нас. В них есть нечто мерзкое, липкое, грязное. Словно в душах у них не осталось места такому дождю, там всего лишь слякоть. Грязь и слякоть.

Она молчала. Потом так же, как и он, вытянула руку под дождь, чувствуя, как ладонь наполняется дождевой водой.

— Говорят, дождевой водой нужно мыть голову, — несмело сказала она.

— Интересно, — посмотрел он в глаза женщине, — никогда об этом не слышал.

— Можно, я останусь сегодня ночью у вас? — вдруг неожиданно для себя попросила она.

Он не ответил. Она чувствовала себя провинившейся школьницей.

— Не нужно, — как-то очень тяжело выдавил он из себя, — вы забыли, сколько мне лет, Мари. В любом случае благодарю вас за это предложение. Сталинские лагеря были вредны для моих почек. Очень вредны.

— Простите, — прошептала она, закрывая глаза.

— За что? Скорее это я должен просить у вас прощения.

Он взял ее мокрую ладонь и поднес к своим губам.

— У вас будет много мужчин, Мари, это видно по вашей руке.

Она молчала.

— Настоящая женщина — это посланец божественных сил, — неожиданно сказал Арсений Владимирович, не отпуская ее руки, — в ней должно быть что-то ангельское и дьявольское одновременно. Ведь сам дьявол ранее был ангелом и лишь затем был сослан в ад. У вас будет много приключений, Мари. И вам придется быть по очереди ангелом и дьяволом.

— Мне об этом говорили.

— Вам правильно говорили. Я запомню вас на всю оставшуюся жизнь. Надеюсь, и вы запомните меня, оказавшегося столь несостоятельным старым дураком, не решившимся даже на такой царский подарок, который вы мне предложили.

Он еще раз бережно поцеловал ее руку и только затем поднялся.

— Пойдемте в дом. А то наше начальство, которое наверняка прослушивает все разговоры в домике, решит, что мы сильно заболтались. Боюсь, что в этот раз они либо снесут этот навес, либо оборудуют его подслушивающими устройствами.

Они поспешили в дом. На следующий день, когда она рискнула подойти к забору, в домике жил уже другой человек. Арсений Владимирович уехал ранним утром, не решившись ее потревожить. А возле ее забора лежало несколько полевых цветков, которые он перебросил утром через забор.

Она собрала цветы и непонятно почему проплакала весь день. Больше к забору она не подходила. А через три дня Чернышева вернулась в Москву.

Встречавший ее капитан Зинин был, как всегда, немногословен. Он почти не разговаривал всю дорогу. Ей разрешили вернуться домой, к матери. Марков распорядился, чтобы утром она приехала к нему. Долгожданное свидание с мамой было особенно радостным. Пришла соседка тетя Даша, коротавшая долгие вечера с матерью, когда та оставалась одна. Для всех знакомых и близких Марина Чернышева работала в закрытом научно-исследовательском институте, находящемся в ведомстве Министерства иностранных дел. В традиционно закрытом обществе начала семидесятых годов число засекреченных «почтовых ящиков» и секретных научных учреждений превышало все разумные пределы. Каждое второе предприятие получало или отправляло документы с грифом «секретно», а на каждом первом были специальные первые отделы предприятий, контролирующие выпуск даже детских игрушек и ночных горшков и готовые в любой момент перепрофилировать свою мирную продукцию на нужды военно-промышленного комплекса.

Встреча затянулась до вечера. Сидя втроем за столом, они вспоминали детство Марины, ее проказы и вечные ссоры с мальчишками во дворе. И в разговоре тетя Даша внезапно вспомнила, что ей прислали сало из деревни. Она побежала к себе домой и принесла завернутый в газету большой кусок домашнего сала. Газета «Известия» была старой, уже пятидневной давности. Она лежала на столе, и Марина, уже собиравшаяся выбросить ее, вдруг прочла заголовок статьи. Она медленно взяла газету в руки. И, боясь поверить самой себе, начала читать короткую заметку. Статья была озаглавлена «Смерть канадского дипломата». Там было всего несколько слов. Сообщалось, что канадский дипломат Робер Фарвелл по не выясненным до сих пор причинам покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна. Видимо, что-то отразилось у нее на лице, если мама с тетей Дашей испуганно переглянулись.

— Я знала, — громко сказала она всего два слова.

Но не заплакала. Просто ушла в свою комнату, легла на постель и стала глядеть в потолок. Испуганная мама так и не решилась войти в ее комнату.

Глава 7

Неизвестно почему, но кабинеты Маркова и его людей были расположены в обычном городском здании, на котором не было таблички. Просто у двери сидел пожилой вахтер, знавший всех входивших в этот блок в лицо. Он никогда не спрашивал ни удостоверений, ни пропусков. Просто, улыбаясь, кивал всем проходившим. Весь блок дома был занят людьми генерала Маркова. Блок был угловой, и с улицы не было видно, кто входил, а кто уходил.

В кабинет генерала она вошла уже другим человеком. Не хуже и не лучше, просто другим. Видимо, Марков это почувствовал, потому что после ее появления минуты полторы молчал. Только указал на стул. Потом, наконец, поинтересовался:

— Как отдохнула?

— Спасибо, хорошо.

— Понравилось?

— Ничего.

Он постучал костяшками пальцев по столу.

— Будем считать, что свою дипломную работу ты сдала.

— С какой отметкой? — не удержавшись, дерзко спросила она.

Марков посмотрел на нее. Видимо, что-то прочел в ее глазах, он вообще умел удивительно четко угадывать мысли своего собеседника.

— Уже знаешь? — наконец спросил он.

— Да.

— От кого?

— Прочла газету «Известия».

— Тебе там дали этот номер газеты? — удивился он. Она все поняла. Поняла, почему ее послали внезапно в этот незапланированный отпуск, поняла, почему не получила там газету «Известия» с этой статьей. Видимо, было указание не давать ей именно эту газету. Очевидно, газету изъяли и у нее дома. Они традиционно выписывали три газеты — «Правду», «Известия» и «Комсомолку». Это был выбор отца.

— Какая разница? — горько спросила она.

— Что значит, какая разница, — нахмурился генерал, — очень большая разница. Ты не могла получить этот номер во время своего отпуска. Вчера ты приехала в Москву. В аэропорту и по дороге домой ее у тебя не было. Из дома ты не выходила. Так где ты могла найти эту газету? Очень интересная загадка.

— У соседки, — ответила она, — у нашей соседки тети Даши. Она завернула в старую газету кусок сала и принесла нам.

— У соседки, — мрачно уточнил он, — так, так.

— А откуда вы знаете, что я не выходила из дома? За мной уже следят, да?

— Разумеется, — удивился генерал, — и будут следить всегда. А ты как думала? Ты не просто офицер Комитета государственной безопасности. Ты сотрудник ПГУ, и даже более того, ты теперь член моей группы, подчиненной лично начальнику ПГУ. А это значит, что наблюдение за тобой будет постоянным и круглосуточным. И не нужно воспринимать это с обидой. Это и для охраны.

— Ясно. Арсения Владимировича мне тоже подставили?

— Конечно, нет, — поморщился генерал, — с чего ты взяла?

— Вы сказали, что я не могла получить газету во время отдыха. Значит, контролировалось получение газет и моих соседей. Значит, вы знали о моих встречах с Арсением Владимировичем.

— Хорошо, — усмехнулся генерал, — логика железная. Со временем из тебя может получиться прекрасный специалист. Конечно, мы знали, что вы там разговаривали. А как же иначе? И газеты, получаемые вами, контролировали. Но встречу вам не устраивали. С таким непредсказуемым человеком, как Арсений Владимирович, ничего нельзя планировать заранее. Как ты этого не поняла?

— Теперь поняла. Можно один вопрос?

— Один можно.

— Почему Фарвелл покончил с собой?

— Мы не учли одного обстоятельства, — нахмурился генерал. — Оказывается, его отец в молодости уходил к другой женщине. Бросил жену и ушел к другой женщине. И жил там целых пять лет. Оказалось, что это была их соседка. Представляешь, какие чувства испытывал маленький мальчик? Какую травму он получил. Видимо, поэтому отношение к своим детям у него было почти мистическое, бережное. И соответственно отношение ко всем женщинам — сексуально-агрессивное. В общем, отец потом вернулся, но Робер Фарвелл получил травму на всю жизнь. Может, его дразнили мальчишки. Психологи считают, что шок, полученный в детстве, отразился и на его последнем решении. Мы этого не знали. Произошел несчастный случай.

— Значит, я убила человека, — уточнила она.

— Что за глупости, — нахмурился Марков, — при чем здесь ты?

— Он выбросился из-за меня, — упрямо сказала она.

— В таком случае почему не из-за меня? — вдруг спросил генерал. — Ты ведь не знала, что он офицер разведки, действующий в нашей стране под «крышей», а я знал. В таком случае я несу большую часть вины.

— Мне от этого не легче.

— Он тебе нравился?

— Он был по-своему симпатичный, — призналась она.

— Мне он тоже нравился, — вздохнул генерал, — но так глупо все закончилось. Мы провели целую операцию, и безрезультатно. Это обиднее всего.

— А я? — уточнила она.

— С тобой все в порядке. Ты выполнила задание и можешь теперь считаться сотрудником моего подразделения.

— Вы все время говорите — «моего». Такое ощущение, что вы представляете какую-то другую разведку.

— Не разведку. Я возглавляю элитарное подразделение разведки, — сказал генерал, вставая со своего кресла.

Она привычно поднялась следом.

— Сиди, — махнул он рукой.

— Мы готовим тебя по специальной программе, — сказал он мрачно, шагая по комнате. — Поэтому ты почти никогда не появлялась в нашем центре. И никогда не появишься более. Ты всегда будешь встречаться со мной в каких-то непонятных местах. И не только со мной, но и с другими членами группы. О тебе не должны знать в других отделах и управлениях. Нам поручаются только очень деликатные и очень секретные задания. И все офицеры в нашей группе понимают ответственность поручаемых им заданий. В идеале Робер Фарвелл нужен был нам не столько как осведомитель канадской разведки, сколько в качестве племянника премьер-министра Канады. Парня ждало большое будущее, и мы с ним серьезно прокололись. Но ты ни при чем. Ты сделала свое дело четко и аккуратно. Мне, правда, не понравился твой один звонок.

— Какой звонок? — не поняла она.

— Из депутатской комнаты в аэропорту. Ты позвонила в посольство узнать, где находится Робер Фарвелл.

— Вы и об этом знаете? — изумилась она.

— А ты думаешь, что телефоны зарубежных посольств не прослушиваются? — вопросом на вопрос ответил генерал. — Конечно, знали. Но, как ни странно, твой звонок сыграл положительную роль. Послу доложили, что в последнее время Фарвелл был увлечен какой-то русской девушкой, и твой звонок был в русле этого доклада. Разумеется, теперь и они ищут тебя, чтобы выяснить, почему их сотрудник поступил столь безрассудным способом. Они считают, что могла сыграть свою роль роковая любовь. Мы не мешаем им так думать. Но, по большому счету, ты поступила необдуманно и опрометчиво. Нельзя из-за личных симпатий и эмоций срывать важную операцию. Это просто недопустимо.

— Я это учту, — глухо сказала она, ей было все-таки жаль несчастного Робера Фарвелла, погибшего именно из-за нее.

— Надеюсь, — наконец сел на свое место генерал. — Теперь познакомься с моим заместителем.

Он нажал кнопку селектора, вызывая кого-то с нижнего третьего этажа.

— Больше вопросов у тебя нет? — спросил генерал.

— Почему тогда у нас не пропускная система? — вырвалось у нее.

— Наш офицер, сидящий внизу, знает всех в лицо. Это намного надежнее разного рода бумажек. Нас не так много. И поэтому сидящий там подполковник Коробов знает всех в лицо.

— Какой подполковник? — не поняла Марина.

— Вы еще незнакомы, — улыбнулся Марков, — у нас вахтер — подполковник. В свободное от работы время он подполковник КГБ.

— Вы шутите?

— Ты еще не поняла, что у нас все серьезно? — спросил он. — Кстати, зайди потом к Зинину. Он тебе даст посмотреть пленку, которую ты хотела увидеть. Если, конечно, у тебя есть такое желание.

Кто-то вошел в комнату. Она не повернулась.

— Разрешите? — спросил слишком хорошо знакомый голос.

Она резко обернулась.

На пороге стоял тот самый «полковник милиции», который проводил со своими людьми допрос.

Она поморщилась.

— Познакомьтесь, — представил вошедшего генерал Марков, — это мой заместитель полковник Сергей Валентинович Чернов.

Эпизод III

Командировка

Глава 1

Все перемещения в подразделениях Первого главного управления КГБ, обычно называемого ПГУ и являвшегося самой крупной разведкой мира с наиболее многочисленной сетью осведомителей и агентов, раскинутой по всем континентам, как правило, скрывались даже от посвященных. О подробностях кадровых перемещений мог знать только сам председатель КГБ или один из его заместителей с согласия начальника ПГУ.

Но назначение самого начальника ПГУ было слишком большим событием, чтобы о нем не знали и разведчики. После того как в июне семьдесят второго года руководство советской разведки перебралось в специально построенный для КГБ комплекс зданий в Ясенево, к этому месту было приковано внимание десятков тысяч экспертов и разведчиков всего мира. Ясенево возводили финские строители, и официально им было объявлено, что они строят комплекс зданий для международного отдела ЦК КПСС. Все хранилось в строжайшем секрете. Летом семьдесят второго ПГУ переехало в новый комплекс.

К моменту переезда советскую разведку уже целый год возглавлял Федор Константинович Мортин, бывший заместитель легендарного руководителя ПГУ, стоявшего во главе разведки в течение пятнадцати лет (более, чем кто-либо другой), Александра Михайловича Сахаровского. Мортин был кадровым офицером разведки, успел отличиться в подготовке и проведении целого ряда операций, давал неплохую информацию по Чехословакии шестьдесят восьмого года, но это был человек не Андропова.

Председатель КГБ не скрывал своего прохладного отношения к офицеру, работавшему задолго до его появления в КГБ, и понимал, что на ключевой пост руководителя он просто обязан посадить своего человека. Позже Андропов в порядке расстановки кадров почти всегда руководствовался исключительно этим принципом. Зная, что его преемник на посту председателя КГБ Виталий Васильевич Федорчук был назначен в пику ему, для усиления позиций его конкурентов в Политбюро, он почти сразу после прихода к власти в ноябре восемьдесят второго отправил Федорчука министром внутренних дел СССР, формально на укрепление советской милиции, а фактически на заклание. И почти так же быстро назначил председателем КГБ своего протеже и союзника Виктора Михайловича Чебрикова.

История повторялась еще несколько раз. Именно Андропов вытянул в Политбюро с мест Гейдара Алиева и Михаила Горбачева. Значительно позже Горбачев признается в отношении Алиева, что тот был человеком Андропова и нужен был новому Генсеку для усиления его позиций в Политбюро. Таким же человеком Андропова был сам Горбачев.

В семьдесят четвертом, уже чувствуя себя достаточно уверенно после триумфальных визитов Леонида Брежнева в США и Ричарда Никсона в СССР, Юрий Андропов рискнул сместить руководителя советской разведки и назначить на его место абсолютно верного ему Владимира Крючкова, на протяжении многих лет бывшего фактически тенью Юрия Андропова.

Конечно, отставка Мортина сопровождалась целым рядом условностей. Он был назначен на очень высокий пост начальника Главного управления научно-промышленного сотрудничества в Государственном комитете СССР по науке и технике. И если для любого генерала из ПГУ это назначение было бы несомненным повышением, то для руководителя советской разведки это был крах. Пятидесятишестилетний Мортин это отлично сознавал. Но, будучи профессионалом, не решился пойти на конфронтацию с уже набирающим силу председателем КГБ и благоразумно предпочел перейти на новое место работы.

Почти сразу руководителем ПГУ стал Владимир Крючков — сухой, желчный аскет, абсолютно преданный Андропову человек, служака и педант. Позже за его участие в ГКЧП пресса сделает из Крючкова монстра, чудовище, стоявшее во главе антиправительственного заговора. Его даже попытаются обвинить в «измене Родине». Это будет насмешкой над всей жизнью Владимира Крючкова, так яростно и неистово отстаивавшего интересы своей страны повсюду в мире. Даже в страшном сне Крючков не мог увидеть, что ему могут инкриминировать подобное преступление. Но скоро все поймут, что Крючков явно не подходит на уготованную ему роль руководителя заговора. И тогда журналисты начнут лепить из него посмешище. Станут говорить о его недальновидности и наивности, о его просчетах и заблуждениях.

На самом деле этот человек, стоявший четырнадцать лет во главе разведки, сделал для своей страны больше, чем тысячи писавших о нем журналистов. Работавший сутки напролет, не знавший, что такое отдых, отдавший всю свою жизнь службе, Крючков был настоящим «трудоголиком» в прямом смысле этого слова и не мыслил свою жизнь без этого вечного напряжения. И, став во главе руководства ПГУ, он сразу и надолго сделался объектом для изучения в Вашингтоне и Париже, Пекине и Бонне, Тель-Авиве и Лондоне.

Формально Крючков даже не стал принимать дела у Мортина. К этому времени он был уже два года заместителем Мортина. Но некоторых людей и направление работы он узнавал только сейчас, возглавив ПГУ. Именно начальник ПГУ имел право вызывать руководителя специальной группы генерала Маркова, называемой в ПГУ красивым женским именем «Кларисса».

До этого Крючков, будучи даже заместителем Мортина, не знал и не имел права знать направление работы группы Маркова. Теперь, знакомясь с материалами деятельности группы, он недовольно покусывал губы, понимая, сколь сложные и деликатные задачи выполняла «Кларисса». И, только ознакомившись со всеми материалами, добросовестно перебрав все папки и личные дела сотрудников группы, он вызвал наконец для беседы генерала. До этого они никогда не виделись, и он с любопытством глядел на вошедшего в его кабинет лысоватого человека с большими, будто вдавленными, проницательными глазами. Генерал ему сразу понравился. Крючков не любил щеголей и пижонов. Марков был одет в старомодный костюм и белую сорочку. Галстук был явно позаимствован из пятидесятых.

Крючков не знал, что имеет дело не просто с одним из генералов своего управления. Перед ним был руководитель группы специалистов-аналитиков высшего класса, мастер психоанализа, умевший просчитывать варианты на много ходов вперед. Перед ним сидел Артист, получивший талант разведчика от бога. И если Крючков был добросовестным служакой, то Марков был разведчиком по призванию. Именно поэтому на встречу с Крючковым, уже зная его психологические наклонности и сумев просчитать логику его поведения, генерал Марков надел старомодный костюм и достал столь непрезентабельный галстук. Перед Мариной Чернышевой он являлся совсем в другом виде. А на самом деле любил ходить в легкой обуви и куртках. Но о своих пристрастиях он предпочитал никому не рассказывать.

— Виктор Георгиевич, — строго начал Крючков, — я прочел данные по вашей группе. Нужно признаться, я вообще не знал о ее существовании. Вы делаете большое и нужное дело. Мне было интересно читать о ваших успехах.

Марков осторожно наклонил голову в знак согласия. Он знал, что Крючкова лучше не перебивать, пока тот не выскажется.

— Теперь о важном, — сказал наконец Крючков. — Развал салазаровского режима в Португалии вызвал массу проблем в Африке. Португальцы оттуда уходят. Но кто займет их место? Американцы или мы? Наше влияние в Африке, особенно на юге, ничтожно. Мы могли бы занять освободившееся после португальцев место. Вы меня понимаете?

Марков кивнул. Он уже догадывался, зачем именно его вызвал новый руководитель ПГУ.

— Я уже поручил руководителям девятого и десятого отделов подготовить свои соображения по ряду стран. Особенно нас интересуют Ангола и Мозамбик. Эти две страны на самом юге Африки вплотную примыкают к Намибии и ЮАР. Это очень важные стратегические пункты не только в Африке, но и по всей акватории двух океанов, — с пафосом закончил Крючков.

— У меня есть необходимые специалисты, — осторожно заметил Марков, — я все понимаю, Владимир Александрович.

— Очень хорошо, — оживился Крючков, — вы ведь знаете структуру ПГУ, сохранившуюся еще со времен Сахаровского. Получается, что бывшие португальские колонии остались совсем беспризорными.

Марков понимал, о чем говорит Крючков. Африканскими делами занимались три отдела в ПГУ — девятый, десятый и восемнадцатый. Девятый ведал англоязычными странами континента, а десятый — франкоязычными. Восемнадцатый курировал арабские страны. Крючков был прав — бывшими португальскими колониями никто конкретно не занимался. В ПГУ было не так много специалистов со знанием португальского языка.

— Я понимаю ваше беспокойство.

— Мне подготовили материалы по Анголе. Там сейчас появился очень перспективный лидер Агостиньо Нето. Он лидер МПЛА — народного движения освобождения Анголы. Там есть и Савимби, но наши эксперты единодушно рекомендуют опереться на Нето. Но мы получили проверенные сведения, что в Солсбери, в Южную Родезию,[2] через две недели должен прилететь специалист по устранению Нето. Специально нанятый профессиональный убийца из Франции.

— Иностранный легион? — понял Марков.

— Да. И нужно его остановить. Судя по сведениям, которые мы получили, он настоящий профессионал. Убийство такого лидера, как Нето, вызовет явное брожение в рядах МПЛА. А его заместители не сумеют удержать организацию от распада. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — задумчиво ответил Марков, — мне нужно будет ознакомиться со всеми материалами.

— Да, конечно, — согласился Крючков. — Вы можете назвать конкретных сотрудников для решения подобной проблемы?

— Я пока еще не продумал, как решить этот вопрос, — признался его собеседник, — мне нужно время.

Крючков понимающе кивнул. Он не любил, когда спешили с ответами, стараясь выслужиться перед начальством. Ему понравился сидевший перед ним генерал — собранный, спокойный, обстоятельный, знающий цену своим словам.

— Конечно, — согласился начальник ПГУ, — возьмите документы и поработайте с ними. Сколько вам нужно времени?

— Три дня.

— Действуйте, — разрешил Крючков, — держите меня в курсе всего происходящего. Я знаю, — поспешно добавил он, — у вас есть свои методы. Не хотел бы навязывать вам никаких установок. Задание только одно — остановить этого наемника, спасти жизнь молодому лидеру ангольского народа.

— Все ясно. — Марков поднялся и, получив из рук Крючкова папку, вышел из кабинета. Уже идя по коридору, он обдумывал полученное задание. У него был всего один сотрудник, говоривший на португальском, и тот был специалистом по Латинской Америке. Теперь следовало срочно просчитывать операцию. Пока он ехал в своем автомобиле обратно, он уже успел обдумать некоторые детали предстоящего дела. И, приехав к себе, прошел в дом, кивнув знакомому вахтеру, словно дремавшему у лифта.

Входя в свой кабинет, он попросил секретаря, молодого человека лет тридцати:

— Срочно разыщите мне Чернышеву и Аврутина. И передайте, чтобы поднялся полковник Чернов.

Молодой человек бросился к телефону.

В кабинете Марков, не открывая папку, положил ее на стол.

— Две недели, — прошептал он, — две недели!

Глава 2

— У нас практически нет времени, — спокойно говорил Марков, — судя по всему, наш подопечный прибудет в Солсбери уже шестнадцатого июня. Сегодня пятое. Осталось одиннадцать дней.

— Для создания полноценной легенды очень мало, — вздохнул Чернов, — вы же знаете, Виктор Георгиевич, на подготовку нужно месяца два. Создание документации, обкатка агентов, их перемещение, подстраховка, внедрение легенды, закладка обусловленных символов по прежней жизни агентов. Очень мало времени.

Марина, заметно нервничая, смотрела на Чернова, она почему-то всегда боялась его. Еще с того самого дня, когда, оставшись в одном нижнем белье, хотела взять с пола свое платье, а он наступил на него ногой, явно любуясь раздетой молодой женщиной. Она всегда чувствовала на себе его сладострастные взгляды, и ей было неприятно от одного вида этого мрачного, всегда подозрительно присматривающегося ко всем человека. Чернов чувствовал, что нервирует молодую женщину, и, кажется, сам радовался этому обстоятельству.

— Понимаю, — согласился Марков, — но у нас экстремальные условия. Нужно рисковать.

— Солсбери — это не Париж и даже не Йоханнесбург, — снова возразил Чернов. — Там трудно спрятаться, остаться незамеченным. Всего полмиллиона человек. По европейским масштабам, очень небольшой город для столицы.

— Тем легче вам будет найти нужного человека.

— Тем труднее нам будет разработать нужную легенду, — возразил снова Чернов.

Он знал, что генерал принимает обоснованную критику и готов выслушать мнение любого из своих сотрудников.

— Что вы предлагаете?

— Вариант с подстраховкой, — ответил Чернов, — единственно возможный вариант в данном случае. Все население страны — шесть миллионов, но только двести тысяч человек белых. Половина из них — в Солсбери.

— Я первую пару уже выбрал, — заметил Марков.

— Вижу, — кивнул Чернов, показывая на сидевших напротив Чернышеву и Аврутина, — нужно послать вторую пару.

Марина с любопытством смотрела на молодого человека, сидевшего рядом с ней. Светловолосый, скорее шатен, чем блондин, худощавый, немного нескладный, он был похож скорее на преподавателя физики в школе, чем на разведчика. Большие светло-карие глаза, казалось, с удивлением смотрели на мир. Она уже знала, что майор Аврутин — лучший из учеников Маркова. Знала и все равно не верила своим глазам.

— Кого вы предлагаете?

— Милену Минич и себя, — совершенно спокойно предложил Чернов.

— Хотите лично принять участие в операции? — нахмурился Марков.

— Их нужно подстраховать, — показал на сидевших перед собой сотрудников Чернов, — кроме того, я давно не был в Африке. Хоть немного развлекусь.

— Поэтому и предлагаешь Минич, — усмехнулся Марков.

Чернов засмеялся в ответ.

Марина не поняла последних слов руководства, но по неприятному смеху Чернова догадалась, что речь идет о чем-то интимном, неизвестном ей обстоятельстве.

— Ну как, Костя, — спросил генерал у Аврутина, — португальский еще не забыл?

— Нет, Виктор Георгиевич, — серьезно ответил Аврутин, — пока помню.

— Легенду нужно подбирать с учетом специфики работы наших сотрудников, — сказал Марков, обращаясь к Чернову, — посидим с тобой, подумаем. Я предполагаю, что первая пара может быть мужем и женой или братом и сестрой. В обоих случаях есть свои плюсы и минусы. Он знает португальский и английский. Она — испанский и английский.

— Выходцы из Латинской Америки, — прищурился Чернов, — не похоже. Не тот тип. У Чернышевой вообще скандинавская внешность, да и Аврутин не жгучий брюнет.

— Канада, — предложил Марков, — там много выходцев с Украины и из Восточной Европы. Проверьте, чтобы в Родезии не было их посольства.

— Обязательно.

— Вторую пару нужно составить на контрасте. Отец с дочерью.

— Какая она дочь? — отмахнулся Чернов. — Можно — руководитель компании со своим личным секретарем.

— Она должна знать португальский, — покачал головой Марков, — а она его не знает.

— В Родезии это необязательно, — возразил Чернов.

— Для нас обязательно. Не получится. Давай лучше изменим соотношение.

— В каком смысле?

— Поменяем пары.

— Меня с Аврутиным, — усмехнулся Чернов, — меня Чернышева ночью отравит. Она до сих пор помнит, как я ей одеться не разрешил.

— Действительно, помнишь? — серьезно спросил Марков.

— Помню.

— И правильно делаешь, — вдруг сказал генерал, — с нашим полковником нужно быть всегда осторожнее. Он у нас донжуан-любитель.

Чернов улыбнулся, но не стал возражать.

— Значит, так, — решил Марков, — этот вариант нужно продумать, но мне представляется очень перспективной пара Минич — Аврутин. Она в роли того самого президента компании, а Костя — ее секретарь.

— Это же не женщина, а водородная бомба, — взмолился Аврутин, — она меня просто прикончит.

Он, видимо, тоже работал с этой Миленой.

— А второй пары не будет, — сказал вдруг Марков.

— Что? — изумился Чернов. — Как это не будет?

— У меня есть другая идея. Пошлем туда Чернышеву одну.

— Я не совсем понял, — покачал головой Чернов, — как это одну? Белую женщину одну в Родезию?

— Помощником Милены, — вдруг поднял руку Марков, — ты меня понимаешь?

— Изменить соотношение, — тихо сказал Чернов, — чтобы этот тип не догадался. Здорово придумано.

— У него должна быть логика профессионала, — кивнул Марков, — двое охотятся, двое подстраховывают. Обычный парный вариант, применяемый всеми спецслужбами мира. А вот трое — этот уже группа. Работает против логики?

— Тогда давай поменяем и тут. Может, я полечу вместо Милены?

— А кто будет подстраховывать ребят? — показал на молодых сотрудников Марков.

— Все ясно, — притворно печально кивнул Чернов, — данные по этому типу у нас есть?

— Роже Демют, — кивнул Марков, — его фотография у нас есть, но, по данным Интерпола, он потом сделал пластическую операцию. Мы попросили венгров, они передали нам данные через Интерпол.[3] — Он зарегистрирован в их картотеке? — спросил Аврутин.

— Можешь себе представить, — кивнул генерал, — профессиональный убийца. За ним четыре доказанных убийства. Одиннадцать лет в Иностранном легионе. Три ранения. Отчаянная храбрость сочетается с аналитическим мышлением. На его счету два заказных убийства. Умеет просчитывать варианты, смелый, дерзкий. Говорят, раньше нравился женщинам. Вот его прежняя фотография. Какой он сейчас — мы не знаем.

Генерал передал фотографию своим сотрудникам. Те по очереди рассматривали снимок.

— Красив, — усмехнулся Чернов.

Марина внимательно всмотрелась в лицо. Главное — запомнить его глаза. Выражение глаз. Их трудно подделать.

Аврутин, посмотрев последним, положил фотографию на стол перед ними.

— В общем, вот с таким типом мы будем иметь дело, — подвел итоги Марков, — думаю, вы понимаете, как нам будет сложно. И не мне вам говорить, что наше присутствие в Солсбери очень нежелательно. А тем более, если в газеты попадет информация о том, кого и зачем мы хотим спасти. Все ясно?

— Ясно, — сказал за всех опытный Чернов, — просто нужно будет сесть и просчитать все варианты.

— Согласен, — кивнул Марков, — готовьте документы. Я сегодня доложу, что мы приступили к операции. У нас мало времени. Этот специалист из Иностранного легиона прибудет туда за своим оружием. Отсюда вывод — вы должны быть там раньше его.

— Хорошо. — Чернов поднялся. За ним вскочили Аврутин и Чернышева.

Полковник подошел к выходу и пропустил вперед Марину. Когда та выходила, он довольно больно ущипнул ее за руку и тихо прошептал:

— И не надо на меня так смотреть. Я не кусаюсь.

Марина вырвала руку и ускорила шаг.

Глава 3

Крупнейший порт на юге Африки и один из самых известных городов мира, Кейптаун в начале семидесятых являл собой удивительную смесь роскоши и нищеты, и нагромождения архитектурных стилей, и великолепия портовых причалов, строгой расовой дискриминации. Кейптаун был тем Великим портом, зайти в который по традиции должен любой моряк. И если сам мыс Доброй Надежды часто разочаровывал отважных капитанов, заставляя их мрачнеть при проходе мимо этого места, столь известного своими бурями и штормами, то сам город, наоборот, полностью оправдывал все надежды, которые связывали моряки с долгожданным отдыхом в самом большом и красивом в этой части света городе.

Основанный в 1652 году голландцами, он полтора века служил своеобразным маяком, указывающим кораблям путь в далекую Индию и Австралию. Именно тогда здесь начали селиться отважные колонисты, бежавшие с кораблей матросы, портовые шлюхи и подонки всех мастей, собиравшиеся в то отдаленное от цивилизации место в тщетной попытке начать новую жизнь. Спустя полтора века, воспользовавшись экспансиями Наполеона в Европе, занявшего к тому времени и Голландию, англичане в 1806 году захватили Кейптаун, сделав его новым центром мировой империи Великобритании, ставшей отныне владычицей морей. Сто лет господства англичан вывели здесь особую породу людей — буров, потомков голландских и немецких поселенцев, перемешавшихся с английскими и ирландскими пришельцами и отличавшихся кельтским упорством и саксонским терпением. Англичанам пришлось столкнуться со всем этим на пороге двадцатого века, когда объединенные отряды буров нанесли английским войскам ряд чувствительных ударов.

И наконец, в 1910 году город становится центром Капской республики. И хотя после окончания второй мировой войны и распада английской империи столица Южно-Африканской Республики переносится в глубь страны и ею становится городок Претория, Кейптаун по-прежнему остается крупнейшим мировым портом и самым большим городом в этой части Африки.

В этот июньский день на причале стояли двое молодых людей, нетерпеливо ожидавших подхода огромного океанского лайнера из Аргентины. Мистер Томас Рэнд и мисс Аугуста Перри ждали прибытия из Южной Америки своего патрона миссис Клаудии Спадони, известной всему миру своими экзотическими приобретениями для коллекции своего покойного мужа профессора Спадони. В газетах уже сообщалось о прибытии миссис Спадони, и в отеле «Принц Альберт» для гостьи уже были забронированы королевские апартаменты. Два номера рядом снимали мистер Рэнд, помощник миссис Спадони, работавший с ней уже более пяти лет и успевший дать интервью местному телевидению, и молодая мисс Аугуста Перри, личный секретарь госпожи Спадони, прибывшая сюда из Лондона подготовить встречу.

Газеты сообщили, что эксцентричная аргентинка намерена отправиться в Южную Родезию, где собирается приобрести новый экспонат для всемирно известной коллекции. Собственно, о коллекции редких вещей миссис Спадони южноафриканцы узнали совсем недавно, когда начались публикации о прибытии столь известной особы.

Под именем Томаса Рэнда и Аугусты Перри в Кейптаун два дня назад прилетели Аврутин и Чернышева. За время пути Марина успела оценить мягкое, ненавязчивое внимание Константина Аврутина. Он делал все необходимое как-то быстро и четко, полностью занимаясь всеми проблемами в пути. Эти несколько дней она просто отдыхала. Вечерами они гуляли с Аврутиным по набережной Кейптауна. Между ними возникло нечто похожее на дружбу. Ей нравился этот спокойный, сосредоточенный молодой человек. Но просто нравился. Не более того.

Теперь, стоя на причале, она нетерпеливо поглядывала на часы, а он наблюдал, как огромный корабль пришвартовывается к причалу.

— Они немного запаздывают, — снова посмотрела на часы Марина.

— Ничего, — успокоил ее Аврутин, — у нас еще много времени.

— Обязательно нужно было брать билеты на завтра? — спросила Марина. — Мы могли бы выехать прямо сегодня. И выиграть один день.

— Нельзя, — терпеливо произнес ее напарник, — такая женщина, как миссис Спадони, не может выезжать в Родезию в день своего приезда. Это не соответствует ее образу жизни. Посторонний наблюдатель может задаться вопросом: почему она так торопится? Поэтому нам придется потерять один день.

— Остается всего три дня, — напомнила Марина, — он может приехать в Солсбери раньше нас и уехать оттуда. А мы останемся ловить экзотических бабочек. Или она собирает статуэтки?

— Она собирает все. Но в данном случае ты не права. Так нужно по легенде. Нужно знать Милену, чтобы говорить такие вещи. Она ни за что не пересядет на поезд с корабля, даже если это нужно в интересах дела. Это аристократка.

— Чертова баба, — пробормотала в сердцах Марина. — Я столько о ней слышала, что просто интересно ее увидеть. Неужели все, что о ней говорят, правда?

— Практически все, — серьезно подтвердил Аврутин. — Она работает с Марковым уже лет восемь. И, насколько я знаю, работает просто здорово.

Милена Минич была многолетним агентом Комитета государственной безопасности. Родившаяся в тридцатом году в семье сербских аристократов, близких к королевской семье Югославии, она с детских лет воспитывалась в лучших колледжах Лондона и Цюриха. Ее отец сумел предвидеть разгром Европы и переместить большую часть своего имущества в Южную Америку. Милена отправляется туда после окончания войны и уже в семнадцать лет выходит замуж. Брак оказался неудачным. Через два года она развелась, оставшись с сыном на руках. К тому времени капиталы рано умершего отца значительно поубавились, и Милена принимает решение вернуться. В сорок девятом во Франции она будет завербована самим Огаянцем, резидентом советской разведки в Париже. По непроверенным сведениям, даже станет его любовницей.[4] Позже Овалов передаст ее своему преемнику Крохину.[5] Во Франции имя Милены Минич, сербской аристократки и красивой женщины, довольно быстро становится известным повсюду. Ее принимают в лучших салонах Парижа. О ее знакомствах с министрами и депутатами знает весь парижский бомонд. Но никто не догадывается, что под маской светской львицы скрывается многолетний агент КГБ СССР. Информация регулярно поступает в Москву самому Лаврентию Павловичу Берии.

Именно информация Минич по западному сектору Германии подталкивает Берию к принятию непростого решения по Восточной Германии. Получая объективную информацию из Европы, он понимает, что развал Германии не принесет ничего полезного Советскому Союзу, вынужденному фактически содержать восточную зону оккупации. И именно он первым среди государственных деятелей Советского Союза осознает возможность и необходимость объединения двух Германий. Его тщетные попытки получить положительное решение по этому вопросу наталкиваются на возмущенное большинство в Политбюро, и без того встревоженное усилением роли Берии в стране. После грузина Сталина членам Политбюро не нужен новый диктатор в лице Лаврентия Берии. И его единогласно сдают Хрущеву, молчаливо соглашаясь на его изоляцию и казнь. А сообщения Минич просто кладут под сукно.

За семь лет, с сорок девятого по пятьдесят шестой год, неразбериха вместила в себя и последнее время величия Сталина, и его развенчание, и осуждение Берии, и амнистию политзаключенным, и многочисленные переименования некогда грозного ведомства НКВД в МГБ, МВД и КГБ. За эти годы во главе разведки сменятся четыре человека — Петр Васильевич Федотов, Сергей Романович Савченко, Василий Степанович Рясной и Александр Семенович Панюшкин. И только с приходом в разведку Александра Михайловича Сахаровского все наконец встанет на свои места. В советской разведке появится человек, возглавлявший ее полтора десятка лет и сумевший придать своей службе ту стабильность, которая нарабатывается годами и ценится в разведке более всего остального.

Милена Минич становится наиболее ценным агентом Сахаровского. Она разъезжает по миру с разными паспортами и легендами. Блестяще владея семью европейскими языками, красивая, умная, образованная, Минич становится ощутимой ударной силой ПГУ в мире во время «холодной войны». Уже в середине шестидесятых, когда по инициативе Сахаровского создается группа «Кларисса» для выполнения особо деликатных поручений руководства ПГУ, Милена Минич передается в ведение группы Маркова. Никогда не состоявшая на службе в самом КГБ, Милена за свои услуги получала огромные деньги, позволявшие ей платить за обучение сына в Гарварде и вести тот роскошный образ жизни, который полностью соответствовал легендам ее героинь.

И теперь именно в ожидании этой женщины Аврутин и Чернышева стояли на причале в окружении толпы снующих индусов и китайцев, предлагавших свои услуги по переноске багажа. Негров в порт не пускали даже работать носильщиками. На многих ресторанах и барах висела характерная табличка: «Неграм и собакам вход запрещен». И это никого не возмущало. Режим апартеида был нормальной формой существования белых расистов на юге Африки, пытавшихся сохранить здесь обычаи и нравы девятнадцатого, а то и восемнадцатого века.

Судно наконец закрепилось у причала, и с него начали сходить пассажиры. Улыбающиеся таможенники и полицейские встречали белых пассажиров приветливыми возгласами. Здесь радовались любому гостю, любому приехавшему туристу, здесь гостеприимно встречали любого бизнесмена и банкира. Но с одной лишь поправкой — кроме денег, приехавший обязан был иметь приемлемый цвет кожи. Иначе в этой удивительно красивой и непонятной стране он сразу становился нежелательным иностранцем.

Послышался какой-то шум. Несколько матросов кинулись помогать очаровательной пассажирке, успевшей вызвать всеобщую симпатию во время своего пребывания на корабле. Показалась женщина, одетая в темно-красное платье. Сверху было накинуто какое-то невообразимо огромное аргентинское пончо. На руках у женщины была маленькая белая болонка, словно дополнявшая ее образ. Сразу три матроса несли ее чемоданы, видимо, пассажирке удалось очаровать и капитана корабля, любезно предоставившего своих людей.

В июне в Кейптауне стояла прохладная погода. В Южном полушарии в это время была зима. И хотя даже зимой здесь было достаточно жарко, это была не та тропическая жара, которая обычно бывает здесь в январе — феврале.

— Она, — негромко сказал Аврутин.

Марина внимательно всмотрелась в легенду советской разведки. Генерал Марков, чьим мнением она дорожила, однажды, уже после начала их совместной работы, обмолвился, что у него не было лучше женщины-разведчика, чем Милена Минич. Теперь, смотря на то, как женщина выходила на причал, она понимала слова генерала. Перед ней была элегантная красивая женщина, которая, хотя и выглядела на свои сорок четыре, тем не менее была настоящей Женщиной. Той самой, для которой возраст не имеет никакого значения. Когда не имеют значения красота ее кожи и упругость ее грудей. Когда ее глаза говорят гораздо больше ее тела. Когда все заменяется интеллектом и опытом. Словом, когда женщина соответствует тому недосягаемому идеалу, который в природе иногда встречается у особ королевского рода и самых известных куртизанок, заставляющих ради себя начинать войны и безумствовать тысячи взрослых самцов. Кто знает, может, и легендарная Троянская война началась именно из-за этих качеств Елены.

Милена увидела Аврутина, которого и раньше знала в лицо. Но позвала не его, а Марину.

— Аугуста, — требовательно произнесла она, — подойди ко мне и возьми эту несносную собачку.

Она никогда в жизни не видела Марину, но догадалась, что стоящая рядом с «ее помощником» молодая женщина — ее новый секретарь. Марина не удивилась. Она уже знала, как умеют работать профессионалы. Подойдя к женщине, она взяла собачку.

— С приездом, миссис Спадони, — сказала, вежливо улыбаясь, Марина.

— Здравствуйте, моя дорогая, — сердечно ответила женщина, внимательно вглядываясь в Чернышеву. Кажется, она осталась довольна увиденным, если на губах появилась поощрительная улыбка.

— Вы заказали мне номер в отеле?

— Конечно. Мистер Рэнд распорядился, — показала на своего напарника Марина.

— Ах, Томас, — закричала на весь причал «миссис Спадони», — вы даже не представляете, как я рада вас видеть. Представляете, Томас, у меня началась мигрень, и мне пришлось два дня пролежать в каюте.

Ошеломленные таможенники провожали взглядами столь неотразимую даму и весь ее груз, даже не думая досматривать багаж. Два заказанных «Бьюика» уже ждали на выходе из здания морского порта. В первую машину сели сама миссис Спадони, ее секретарь и помощник. Во вторую бережно погрузили вещи приехавшей.

— Надеюсь, здесь хорошая погода, — уточнила приехавшая у своего секретаря.

— Да, миссис Спадони, почти прохладно, — односложно ответила Марина, подавленная грандиозной игрой и красотой женщины. А та, видимо, поняв, в чем дело, вдруг наклонилась к Марине и тихо по-русски, с явным сербским акцентом, сказала:

— Чуть спокойнее, душечка. Не волнуйтесь так. Я тоже раньше очень сильно волновалась.

В отеле их уже ждали. Сам менеджер гостиницы взялся проводить почетную гостью наверх, в апартаменты. Была обычная суета вселявшихся гостей, ускоренная качеством обслуживания и сервисом гостиничного персонала. Только через пятнадцать минут они остались наконец одни. Милена вышла на балкон. Ее помощник и секретарь поспешили за ней.

— Как здесь здорово, — вздохнула Милена, — я последний раз была в Южной Африке двенадцать лет назад. Да и то проездом. Не так часто дела забрасывают меня сюда.

Она говорила по-английски, четко произнося слова, словно сама кончала Оксфорд или Кембридж. Когда она говорила по-французски, вообще нельзя было определить, кто перед вами — француженка или представитель другой национальности. А вот по-русски и по-итальянски она говорила с заметным акцентом. Ее испанский язык был безупречен. Как и все европейские аристократы, она знала основные европейские языки, так помогавшие в общении и ее передвижениях по миру.

— Мы выезжаем завтра днем, — сообщил Аврутин, наклоняясь к Милене, — билеты уже купили.

— Нет, — внезапно сказала, словно очнувшись, Милена, — мы выезжаем сегодня ночью. Должен быть поезд в Преторию. Вот на него и возьмите билет.

— Сегодня? — ошеломленно переспросил Аврутин. — Я думал, вы захотите отдохнуть.

— В дороге и отдохну.

Она поманила их рукой и, войдя в большую ванную комнату, открыла воду. Теперь шум воды заглушил бы любое подслушивающее устройство.

— Со мной плыл один пассажир. Он поедет именно этим рейсом в Йоханнесбург, — тихо сообщила Милена, — мне он показался подозрительным. По-моему, он что-то знает о нашем подопечном. Нам нужно уехать вместе с ним.

— С чего вы взяли? — спросил ошеломленный Аврутин.

— Очень просто, — спокойно ответила Милена, — капитан корабля был очень любезен и разрешал мне иногда звонить домой, и в Европу, и в Аргентину. И однажды я сама услышала, как мой попутчик договаривается о свидании в отеле «Виктория» в Солсбери. И обещает потом встречу на корабле в Руанде. Вы верите в такие случайности?

Аврутин ошеломленно молчал.

— Значит, выезжаем сегодня, — решила Милена.

Глава 4

Вечерний поезд из Кейптауна вышел точно по расписанию. Инфраструктура железных дорог юга Африки была лучше, чем всех остальных по всему континенту. Сказывался разный уровень развития этих стран и наличия у власти квалифицированного белого персонала. Все три крупных порта на юге страны — Кейптаун, Порт-Элизабет и Ист-Лондон — были связаны железнодорожным сообщением с Йоханнесбургом, самым большим городом страны. Расположенные вокруг него города-спутники, уже давно превратившиеся в большие промышленные центры, делали эту часть страны похожей на промышленные районы Англии или Германии, с поправкой на африканское своеобразие. Отсюда шли главные пути в Мозамбик, Ботсвану и Зимбабве, здесь был промышленный центр огромной страны, обеспечивающий ее процветание и благоденствие.

Заказав для себя три купе первого класса, миссис Спадони расположилась в следующем на север страны поезде с максимальным удобством. В соседнем вагоне ехал некто Гвидо Алтьери, коммерсант из Буэнос-Айреса, направлявшийся по своим делам в Йоханнесбург. Обратив внимание Аврутина на этого господина, Милена пригласила к себе в купе своего секретаря. В отеле они так и не смогли поговорить, и теперь, оставшись одни, с любопытством смотрели друг на друга.

Милена была старше на пятнадцать лет и обладала тем бесценным опытом, который невозможно получить нигде, кроме как общаясь с огромным количеством людей и попадая в бесчисленные переделки. У Марины, благополучной выпускницы МГИМО, только недавно начавшей работать на ПГУ, такого опыта, разумеется, не было.

— Как вас зовут? — спросила Милена у молодой женщины.

— Марина, — чуть поколебавшись, ответила Чернышева. Из рассказов Аврутина она знала о некоторых предыдущих заданиях госпожи Минич, вот уже четверть века работающей на советскую разведку.

— Какое красивое имя, — восхищенно сказала Милена, — это ведь греческое имя. У меня в Белграде была подруга Марина. Она была дочерью русского офицера, бежавшего от революции. У вас есть родители?

Все-таки по-русски она говорила с заметным акцентом.

— Только мама. Папа у меня был раньше дипломатом. Недавно я узнала, что и разведчиком тоже.

— Значит, вы прирожденный разведчик, — засмеялась Милена. — Это ваша первая командировка?

— Раньше я бывала за рубежом, — честно призналась Марина, — но с разными конкретными заданиями.

Она не стала добавлять, что впервые выехала за рубеж в качестве нелегала и впервые получила такое ответственное задание.

— Вы, наверно, учились? — поняла Милена.

Марина кивнула.

— Можете не беспокоиться, — махнула рукой Милена, — тут нас вряд ли прослушивают. Да и по-русски здесь не каждый понимает. Кажется, мы проехали Вустер. Утром будем в Кимберли. Нужно будет позвонить оттуда в Буэнос-Айрес, пусть нам дадут справку, кто такой этот Гвидо Алтьери. Не забудьте позвонить. Я вам дам телефон. Я уже послала запрос, чтобы все выяснили. К тому же это так удачно вписывается в нашу легенду. Может ведь эксцентричная синьора позволить себе узнать новости из своего города.

— Хорошо, — кивнула Марина.

— Вы говорите по-испански? — внезапно вспомнила Милена. — Английский у вас безупречен.

— Я неплохо знаю испанский, — перешла на этот язык Марина, — в детстве некоторое время мы жили в Латинской Америке, и я выучила испанский язык.

— Господи, боже ты мой, — заохала Милена, — у вас блестящее произношение. Где вы научились такой кастильской речи? Просто великолепно. Никогда бы не поверила. Ну, моя милочка, вы себя просто недооцениваете. А какие еще языки вы знаете?

— Сейчас овладеваю французским.

— Это правильно. Французский язык создан для любви. Эти слова с придыханием словно помогают человеку объясняться с любимой. У вас есть муж?

Она так и спросила, вместо слов «вы замужем».

— Нет.

— Ну и правильно. Никогда не нужно спешить с этим делом. Успеется еще. Вы молодая и красивая женщина. Да и, честно говоря, в нашем деле нельзя связывать себя семьей. Родить, конечно, нужно, но вот иметь рядом мужчину — это не совсем обязательно. И потом, любящий супруг вряд ли согласится на ваши постоянные отъезды. Поэтому придется выбирать. А никакой мужчина не стоит нашей интересной жизни. Поверьте мне, девочка, у меня было много мужчин.

— Вы не любите мужчин? — улыбнулась Марина.

— Как это не люблю? — расхохоталась Милена, тряхнув своими рыжими волосами. — Я их просто обожаю. Но я люблю их слишком сильно, чтобы остановиться на ком-то конкретно. Понимаешь?

Марина кивнула.

— А вообще это лотерея, — сказала вдруг очень серьезно Милена. — В жизни редко выпадает счастливый билет, но если найдешь мужчину, который будет настоящим мужчиной, тогда держись за него крепко. И люби его больше всего на свете. Даже если ты встретишься с ним всего один только раз и всего на полчаса, то и тогда свет этого чувства будет греть тебя всю твою жизнь.

Она замолчала.

— Это был отец вашего ребенка? — спросила Марина.

Милена посмотрела в зеркало, поправила прическу.

— Нет, конечно. Это был редкий идиот, обладавший смазливой внешностью и характером страуса. При малейшем скандале он сбегал из дому. Нет, это был не он.

Она не стала более ничего рассказывать, а Марина не стала расспрашивать.

В купе осторожно постучали.

— Войдите, — разрешила Милена, оправляя роскошный японский шелковый халат, в котором сидела в кресле.

Быстро вошел Аврутин.

— Он в соседнем вагоне, — стал докладывать, — едет один. Заперся и не выходит. Билет у него до Йоханнесбурга. Вечером пойдет на ужин, попросил проводника разбудить в одиннадцать часов.

— Он испортит себе цвет лица, — недовольно проворчала Милена. — Я уже хотела сделать себе маску и спать. А теперь придется ждать одиннадцати часов. Распорядитесь, чтобы нам заказали столик на десять тридцать. Пусть подадут что-нибудь легкое.

— Устриц, — улыбнулся Аврутин.

— Господи, Костя, — она взмахнула руками, — вы никак не хотите забыть Сингапур. Хорошо еще, нет нашего друга. Иначе он бы опять начал меня высмеивать.

— Он будет ждать нас в Солсбери, — кивнул Аврутин, очевидно, имея в виду Чернова.

— Очень хорошо. Я не виделась с ним целый год. Хотя, если он опять заставит меня ночью есть устриц… Я потом голодала целых три месяца. В общем, закажите легкий ужин. Бутылку вина. И, ради бога, пусть приготовят мне их специальный салат. С маринованными грибами. Они знают какой. Вы просто передайте им мой заказ.

— Хорошо. — Аврутин постоял немного, потом сказал: — С нами в вагоне едут еще несколько человек. И все до Йоханнесбурга. Может, среди них будет и наш «подопечный»?

— Не исключено, — кивнула Милена, — в любом случае мы этого пока не узнаем. Но за этим Гвидо нужно следить. Возможно, он в поезде не один. Чем больше мы узнаем, тем лучше. Идите, мой дорогой, в ресторан.

Когда он вышел, Милена обратилась к Марине:

— Хороший парень, но такой робкий. Он был единственным из моих партнеров, кто не попытался ухаживать за мной в первый же вечер нашего знакомства. Вы еще не спали с ним?

Марина чуть покраснела.

— Нет.

— О времена, о нравы, — притворно возмутилась Милена. — Он просто кретин, — она перешла на испанский, — видеть такую синьору рядом с собой! Или вы ему отказали?

— Он даже не предлагал. А я и не думала об этом.

— Вообще-то для зарядки это неплохо, — вздохнула Милена. — С кем попало, конечно, тоже ложиться не следует, мы все-таки не такие законченные стервы, но для проверки собственной устойчивости нужно иногда позволять себе немного расслабиться.

— Это обязательно?

— Для такой красивой женщины, как вы, это обязательно. Слушай, я буду называть тебя на «ты»! — решила вдруг Милена. — Понимаешь, мы ведь обладаем по сравнению с мужчинами еще одним неотразимым оружием — своим телом. И когда нужно, можно пользоваться им с максимальной выгодой. То, чего никогда не получит мужчина, может получить женщина. А если ты будешь строить из себя монахиню, то должна просто распрощаться с этой работой. Здесь нужно быть немного аристократкой, но немного и проституткой.

— Мне об этом говорили.

— Конечно, говорили. Насколько я помню, у нашего друга Виктора всегда были очень красивые женщины. А ты знаешь, что он не женат?

— Не знаю, — изумилась Марина, — с чего вы взяли?

— Поверь мне, — загадочно улыбнулась Милена, — у него несколько смещенная сексуальная ориентация. Мне кажется, работа заменяет ему секс. Нет, он не импотент, это точно. Но и не совсем мужчина в том смысле, в каком мы себе представляем. Вся его энергия отдана работе, его группе. Может, поэтому он такой умный. Как считаешь?

— Наверно, — улыбнулась Марина и, вспомнив про Чернова, вдруг спросила: — А его заместитель?

— Ох, — махнула рукой Милена, — этот просто сексуальный маньяк. Причем еще и садист. Он страшный человек, Марина. Ты с ним спала?

— С ним тоже нет.

— И он это позволил? — удивилась Милена. — Значит, ты ему действительно нравишься. Обычно он делает предложение уже на второй день знакомства.

— Наверно, я исключение, — сухо ответила Марина.

— Не нужно так глупо реагировать. Чиновник знает обо всем лучше других. Он настоящий мастер не только в своем ремесле, но и в постели.

— Кто? — не поняла Марина.

— Чиновник — это Чернов. Это его кличка, — объяснила Милена, — мы знакомы с ним уже много лет. Ничего, ты еще увидишь, как он будет действовать в Солсбери. Можешь считать этого убийцу-француза уже мертвым. Если Чиновник его обнаружит, у того не будет ни одного шанса, ни единого, какой бы убийца он ни был.

— Чернов работал и ликвидатором?

— Еще каким. Он умеет убивать человека тысячью разных способов. Я иногда поражаюсь его фантазии. Ты с ним познакомься поближе. И увидишь, какой он интересный человек. Хотя, судя по твоему лицу, особого восторга это у тебя не вызывает.

— Он мне неприятен.

— Это совсем глупо. Таких слов у нас не бывает. Наши свидания с мужчинами — это работа. Понимаешь, важная и нужная работа. А если ты будешь морщить свой красивый носик и каждый раз выбирать, с кем именно тебе встречаться, то тебе лучше уйти из разведки уже сейчас. Долго не продержишься. Или не сумеешь работать. У нас просто такая специфика. Поняла?

— Постараюсь, — улыбнулась Марина.

— Умница. А теперь иди к себе, я немного посплю. Это так тяжело — сразу пересаживаться с корабля на поезд. По-русски, кажется, говорят «с корабля на бал». Правильно?

Марина кивнула на прощание. И вышла в коридор. Там уже стоял и курил Аврутин.

— Побеседовала с наставницей? — улыбнулся он.

— Почему с наставницей? — не поняла она.

— Милена всегда интересуется, кто с кем спит. У нее на этой почве какой-то болезненный интерес, — улыбнулся Аврутин, — а вообще-то она женщина добрая. Хотя со странностями. Ужин я уже заказал, будь готова, пойдем в половине одиннадцатого.

— Я буду у себя в купе, — сказала Марина.

— Хорошо. — Он снова затянулся.

— Можно вопрос? — вдруг спросила она.

— Да, конечно, — повернулся к ней Аврутин.

— Как ты считаешь, я нравлюсь мужчинам?

— Я уже говорил, что последствия беседы с Миленой еще скажутся, — улыбнулся Аврутин.

— Без шуток, — попросила она.

— Конечно, нравишься. Посмотрела бы ты, как на тебя смотрят в отеле. Все мужики провожали нас взглядами.

— Спасибо. — Она повернулась и вошла в свое купе.

Уже закрыв дверь и оставшись одна, она разделась и, стоя перед большим зеркалом, вмонтированным в стенку купе, внимательно изучала свое тело. Милена сказала, что тело женщины — это инструмент, с помощью которого можно добиться очень многого. Значит, и ее тело — такой инструмент. Она разглядывала себя, словно впервые увидев. Затем, накинув легкий халат, открыла дверь в коридор, твердо решив позвать Аврутина. В коридоре уже никого не было. Она разочарованно закрыла дверь и, махнув рукой, легла в постель. И еще долго лежала с открытыми глазами, глядя на пробегавшие по купе редкие огоньки встречных станций.

Глава 5

В ресторане в этот поздний час почти никого не было. За исключением двух полных мужчин, расположившихся в другом конце вагона и заказавших себе целую батарею пивных кружек. Очевидно, это были либо приехавшие немецкие туристы, либо местные потомки бюргеров. Столик для миссис Спадони и ее помощников был сервирован с изысканностью. Сказывался уровень комфорта для пассажиров первого класса, не столь часто выбирающих для своих поездок железнодорожные вагоны.

Они уже приступили к ужину, когда в вагоне появился незнакомец. Аврутин, сидевший лицом к двери, сделал знак рукой, и Милена, кивнув ему, продолжала спокойно есть. Незнакомец подошел поближе и вдруг стал рядом с ними.

— Синьора Спадони, — сладким голосом сказал он, — как я рад вас видеть. Мы опять попутчики.

— Синьор Кальери, — разыграла удивление Милена, — я не знала, что и вы едете в этом поезде.

— Алтьери, — поправил ее подошедший незнакомец, — Гвидо Алтьери, я коммерсант из Буэнос-Айреса.

Он был чуть выше среднего роста, черноволосый, с маленькой крысиной мордочкой и неприятными тонкими губами.

— Конечно, мистер Алтьери, — согласилась Милена.

— Я вижу, вы нашли своих помощников, — улыбнулся Алтьери, он все время смотрел на Марину. И явно старался произвести выгодное впечатление.

— Нашла, — оживилась Милена. — Садитесь ужинать с нами, господин Алтьери, — видимо, опытная Милена заметила, куда были направлены взгляды подошедшего попутчика. — Мистер Рэнд, уступите ему место рядом с вами.

Аврутин, кивнув, пересел на соседний стул, освобождая место для гостя. Подскочил официант.

— Креветочный салат, — попросил Гвидо, и Аврутин, не сдержавшись, улыбнулся.

— Вы едете в Йоханнесбург? — спросила Милена. Разговор шел на испанском.

— Нет, синьора, я направляюсь дальше, в Солсбери.

— Какое совпадение, — снова удивилась Милена, — мы тоже едем в Солсбери. Там я собираюсь купить несколько вещей для своего музея.

— Я знаю, синьора Спадони, читал в местных газетах о вашем приезде. Да и на корабле мы все были немного влюблены в такую очаровательную синьору, как вы.

— Да, конечно, — согласилась Милена, — капитан был так любезен ко мне, даже дал своих матросов для сопровождения моего личного багажа.

— Я бы на его месте поступил точно так же, — улыбнулся Гвидо, по-прежнему рассматривая молчавшую Марину, и наконец не выдержал: — У вас красивый секретарь, синьора Спадони. Я редко встречал таких красивых женщин в своей жизни.

— Да, — кивнула Милена, — Аугуста сочетает в себе славянское и скандинавское начала. Мама у нее была чешкой, а среди предков отца есть и англичане, и шведы.

— Я сразу обратил на это внимание, — кивнул Гвидо, — такое редкое сочетание холодной скандинавской красоты и жизнелюбия славян. Вы не боитесь, что ее украдут?

— Не боюсь, — засмеялась Милена, — надеюсь, ей не захочется оставить меня одну в этих местах. Вы бывали раньше в Йоханнесбурге?

— Много раз, синьора, — оживился Гвидо, — и могу быть даже вашим гидом в этом городе.

— Как это мило с вашей стороны, — улыбнулась Милена, — мы совсем не знаем города. А доверять местным жителям я бы не хотела. Они здесь столько лет живут с этими черными, что постепенно сами стали немного папуасами. Разве не так?

— Папуасов здесь нет, — терпеливо объяснил Гвидо, — здесь зулусы и бушмены.

— Какая разница, — отмахнулась Милена, — я все равно никому не верю.

— Синьора, я буду сопровождать вас до самого Солсбери. Обещаю вам это.

— Как это любезно с вашей стороны.

В вагон-ресторан вошел высокий мужчина. Перебитый нос свидетельствовал о его былом увлечении боксом. Либо вошедший просто обладал дурным характером. Он сел в углу, рядом с веселившимися бюргерами, и заказал себе двойное виски, иногда поглядывая в сторону столика синьоры Спадони. Милена не могла его видеть, сидя спиной к дверям, но по лицу Аврутина поняла, что в вагоне появился еще один незнакомец. И нечаянно уронила вилку, попросив Марину поднять ее. А сама оглянулась назад. Мгновенного взгляда было достаточно, чтобы составить мнение. Она незаметно покачала головой. Это был явно не тот, кого они искали.

— А в Южной Родезии вы тоже бывали? — спросила Милена.

— У меня даже есть там небольшое поместье моего брата, хотя оно не такое большое, как мое ранчо в Аргентине. У меня в Пеуако самое большое ранчо во всей округе. — Очевидно, последние слова предназначались Марине. Гвидо произносил их, глядя в лицо молодой женщине.

А Марина вдруг вспомнила слова Милены и содрогнулась от отвращения. Даже во имя выполнения своего задания она не сможет встретиться с таким мерзким типом, как этот Гвидо с бегающими маленькими глазками на крысином лице.

— В Пеуако, — оживилась Милена, — я там несколько раз проезжала. У моих знакомых есть ранчо совсем рядом, в Тренке-Лаукене. Может, вы знаете семью Санчес. Они достаточно известны в нашей стране.

— К сожалению, нет, синьора, — развел руками Гвидо, — я не так часто бываю на своем ранчо. Дела вынуждают меня отвлекаться от него и постоянно находиться либо в Буэнос-Айресе, либо в Париже.

— Ах, Париж! — сразу уцепилась за последнее слово Милена. — Вы любите бывать в этом городе?

Гвидо Алтьери явно смутился. Он говорил с Миленой, рассчитывая произвести впечатление на ее спутницу. И несколько ослабил контроль за своей речью. Ему было неприятно, что у него сорвалось название именно этого города — Париж. Это было заметно и по его лицу.

— Иногда в Париже, иногда в Мадриде. Я люблю прилетать в Европу.

— Конечно, — оживленно болтала Милена, делая вид, что не заметила его оплошности.

Мрачный «боксер», сидевший в конце вагона, заказал чашку кофе. Он явно не собирался уходить раньше, чем освободится весь ресторан. Аврутину он совсем не нравился.

Они беседовали еще минут пятнадцать, пока наконец Милена не решила, что пора заканчивать поздний ужин. Она поднялась первой. За ней вскочили все остальные. Проходя мимо незнакомца, Аврутин постарался рассмотреть его лицо. Нет, это был явно не тот, кого они искали. У этого были совсем другие глаза, хотя майор понимал, что все равно нужно будет все проверить.

Ночь прошла спокойно. Правда, Марине показалось, что несколько раз у ее купе останавливался кто-то, спешивший по коридору. Она поднялась рано, в седьмом часу, когда все еще спали. Скоро была остановка в Кимберли, откуда уже был заказан разговор с Буэнос-Айресом. Марина спешно умылась, оделась и вышла в коридор. Несмотря на то что в вагоне первого класса хорошо отапливались все купе, в коридоре было достаточно прохладно. Из своего купе вышел Аврутин. Он был уже выбрит и, как всегда, одет в строгий темный костюм.

— Встала уже, — улыбнулся он, — скоро станция.

Через десять минут поезд остановился в городе Кимберли, крупном железнодорожном порту, расположенном в треугольнике между реками Оранжевой, Вааль и Маддер.

Марина в сопровождении Аврутина сошла с поезда, поспешив в здание железнодорожного вокзала. Ее уже ждали. Телефонистка была готова соединить Кимберли с Буэнос-Айресом, где еще не наступило утро. Аврутин остался на улице. Марина терпеливо ждала, пока дадут нужный ей номер телефона. И вот наконец телефонистка, сидевшая в другой комнате, разрешила:

— Можете говорить.

— Алло, — раздался в трубке незнакомый мужской голос, — слушаю вас.

— Это говорит Аугуста Перри, — торопливо начала Марина, — личный секретарь синьоры Спадони. Мы хотели бы получить информацию по интересующему нас вопросу.

— Да, конечно, — сказали на другом конце света, — записывайте. Названный вами субъект не проживает в Буэнос-Айресе. Выданные ему документы заверены в Парагвае. Он оттуда. По некоторым сведениям, занимается поставками оружия и наркотиков в третьи страны. Был посредником французского Иностранного легиона, вербовал для него наемников в Аргентине и Парагвае. Его настоящее имя Джакомо Пиперно.

— Джакомо Пиперно, — тихо произнесла Марина. И, обернувшись, вдруг увидела стоявшего совсем рядом с ней мрачного «боксера» из вагона-ресторана. Она замерла. И осторожно положила трубку.

— Получили интересные сведения? — прохрипел незнакомец, подходя ближе.

Рядом никого не было. Она нашла в себе силы улыбнуться неизвестному и, когда он оказался совсем близко, ударила его в пах. Незнакомец согнулся от боли. Она выбежала из зала на улицу. Аврутина нигде не было. Куда теперь? Она побежала в сторону от вокзала, слыша за своей спиной тяжелое дыхание преследовавшего ее незнакомца. Бежать на каблуках было неудобно, и, пока она сбрасывала туфли, преследователь почти догнал ее и в прыжке сумел зацепить за ноги. Она упала. Он тяжело навис над ней, поднимая ее с земли и прижимая к стене дома. В этот утренний час на улице никого не было.

— Говори, — потребовал он, — дохнув ей в лицо неприятным запахом, — иначе сейчас придушу.

— Вы с ума сошли, — попыталась она изобразить возмущение.

Но ничего не получилось. Незнакомец сжал ей горло огромной ладонью, придавливая ее еще сильнее к стене.

— На кого ты работаешь? — спросил он.

И в этот момент она просто разозлилась. И даже не столько на него, сколько на себя и свою собственную неосторожность.

— Иди ты к дьяволу, — пробормотала она по-испански и попыталась вторично нанести ему удар, но он сжал ей горло так сильно, что она почувствовала, как теряет сознание. А потом вдруг незнакомец странно икнул и медленно, тяжело осел на землю. За его спиной стоял бледный Аврутин. Он убрал свой немецкий нож, наклонился и быстро обыскал карманы убитого, вытащил крупную пачку денег и, тяжело дыша, приказал женщине:

— Быстрее в поезд.

Они побежали к вокзалу. Поезд все еще стоял на перроне. Аврутин помог ей войти первой, сам вошел следом. На вокзале все было спокойно.

— Что они сказали? — спросил Аврутин.

— Его настоящее имя Джакомо Пиперно, — сообщила Марина, тяжело дыша, — он был посредником Иностранного легиона.

— Значит, Милена не ошиблась, — сказал Аврутин, — он действительно связан с нашим клиентом. А этот тип что хотел от тебя?

— Узнавал, с кем я связана.

— Он его охранник, — вздохнул Аврутин. — Надеюсь, нас никто не увидел. Иначе оставшиеся годы мы с тобой проведем в их тюрьме. Только убийства нам и не хватало. Постучись к Милене и расскажи ей все. И не выходи больше одна из купе. Я пойду в вагон-ресторан, мне нужно срочно что-нибудь придумать, какое-нибудь алиби. И избавиться от его денег. Мы ведь с тобой, кажется, единственные, кто сходил с поезда в это утро. Телефонистка нас не могла видеть?

— Она видела меня, когда я входила в здание и с ней говорила. Но в самой комнате никого не было. Она была в соседней, — подумав, сказала Марина.

— Хорошо, а теперь поднимай Милену. Хотя она не любит, когда ее будят утром.

Марина постучала в дверь.

— Кто там? — раздался недовольный голос Милены.

— Это я, — негромко сказала Марина.

Аврутин, кивнув на прощание, пошел по коридору в вагон-ресторан.

— Сейчас открою, — заспанным голосом отозвалась Милена, — семь утра только. Обязательно меня будить в такое время?

Она, видимо, искала свой халат.

Марина оглянулась. Ее била нервная дрожь. Впервые у нее на глазах так хладнокровно был зарезан человек. Правда, его зарезали, чтобы спасти ей жизнь. Но от этого волнение было не меньше. Даже больше. Нападавшего убили из-за ее ошибки. Она даже не закрыла за собой дверь в комнате, откуда говорила с Буэнос-Айресом.

Наконец послышался скрежет открываемого замка. Дверь отворилась.

— Заходи, — недовольным голосом разрешила Милена, — и быстрее, пока я еще не проснулась.

Марина вошла в купе.

— Говори, что нужно, и уходи. Может, я еще сумею немного поспать, — такими словами встретила ее Милена, но, вглядевшись в Марину, которую била крупная дрожь, поняла, что случилось нечто исключительное.

— Что произошло?

Марина прислонилась к дверям.

— Мы убили человека, — потерянным голосом сообщила она.

Глава 6

На завтрак они пошли традиционно втроем. Гвидо Алтьери не было видно. Возможно, он еще не вставал, по наблюдениям Аврутина, он оставался в своем купе один. Его помощник ехал в вагоне второго класса и, очевидно, имел задание следить за всеми перемещениями пассажиров по ходу движения поезда. Вполне могло оказаться, что и сам Роже Демют находится в поезде. Однако среди пассажиров не было никого, даже близко похожего на наемника из Иностранного легиона.

Они уже заканчивали завтрак, когда появился Гвидо Алтьери. По его растерянному лицу все поняли, что тот уже знает об исчезновении своего помощника.

— Синьор Алтьери, — любезно позвала его Милена, — мы думали, вы не будете завтракать.

— Доброе утро, синьора, — сказал он, подходя к столику. — К сожалению, я очень плохо спал. К тому же ночью у нас в поезде случилась большая неприятность. Пропал один пассажир. Сейчас его ищут по всему составу.

— Может, он просто сошел где-нибудь, — сделала удивленные глаза Милена.

— Не знаю, — развел руками Гвидо, — впрочем, это и не наше дело. Пусть его ищет полиция, может, он просто выпил лишнего и выпал из поезда. А места здесь неблагополучные. В ту сторону, за рекой, есть несколько резерваций черномазых. Белому человеку здесь нужно быть достаточно осторожным.

— Вы думаете, его похитили бушмены? — испугалась Милена. — Вы слышите, мистер Рэнд, — обратилась она к Аврутину по-английски, — надеюсь, вы сумеете защитить нас от подобного нападения. Надеюсь, ваше оружие с вами. Оно нам может очень пригодиться.

Аврутин не успел открыть рот, когда Гвидо быстро сказал:

— Не волнуйтесь, синьора. Я совсем не хотел вас напугать. Просто решил предупредить о возможных сложностях, если кто-нибудь из ваших спутников отстанет от поезда. А вы ничего не слышали сегодня утром? Или вы спали так же крепко, как я?

— Нет, мы не спали, — смело сказала Марина, уже зная, что именно нужно говорить. — Я сошла утром в Кимберли, чтобы позвонить в Буэнос-Айрес. Мне нужно было передать некоторые поручения синьоры Спадони. Но я никого не видела. По-моему, в то время никто с поезда не сходил. Было довольно рано, и на вокзале почти никого не было.

— У вас прекрасный испанский язык, синьора Аугуста, — вежливо сказал Гвидо, — вы, очевидно, жили достаточно много времени в Аргентине.

— Спасибо, — улыбнулась Марина, — я действительно жила некоторое время в вашей стране.

Она чувствовала на себе одобрительные взгляды Милены Минич и старалась говорить как можно спокойнее, производя еще большее впечатление на стоявшего перед ней мерзавца.

— Думаю, что теперь к нам пожалует полиция, — озабоченным тоном произнес Гвидо, — на ближайшей станции они наверняка задержат наш состав. И мы, конечно, опоздаем в Йоханнесбург. А меня ждут в городе.

— Мы все равно должны были прибыть вечером, — успокоила его Милена, — какая разница, синьор Алтьери, когда именно мы приедем.

— Утром уходит поезд в Солсбери, — пояснил Гвидо, — мы можем на него опоздать.

— А зачем нам так спешить? — разыграла притворное удивление Милена. — Мы можем остаться в Йоханнесбурге на несколько дней.

— У меня важные дела, синьора, — возразил Гвидо.

— А самолетом нельзя улететь? — спросила Милена.

— Можно, но места нужно заказывать заранее. И оплачивать тоже.

— С этим проблем нет, — сразу сказала Милена. — Мистер Рэнд, закажите нам четыре места в самолете, вылетающем завтра из Йоханнесбурга в Солсбери. Если не будет мест, зафрахтуйте мне самолет.

— Вы так любезны, синьора, — пробормотал ошеломленный ее размахом Алтьери.

— Может, вы сядете, — предложила Марина и снова увидела довольное лицо Милены.

— С вами, синьорита, я готов сидеть хоть всю жизнь, — сразу заулыбался Гвидо, — но вы уже позавтракали, и я не хотел бы вас задерживать.

— Можете зайти потом в мое купе, — милостиво разрешила Милена, — мы принимаем с двенадцати до двух.

— Благодарю вас, обязательно, — пылко сказал Гвидо и побежал в другую сторону.

Все-таки исчезновение помощника на него сильно подействовало.

— Насчет полиции он серьезно сказал? — спросила Марина у Милены. — Может, не надо было говорить, что я сходила с поезда?

— Конечно. И ты должна всем рассказать, как ты позвонила и после этого вернулась в поезд. Тебя ждал у вагона мистер Рэнд. Не нужно никогда врать, если в этом нет необходимости. Проводники видели, как ты сходила. Телефонистка подтвердит, что ты звонила. Все это легко проверить. И никто не думает, что такая хрупкая и красивая женщина, как ты, могла убить такого громилу. Поэтому спокойно отвечай на все вопросы полиции. И ничего не бойся.

— Я и не боюсь, — пробормотала Марина.

— Вижу. Кстати, с этим грязным типом ты держишься великолепно. И хорошо говоришь. Давайте пойдем обратно, здесь становится слишком многолюдно.

Когда Аврутин оставил их в купе, выйдя покурить, Марина вдруг спросила у Милены:

— Вы помните наш вчерашний разговор?

— Конечно.

— Если понадобится, значит, я должна встречаться и с таким типом, как этот Гвидо? Это тоже входит в мои обязанности?

— Нет, — улыбнулась Милена, — нет, конечно, не входит. Ты неправильно меня поняла. У тебя прекрасная профессия, требующая ума, сообразительности, выдержки, а не только пустой головы и смазливой мордашки. И совсем необязательно встречаться с таким мерзавцем, как этот Гвидо-Джакомо. Достаточно будет, если ты дашь ему понять, что в будущем он может рассчитывать на несколько более тесные отношения. И все. Только дать понять. И не нужно так нервничать по этому поводу. Ты должна встречаться только с теми мужчинами, которые тебе лично симпатичны. И только. Все остальное — глупости. Никакой работой, никаким заданием нельзя оправдать насилие над собственной душой. Только если это хочется тебе самой. Совмещая, так сказать, приятное с полезным.

Она подмигнула Марине и первая расхохоталась.

— Любимые слова вашего шефа, Марина, — это говорить о том, что в самом имени женщин таится зло. Может, он не так уж и не прав. Еще есть какие-нибудь вопросы?

— Только один. Зачем вы сказали при Гвидо, что у вашего помощника есть оружие? Теперь он может испугаться.

— Наоборот. Теперь он твердо знает, что убийцей не мог быть мой помощник. Зачем применять нож, если у вас есть пистолет. Это и нерационально, и достаточно неразумно. Кроме того, убитый был куда мощнее хлипкого на вид моего помощника. Значит, синьор Алтьери автоматически исключит его из числа подозреваемых. То же самое сделает и полиция. У мистера Рэнда все документы оформлены правильно. Он имеет право на ношение оружия в этой стране. Надеюсь, синьор Алтьери поймет это так, как я задумала, и придет к нам в купе.

Но Гвидо не появился ни в двенадцать, ни в половине первого. Очевидно, возможное появление полиции пугало его еще больше, чем путешественников, и он старался привести в порядок свои вещи, избавляясь от ненужных и опасных бумаг. Аврутин обратил внимание, как из купе Алтьери несколько раз вылетали клочки бумаги.

Они пересекли мост через широко раскинувшийся Вааль и подъезжали к маленькому городку Кристина, когда проводники объявили, что в городе будет незапланированная остановка. Через двадцать минут в вагоны вошла целая группа полицейских в одинаковых темных костюмах и со скучающим выражением на лицах.

Сюда были стянуты все местные полицейские из ближайших городов. Они должны были допросить каждого пассажира из пятидесяти с лишним человек, пытаясь выяснить, что произошло в Кимберли. И только тогда испуганные пассажиры узнали, что ранним утром у здания вокзала был убит один из сошедших с поезда. Слухи передавались друг от друга и достигли ушей Гвидо. Он занервничал еще больше, пытаясь вычислить, кто именно из пассажиров мог оказаться роковым убийцей.

Полиция продолжала опрашивать пассажиров. Особое внимание было уделено допросу Аугусты Перри, сходившей рано утром с поезда позвонить из здания вокзала. Телефонистка в Кимберли подтвердила, что с ней говорила молодая миссис, которую она соединила с Буэнос-Айресом. Больше никого ни телефонистка, ни дежурный по станции не видели. Допрошенный мистер Рэнд показал, что ждал Аугусту у поезда и никуда не отлучался. Оставалось предположить, что нападение на пассажира совершил кто-то из местных, прельстившись его деньгами либо другими ценностями. Или, еще хуже, это нападение совершил кто-то из аборигенов, а это было уже не просто преступление. Это был расовый вызов черномазых, и в таком случае их следовало примерно наказать, предприняв необходимые карательные меры.

Полицейские задержали поезд на четыре с половиной часа. Они действовали предельно корректно и вежливо, здесь привыкли доверять белому человеку и не ставили под сомнение слова пассажиров. Закончив допросы, полицейские пожелали всем пассажирам счастливого пути и дали разрешение на отъезд. И только когда они покинули состав, все кинулись в вагон-ресторан, встревоженные внезапной остановкой и изрядно проголодавшиеся.

Синьора Спадони не вышла к обеду, предпочла заказать его в купе. А вот ее помощник и секретарь, наоборот, отправились пообедать и, разумеется, столкнулись с Гвидо Алтьери, уже получившим известие о смерти своего помощника и успевшим выпить несколько рюмок коньяка.

— Аугуста, — закричал Гвидо, — идите сюда.

Марина, кивнув своему напарнику, прошла к столику Алтьери. Тот сидел не один. Рядом приходил в себя уже основательно нагрузившийся шотландец в традиционной накидке, столь гармонирующей с его цветом лица.

— Эндрю, подвинься, — приказал Гвидо. — Это мой попутчик. Он едет в соседнем купе, — сказал он, показывая на шотландца, — не обращайте на него внимания. Садитесь, пожалуйста. А почему нет синьоры Спадони?

— Она плохо себя чувствует, — коротко ответила Марина.

— Ваш друг, видимо, не говорит по-испански, — сказал Гвидо.

— Он понимает, но плохо говорит, — ответила Марина, — синьора Спадони общается с ним на английском языке.

— Ваша синьора бесподобна. Она очаровала всех на корабле. Как и вы меня, Аугуста, — добавил он, глядя в глаза молодой женщине.

Она выдержала его взгляд.

— Я сразу заметил вас, еще на причале, — продолжал Гвидо, — не заметить такую красивую женщину невозможно.

Она невозмутимо слушала эти признания мерзавца, ничем не выдавая своего истинного отношения.

— Надеюсь, мы сможем с вами увидеться в Солсбери, — сказал воркующим тоном Гвидо, — вы не откажете в такой любезности, синьора Аугуста, как отобедать со мной?

Она улыбнулась, словно поощряя его на дальнейшие дерзания. Женскую науку обольщения ей не нужно было изучать в теории. Она постигала ее на генном уровне, как и любая женщина, впитывая науку обольщения от гетер Древней Греции и куртизанок имперского Рима. И ее улыбка обещала так много Гвидо, что он невольно подпрыгнул, толкнув в бок уже задремавшего шотландца.

В Йоханнесбург они прибыли поздно ночью. Такси отвезли уставших и сонных пассажиров в отель. Для синьоры Спадони были традиционно зарезервированы апартаменты. Два одноместных номера приготовили для мистера Рэнда и миссис Перри. Ночь они провели в гостинице, а уже рано утром прибыл представитель частной компании, которая подготовила зафрахтованный самолет для синьоры Спадони. На осмотр города ушло всего два часа. После быстрого ленча они отправились в аэропорт, куда уже был отправлен их багаж.

Запыхавшийся Гвидо объявился за десять минут до вылета самолета. У него появился новый чемодан, которого раньше не было. После длительных извинений выяснилось, что синьор Алтьери перепутал время, решив, что они вылетят часом позже. Вещи были погружены в багажное отделение, пассажиры пристегнулись ремнями, диспетчер дал «добро», и маленький самолетик взлетел над городом, освещенным яркими лучами солнца. До Солсбери было около трех часов лета, и почти всю дорогу они могли наслаждаться изумительным видом раскинувшихся внизу водопадов и огромных пустынных массивов восточной части Калахари. А когда пролетали над Лимпопо, Марина невольно улыбнулась, вспомнив знакомые с детства стихи. Видимо, эти же стихи вспомнил и Аврутин, так как, показав вниз, именно он первым произнес:

— Лимпопо.

Стихи Корнея Чуковского сразу вспомнились обоим, и они заулыбались друг другу, показывая вниз, на могучую реку, разделившую два государства. Ни пилоты, ни задремавший Гвидо Алтьери, ни даже Милена Минич не могли понять, чему радуются эти двое молодых людей. Для этого нужно было родиться в России и вырасти на стихах Корнея Чуковского, чтобы знакомое с детского сада слово «Лимпопо» было заветным паролем в детство. И, глядя вниз, на эту ленивую реку, впадающую в Индийский океан, Марина испытывала странное ощущение смеси восторга и удивления, восхищения и забытого с детства ощущения счастья от самого названия реки.

Дальше пошли горные массивы, и было уже не так интересно. К тому же кое-где самолет попадал в низкую облачность. Они обогнули высочайшую вершину Южной Родезии — Иньянгани — с запада и наконец сели в Солсбери. Было около пяти часов вечера.

— Вот, синьоры, — торжественно объявил Гвидо Алтьери, — кажется, мы с вами прилетели в Южную Родезию.

— Больше никогда не полечу таким самолетом, — заявила Милена, — гораздо удобнее было прилететь из Лондона прямо в Солсбери.

— Но тогда, синьора, мы были бы лишены вашего общества на корабле. И я никогда бы не попал вовремя в Солсбери, — заявил, улыбаясь, Гвидо.

«Теперь начинается самое главное», — подумала Марина, выходя из самолета.

Глава 7

Солсбери — столица государства Южной Родезии и крупнейший город страны — был основан в конце девятнадцатого века, когда премьером Великобритании и лидером Консервативной партии стал Роберт Артур Солсбери, чьим именем был назван город. Насчитывающий к описываемому периоду около полумиллиона жителей, он на три четверти состоял из африканского населения, не имеющего никаких прав, и белого меньшинства, обладающего всеми правами. Прибывшие гости отправились в старый отель королевы Виктории, построенный еще в начале двадцатых годов и полностью отреставрированный пять лет назад.

Отель был расположен в самом центре города и представлял собой типичный образец «колониальной» архитектуры, столь модной в начале двадцатых годов в этой части света. Пока они размещались и обустраивались после утомительного перелета, минуло несколько часов, и на ужин все трое вышли уже в строгих вечерних платьях.

Солсбери этого периода являл собой удивительное зрелище города, находившегося на краю обетованной вселенной. После того как в Португалии рухнул салазаровский режим и соседние африканские государства стали обретать необходимую степень свободы для дальнейшего развития, из Мозамбика и Анголы в Южную Родезию потянулись тысячи белых поселенцев, не желавших оставаться в независимых черных государствах.

Гостиницы и кемпинги были переполнены клокочущими от ненависти белыми переселенцами, в основном португальцами, успевшими убраться из соседних государств до того, как в их столицах провозглашались независимые государства черного большинства. И тысячи людей срывались с насиженных десятилетиями мест, покидая обетованную землю в поисках убежища. Они получали свой маленький апокалипсис и покидали свои государства, разрушая и проклиная свои оставшиеся жилища. Среди этой массы озлобленных и отчаявшихся людей можно было завербовать какое угодно количество наемников, согласных рискнуть за большие деньги и отправиться даже в ад, чтобы столкнуться с самим сатаной.

Но отель «Виктория» был слишком респектабельным и дорогим местом жительства, чтобы в нем могли найти пристанище разорившиеся беглецы из соседних стран. Сама обстановка последнего рубежа, последнего убежища белых людей в этой части света ощущалась достаточно зримо и явно.

Ресторан был переполнен, и на красивых молодых женщин все обращали внимание. К ним сразу подскочил метрдотель, уже знавший, что гости сняли верхний этаж и самые дорогие апартаменты. Официанты суетились вокруг приехавших — несмотря на наплыв посетителей в отеле, не так часто снимались эти апартаменты.

Марина обратила внимание на импозантного красивого мужчину, сидевшего недалеко от них. Благородная внешность, красиво уложенные волосы, тонкая полоска усов, делавшая его похожим на актера Голливуда начала тридцатых, и, наконец, его манера держаться выдавали в нем пришельца. Местные жители выделялись какой-то строгостью и сдержанностью, словно постоянная жизнь на краю обетованного мира приучила их к внутренней сдержанности. Он был в белом клубном пиджаке, в синих брюках и сидел рядом с красивой женщиной, рассказывая нечто смешное. Милена заметила ее взгляд, всматриваясь в незнакомца.

— Это не он, — тихо заметила она, — но мужчина достаточно интересный.

— Вечером обещал заехать Гвидо, — напомнила Марина.

— Да, конечно, — кивнула Милена, — нужно обратить внимание на то, с кем именно он захочет встретиться в нашем отеле.

— Почему именно в нашем? — спросила Марина.

— Это то, о чем вы еще не знали, — пояснила Милена. — Мне передали это сообщение на судно. Встреча Роже Демюта и его нанимателя должна состояться именно в этом отеле через два дня. Потому мы и забронировали места именно здесь.

«Нужно будет узнать, кто именно приезжал сюда за последние несколько дней», — поняла Марина.

И, словно прочитав ее мысли, Аврутин сказал:

— Я постараюсь узнать фамилии прибывших. Или тех, кто прибудет завтра.

— Да, конечно, — согласилась Милена.

Марина по-прежнему всматривалась в сидевшего недалеко от них мужчину. Было что-то знакомое в его чертах. Но вместе с тем она твердо знала, что никогда не видела его раньше. Может, это действительно популярный актер или какой-нибудь деятель, часто мелькавший на телеэкранах.

— Моя дорогая, — сказала, обращаясь к ней, Милена, — просто неприлично так смотреть на посторонних незнакомцев.

Марина смущенно отвернулась.

— Мне кажется, я его где-то видела.

— Сейчас мы это выясним, — почему-то улыбнулась Милена и жестом подозвала к себе метрдотеля.

— Кто этот господин? — спросила она шепотом. — Мою спутницу он очень заинтересовал.

— Это мистер Блейк из Лос-Анджелеса. Он известный режиссер, — очень тихо ответил все понявший метрдотель. Гостям такого уровня нужно было отвечать на все вопросы.

— Благодарю вас, — сказала Милена и, обращаясь к Марине, передала ей услышанное: — Он говорит, что это мистер Блейк, режиссер из Голливуда. Может, ты его видела по телевизору.

— Не знаю, — растерянно ответила Марина, — мне кажется, я видела его и где-то в жизни.

Аврутин улыбнулся.

— В нашей работе есть много странностей, — сказал он, — и мы не всегда их осознаем. Иногда нужно время, чтобы осмыслить увиденное.

— Ничего не поняла, — призналась Марина.

— Поймешь, — усмехнулась Милена.

После ужина они вышли к бассейну, где был размещен бар и играла музыка. Отель был настолько высококлассный, что сюда не пускали проституток, и стоявшие у бара женщины были скорее любительницы, чем профессионалки. И конечно, представители местной элиты. Милена и Марина поднялись наверх, чтобы переодеться. Гвидо все еще не появлялся. Это уже начинало нервировать Милену, она беспокоилась, что он сумел просчитать их планы. Аврутин поспешил к портье, под благовидным предлогом приезда своего друга он пытался узнать, кто именно прибыл в отель за последние несколько дней. Отель «Виктория» был рассчитан всего на сто пятьдесят мест, и гостей можно было пересчитать по пальцам.

Когда Милена и Марина спустились вниз, веселье было в самом разгаре. Милена была в роскошном темно-зеленом платье, обнажавшем ее изумительные плечи и подчеркивающем пышные формы. Марина, напротив, была в длинном черном платье, так выгодно подчеркивающем ее талию и служившем контрастом с ее длинными золотистыми волосами.

К ним поспешил Аврутин.

— Вы потрясающе выглядите, — признался он обеим женщинам.

— Надеюсь, — ревниво сказала Милена, оглядывая Марину. — Нет, в молодости есть нечто прекрасное, — решительно сказала она, — у тебя большое будущее, Аугуста.

— Может, Демют остановится в другом отеле? — предположила Марина.

— Он уже здесь, — убежденно сказала Милена, — по нашим сведениям, ему заказан номер именно в этом отеле. Как фамилия четверых?

— Дуайт Блейк из Америки, Сиро Миеси из Японии, Джорджио Ломбарди из Италии и Франц Эльсер из Германии.

— Теперь нужно выяснить, кто из них кто, — вздохнула Милена, — мистера Блейка мы уже знаем.

— Японца тоже. Вот он идет, — показал Аврутин на проходившего мимо мужчину с характерным разрезом азиатских глаз.

— Какого роста был Демют? — спросила Милена, всматриваясь в японца.

— Примерно его. Но это не он, — убежденно ответил Аврутин, — он прилетел сюда раньше всех. Собирает какой-то материал для своей книги. Да и потом француза трудно переделать в японца.

— Как остальные? — уточнила Милена.

— Пока не знаю. Они точно здесь, но кто из них мистер Ломбарди, а кто герр Эльсер, нужно выяснить.

— Надеюсь, мы сделаем это сегодня ночью, — пробормотала Милена, — у нас завтра остался последний день. А с Гвидо Алтьери я могла и ошибиться. Все равно нужно найти оставшихся двоих.

— Я постараюсь их вычислить, — пробормотал Аврутин, — здесь не так много гостей.

— Синьора Спадони, — раздался знакомый голос Алтьери, — как я рад вас видеть! Это утомительное путешествие не отняло у вас много сил?

— Что-то он слишком любезен, — пробормотала Милена, двинувшись навстречу Гвидо, — нужно будет его немного расшевелить. Ты пока не подходи к нам, — попросила она Марину, — пусть он немного помучается.

Марина, кивнув, отошла к бассейну. В нем купались сразу несколько молодых девушек. Очевидно, хозяева отеля специально разрешали симпатичным молодым женщинам и девушкам купаться в бассейне, демонстрируя свои натренированные и загоревшие тела собравшимся гостям.

Глядя вниз, Марина вдруг почувствовала сильный запах мужского одеколона. К ней подходил сам мистер Блейк. Непонятно почему, она вдруг смутилась, словно действительно знала этого человека раньше. Он был со своей спутницей и по-прежнему улыбался, демонстрируя искусство американских дантистов и свою голливудскую улыбку.

— Мистер Блейк, — ворковала его спутница, — вы просто потрясающий мужчина. В наше время таких уже не осталось.

— Вы преувеличиваете, — тихо произнес он.

— Нисколько. Про вас ходят легенды в Голливуде. Я все знаю, — взволнованно говорила экзальтированная особа.

Они прошли мимо Марины, не оборачиваясь.

Она смущенно посмотрела им вслед. Что-то ее волновало в этом мужчине.

Подошел Аврутин.

— Кажется, я знаю, кто такой этот Эльсер. И по описанию он очень похож на Демюта. Нужно будет предупредить Милену.

— Кто он? — спросила Марина, чувствуя, как начинает волноваться.

Ей предстояло впервые в жизни увидеть настоящего убийцу. И хотя на ее глазах Костя Аврутин зарезал человека, то происшествие она не считала убийством. Это была всего лишь вынужденная самооборона. Другое дело Роже Демют, наемный убийца и офицер Иностранного легиона.

— Стоит там, у стойки бара. Обрати внимание на его подтянутую фигуру, — показал Аврутин в сторону, — мне кажется, это он. И по срокам все совпадает. Он прилетел сегодня утром.

— Может быть, — ответила Марина, всматриваясь в Эльсера. — Нужно будет показать его Милене. Она пытается что-то вытянуть из нашего попутчика.

— Из этого мерзавца, — пробормотал Аврутин. — Он такой грязный тип, что мне просто страшно оставлять с ним Милену. Ты обращала внимание на его глаза? Он никогда не смотрит прямо человеку в глаза. Не нравится мне этот тип.

Он отошел от Марины. А она прошла к стойке бара, чтобы держать под наблюдением Франца Эльсера, и села за небольшой столик, попросив официанта принести кампари.

Рядом кто-то сел. Она снова почувствовала характерный резкий запах одеколона Блейка. И вдруг услышала слова:

— Я думал, вы более наблюдательны, Марина.

Глава 8

Она замерла, боясь повернуться. Потом наконец повернула голову.

— Сергей Валентинович, — не верила она своим глазам.

— Спокойнее, — улыбнулся он молодой женщине, — не нужно так нервничать.

— Я вас действительно не узнала, — честно призналась она, — вы совсем другой.

— Надеюсь, я изменился в лучшую сторону? — спросил полковник Чернов.

— Да, — смущенно кивнула она, — я и не думала, что вы так можете сыграть.

— Спасибо за откровенность. Как добрались до Солсбери, все в порядке?

— Не очень, — вздохнула Марина, — у нас были неприятности в дороге.

— К нам идут, — поднялся Чернов, — я зайду потом к Милене, до свидания. Передайте Милене, что здесь трое новичков — Эльсер, Миеси и Ломбарди. Среди них нам нужно вычислить француза.

— Мы знаем его посредника, — прошептала Марина.

Чернов кивнул, отходя. К ним спешил Гвидо Алтьери.

— Прекрасная синьорина, — глядел он томными глазками, — вы помните свое обещание?

— Отобедать с вами, — вспомнила Марина.

— Или поужинать, — кивнул Гвидо.

— Только не сегодня, — поежилась Марина, — я такая уставшая после переезда.

— Конечно, — согласился Гвидо, — тогда завтра. И только при свечах. Надеюсь, вы сумеете убежать от своей хозяйки, по-моему, она вас ревнует.

— Вы производите такое сильное впечатление, — улыбнулась Марина, вставая, — проводите меня до номера, синьор Алтьери.

— Конечно, — засуетился Гвидо.

Они вошли в здание отеля и направились к лифту. И вдруг Гвидо спросил у Марины:

— Аугуста, кто этот красивый мужчина, с которым вы так мило беседовали у бассейна?

— Режиссер из Голливуда, — пожала плечами Марина, — я его видела первый раз в жизни.

— Да? — удивился или сделал вид, что удивился, Гвидо. — Вы говорили так, словно были знакомы и раньше.

— Вам это показалось, — немного нервно ответила она, входя в лифт.

Он проводил ее до номера и поцеловал на прощание руку. Войдя в номер и закрыв за собой дверь, она прошла в ванную и долго мыла руку, до которой дотрагивался этот мерзавец. И только затем, успокоившись, прошла в комнату.

Через полчаса в номер позвонила Милена, попросившая зайти к ней в апартаменты. Марина отправилась к ней. Там уже сидели Аврутин и Чернов. Увидев Марину, полковник усмехнулся.

— Я думал, наши специалисты более внимательны, — сказал он. — У вас традиционное мышление, Аугуста. Если вам не нравится человек, то вы видите его всегда в одном ракурсе. В данном случае я говорю о себе.

Марина не стала возражать, усевшись на диван рядом с Миленой.

— Итак, перед нами стоит задача, — начала Милена, — выяснить, кто из четверых приехавших — Роже Демют. Прошу прощения, — поправилась она с улыбкой, — из троих приехавших. Я, конечно, не имею в виду вас, мистер Блейк.

— Надеюсь, — засмеялся Чернов, — а то ваш помощник всадит нож и мне в спину.

— Это была самооборона, — вступилась за Аврутина Марина.

— Это было глупо и непрофессионально, — жестко сказал Чернов, — можно было договориться. Что-то придумать, как-то выкрутиться из этого положения. А вместо этого Аврутин тычет его ножом в спину и оставляет труп прямо на земле.

— Я забрал у него деньги, — пробормотал Аврутин, — чтобы они подумали на ограбление.

— А оставили ему часы, одежду, может, кольцо или документы, даже туфли. Нужно было прежде всего снять с убитого обувь. Для них даже деньги не имеют такой цены, как его обувь.

— Я этого не знал.

— Нужно было знать, — махнул рукой Чернов. — И вы напрасно недооцениваете этого Гвидо Алтьери. Сначала поездка на корабле, затем совместное путешествие на поезде и убийство его помощника. И наконец, ваше появление здесь. Если он еще ни о чем не догадался, значит, он абсолютный идиот. А я в идиотов не верю.

— Он что-то подозревает, — согласилась Милена, — но не так много, как вы думаете, Сергей. Это совсем другое. Он скорее подозревает Аугусту или мистера Рэнда. Но, надеюсь, не меня.

— Давайте вернемся к нашим проблемам, — напомнил Чернов, — осталось трое. Франц Эльсер, он более всего похож на Роже Демюта. Японец Сиро Миеси и итальянец Джорджио Ломбарди. Если бы мы наверняка знали, какие именно языки он знает, было бы легче.

— Откуда? — вздохнула Милена. — Этого мы не знаем.

— Во всяком случае, не японец, — сказал Аврутин. — Я думаю, это немец.

— Мы еще не видели итальянца, — напомнила Милена.

— Я его видел, — сказал Чернов, — бородатый, заросший тип, выдающий себя за художника. Но у него в номере нет ни акварели, ни красок, ни даже просто больших листов бумаги.

— Вы успели посмотреть в его номере? — улыбнулась Милена.

— А как вы думаете? Конечно, успел. Мне не нравится его борода. Она вполне может скрывать шрамы на лице после пластической операции. Так что он тоже один из главных подозреваемых.

— Значит, их все-таки трое, — подвела итог Милена.

— Распределим их так, — решил Чернов. — Вы наблюдаете за гостями в отеле, а Константин Аврутин — за Гвидо Алтьери. Нужно будет использовать нашу электронику.

— Надеюсь, вы будете у нас в главном резерве, — тонко улыбнулась Милена.

— Как всегда, — развел руками Чернов и вдруг перешел на «ты», сказав по-русски: — Ты ведь знаешь, Милена, я всегда появляюсь в нужное время и в нужном месте.

— Завтра мы должны найти этого Демюта. Иначе послезавтра будет поздно, — подвела итог Милена. — А ты, Марина, должна быть осторожнее с этим Гвидо. Мне не понравилась сегодня его улыбка.

— Вы не должны были лететь с ним вместе, — вставил Чернов.

— Возможно, — согласилась Милена.

В эту ночь Марина видела странные сны. Сначала ей снился Марков, почему-то сидящий в центре бассейна и дающий указания своим сотрудникам. Потом она увидела Чернова, превращавшегося в Гвидо Алтьери. И наконец, ей снилась Милена, танцующая невообразимый танец поочередно с убитым в Кимберли незнакомцем, с метрдотелем и проводником поезда.

И за ними все время стоял кто-то неизвестный, которого она не могла разглядеть. И этот неизвестный все время ускользал от нее, когда она бежала по коридорам отеля, пытаясь увидеть его лицо.

За утренним завтраком собрались все гости. Они наконец увидели и Джорджио Ломбарди, и Франца Эльсера, и Сиро Миеси. Все трое невозмутимо завтракали. Японец предпочел рыбу, немец взял колбаски, итальянец выбрал омлет. Даже в еде сказывались различия в их культурах. Но один притворялся, скрывая свои действительные вкусы, и следовало его вычислить.

После завтрака приехал Гвидо, выполнявший свое обещание показать город. Заодно он обещал отвезти их в лавки, где продавались редкие экспонаты местного творчества племен матебеле. Достигшие своего наибольшего могущества при верховном вожде Моселекатсе, правившем в первой половине девятнадцатого века и создавшем грозный союз племен матебеле, и безжалостно уничтожаемые после завоевания этой части территории Африки Британской южноафриканской компанией, матебеле навсегда потеряли свою независимость. Но сумели сохранить свои традиции деревянного и гончарного мастерства. Характерные черты африканской пластики, запечатленные в чудесных изделиях мастеров, прославляли южноафриканское, и конкретно — южнородезийское, искусство по всему миру.

На поездку с Гвидо они потеряли около трех часов. Купили несколько сувенирных изделий. И вернулись в отель к ленчу. Алтьери, пообещав заехать к обеду, наконец удалился, и измученные женщины растянулись на диванах, наслаждаясь прохладой кондиционированных помещений.

— Если он еще раз приедет, я его убью, — пообещала уставшая Милена. — Здесь дурной климат, хотя справочники утверждают обратное. Или воздух портится от присутствия рядом Гвидо Алтьери. Как ты считаешь, Марина?

— Наверно, — устало ответила женщина.

— У нас еще есть работа, — напомнила Милена, — думаю, нам нужно торопиться.

Она первой поднялась с дивана позвонить Аврутину. Тот уже успел предупредить полковника. Все три номера приехавших гостей закрывались на ключ, в Южной Африке пластиковые карточки вместо ключей появились лишь в середине восьмидесятых. Подозреваемые жили на верхних этажах, что упрощало задачу их группы. По взаимной договоренности Милена спустилась вниз к обеду вместе с Мариной. Дождавшись, пока в ресторане появятся все трое гостей, Марина вышла из зала, кивнув стоявшему у дверей лифта Аврутину. Тот поднялся на этаж и сказал Чернову, что все в порядке. Отмычки были приготовлены, и полковник довольно умело проник в первый номер. Оставив под столиком в номере японского гостя небольшой «жучок», он повторил аналогичную операцию и в номере Франца Эльсера. У итальянца такой «жучок» был установлен еще со вчерашнего дня. Теперь оставалось только подслушивать их беседы.

После обеда все трое — Милена, Марина и Чернов — сели с наушниками. А Константин Аврутин поехал по городу искать Гвидо Алтьери, оставившего свой адрес Марине.

Вернувшийся после обеда немец спал, японец напевал какую-то мелодию и что-то делал в ванной комнате. А вот у итальянца появилась женщина, и Марине пришлось, краснея, слушать их вздохи и стоны. Однако это ничего не давало. Никакой нужной информации они пока не имели, а до вечера оставалось не так много.

В пятом часу вечера вернулся уставший Аврутин. Он так и не сумел найти дом, где остановился Гвидо. Данный им адрес оказался выдуманным, и такого строения вообще не существовало на этой улице. Милене это не понравилось больше всего. Получалось, что Гвидо водит их за нос, заранее просчитав, кто именно перед ним.

В пять часов вечера к японцу постучались и передали пакет, заказанный в книжном магазине. Через пятнадцать минут от итальянца ушла женщина. Вскоре проснулся и немец. И наконец, в пять часов сорок две минуты к итальянцу постучали в номер.

— Кто там? — спросил Джорджио.

— Это я, — сказал какой-то незнакомец.

Послышался звук открываемой двери.

Марина подняла руку, и Чернов, уступив свой микрофон Аврутину, подсоединил второй провод к ее микрофону.

— Принес? — нервно спросил Джорджио.

— Как договаривались.

— Никто тебя не видел?

— Конечно, нет, — ответил незнакомец, — посмотрите сами. Все, что вы просили.

— Хорошо. Вот тебе вторая часть денег. Когда я должен выезжать?

— Лучше завтра утром.

— Это не Гвидо, — недоуменно сказала Марина.

Чернов приложил палец к губам, попросив помолчать.

— Я завтра улечу, — послышался голос Джорджио, — а ты будь осторожен. Здесь столько приехало разных незнакомцев.

— Хорошо. — Снова послышался звук открываемой двери.

— Это он, — вскочила Марина, — это он.

— Разговор еще ничего не доказывает, — возразил Чернов, — нужно проверить еще раз.

— У японца все время играет музыка. Он, кажется, включил радио, — сказал Аврутин.

— Мой, по-моему, купается, — сообщила Милена. — Этот немец моется, как настоящая лошадь, все время фыркает.

— Японец вышел из номера, оставив радио включенным, — доложил Аврутин, — слышен звук открываемой двери.

— Быстро за ним, — приказал Чернов.

— Мой, кажется, кончил купаться, — покачала головой Милена, — как-то неприятно вот так слушать незнакомого человека. Словно подглядываешь в замочную скважину.

Аврутин выбежал из номера.

— Ох, как мне это не нравится, — сказал Чернов, — нужно будет все-таки придумать нечто другое. Иначе мы так ничего не узнаем.

— Немец уходит, — сообщила Милена.

— Итальянец пока в номере, — Марина посмотрела на Чернова, — но он все время молчит, Сергей Валентинович.

— Посидим пока, подождем, может, что-нибудь выясним, — решил Чернов.

Через десять минут немец вернулся. Он позвонил кому-то по телефону.

— Это я, — сказал Эльсер, — когда мы с вами встретимся? В восемь? Очень хорошо. Я буду ждать вас в холле отеля.

Милена сообщила о разговоре Чернову.

Еще через полчаса вернулся Аврутин.

— Японец встречался с какой-то женщиной.

— Где?

— У табачного магазина, на соседней улице. Невысокая, лет пятьдесят, может, больше, внешне ничем не примечательна. Он купил цветы перед встречей. Четыре розы. И вручил их женщине.

— Цветы, — задумчиво сказал Чернов.

И в этот момент зазвонил телефон. Трубку сняла Марина.

— Синьора Аугуста, — воркующим голосом произнес Гвидо, — я приглашаю вас на ужин.

Марина оглянулась на своих товарищей.

— Да, — кивнул Чернов.

— Хорошо, — сказала Марина, — где мы увидимся?

— Я заеду за вами в восемь часов, — пообещал Гвидо.

— Он хочет, чтобы я с ним сегодня встретилась, — положив трубку, сказала Марина.

— Обязательно, — разрешил Чернов, — только с нашим микрофоном. И рядом будет Аврутин либо я, чтобы вас подстраховать. А в восемь нужно будет проследить, с кем встречается Эльсер. Это вы возьмете на себя, Милена, — попросил он свою давнюю напарницу. Та согласно кивнула головой.

Больше до восьми часов никаких особых происшествий не произошло. Ровно в восемь часов вечера Гвидо заехал за Мариной, любезно открыл перед ней дверцу своего «Понтиака». Почти сразу за ним на арендованной машине поехал Аврутин. В это время в холле отеля Эльсер встречал сразу пятерых гостей, довольно громко и бурно обсуждающих проект реконструкции новой текстильной фабрики.

Миеси прошел мимо них и отправился ужинать. За ним поспешил Джорджио Ломбарди. Чернов, попросив Милену его подстраховать, решил проверить, что именно принесли Джорджио, и поднялся в его номер. Открыть дверь и войти было несложно. Но найти нечто новое не удавалось. Ни в сумке, ни в чемодане не было никаких подозрительных вещей, и, лишь подняв матрас, Чернов обнаружил несколько больших пакетов с белым порошком. Положив все на место, он вышел из номера. И, уже выходя, заметил слоников, стоявших на столике. Это был обычный сувенир, продаваемый в любой лавке Солсбери. Семь белых слоников стояли, выстроившись в ряд.

— Слоники, — задумчиво сказал Чернов, — черт меня возьми, семь слоников.

Он осторожно прикрыл дверь, защелкнул замок и быстро побежал по коридору. У лестницы стояла Милена.

— Я знаю, — крикнул ей Чернов, — я знаю, кто из них Роже Демют.

Глава 9

Автомобиль Гвидо сначала миновал ярко освещенные улицы в центре и, не сбавляя скорости, двигался дальше. Марина взглянула в окно. Начали попадаться очень темные улицы, и она немного забеспокоилась.

— Мы правильно едем? — спросила она у своего спутника.

— Правильно, — как-то неприятно улыбнулся он, не сбавляя скорости.

Еще минут через пять она начала беспокоиться серьезно. Но молчала. И лишь когда он неожиданно резко свернул направо, явно пытаясь оторваться от возможного преследования, она не выдержала.

— Куда мы едем?

— Уже приехали, — усмехнулся ее неприятный спутник, — выходите из машины.

Она огляделась. Было достаточно темно, рядом стоял несколько покосившийся двухэтажный дом.

— Это дом вашего брата? — заставила себя улыбнуться Марина, выходя из автомобиля.

На всякий случай она нащупала микрофон, уверенная, что следовавший за ними Аврутин слышит их разговор.

— Да, — сказал Гвидо и вдруг больно толкнул ее: — Иди вперед и не оборачивайся. — В руках у него появился пистолет.

— Вы ненормальный? — разозлилась Марина, но в дом вошла.

В холле царил полумрак. Сверху по лестнице спускалась какая-то тень.

— Привез? — спросила тень, и Марина вздрогнула, услышав строгий женский голос. Незнакомка спустилась вниз, и Марина увидела ее строгое лицо.

— Добро пожаловать, — сказала женщина, — вы ведь, кажется, приехали на ужин.

— Кто вы такая?

— Это не твое дело, — заметила незнакомка, — сядь на тот стул и молчи, иначе Гвидо вышибет тебе мозги, как вы вышибли мозги из несчастного дурачка Джозефа.

— Какого Джозефа? — ничего не понимала Марина, но незнакомка не стала объяснять.

— Теперь рассказывай, — потребовал Алтьери совсем другим тоном.

— Что рассказывать?

— Кто вы такие? Кто ты и твой дружок Рэнд? Или его зовут по-другому? Что вы задумали? Почему вы убрали Джозефа?

— Какого Джозефа?

— Моего помощника.

— Ничего не понимаю. Кто такой Джозеф?

— Вы убрали его в Кимберли, — нетерпеливо объяснил Гвидо, — когда этот несчастный дурачок пошел за тобой в здание вокзала. Там вы его и убили.

— Это пропавший пассажир? — сделала вид, что догадалась, Марина. — С чего вы взяли, что его убили именно мы?

— Она издевается над нами, — убежденно сказала женщина. — Спроси, кто они такие и почему приехали сюда.

— Вы хотите убить свою госпожу, — закричал Гвидо. — Что вы задумали со своим сутенером? — Он подскочил к Марине и больно схватил ее за лицо. — Ты мне все расскажешь. Всю правду.

Она вырвалась. Вспомнила свой московский двор, где дралась с мальчишками.

— Убери руки!

Из вопросов Алтьери становилось понятно, что он подозревал ее с Аврутиным. Сама Милена была вне подозрения. Или это очередная игра Гвидо?

— Ты напрасно себя так ведешь, — сказал Гвидо, — я все знаю. Моему другу в номере вы установили подслушивающие микрофоны. У вас ничего не вышло. Мы вас вычислили. И сегодня ты мне скажешь, кто вы такие и откуда. Я буду долго тебя допрашивать, и ты мне все расскажешь.

«Ублюдок, — подумала Марина. — Интересно, слышит Костя Аврутин его слова или нет?»

Она снова нащупала в кармане микрофон. Должен слышать, для того ей и дали этот маленький аппаратик. Алтьери принял ее молчание за испуг.

— Я не собираюсь тебя убивать или насиловать, — миролюбивым тоном сказал он, — но мне нужно знать, за кем вы следите. Зачем вы приехали в Солсбери?

— Мы приехали в Южную Родезию сопровождать синьору Спадони, — сказала Марина, — и вы, кажется, сами предложили лететь вместе с нами. Что вам от меня нужно?

— Зачем вы подслушиваете разговоры моего друга?

— Которого? — в тщетной попытке узнать второе имя спросила Марина.

— Моего друга. Кто вас послал? Какая разведка? Или вы работаете на черномазых?

— У нас мало времени, Гвидо, — напомнила женщина. — Пусть скажет, кто ее послал!

— Слышала? — взмахнул оружием Алтьери. — Отвечай сразу, иначе я сломаю твой красивый носик, и ты на всю жизнь останешься инвалидом.

— Я бы на вашем месте не торопилась, синьор Джакомо Пиперно, — по-испански сказала Марина.

Гвидо оглянулся. Ему показалось, что он ослышался. Она назвала его имя, его настоящее имя, которое в этой стране никто не должен был знать. Он на мгновение замер. И этого мгновения оказалось достаточно. Марина доказала, что ее не зря готовили столько лет. Она резко ударила стоявшего перед ней мужчину в грудь и бросилась из дома. Над головой прозвучал выстрел, раздался истошный крик женщины.

Марина хотела броситься к автомобилю, но поняла, что не сумеет завести мотор без ключей. Поэтому она, сразу изменив решение, побежала куда-то в сторону от дома, туда, где было темнее всего. Она слышала, как из дома выбежал Гвидо, как он ругался, пытаясь обнаружить, куда она побежала, как включил фары своего автомобиля, пытаясь разглядеть, в какую сторону бежала пленница. И когда он наконец резко развернулся, чтобы ехать к дороге, в его автомобиль врезалась машина Аврутина.

От удара Гвидо откинулся назад, но сознание не потерял. Он еще приходил в себя, когда увидел, как в его лоб упирается дуло пистолета Аврутина.

— Где женщина? — спросил тот.

— Она сбежала, — приходя в себя, пробормотал Гвидо.

— Куда сбежала? — Аврутин знал, как нужно разговаривать с подобными типами, и еще сильнее вдавил дуло пистолета в скулу Гвидо.

— Не знаю, — прохрипел Гвидо.

— Я здесь, — позвала Аврутина Марина, выходя к машине.

Позднее, уже много лет спустя, она часто видела эту сцену во сне. И каждый раз ей не удавалось спасти Костю Аврутина, уберечь его от того проклятого выстрела, крикнуть в тот самый момент, когда он обернулся на ее крик. И каждый раз, когда ей не удавалось спасти своего напарника и он замирал от попавшей в него пули, она испуганно кричала, словно пытаясь диким криком своим спасти его от неминуемой гибели.

Именно в тот момент, когда она крикнула ему, и раздался тот самый первый выстрел. Аврутин покачнулся, оглядываясь назад. У дверей дома стояла женщина с пистолетом в руках. Услышав удар автомобиля, она вышла из дома с оружием в руках. Костя Аврутин еще успел поднять руку и выстрелить в женщину, когда сидевший рядом Гвидо, воспользовавшись моментом, разрядил половину обоймы в его все еще вздрагивающее тело. Марина замерла от ужаса. Она успела только пригнуться.

Костя Аврутин, тяжело осев, упал на землю. Гвидо Алтьери, с трудом открыв дверцу, презрительно оттолкнул тело Аврутина и шагнул к Марине. Она поняла, что не сумеет даже убежать, настолько ошеломляюще подействовала на нее внезапная смерть Аврутина. Она замерла, и Гвидо, видимо, поняв ее состояние, шагнул к ней, криво улыбаясь. Теперь он был убежден, что женщина в его власти.

И подходил прямо к ней, на этот раз уверенный в своем преимуществе. Ведь потенциальный убийца всегда чувствует беззащитность своей жертвы, словно испускающей некие флюиды страха и отчаяния, так привлекающие преступников. И Гвидо Алтьери видел, что у стоявшей перед ним женщины уже не осталось никаких побудительных мотивов к сопротивлению и бегству. Он подходил все ближе, сжимая в руке пистолет. По подбородку текла маленькая струйка крови.

— Убежала, — прохрипел он, поднимая пистолет.

Именно в этот момент раздался следующий выстрел. Всего один выстрел. Но это была пуля, выпущенная профессионалом. Она попала точно в цель, прямо в лоб Гвидо Алтьери. Он даже не успел испугаться. Просто, улыбаясь, вздрогнул и осел на землю. Марина обернулась. За ее спиной стоял полковник Чернов. Пистолет еще дымился. Она бросилась к нему. Теперь это был самый близкий для нее человек.

— Быстро в машину, — сказал он, — мы должны взять Роже Демюта сегодня.

— Они убили Аврутина, — жалобно выдавила она.

— Потом, — отмахнулся он, — сейчас главное — Роже Демют.

Когда машина отъезжала, она с ужасом обернулась, вспомнив, что майор Константин Аврутин остался лежать на этой земле. И, закрыв глаза, промолчала всю дорогу до отеля.

Глава 10

К отелю они подъехали уже в одиннадцатом часу. Чернов снял свой пиджак, накинул его на ее плечи. Он был удивительно заботлив и нежен в эти минуты, словно любящий отец, спасший свою непослушную дочь. С ним было как-то спокойнее и надежнее. Они вошли в отель и поднялись в номер Милены. Та все поняла с первого взгляда.

— Успел? — спросила она скорее у Марины, чем у Чернова.

— Они убили Аврутина, — сказала Марина и почему-то не заплакала. Только отошла в угол.

Милена увидела глаза Чернова. Тот пожал плечами, доставая свое оружие, проверил обойму, перезарядил пистолет.

— Вы идете один? — ужаснулась Марина. — Может, мы вам поможем?

— Не нужно, — односложно ответил Чернов, — я знаю, кто из троих Роже Демют.

— Может, вы объясните и мне, полковник, — улыбнулась Милена, — перед тем как уйти на свою маленькую войну?

— Я подозревал немца, — признался Чернов, доставая из своего кармана толстый глушитель, — он был слишком активен, очень сосредоточен и деловит. Оказалось, что у него есть масса деловых контактов, имеющих для него весьма важное значение. Остался итальянец. Когда я залез к нему в номер, я обнаружил нечто, позволяющее мне сразу определить, кто из оставшихся двоих — Джорджио Ломбарди или Сиро Миеси — скрывается тут под чужим именем. Для меня все сразу стало ясно. И поэтому теперь я знаю, где искать убийцу этого ангольского лидера. Надеюсь, Нето окажется действительно полезным другом Советского Союза, если мы тратим на него столько сил и крови.

— А как будет с Аврутиным? — спросила Марина.

— Мы заявим, что он пропал, — спокойно сообщил Чернов, — пусть полиция ищет его тело. Найдут довольно быстро. Солсбери — городок маленький, а белых здесь, даже после бегства из соседних стран некоторых плантаторов, не очень много. Тело обязательно найдут. Правда, придется выдать его за торговца наркотиками, иначе полиция будет долго искать, кто и почему решил пострелять у дома Гвидо Алтьери.

— Выдать его за торговца наркотиками? — переспросила Марина, не веря услышанному.

— Конечно. У мистера Ломбарди есть необходимый запас героина. Я думаю, он не будет возражать, если я возьму у него немного порошка. — Он надел наконец глушитель и убрал пистолет за пояс.

— Мой друг, вы не сказали, кто из двоих — Роже, — напомнила Милена.

— Конечно, не сказал. После смерти Аврутина вам здесь делать нечего. Если я не вернусь, значит, вы уедете. И знать, кто из них француз, в таком случае вам совсем необязательно.

— И вы пойдете один? — снова спросила Марина, вспомнив характеристики офицера Иностранного легиона и его послужной список. — Он ведь профессиональный убийца. Сергей Валентинович, может, мы вас подстрахуем?

Милена улыбнулась. Чернов посмотрел в глаза Марине.

— А я, по-вашему, кто?

— Хорошо, что она не видела твой послужной список, Сергей, — заметила Милена, очевидно, знавшая Чернова слишком хорошо.

— Это мое дело, — мрачно сказал Чернов, — я не люблю, когда убивают моих офицеров. Не волнуйтесь, я его застрелю. И вернусь через десять минут. Или через двадцать.

Он поправил галстук, надел пиджак. И вышел из номера, аккуратно закрыв за собой дверь.

— Но почему все-таки один, — простонала Марина, — почему он так рискует?

— Он не рискует, — убежденно ответила Милена.

— Конечно, Роже Демют — убийца, но полковник Чернов знает, на кого он идет. И знает, что может Демют. А вот его визави, боюсь, даже не представляет, кто такой полковник Чернов. Я видела его много раз, и поверь мне, девочка, — это боевая машина, предназначенная для убийства. Я бы сказала, что у этого француза нет никаких шансов. Иди помойся, представляю, что тебе пришлось пережить.

Чернов шел по коридору мягкой, расслабленной походкой. Дойдя до номера Джорджио, он уверенно постучал в дверь. И, когда дверь чуть приоткрылась, ударил в лицо Ломбарди. Тот отлетел на середину комнаты. Чернов вошел в номер и закрыл за собой дверь.

— Что вам нужно? — вскочил Джорджио. — По какому праву, господин Блейк, вы врываетесь в мой номер?

Вместо ответа Чернов подошел к постели и, помедлив секунду, откинул матрас. Наркотики были все еще на месте.

— Это что? — спокойно спросил Чернов. — Подарки детям?

— Кто вы такой?

— Блейк. Режиссер Дуайт Блейк из Лос-Анджелеса. У меня к вам большая просьба — немедленно покинуть отель. Прямо сегодня. Можете вместе с этими пряностями. Но немедленно. Договорились?

Ничего не понимая, Ломбарди улыбнулся, показывая желтые зубы.

— А если я откажусь?

Чернов достал пистолет.

— В таком случае я ошибался. Тогда вы останетесь прямо здесь.

— Я все понял, мистер Блейк, — быстро сказал Ломбарди, поднимая правую руку, — я уеду прямо сейчас.

Чернов, наклонившись, поднял один пакет.

— Вообще-то я должен его конфисковать, — задумчиво произнес он, — но, учитывая, что вы человек разумный, я готов и здесь уступить. Сколько стоит такой пакетик?

— Десять тысяч долларов, — осмелев, сказал Ломбарди. Он уже встал на ноги и теперь с любопытством следил за своим странным гостем.

— Это в розницу, — усмехнулся Чернов, — а я покупаю оптом. Вот вам две тысячи долларов. И не будем торговаться.

— Пять, — хитро прищурился Ломбарди. — Вы меня грабите с оружием в руках.

— Вот тебе еще тысяча, грабитель, — проворчал Чернов, бросая остальные бумажки, — и мы в расчете. На память о нашей встрече я заберу слоников, все семь.

— Я знал, что вы все равно меня обманете, — улыбнулся Ломбарди. — Они есть в любой сувенирной лавке и стоят пять долларов. Зачем они вам?

— И запомни, — словно не услышав его слов, грозно произнес Чернов, — чтобы уже через два часа после нашей встречи тебя не было в Родезии. Иначе я отстрелю тебе все конечности.

— Я как раз хотел покинуть этот отель, — быстро сказал Ломбарди, — можете не сомневаться, синьор.

Чернов вышел из номера, ничего больше не сказав. И пошел дальше по коридору. Там был номер Сиро Миеси, коммерсанта из Японии. Он осторожно подошел к дверям номера и прислушался. Стояла тишина. Чернов огляделся, затем, подойдя к соседней двери, снова прислушался и, достав отмычку, быстро открыл дверь. Здесь никого не было. Он надел прозрачные перчатки и подошел к телефону, набрал номер портье.

— Принесите мне в номер ужин, — попросил он, — и побыстрее.

— Какой номер?

— Мистера Сиро Миеси, — ответил он, — очень быстро. Номер четыреста второй.

И, достав пистолет, подошел к балкону. Балкон в этом номере примыкал к балкону Миеси. Он осторожно открыл дверь и отодвинул занавеску. Все было спокойно. Потом подошел к телефону и набрал номер японского коммерсанта.

— Слушаю вас! — сказал тот уверенно по-английски.

Чернов молчал.

— Слушаю вас, — удивился японец, — говорите.

Чернов положил трубку и быстро подошел к своему балкону, осторожно подобрался к перилам соседнего. Отсюда ему был виден номер Сиро Миеси. Тот, положив трубку, пожал плечами, затем, подойдя к шкафу, открыл дверцу, достал пистолет, надел на него глушитель. И в этот момент в дверь постучали. Миеси спрятал руку с пистолетом за спину и, подойдя к дверям, осторожно посмотрел в глазок.

— Вы заказывали ужин, — сказал официант.

— Я ничего не заказывал, — гневно заявил японец, — это ошибка.

— Но у меня записан ваш номер.

— Подождите. — Миеси подошел к телефону и позвонил в ресторан. — Вы посылали человека в четыреста второй номер?

— Да, мистер, — сразу сказал метрдотель, — у нас был заказ в четыреста второй номер.

— Спасибо. — Миеси положил трубку и снова вышел к двери. — Я передумал, — громко сказал он, — можете вписать ужин в мой счет. Есть я его не хочу. И впишите себе десять процентов в счет. За беспокойство.

— Спасибо, — сказал довольный официант.

Когда Миеси повернулся, он увидел стоявшего на балконе Дуайта Блейка с наставленным на него пистолетом. Уже по типу глушителя он понял, что перед ним профессионал. И замер, держа в правой руке пистолет. Ему нужна была доля секунды, чтобы поднять оружие. У Чернова в запасе уже была эта доля. Они смотрели друг на друга несколько секунд, словно пытаясь понять, какие именно чувства испытывают в этот момент друг к другу. И затем одновременно выстрелили.

Роковая доля секунды сыграла свою роль. Пуля, выпущенная из пистолета Чернова, попала точно в сердце. Пуля, выпущенная из пистолета Сиро Миеси, или Роже Демюта, пролетела мимо плеча полковника. Чернов внимательно всмотрелся. Бывший офицер Иностранного легиона Роже Демют был мертв. Чернов повернулся и полез на свой балкон.

Он вернулся ровно через двадцать минут после выхода, успев еще зайти в номер мистера Рэнда и подложить убитому Аврутину пакетик с наркотиками. И только затем он пошел в номер Милены Минич. Войдя, он вытащил пистолет и снял глушитель.

— Все в порядке, — пробормотал он.

— Теперь вы наконец можете сказать, кто это был и как вы его вычислили? — спросила Милена.

Марина с немым восхищением смотрела на полковника.

Вместо ответа полковник достал из кармана семь слоников и стал раскладывать их на столе. И только потом начал говорить.

— Очень просто, — устало отвечал Чернов, — мне очень помог покойный Аврутин. Вернее, его наблюдательность. Помните, он рассказал, что японец подарил женщине четыре розы. Так вот настоящий японец никогда, подчеркиваю, никогда и ни при каких обстоятельствах не подарит женщине четыре розы. Японцы дарят розы в нечетных количествах — одну, три, пять, семь. Они еще могут ошибиться и дать любое другое количество, даже составляющее в итоге четное число, но только не четыре.

— А может, они шли на похороны? — несмело спросила Марина. — У нас во время поминовения тоже дарят четное число цветов.

— Любое другое число — да. Но не четыре, — возразил Чернов. — В японском языке существует три типа иероглифов: Канджи, Хирагана и Катагана. И во всех случаях число «четыре» пишется и произносится как знак «шы», обозначающий смерть. Поэтому даже на поминки японец не станет дарить такое число роз. Я вспомнил об этом, когда увидел семь слоников на столике Ломбарди. Остальное было нетрудно. Очевидно, Гвидо и его сообщница готовились передать специальное снаряжение и оружие Роже, сумевшему сделать себе подобную пластическую операцию. Он, видимо, из полинезийских французов, а сделать его чуть более похожим на азиата, в данном случае на японца, не составляло большого труда. А мы подозревали Ломбарди и Эльсера, чисто по привычке отметая японца, имевшего столь характерную внешность. Но незнание японских традиций его погубило. Или, наоборот, внимательность нашего товарища Константина Аврутина.

Марина слушала затаив дыхание.

Вечером Чернов постучался к ней в номер. И она, открыв дверь, впустила его, вдруг почувствовав, что сама этого хочет.

После возвращения они получили награды. Аврутина наградили посмертно орденом Красного Знамени. Тело его так и не было выдано никому. Его похоронили в Южной Родезии, наверно, потому, что у Томаса Рэнда не могло быть родных и близких.

Эпизод IV

Ее первое чувство

Глава 1

В тот день ее вызвали прямо из дома. За ней заехал Зинин и привез к генералу. Марков был, как всегда, мрачен. Сидевший рядом Чернов неприятно улыбался. «Почему он всегда такой непонятный?» — в который раз подумала Марина. На родине он превращается в злобного, сухого, черствого и удивительно равнодушного человека, склонного к неоправданному самомнению и агрессии по отношению к женщинам. А вот за рубежом он совершенно преображается. Словно другой человек. Мягкий, заботливый, умный. Может, виноваты его линзы, которые он вставляет себе в глаза, чтобы изменить их характерный стальной цвет. И весь мир становится не столь мрачным, как представляется ему на родине. Или это просто свойство характера. Уже после возвращения она несколько раз встречалась с Черновым и поражалась метаморфозам, происшедшим с этим человеком. В Родезии, во время командировки, он был нежным и спокойным в постели. В Москве он срывался, грубил, злился. Может, поэтому они расстались после третьего свидания.

— Явилась? — угрюмо спросил Марков, словно она опоздала на встречу с ним и теперь должна была оправдываться.

— За мной заехал Зинин, и я была готова через десять минут, — возразила она скорее на его тон, чем на непрозвучавший вопрос.

— Вот видишь, — сказал Марков, обращаясь к Чернову, — она уже умеет читать мысли. А ты сомневаешься в ее профессионализме.

Она холодно взглянула на полковника. Но ничего не спросила.

— Не хочет он тебя посылать, — проворчал Марков, — а у нас в резерве никого нет. Чтобы так, как ты, говорил по-испански.

— Я готова.

— Это знаю. Ну как, будем рисковать? — спросил Марков.

Чернов пожал плечами, но ничего не сказал.

— Поедешь в Южную Америку, — сказал генерал, — у нас там, кажется, назревают большие неприятности. Мне звонили сразу из нескольких управлений.

Формально их группа «Кларисса» была прикомандирована к управлению, осуществляющему активные действия за рубежом. Фактически генерал Марков подчинялся непосредственно начальнику ПГУ, а иногда получал задания и от самого председателя КГБ СССР. После назначения Владимира Крючкова на должность руководителя советской разведки никаких дополнительных проблем не возникало. Крючков был тенью Андропова. И к тому же отличался редкой пунктуальностью и вниманием. Любые команды Юрия Владимировича он доводил до Маркова почти слово в слово. Крючков был настоящим профессионалом, он никогда не позволил бы себе что-либо прибавить или исправить. В этом отношении Андропов полагался на него всецело.

— У нас появились проблемы, — продолжал Марков. — Французская контрразведка в прошлом году сумела выявить сразу нескольких наших агентов, действовавших во Франции. Из-за предательства некоего Шидловского. Вот его фотография. Этот тип умудрился сдать целую агентурную сеть.

Марина взяла фотографию и внимательно посмотрела. Начинающий лысеть молодой человек приятно улыбался с фотографии. Он был даже симпатичен.

— Шидловский имел кличку «Марат» и осуществлял координацию действий нашей агентуры в Западной Европе по конкретному направлению работы с химическим оружием. Его переход во Франции вызвал целую сеть разоблачений и в ФРГ, и в Бельгии. С ним тесно работала французская контрразведка — Дирекция по наблюдению за территорией — ДСТ.

— Он был женат? — спросила вдруг Марина.

— Да, а почему вы спрашиваете?

— Личностные характеристики всегда лучше уточнять у близких людей, — пояснила она, — женщина чувствует мужчину гораздо лучше.

— Может быть, — сухо согласился Марков. — Шидловский оказался мерзавцем с прекрасной памятью. Впрочем, плохих сотрудников мы бы и не держали. По нашим сведениям, он скоро выедет в Южную Америку, чтобы сдать французам и там двоих наших агентов, с которыми он раньше работал. Это очень ценные агенты, и мы не имеем права рисковать. Шидловский не знает конкретно их фамилий и кличек, но может вычислить их по характеру работы и внешним приметам. Или узнать в лицо, он видел этих агентов. А нам не хотелось бы терять их после провала нашей сети во Франции.

— Понимаю, — кивнула Марина.

— Французы повезут его через несколько дней. Они уже улаживают визовые формальности. У нас нет времени на подготовку другой кандидатуры. Ты меня понимаешь?

— Да, конечно, Виктор Георгиевич, я все поняла.

— Не все. Страна, куда они направляются, не имеет дипломатических связей с нашей страной. В случае чего, ты будешь одна, совсем одна, без помощи и поддержки. Мы даже не сможем тебя вытащить в случае провала, не сможем помочь. Эта страна — Чили.

Чили. Середина семидесятых годов проходит под знаком пристального внимания всего мира к этой латиноамериканской стране. После кровавого переворота, устроенного военной хунтой генерала Аугусто Пиночета Угарте, в стране установлен режим военных. Убит президент Сальвадор Альенде, чья благородная внешность становится символом борьбы левых отрядов всего мира наряду с портретами Фиделя Кастро и Че Гевары. Неисправимый романтик, человек благородной души, Сальвадор Альенде верил, что общество может измениться к лучшему. Верил в бескровный мирный путь развития своей страны. Сальвадор Альенде начал свою политическую деятельность задолго до того, как был избран в президенты. И еще в пятьдесят восьмом году имел все шансы стать президентом Чили. Тогда в результате грубых подтасовок и замены части бюллетеней президентом был избран представитель правых сил Алессандри. Новый президент всего на тридцать тысяч голосов опередил Альенде. Для страны с десятимиллионным населением эта почти смехотворная разница оказалась решающей.

Именно под влиянием союза левых сил уже следующий президент Чили Фрэй Монтальва восстановит дипломатические отношения с Советским Союзом, разорванные в период «холодной войны» в 1947 году президентом Гонсалесом. И наконец, в 1970 году объединенный кандидат левых сил Сальвадор Альенде становится президентом Чили.

Спустя много лет на него начнут клеветать, обвиняя в непоследовательности, отсутствии должной воли, романтизме, непродуманности решений. Наверное, все это было. Но в мировую историю личности входят благодаря своим свершениям и всей жизни. И с этих позиций нравственная высота Сальвадора Альенде, его убеждения и твердость в отстаивании демократического пути, выбранного народом, очевидны. Он остался президентом на своем посту до конца. И последнее выступление Сальвадора Альенде из президентского дворца станет символом его честно прожитой жизни, тем памятником, который будет воздвигнут по героически погибшему президенту в сознании миллионов людей.

Он часто ошибался, был непоследователен, не опирался на строго выверенные экономические расчеты и надеялся, что можно построить общество всеобщего благоденствия в нищей стране с полным отсутствием традиций демократии. Он излишне доверял своим военным, не придавал значения поступающим сведениям о подготовке переворота. Он был и остался неисправимым романтиком, человеком с добрыми глазами за толстыми стеклами очков, вдруг в решающий момент поднявшимся до общенационального понимания своей задачи.

Собственно, перевороты в Латинской Америке случались достаточно часто. И до, и после него. Многократные перевороты в этих странах стали уже нормой, привычкой, но нигде, ни в одной стране, ни один президент не повел себя так, как Альенде. Президентов либо отправляли в изгнание, либо сажали в тюрьму. Альенде выбрал путь борьбы. Он не захотел становиться эмигрантом. Для него была унизительна сама мысль оставить свой президентский дворец под влиянием каких бы то ни было сил.

Спустя восемнадцать лет, уже на другом конце земного шара, история повторится. Но в других масштабах и с другими действующими лицами. Когда в Беловежской Пуще будет произведен фактический переворот и президент огромной страны, клявшийся на Конституции защищать свое государство и народ, вдруг начнет суетиться, выступать по телевидению, вести непонятные переговоры, пытаясь спасти не столько страну, сколько свой вожделенный пост. И наконец, уйдет из своего кабинета, который будет захвачен еще теплым и в котором победители будут праздновать свою победу. Не будет ни танков, ни выстрелов, ни героической защиты президента. Все будет выглядеть как дешевый фарс, когда одного президента выставляют за дверь, отнимая у него ключи, а другой президент со своими помощниками, уже захватив его кабинет, устраивает там непредусмотренный банкет. История повторилась. И если трагедия семьдесят третьего года и героическая жизнь Сальвадора Альенде стали символами бескомпромиссного служения своей стране, то история конца девяносто первого, превратившаяся в дешевый фарс, сделала посмешищем обоих президентов — старого и нового, так и не понявших, что во имя собственных амбиций и честолюбия нельзя играть судьбами миллионов людей, разрушая огромное государство.

— Чили? — переспросила Марина.

В октябре семьдесят пятого это была действительно опасная командировка.

— Когда мне нужно выезжать?

Марков впервые за время беседы чуть улыбнулся.

— Кажется, мы напрасно переживаем. Выезжать нужно уже завтра. Мы успеем подготовить тебе документы. На этот раз ты будешь одна. Твоя задача — выйти на офицера французской контрразведки Алена Дорваля. У нас, к сожалению, нет его фотографии. Он уже в Чили и, по нашим сведениям, начал работу по выявлению наших бывших агентов. После переворота семьдесят третьего года оба агента были «законсервированы». В Чили велись тогда интересные разработки, связанные с развитием их химической промышленности в Сантьяго, Вальпараисо и Антофагасте. Судя по всему, некоторые наработки использовались и американцами.

— Вот их личные дела, — передал ей две тонкие папки Чернов, — возможно, они уже уехали из страны или изменили место работы. Мы не имеем о них никаких сведений. Один — Рауль Дубле — был главным инженером химического комбината в Вальпараисо. Другой — Антонио Сабельи — работал руководителем военно-морских сил Чили. Что с ними теперь, мы не знаем.

— В любом случае это не значит, что мы должны сидеть сложа руки, — вставил Марков, — думаю, ты понимаешь, как нам важно выйти на наших людей раньше Дорваля.

— Может, Марат и не прилетит в Сантьяго? — спросила Марина.

— Прилетит обязательно, — недовольно заметил Марков, — они уже передали его документы на оформление в чилийское посольство в Париже. Твоя задача — выйти на Дорваля и через него — на Марата. Мы должны их остановить или раньше их выйти на Дубле и Сабельи.

— У меня будут связные?

— Один будет. Это старый коммунист, он работал на нас еще с конца пятидесятых годов. Ему можешь доверять, двое его сыновей сейчас в Москве. Мы его давно знаем.

— Срок?

— Пять-шесть дней. Нужно успеть к прибытию Марата уже определиться и с нашими агентами, и с представителями ДСТ.

— Кто еще входит в группу? — спросила Марина.

— Кроме тебя, еще один специалист — «ликвидатор». Тебя с ним познакомят, можешь не беспокоиться. Он будет ждать тебя в Мехико, откуда ты полетишь через Аргентину в Сантьяго. Учти, что «ликвидатор» не посвящен в детали операции. Ты должна только указать ему цель. И все. Остальное он сделает сам.

— Это наш офицер?

— Марина, — покачал головой Марков, — опять ненужные вопросы. Это не наш офицер. Это представитель Кубы. Мы не смогли бы подобрать еще одного человека, который, как ты, знал и учил бы испанский язык с детства. Отходить будете через Буэнос-Айрес. Там вас встретит полковник Чернов.

— Вот данные на кубинца, — передал третью папку Чернов, — его будут звать в этот раз Луис Искьердо. Профессиональный «ликвидатор». Действует очень надежно, фактически мой ученик, он проходил у нас практику. Можешь на него положиться. Кличка «Ронкаль».

— Мы будем вместе, как супружеская пара?

— Нет, автономно. Он должен иметь возможность для свободы маневра. В его задачу входит и твоя охрана. Но формально вы будете считаться одной группой. Ты журналист, а он твой оператор.

— Учти, — напомнил Марков, — ты будешь на этот раз совсем одна. Если в Родезии у тебя было мощное прикрытие, то здесь только Ронкаль. И хотя Чернов считает его достаточно профессионально подготовленным специалистом, тем не менее напрасно не рискуй. Мы дадим тебе необходимые документы, и ты полетишь в Чили как представитель мексиканской газеты. Журналистское удостоверение поможет тебе быть более коммуникабельной. Как твой французский?

— Не очень, — призналась Марина, — но почти все понимаю.

— В любом случае необязательно говорить, что ты знаешь французский. Достаточно испанского, твоего, так сказать, родного языка, и английского. И запомни, судя по нашим сведениям, Дорваль очень опасен. Именно он раскрыл Шидловского, вынудив его на сотрудничество. Будь осторожна.

— В общем, — сказал в заключение генерал Марков, — ты должна стать двойником Шарлотты Конде, заколовшей когда-то Марата ножом. Надеюсь, ты сумеешь направить свой нож в виде Ронкаля на нашего Марата.

Глава 2

Офицер пограничной стражи внимательно рассматривал документы прилетевшей из Буэнос-Айреса мексиканской журналистки Марии Частер. В последние два года журналисты изрядно досаждали правящей хунте, публикуя о ней целую лавину разоблачительных статей. Особенно доставалось генералу Пиночету за его темные очки и вечно надменный вид, с которым он появлялся перед журналистами. А публикации серии статей, в которых рассказывалось о пытках и убийствах заключенных, в глазах всего мира сделали из чилийского генерала просто кровавого диктатора.

Но у сеньоры Частер документы были в порядке. Разрешение на въезд ей дало чилийское посольство в Аргентине. Пограничник вернул документы, разрешив сеньоре следовать дальше. Сразу за сеньорой стоял мрачный человек среднего роста в темных очках.

— Снимите очки, — попросил офицер, глядя в его документы.

Оператор Луис Искьердо значился по документам гражданином Мексики. Офицер еще раз посмотрел паспорт и, поставив штамп с разрешением въезда, вернул документы.

Уже в машине Марина спросила своего оператора:

— Вы раньше были в Сантьяго?

— Да, — односложно ответил ее своеобразный телохранитель.

Они были вместе уже вторые сутки, и Марина поражалась этому человеку, словно высеченному из куска камня. За все время он не сказал более десяти слов. Его ничего не интересовало, он, казалось, ни на кого не обращал внимания. И во время полетов из Мехико и Буэнос-Айреса дремал в своем кресле. Но стоило однажды Марине задержаться у туалетной комнаты, беседуя со стюардессой, как она сразу почувствовала на себе холодный взгляд проснувшегося телохранителя. Он, казалось, чувствовал кожей. И ходил, как-то мягко ступая, словно кошка перед прыжком. Судя по частым проверкам багажа, у них не было никакого оружия, но Марина, знавшая, как умеют действовать профессионалы, не сомневалась, что в решающий момент у Ронкаля появится оружие. Или нечто, заменяющее его, но столь же грозное и страшное.

В недорогом отеле «Коммодор» они сняли два номера и вышли в город поужинать. Их отель был расположен в самом центре города, между церковью Мерседа и знаменитым театром «Пти Рекс». Они двинулись в направлении пласа де ла Конститусьон — площади Конституции, рядом с которой был расположен и бывший президентский дворец Ла Монеда.

В этой части города были расположены известные всей стране театры — «Империо», «Мару», «Театро мунисипаль». Сантьяго, насчитывающий уже четыре столетия, был красив и как-то по-особому торжествен. Старые здания еще хранили на себе отпечаток того периода, когда архитекторы так любили барокко. Встречалось много зданий, построенных в архитектурных стилях неоготики и неоклассицизма, столь характерных для этой части Латинской Америки.

Сантьяго был основан 12 февраля 1541 года испанским конкистадором Педро де Вальдивия. Индейские племена арауканов не раз нападали на небольшую крепость, стоявшую на левом берегу Мапочо. Спустя двести лет провинция Чили была выделена в отдельное генерал-капитанство. Еще через сто лет, когда армия повстанцев нанесла поражение испанским войскам при Ранкагуа Чакабуко, совместные войска аргентинского генерала Сан-Мартина и чилийского командующего О. Хиггинса вошли в Сантьяго. А после победы при Майпу 5 апреля 1818 года в Чили была провозглашена независимость и столицей страны отныне становится Сантьяго.

Прогуливаясь по мощеным улицам, Марина испытывала понятное волнение от прикосновения к старинному городу, имеющему столь интересную для Латинской Америки историю. У здания президентского дворца они задержались несколько дольше обычного. Марина вспомнила знакомые картинки штурма военными этого здания. Несмотря на уже произведенный косметический ремонт, кое-где еще зияли отверстия, напоминавшие о трагических событиях сентября семьдесят третьего года.

Она подошла ближе. Бывший монетный двор страны, превращенный позднее в президентский дворец, стал известен всему миру после штурма, предпринятого хунтой, и героической защиты осажденных сторонников Альенде. Она дотронулась до стены здания. Камень был теплым, словно впитавшим в себя как губка какое-то количество пролитой крови. Она провела рукой по камню. Ронкаль стоял рядом совершенно безучастный.

— Вы раньше бывали здесь? — почему-то тихо спросила она.

— Да.

— Когда? — Она словно чувствовала ответ.

— Тогда. — Одним словом он сказал все. И она его поняла. Тогда — это называлось пролетарским интернационализмом, и кубинские офицеры оказывались в некоторых властных структурах правоохранительных органов Чили. Впрочем, во время переворота многие погибли, а оставшимся удалось бежать.

— Вы его знали? — спросила она, и он понял, о ком она спрашивает.

Он молча кивнул.

— Какой он был? — снова спросила она, понимая, что задает ненужные вопросы.

— Разный. — И это было все, что ей удалось услышать от своего спутника.

Они поужинали в небольшом баре, и Марина, попросив разрешения приветливого бармена, позвонила по телефону. На другом конце трубку сняли лишь после пятнадцатого звонка.

— Сеньор Эганьа? — спросила Марина. — Я прилетела из Мехико в Буэнос-Айрес. Я журналист из Мексики. Мне хотелось бы с вами увидеться. До этого я была в Колумбии.

Все эти слова она помнила наизусть. Их следовало произносить именно в таком порядке.

— Хорошо, — услышала она в ответ, — вы знаете, где находится Ратуша?

— Нет, я впервые в вашем городе. Но я найду.

— Где вы сейчас находитесь?

— Рядом с Национальной библиотекой, — взглянув на здание рядом, сказала Марина.

— Идите строго на север по проспекту. Возле Ратуши — архиепископский дворец и собор. Спросите любого прохожего, как пройти к пласа д'Армас, и вам объяснят. Я буду там через полчаса. Вам этого времени как раз хватит, чтобы дойти до площади.

— Спасибо. — Она положила трубку.

Когда они вышли из бара, Марина сама сказала своему молчаливому спутнику:

— Он будет ждать нас у Ратуши. Вы знаете, где это находится?

В ответ ее «оператор» кивнул и показал прямо по направлению к реке.

Через полчаса они уже ждали связного. Наконец появился пожилой человек небольшого роста с седой головой. Он сильно хромал, Марина знала, что он в молодости повредил ногу, работая на горнорудном предприятии.

— Это вы мне звонили? — недовольно спросил сеньор Эганьа.

— Да, я.

— Хорошо. Я Франсиско Эганьа.

— Очень приятно. Мария Частер. А это мой друг Луис Искьердо.

— Когда вы прилетели?

— Сегодня вечером.

— Где вы живете?

— В отеле «Коммодор».

— У вас нормальные документы? — спросил Эганьа.

— Да, конечно.

— Моя племянница работает во французском посольстве, — сообщил старик. — Интересующий вас человек уже прилетел. Он живет в отеле «Мапочо», недалеко от вас. Вам нужно будет переехать туда.

— Завтра переедем, — кивнула Марина.

— Он не один. Их двое, — предупредил старик, — и, кажется, они еще кого-то ждут. Потому что заказали номер на двадцать пятое число.

Сегодня двадцать первое. Значит, через четыре дня, подумала Марина и спросила:

— А кто второй?

— Какой-то господин Юэ. Франсуа Юэ. Но они прибыли вместе, это точно. И вместе оформлялись.

— Мы завтра переедем поближе, — пообещала Марина. — Вам удалось что-нибудь узнать о других?

— Только про одного, — вздохнул старик. — Рауль Дубле был арестован в прошлом году. Он был коммунистом и никогда этого особенно не скрывал. По нашим сведениям, его расстреляли в октябре прошлого года. Но сведения могут быть неточными. Никто не может сказать, где это произошло. Наши товарищи думали раньше, что он жив, и давали неправильные сведения в Москву.

Они прогуливались по площади вдвоем. Ронкаль, чтобы не мешать их беседе, сидел на скамье у собора, внимательно наблюдая за обоими. Его не интересовало то, что он не должен был знать. Он имел конкретное задание и ждал сигнала своей напарницы. Словно патрон, лежавший в пистолете холодно и спокойно в ожидании, когда ему разрешат вылететь из ствола оружия, вонзаясь в чье-нибудь тело.

— А второй?

— Ничего, — покачал головой Эганьа, — мы о нем ничего не знаем. Он работал в закрытой лаборатории военно-морских сил. У нас нет там своих людей.

— Понятно. — Она задумалась. Получалось, что выйти на Марата придется все-таки через французов, уже прибывших и обосновавшихся в городе.

— Мы завтра переедем, — повторила она. — А вы постарайтесь узнать что-нибудь конкретное о гибели Дубле. Мне нужно знать наверняка — он убит или это только слухи. И где он содержался в тюрьме? Может, кто-то специально распускает слухи о его смерти.

— Такое тоже вполне возможно, — подумав, ответил старик. — Мы и без того пытаемся выяснить судьбу каждого нашего товарища. Я постараюсь что-нибудь узнать. Но не за один день. Мне нужно хотя бы два-три дня.

— Два, — поставила условие Марина, — у нас не так много времени.

— Договорились, — вздохнул старик и вдруг неизвестно почему спросил: — Сколько вам лет?

— Это имеет отношение к поискам Рауля Дубле? — улыбнулась Марина.

— Вы красивая женщина, — печально сказал Франсиско Эганьа, — будьте осторожны. Если вы попадете в руки наших костоломов, они вас так просто не отпустят. За себя я не боюсь, из меня трудно что-либо вырвать. Да и лет мне много. А вот вас жалко. Поэтому будьте осторожны. Это ваш телохранитель?

— С чего вы взяли?

— Мрачный тип, — пробормотал старик, — он вообще разговаривает?

— Иногда, — снова улыбнулась она.

— Будьте осторожны, — снова попросил старик, — последние два года научили нас осторожности. У хунты хорошие специалисты. Кроме того, они знают многих из нас в лицо. Поэтому старайтесь ничего не предпринимать, не посоветовавшись со мной.

— Обещаю, — серьезно сказала Марина.

Они попрощались, и Марина пошла за Луисом. Тот даже не поднялся при ее приближении. Это ее удивило. Она подошла ближе.

— Сядьте, — буркнул Ронкаль.

Она послушно села рядом.

— Завтра мы переедем в другой отель, — сказала она ему.

Он молчал.

— Вы меня слышите?

— За нами следят, — сказал три слова Ронкаль и добавил: — Они шли за стариком. Теперь они знают, что мы с ним встречались.

Глава 3

Переехать в новый отель при сложившихся обстоятельствах было невозможно. Или просто глупо. Очевидно, за стариком следили уже давно, так как Ронкаль сумел заметить трех агентов, перемещавшихся по площади. После того как они вернулись в свой отель «Коммодор», внизу в холле появился незнакомец, удобно устроившийся в кресле. До утра ничего не произошло. Но было уже двадцать второе число.

Марина спустилась к завтраку. Она обдумывала ситуацию. Наконец, вызвав Ронкаля в коридор, она решила поговорить.

— Нужно, чтобы вы уехали, — сказала Марина, — прямо сегодня, сейчас. Пока у них ничего нет против нас.

Он молча смотрел на нее, ничего не спрашивая.

— Поймите, — стала сама объяснять Марина, — они могут еще принять нас за журналистов и будут проверять вас при выезде особенно тщательно. Но дадут вам возможность уехать, чтобы понять, зачем я осталась здесь одна. Кроме того, такой заложник, как я, их вполне устраивает. А вы можете вернуться обратно через день или два, просто поменяв документы в Аргентине. Надеюсь, Чернов сумеет все устроить. Вы меня понимаете?

Он покачал головой.

— Я не должен вас оставлять.

— Но у вас нет другого выхода, — пояснила Марина, — если вы не уедете, они будут постоянно следить за нами, и в решающий момент мы не сможем от них оторваться. Понимаете? Мы не сможем убрать нужного нам человека.

Он молчал, словно обдумывая ситуацию. Потом нерешительно сказал:

— Это интересно, но я не могу.

— Какое упрямство! — разозлилась Марина. — Поймите, так будет лучше для нас обоих. Если мы сумеем потом встретиться, я укажу вам на Марата и сама уеду отсюда. Никто ничего не поймет. Но для этого вы должны уехать отсюда.

Он молчал. Видимо, просчитывал варианты.

— Они нас так просто не выпустят из-под наблюдения, — горячо убеждала его Марина, — вы должны уехать. А потом снова вернуться и уже не появляться рядом со мной. Так, чтобы я могла вам незаметно указать на нужного человека. Я буду ждать вас в два часа каждый день у Ратуши.

Его молчание начинало ее раздражать.

— Да, — сказал он неожиданно, — вы правы. Я уеду сегодня и вернусь завтра.

— Вы не успеете подготовить документы, — возразила Марина.

В ответ она видела уже его спину.

— Чертов дурак, — прошептала она про себя, — упрямый как осел.

Через час он выезжал из отеля. Марина видела из своего окна, как он садился в такси. И видела, как еще одна машина тронулась следом за ним. Теперь, оставшись совсем одна, она ощутила себя маленькой девочкой, как когда-то в Москве, когда родители оставили ее совсем одну в большой московской квартире, заперев дверь на ключ. Тогда болела тетя, и мама решила поехать в больницу навестить ее. А отца вдруг вызвали из МИДа, попросив приехать, и он ушел из дома, решив не будить свою пятилетнюю дочку, оставив ее одну. Она проснулась почти сразу после его ухода. И целых два часа плакала у дверей. А потом она перестала плакать и решила убрать квартиру к маминому приезду. Мама задержалась в больнице до вечера, решив, что муж будет сидеть с дочерью. А отец был убежден, что супруга скоро вернется, и не торопился домой. В этот день Марина стала взрослой. И совсем независимой. После этого дня она уже не боялась никаких «бабаек» и спрятавшихся в углах маленьких троллей. Но чувство страха, испытанное в первые часы, преследовало ее всю жизнь. Может, поэтому она и сделала все наперекор себе, доказывая снова и снова, что может одолевать все новые вершины. Может, это было преодоление того детского страха, который однажды вошел в нее и который она старательно изгоняла всю жизнь.

Еще через три часа она переехала в отель «Мапочо». Весь день она гуляла по городу, чувствуя за собой наблюдение опытных агентов. Вечером в ее номере неожиданно зазвонил телефон. Она, удивившись, сняла трубку.

— Сеньора Частер, — раздался знакомый голос полковника Чернова, — я говорю с вами из Буэнос-Айреса.

— Я вас слушаю, — ошеломленно сказала она.

— Вы встречались с этим красным коммунистом? — спросил вдруг чудовищно спокойно Чернов. — Что он вам сказал?

«Господи, — испугалась она, — ведь телефон наверняка прослушивают».

— Алло, — не веря самой себе, пробормотала она, — кто это говорит?

— Вы разве не узнали меня, сеньора Частер? Это Блейк. Дуайт Блейк из Родезии. — Он давал ей прийти в себя. — Мы ведь договаривались с вами, чтобы вы сделали серию статей для моего журнала. Вы хотели встретиться со всеми, в том числе и с коммунистами. Он вам рассказал что-нибудь интересное?

— Нет, ничего. Никакого материала, — наконец поняла она.

Чернов говорил специально для слушавших агентов. Чтобы они слышали этот разговор.

— Нужно встречаться со всеми. Пойдите в тюрьму, попросите у тюремной администрации увидеть некоторых заключенных. В мире должны знать, что чилийское правительство не наказывает никого просто так. Только террористов и коммунистов.

— Хорошо, мистер Блейк.

— Ваш оператор мне все рассказал. Он сегодня полетит обратно. — Чернов сделал паузу и сказал: — В Мексику.

Она все поняла и улыбнулась, полковник был в своем амплуа.

— Да, конечно, — сказала она, — пусть уезжает. — И, положив трубку, впервые почувствовала себя не так одиноко. Потом, вспомнив слова Чернова, с ужасом подумала, что завтра придется тащиться в чилийскую тюрьму, брать интервью у местных церберов. Нужно будет продумать интервью. В таком настроении она спустилась вниз к ужину. Она уже заканчивала есть, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Решив, что это опять кто-то из наблюдателей, она раздраженно отодвинула тарелку и обернулась. За соседним столиком сидели двое молодых людей. Один был особенно красив: высокий, длинноволосый, с правильными чертами лица. Поражало выражение его глаз. Насмешливые и одновременно излучающие какую-то силу, они внимательно смотрели на Марину. Он ей нравился, определенно он ей очень нравился. Она это сразу почувствовала. И почему-то, подвинув к себе тарелку, продолжала есть, словно его взгляд обладал гипнотизирующим влиянием.

Уже закончив есть, она обернулась. Он по-прежнему смотрел на нее. Его спутник сказал что-то, и мужчина, не спуская с нее глаз, что-то пробормотал. Видимо, не хотел уходить. Его спутник поднялся и вышел из ресторана. А они остались сидеть вдвоем.

Марина никогда не верила в любовь с первого взгляда. Ей казалось, что невозможно влюбиться в понравившуюся картинку. Не зная человека, не прочувствовав его мысли, не ощутив волнующие его проблемы, не осознав цельности его характера, не прикоснувшись к его душе, невозможно вынести определенное мнение о мужчине — в этом Марина была твердо убеждена. Но сидевший перед ней человек заставлял ее забыть все те условности и глупости, коими была забита ее голова. Он ей просто нравился. Как картинка. Но, видя эту картинку, она уже ни о чем не думала и ничего не хотела.

Марине казалось, что такое всепоглощающее чувство невозможно после первого взгляда. Но сегодня она поняла, что ошиблась. Ей нравились мужчины такого типа. Сильные и красивые, с насмешливыми, все понимающими глазами. Она чувствовала, что нравится ему. И это вселяло еще большую уверенность. Он вдруг поднялся, и она почувствовала, как сильнее забилось ее сердце. Он подошел к ней ближе.

— Вы разрешите? — спросил он по-испански.

Она подняла на него глаза.

— Я вас не знаю, — это было равносильно разрешению. Он это понял.

— Поэтому я подошел, чтобы познакомиться, — улыбнулся он, — но вы разрешите мне сесть за ваш столик?

— Садитесь. — Она пожала плечами, оглушенная его появлением рядом.

— Официант, — позвал он, — два кофе.

— Вы давно в нашем отеле? — спросил незнакомец.

— Я приехала сегодня утром. — Она сама не понимала, почему отвечает на его вопросы. Но разыгрывать притворное возмущение не хотелось. Ей было приятно его присутствие рядом.

— Тогда мне повезло, — улыбнулся незнакомец, — такую красивую женщину я увидел первым. Это впечатляет, вы не находите?

— Не знаю. Я как-то над этим не задумывалась.

— Конечно. Вы же не можете смотреть все время в зеркало, чтобы у вас поднималось настроение, как у меня.

Она улыбнулась.

— Вы всем женщинам говорите эти слова?

— Только очень красивым женщинам, — воркующе произнес он, — очень красивым.

Официант принес две чашки кофе.

— Вы приехали издалека? — спросил он.

— Да, из Мексики.

— Господи, какое чудо, — встретить в Чили, на другом конце света, мексиканку.

— А чем вам не нравятся мексиканки? — поинтересовалась она.

— Наоборот, после нашего сегодняшнего знакомства я понял, что всегда любил только женщин Мексики.

— Вы довольно опытный обольститель. Вам этого не говорили?

— Много раз. Вы фотомодель?

— Я журналистка.

— Быть этого не может. Как только я вас увидел, так сразу понял, что именно вы можете составить конкуренцию любой фотомодели. С такими красивыми волосами и такой фигурой.

— Не думаю, что я бы подошла.

— Почему?

— У меня не хватит терпения, чтобы ходить по подиуму в окружении других красоток, — призналась она, — для этого я достаточно независима.

— Вы мне нравитесь все больше, — улыбнулся он, — с таким характером вы мне подойдете.

— Я еще не знаю ваш характер.

— Мягкий и добрый. Немного сентиментальный.

— Это вы говорите для меня?

— Конечно.

— А на самом деле?

— Упрямый, — серьезно сказал он, глядя ей в глаза.

Она вдруг разозлилась. Сидит тут и чувствует себя полной дурой, забыв о своем задании. Нужно пойти к портье и выяснить, где живут интересующие ее люди.

— Мы даже незнакомы, — сказала она собеседнику.

— В таком случае давайте срочно исправим эту оплошность, — предложил он. — Как вас зовут?

— Мария. Мария Частер.

— Какое красивое имя — Мария!

Она вдруг вспомнила Робера и побледнела. Господи, неужели она приносит несчастье всем окружающим.

— А вы не местный? — спросила она.

— Нет, — улыбнулся он, — разве вы не поняли этого по моему акценту?

— Я не прислушивалась.

— Я француз.

«Господи, не надо», — хотелось закричать ей. Но она молчала.

— Меня зовут Ален Дорваль, — сказал незнакомец. — Что с вами? Вам, кажется, плохо?

Глава 4

После того как он назвал свое имя, ей действительно стало плохо. И она попросила проводить ее до своего номера. Француз оказался галантным кавалером. Он не стал ни о чем расспрашивать, видя, что молодая женщина сильно побледнела. Но успел выпросить завтрашнее свидание в пять часов вечера. И удалился. Марина, заперев за ним дверь, села на свою постель, совершенно разбитая. Незнакомец был Аленом Дорвалем, тем самым французом, ради вычисления которого ее и послали сюда. И если Дорваль раньше ее выйдет на оставшегося в живых Сабельи или уже вышел на него, то она должна будет дать знак Ронкалю. И если приедет Марат и француз попытается защитить его, она должна дать знак Ронкалю. Во всех вариантах исход ясен — пуля Ронкаля должна найти свою жертву. И той жертвой с очень большой вероятностью может стать Ален Дорваль.

Она пошла в ванную комнату и, открыв холодную воду, залезла под душ, дрожа от ледяных струй, бьющих по ее телу. Или вода была недостаточно холодна для нее и дрожала она совсем по иному поводу? Ответа на этот вопрос она не нашла. И в эту ночь сон ее был тяжелым и мрачным, и, проснувшись утром, она даже не могла вспомнить все кошмары, которые мучили ее в эту ночь. Было уже двадцать третье число. До приезда Марата оставалось два дня.

Утром она не стала завтракать, опасаясь встретиться с французом, и, наскоро перекусив в ближайшем кафе, поспешила в тюрьму, оправдывать то невольное алиби, которое ей сумел подарить полковник Чернов, позвонив из Буэнос-Айреса. Полдня ушло на то, чтобы пробиться к начальству. И наконец, в половине четвертого ей удалось получить пропуск на завтра, разрешающий поговорить с самим начальником тюрьмы. Она выскочила из здания и поймала такси, стараясь не обращать внимания на засуетившихся позади нее наблюдателей, не понимавших, куда она спешит.

Она остановила машину у косметического салона, и разочарованные агенты долго ждали, пока наконец она закончит укладывать волосы. Без десяти пять она уже ехала в свой отель, на встречу с Аленом Дорвалем.

Нескольких лет работы в группе с такими мастерами, как Марков и Чернов, оказалось достаточно, чтобы осознать всю выгоду ее нового положения. Она не просто подтвердила свое алиби, сумев получить пропуск на завтра и свидание с начальником тюрьмы, у которого она собиралась взять интервью. Она еще и встречалась с представителем французской контрразведки, легально прибывшим в страну и зарегистрировавшимся в своем посольстве. И все это говорило в ее пользу. Правда, она не была в два часа дня в условленном месте у Ратуши, но она успокаивала себя тем, что Ронкаль не мог так быстро прибыть в Сантьяго и ему нужны будут еще сутки, чтобы выправить себе необходимые документы. Ровно в пять часов она встретилась с Дорвалем. Он не скрывал своего восхищения ее новой прической. Она, в свою очередь, почти искренне радовалась встрече с ним. Почти, если не вспоминать Ронкаля, ставшего к этому времени настоящим проклятием для Марины.

Дорваль предложил поужинать где-нибудь на берегу реки, и она согласилась. По дороге Дорваль, оказавшийся превосходным рассказчиком, рассказывал интересную и смешную историю, случившуюся с ним в Кении, во время сафари. Она смеялась до слез, почти забыв о своем Ронкале, когда вдруг Дорваль очень серьезно сказал:

— Знаете, Мария, по-моему, у нас возникли трудности. За нами от самого отеля ведут наблюдение два неприятных типа.

— Да? — удивилась она, не удивляясь его словам.

— Мне очень не нравятся их зверские физиономии, — признался Дорваль, — нужно будет от них избавиться.

— Каким образом?

— Что-нибудь придумаем, — улыбнулся Дорваль, подзывая такси.

И он действительно придумал. В тот момент, когда за ними лениво шел автомобиль преследователей, он попросил водителя остановиться на углу и буквально выпрыгнул из машины, увлекая за собой молодую женщину. Такси поехало дальше, и машина наблюдателей также неспешно проехала мимо них.

— Кажется, мы от них оторвались, — улыбнулся Дорваль. — Вы не знаете, кто это может быть?

— Понятия не имею. Наверное, местная служба безопасности. Они следят за всеми журналистами, приехавшими в эту страну. А я сегодня была в тюрьме и завтра беру интервью у начальника тюрьмы.

— Опасная у вас профессия, — пробормотал Дорваль, — в их тюрьмы лучше не соваться. Там такие собачьи порядки.

— Так, значит, это правда? Все, что о них рассказывают? — спросила Марина.

Ей действительно был интересен его ответ.

— В тысячу раз хуже, — махнул рукой Дорваль, — среди них встречаются такие подонки, что просто удивляешься, откуда берутся эти люди.

Родившийся в стране устойчивой демократии, свободный гражданин свободной страны, Ален Дорваль не понимал и не принимал порядков, царивших в Чили, особенно в первый период правления генерала Пиночета, когда тысячи людей были замучены и казнены. Вынужденный по долгу службы иногда контактировать с представителями чилийской службы безопасности, он с негодованием отмечал их цинизм, жестокость и полное отсутствие моральных норм. И если для него работа в ДСТ была настоящим призванием и он гордился своей службой, то для многих офицеров в Чили работа в службе безопасности становилась выгодным ремеслом, позволяющим проявлять свои садистские наклонности, пытая и убивая людей.

— Вы не боитесь так говорить? — спросила Марина.

Дорваль посмотрел на нее. Что-то мелькнуло в его лице.

— Не боюсь, — сказал он очень серьезно, — думаю, и вы не из трусливых. Иначе никогда бы не приехали в эту страну в такое время.

— У меня такая профессия.

— У меня тоже.

— А чем вы занимаетесь?

— Путешествую, как и вы, — пошутил Дорваль.

— И только?

— У меня свой бизнес, — все-таки уклонился от прямого ответа Дорваль.

— Понятно. — Она промолчала. Почему-то ей было обидно, что он врет. Может, в ней иногда говорила ее женская натура. Она, конечно, понимала, что он никогда не признается в своей работе на ДСТ, но понимала всего лишь разумом. В отношениях с нравившимся ей человеком этого было мало.

Ужинали они на открытой террасе рыбного ресторана, стоявшего прямо у реки. Дорваль был, как всегда, предупредителен и безупречен. Он снова рассказывал нечто смешное, и она снова смеялась над его рассказами. К концу ужина, когда заиграл маленький оркестрик, состоявший из трех человек, он пригласил ее на танец, и она, впервые ощущая прикосновение нравившегося человека так близко, поняла вдруг подлинное наслаждение от танца, словно созданного для интимной беседы двоих людей.

А потом был еще один танец. И еще. Она чувствовала, как кружится голова, как сладостно-упоительно это чувство совместного танца, когда кажется, что под вами кружится сама Земля и вы всего лишь вдвоем на этом маленьком волчке, так быстро вращающемся под ногами. А потом он шептал какие-то слова, и она слушала, наклонив голову, когда его губы касались ее уха. И вдруг — словно удар хлыста. Она увидела глаза Ронкаля. Как он мог найти их в этом ресторане — было непостижимо. Но он нашел. И теперь, глядя в глаза Марине, кивнул ей головой, точно говоря: «Не беспокойся, я всегда с тобой, я — твое вечное проклятие и твой неустанный страж, я — твое прошлое и будущее, я — твое неустойчивое настоящее и все страхи Земли».

Она закрыла глаза, словно ожидая, что Ронкаль может исчезнуть, но, когда она открыла глаза, он по-прежнему был на месте. И тогда она, поддавшись непонятному порыву, прижалась вдруг к Дорвалю, словно попытавшись защитить его от пули Ронкаля, стоявшего за спиной француза и кивавшего ей в такт танца. Дорваль, не понявший, что именно ее взволновало, недоуменно посмотрел на нее.

— Вас что-нибудь беспокоит? — спросил он наконец у явно нервничавшей партнерши.

— Нет, ничего, — быстро ответила Марина, — давайте уйдем отсюда. Уйдем поскорее.

Она снова посмотрела в сторону, где был Ронкаль. Его уже нигде не было. Она вдруг подумала, что Чернов воспитал идеальное орудие убийства. Сделал для себя возвращающуюся пулю, которая, попав в жертву, снова возвращалась в патронник, предназначенная для следующей жертвы.

Домой в отель они возвращались в такси. По дороге Дорваль взял ее руку, и она не сопротивлялась. Чувствуя, что дольше не в силах вынести все это, она покорно шла за французом в его номер. Постоянное нервное напряжение, наблюдение чилийских агентов службы безопасности, почти невероятная встреча с Дорвалем, еще более невероятное возвращение Ронкаля, его непонятный «нюх» на нее, этот последний танец и, наконец, выпитое вино били ей в голову, и она уже не сопротивлялась, когда проворные руки Дорваля снимали с нее платье.

И только когда она почувствовала прикосновение его губ, она встрепенулась и ответила глубоким затяжным поцелуем, словно вложив в него всю решимость и энергию. Француз был явно ошеломлен, он не ожидал такой страсти. Эта ночь была изнурительной схваткой двух соединяющихся начал. Эта ночь была торжеством женского самолюбия над мужским безволием. Эта ночь была торжеством мужской силы над женской слабостью. Это была ночь, когда исполняются любые мечты и становятся явью волшебные сны. Эта была ночь рождения и ночь смерти. Это была ночь Мужчины и Женщины, его и ее. В эту ночь мир вокруг них перестал существовать, словно кто-то стер резинкой все пространство вокруг них, оставив лишь эту комнату, большую кровать и их двоих в самом центре пространства этой части Вселенной.

Утром, пока он спал, она тихо оделась и вышла из номера, стараясь не разбудить Дорваля. В отеле стояла непривычная тишина. Она поднялась к себе на этаж, тихо открыла дверь и вошла в номер. Включила свет. И замерла. В кресле ее номера сидел сам Ронкаль. Он невозмутимо смотрел на нее.

Глава 5

— Когда вы вернулись? — спросила она, устало усевшись напротив него.

Он наверняка понимает, откуда она пришла так рано утром, но не задает никаких вопросов, даже не улыбается. И за это она ему благодарна более всего.

— Сегодня утром, — спокойно сказал Ронкаль, — у меня документы на другого человека. Они не видели, как я вошел в отель.

— Сегодня я должна быть в тюрьме, — нервно сказала она.

— Я знаю.

— Он прилетает завтра, — сказала она, имея в виду Марата.

Ее гость снова кивнул головой. Потом сказал:

— Меня просили передать вам, что завтра вечером вы должны покинуть Сантьяго. Сразу после приезда нужного нам человека.

— Почему так быстро? — вырвалось у нее.

— Вас будут ждать в Буэнос-Айресе, — вместо ответа произнес Ронкаль.

Она кивнула, уже не решаясь спорить.

— Ваш номер вчера вечером обыскивали, — заметил Ронкаль.

— У меня ничего нет.

— Они ничего и не нашли. Я слышал их разговор. До свидания.

Он встал и вышел. А она так и осталась сидеть на своей постели и лишь спустя время уныло поплелась в ванную комнату принимать душ. В это утро она почти не спала. В девять часов позвонил Дорваль.

— Ты ушла так тихо, что я даже не проснулся.

— Я не хотела тебя будить, — сказала она.

— Напрасно. Мне хочется видеть твои глаза все время. Открой дверь своего номера.

— Что случилось?

— Ничего. Открой дверь.

Она положила трубку телефона на столик и подошла к дверям. Открыла и увидела перед собой прикрепленную к дверной ручке красную розу. Взяв цветок, она вернулась к телефону.

— Спасибо.

— Ты не хочешь позавтракать?

Она взглянула на часы.

— У меня мало времени. Сегодня я беру интервью у начальника центральной тюрьмы.

— У меня тоже. Хотя я интервью брать не буду. Жду тебя внизу.

Она положила трубку.

Спустившись вниз через десять минут, она увидела его, сидевшего в компании своего друга. Она подошла ближе.

— Знакомьтесь, — представил ее Дорваль своему напарнику, — Мария Частер. А это Франсуа Юэ.

— Очень приятно. — Она пожала руку второму французскому офицеру, встретившись с его взглядом. В отличие от Дорваля его напарник был более плотным и коренастым. Но таким же галантным, как и все французы. Он поцеловал руку подошедшей женщине. Потом был завтрак, нарушаемый репликами в основном Дорваля. Юэ молчал почти все время, а Марина не решалась говорить, словно помня о завтрашнем событии.

Завтра в Сантьяго прилетит Марат. И завтра Ронкаль должен его убрать. Она не сомневалась, что сидевшие с ней оба французских офицера будут этому мешать. И не знала, каким будет исход этого поединка. Но понимала, что к завтрашнему числу кровавая драма будет завершена. И исходом этой драмы в любом случае будет ее разбитое сердце.

После завтрака она попрощалась с обоими французами и поехала к зданию тюрьмы. Собрав волосы под темный берет, надев куртку и джинсы, она стала похожа на подростка. Ронкаля нигде не было видно, но она не сомневалась, что он все время где-то рядом. Словно она чувствовала его незримое присутствие. Обычные формальности, связанные с прохождением в здание администрации Центральной тюрьмы, заняли около получаса. И наконец, она вошла в кабинет начальника тюрьмы, согласившегося на беседу с ней. Это был маленький, приземистый человечек с какими-то карикатурно большими усами. Увидев вошедшую женщину, он привычно нахмурил брови.

— Это вы Мария Частер? — спросил начальник тюрьмы.

— Да, сеньор. — Она стояла на пороге.

— Какое у вас ко мне дело?

— Я хочу получить у вас интервью для нашего журнала.

— Я не даю интервью.

— Но наши читатели интересуются внутренней жизнью в вашей стране. Левые газеты утверждают, что у вас имеются нарушения прав человека. А мы, наоборот, хотим рассказать, как процветает демократия в Чили, — почти не скрывая иронию, сказала Марина.

Она все еще стояла, он не приглашал ее сесть.

— Мне все равно, что пишут ваши левые и правые газеты, — разозлился начальник тюрьмы, — я не имею права давать никакие интервью. Уходите отсюда.

В этот момент в кабинет вошел кто-то третий. Марина обернулась. Это был подтянутый офицер, тоже небольшого роста, с резкими, четкими чертами лица. У левого глаза виднелся небольшой шрам.

«Почему они все такого невысокого роста? — подумала Марина. — Их, наверно, готовят в одном инкубаторе. Или они все хотят быть похожими на своего бывшего кумира Франко?»

Но по тому, как вскочил начальник тюрьмы, она поняла, что вошедший имеет отношение к высшему начальству.

— Сеньор Родригес, — услужливо залепетал начальник тюрьмы.

— Кто это? — спросил Родригес, проходя к его столу и показывая на Марину, словно ее здесь и не было.

— Журналистка. Из Мексики, — засуетился начальник тюрьмы. — Я ее сейчас выгоню. Уходите, сеньора.

— Подождите, — сказал Родригес, — вы пришли сюда написать репортаж?

— Читатели хотят знать, что происходит в вашей стране, — осмелев, сказала Марина, — мне нужна информация.

— Нужно помочь молодой женщине, — улыбнулся Родригес, — мы покажем ей все, что она хочет увидеть.

— Конечно, сеньор, — сразу согласился начальник тюрьмы.

— Что вы хотите увидеть? — спросил Родригес. — Заключенных, наших офицеров, условия в тюрьме? Что именно?

— Что вы мне покажете. — Ей не нравился развязный тон этого офицера.

Она уже жалела, что не послушалась совета начальника тюрьмы.

Родригес усмехнулся.

— В таком случае пойдемте, сеньора. Мы покажем вам много интересного.

И она пошла за этим офицером. Тюрьма была переполнена заключенными. Сразу после переворота людей начали сгонять на стадионы, превращая их в огромные концлагеря. Потом, как-то рассортировав заключенных, начали строить специальные поселения на юге страны. Но тюрьмы в городах все равно были переполнены. Каждый день находили новых коммунистов, социалистов, профсоюзных активистов и просто людей, не очень лояльно относящихся к правящей в стране хунте.

При любых потрясениях, при любых карательных акциях против большого количества людей в их число всегда попадают случайные и невиновные люди. При этом имеется большая вероятность того, что люди, ответственные за проведение подобных акций, постараются включить в число возможных жертв и своих личных недругов, сводя личные счеты. История богата подобными примерами. Когда начинается волна репрессий, не особенно разбираются с каждым отдельным человеком. И существующая вероятность попадания под этот маховик случайных людей тем больше, чем больше поднявшаяся волна. Таковы объективные законы человеческой подлости.

Марина шла за своим проводником, словно Данте, проходящий круги ада. Она впервые попала в тюрьму. В ее подготовке, очевидно, имелся существенный пробел — она никогда ранее не бывала в подобных учреждениях. И хотя внешние признаки не вызывали особых ассоциаций, она слышала крики, доносившиеся из камер заключенных, и возгласы надзирателей. Остальное дорисовывала фантазия.

— Вам интересно? — холодно спросил Родригес.

— Пока не очень, — призналась она.

Он неприятно улыбнулся и пошел дальше. Начальник тюрьмы бежал рядом. Они вошли в какое-то помещение, где стояло лишь несколько стульев и стол. Родригес сел за стол и презрительно кивнул начальнику тюрьмы.

— Можете идти.

Тот быстро выбежал за дверь.

— Садитесь, — разрешил Марине Родригес, — давайте поговорим.

— Простите, — сказала она, усаживаясь на стул и доставая магнитофон, — я не знаю, с кем разговариваю.

— Это и необязательно, — ответил ей неприятный собеседник, — и выключите свой магнитофон. Здесь это не принято.

Она убрала магнитофон в сумку.

— Я попрошу привести к нам кого-нибудь из заключенных, — неприятно улыбнулся Родригес, и она вдруг поняла, что он специально привел ее сюда. Почувствовала это почти интуитивно. Родригес вызвал дежурного и приказал ему доставить заключенного, взятого вчера вечером.

— Вам будет интересно, — улыбнулся Родригес.

Она с ужасом подумала, что непонятным образом предчувствует дальнейшее развитие событий. И не ошиблась. В комнату ввели измученного, избитого, в кровоподтеках и ссадинах ее связного. Это был Франсиско Эганьа.

Он встал перед ними, прислонившись к стене. Рядом стоял высокий красномордый надзиратель.

— Не прислоняться, — заорал он, ударив старика по лицу.

Тот покачнулся, но устоял на ногах.

— Вы можете поговорить с этим заключенным, — улыбнулся Родригес, — он коммунист и знает много интересного.

Эганьа молчал. Она поняла, что именно их приезд спровоцировал арест старого коммуниста. Очевидно, чилийские власти давно следили за ним, пытаясь выйти на его связи. И зафиксировали его встречу с мексиканскими журналистами. После отъезда ее «оператора» и звонка Чернова, который они наверняка прослушали и записали, старик был обречен. Власти просто обязаны были его взять, хотя бы для того, чтобы понять — почему именно к нему приезжали журналисты для встречи. Косвенно это, конечно, подтверждало алиби самой Марины. Если бы ее подозревали в связях с коммунистическим подпольем, они никогда не стали бы арестовывать старика и демонстрировать его в тюрьме. Они попытались бы выйти на их связи. Но, арестовав его, они хотели выбить из Франсиско все возможные показания. Очевидно, это им особенно не удалось, иначе Родригес разговаривал бы совсем по-другому.

— Я его знаю, — вдруг чудовищно спокойно сказала Марина. Она успела просчитать все варианты и выбрала самый рискованный. Даже Франсиско посмотрел на нее с укором. Или это ей так показалось. А вот Родригес явно заинтересовался. Он не ожидал подобного развития событий.

— Вы его знаете? — недоверчиво спросил офицер. — И кто это такой?

— Франсиско Эганьа, — спокойно ответила Марина и снова прочла немой укор в глазах ничего не понимающего старика.

— Как интересно, — нахмурился Родригес. Он не понимал, какую игру она начала, и это его явно раздражало. — Каким образом мексиканская журналистка знает такого террориста, как он? Вы можете объяснить?

— Конечно, могу. — Она говорила это не столько для Родригеса, сколько для стоявшего перед ней измученного старика, словно чувствуя свою вину перед ним. — Мой оператор предложил снять интервью с разными людьми, в том числе и с бывшими коммунистами. Он и дал мне имя и телефон этого человека. Я с ним встретилась два дня назад у Ратуши и полчаса разговаривала. Он сказал мне обычный набор штампованных ругательств в адрес вашего генерала. Ничего конкретного. Просто общие слова о нарушении прав человека. Когда я ему сказала, что нужны доказательства, он обиделся и ушел. Вот и все.

«Пусть лучше его сажают за оскорбление хунты, чем за шпионаж», — подумала Марина и наконец увидела в глазах стоявшего перед ней заключенного радостное понимание. Ей показалось даже, что он кивнул в знак солидарности. А вот Родригеса ее слова просто взбесили.

— Он еще смеет ругаться. Подлец, террорист, — уже не сдерживаясь, офицер вскочил со своего места и дважды ударил старика по лицу.

На этот раз Эганьа упал.

— Подними эту мразь и убери отсюда, — приказал Родригес, — хотя подожди. Дай ему стул. Пусть сядет.

Надзиратель, подняв старика, усадил его на стул.

— Она сказала правду? — спросил Родригес.

Старик молчал.

— Говори, — закричал Родригес.

— Мы с ней действительно встречались, — словно нехотя признался старик, — но она не стала меня слушать. Они ищут какого-то военного или морского офицера, чтобы взять у него интервью. И я посоветовал идти в порт. Рядом с домом моего родственника стоят два корабля — «Майпу» и «Боливар». Я ей посоветовал идти туда.

«Морской офицер, — лихорадочно подумала Марина, — он говорит о Сабельи. Тот работал в лаборатории военно-морских сил. Нужно запомнить название кораблей. Какой молодец этот старик».

— Дальше, — приказал Родригес.

— Больше ничего, — устало ответил Эганьа, — я старый человек, сеньор офицер, и мне не нужно врать. Я видел, что она мне не верит, и поэтому ушел. Мне незачем встречаться с такими журналистами. Теперь я вижу, что был прав.

Родригес молчал. Он чувствовал, что попал в западню, устроенную самому себе, но не понимал, где именно оступился.

— Уведите, — приказал он надзирателю.

Тот поднял старика за плечо. Уходя, Эганьа даже не обернулся. Марина дважды кашлянула, словно прощалась с ним навсегда. И только когда они остались одни, Родригес вдруг протянул руку и сорвал с нее берет.

— У вас красивые волосы, — произнес он грубо, — не нужно их скрывать.

Она тряхнула головой, освобождаясь от его руки.

— Именно поэтому я их и прячу, — резко сказала она.

— Вы не боитесь? — вдруг спросил Родригес. — Я ведь могу оставить вас здесь навсегда.

— Не боюсь, — она твердо посмотрела ему в глаза, — в отеле знают, куда я пошла. Там полно иностранцев. Знают об этом в Мехико и в Буэнос-Айресе. У вас будут большие неприятности, сеньор Родригес, если вы меня действительно задержите.

— Убирайтесь! — нервно произнес он. — И уезжайте из нашей страны. Чтобы вы никогда больше не появлялись в Чили. Если вы попытаетесь вернуться еще раз, я лично посажу вас в тюрьму, сеньора Частер.

— Не думаете же вы, что я влюблена в вашу страну? — с неожиданной ненавистью произнесла она, вставая со стула. — Я завтра же уеду из Сантьяго.

Он неожиданно улыбнулся.

— Так будет лучше для всех. У вас, кажется, роман с приехавшим французом.

— Это не ваше дело.

— Вы могли бы выбирать и среди своих соотечественников, — заметил он, словно намекая на самого себя.

Только выйдя из здания тюрьмы, она ощутила, как чудесен воздух свободы. Она, с трудом приходя в себя, пошла по площади к ближайшему кафе. И, заказав чашку кофе, долго смотрела на здание тюрьмы, где остался сидеть Франсиско Эганьа.

К своему отелю она подъехала совершенно разбитая. Вошла в лифт после какого-то незнакомца. И вдруг услышала.

— У вас все в порядке?

Это по-прежнему был Ронкаль.

— Да, — сказала она. Видимо, ее напарник обладал способностью к перевоплощению. Он повернулся, и она увидела под шляпой знакомый подбородок. — Мне нужна ваша помощь.

Он молча слушал.

— Поезжайте в порт и найдите там два стоящих рядом судна — «Боливар» и «Майпу». Среди офицеров должен быть Антонио Сабельи. Передайте ему, что его звонка ждет Буэнос-Айрес. Он вас поймет. И дайте телефон Блейка.

Она закрыла глаза. Когда она их открыла, Ронкаля не было. Она вдруг испугалась. Или этот загадочный человек умеет проходить сквозь стены? Обернувшись, она увидела, что лифт уже стоит на ее этаже.

Глава 6

Вечером она спустилась вниз к ужину в полном смятении чувств. Завтра прилетал Марат. И завтра Ронкаль должен был вступить в дело, убирая ненужного советской разведке перебежчика. Узнать, когда он прилетит, не составляло никакого труда, просто можно было спросить у Дорваля, когда они поедут в аэропорт. Или даже не спрашивать вообще, он все равно откажется, если она назначит ему встречу на дневное время.

За столом сидел Дорваль. Он был не один, и по возбужденному виду обоих сотрудников французского ДСТ было видно, что их спор зашел слишком далеко. Увидев подходившую женщину, Юэ встал и отошел от стола, даже не став ее дожидаться. Это ей не понравилось, но, ничем не выдавая своего отношения, она подошла к столику Дорваля.

— Салют!

— Салют. — Дорваль встал и поцеловал ее.

— Как твои дела? — спросил он, когда они снова сели за столик.

— Нормально.

— Ты была в тюрьме?

— Да, но интервью не получилось.

— Не нужно было туда ходить, — проворчал Дорваль.

— Почему?

— Они все равно бы ничего не рассказали.

— Я этого не знала.

— Нужно было послушать моего совета.

— В следующий раз — обязательно.

— Хорошо. — Дорваль как-то странно взглянул на нее. — Может, поднимемся ко мне?

— И закажем ужин наверх? — поняла она.

Ей снова показалось, что он как-то странно смотрит на нее. Или это ей только казалось?

Потом было долгое, затяжное пиршество любви и смятые простыни на его кровати. Ужин так и остался нетронутым на столике, когда они, тяжело дыша, наконец разомкнули объятия. Дорваль достал сигарету. Сегодня он был мрачнее вчерашнего, но, возможно, это объяснялось завтрашним визитом Марата.

— У тебя неприятности? — спросила она.

— С чего ты взяла?

— Мне кажется, ты сегодня какой-то задумчивый. И потом, я видела, как ты спорил со своим другом.

— У нас с ним часто случаются споры, — чуть улыбнулся Дорваль.

— Когда мы завтра увидимся? — Она не хотела задавать этого вопроса, но не задать его не могла.

Может, кроме желания узнать время приезда Марата, она действительно хотела видеть Дорваля.

— Не знаю, у меня завтра много дел.

— Мы могли бы провести весь день вместе.

Он взглянул на нее, или это ей только показалось?

— Завтра я не могу. Утром я должен быть в аэропорту, — сказал он.

— Хорошо, тогда я буду ждать тебя в отеле, — согласилась она. — Когда ты вернешься?

— В двенадцать. Завтра утренним рейсом в десять часов из Парижа прилетает мой друг.

«Напрасно он это сказал», — подумала Марина.

— Я буду ждать тебя в отеле.

— Договорились. — Он потушил сигарету и, взглянув на нее, прошептал: — Иди ко мне.

Поздно ночью она вернулась в свой номер и уже не удивилась, увидев сидевшего в знакомой позе Ронкаля.

— Я его нашел, — невозмутимо сообщил тот, — он уже позвонил в Буэнос-Айрес.

— Хорошо. — Она поправила спутавшиеся волосы и села на постель, закрыв глаза.

Ронкаль терпеливо ждал.

— Как вы его нашли? — спросила она, словно оттягивая время.

— Их лаборатория сейчас на судне «Боливар». Было нетрудно. Я ему все передал. — Ронкаль не отличался многословием.

— Да, конечно. — Она открыла глаза. — Когда я должна улететь из Сантьяго?

— Завтра, вечерним рейсом. Утром вы должны переехать в другой отель, — равнодушно напомнил он, — вы знаете в какой.

— Да, завтра. — Она снова закрыла глаза и просидела так минут пять.

Ронкаль ждал.

— Простите, — наконец открыла она глаза, — я задумалась.

Он ничего не ответил. Он ждал. Нужно было решиться. Она снова закрыла глаза.

— Марат прилетит завтра, — наконец сказала она, — утренним рейсом из Парижа. В десять часов. Постарайтесь попасть только в него. Вы слышите, только в него.

Наверное, последних слов он уже не слышал. Потому что, когда она кончила говорить и открыла глаза, Ронкаля уже в комнате не было. И тогда она снова закрыла глаза и просидела так еще минут тридцать.

Завтра все должно было решиться.

В эту ночь ее опять оставили одну в большой московской квартире, и она ходила по комнатам, натыкаясь на острые углы, и искала своих родителей. И нигде их не находила.

Утром за завтраком не было никого. Ни Дорваля, ни его друга. Видимо, они уехали в аэропорт. Она слонялась по отелю, не решаясь признаться самой себе, что начинает беспокоиться за неясный исход схватки в аэропорту. Она поминутно переключала каналы телевидения, пытаясь узнать из местных новостей что-либо о случившемся. Через час по-прежнему не было никаких известий. В одиннадцать тридцать она собрала свои вещи и спустилась вниз. По-прежнему не было никаких известий. Расплатившись, она вызвала такси и поехала в отель, расположенный на другом конце города. И, едва разместившись, бросилась к телевизору. По-прежнему не было никаких вестей. Впрочем, в тоталитарном государстве ожидать иного было бы наивно. Новости обычно поступали, если поступали вообще, с недельным опозданием. Она не заметила, как заснула, сказалось напряжение последних дней. Открыла глаза, почувствовав чье-то присутствие. После возвращения из тюрьмы она не замечала за собой никакого наблюдения, видимо, Родригес распорядился прекратить слежку, уже не сомневаясь в бесперспективности таковой. Рядом стоял Ронкаль.

— Что случилось? — спросила она.

— Его нет, — сообщил Ронкаль.

— Вы его убили?

Он промолчал. Вопрос был явно ненужный.

— Только его? — вырвалось у нее против воли.

— Меня ищут по всему городу, — сообщил Ронкаль, — я уеду через Вальпараисо.

— Как вы его нашли?

— Двое ваших французов подошли к нему и поздоровались. Я подождал, пока они выйдут к машинам, и выстрелил. Пуля попала в сердце. Второго выстрела не понадобилось.

— Да, конечно, — почему-то согласилась она, — второй выстрел был лишним.

Она поднялась, поправила платье.

— Я должна уезжать сегодня, — вспомнила она и по привычке включила телевизор.

— Я должен оставаться здесь еще два часа, — сказал Ронкаль, — потом я уйду.

— Сидите, — согласилась она и уже не обращала на него никакого внимания, как не обращают внимания на мебель.

Это случилось за десять минут до его ухода. Показывали местные новости, и диктор вдруг сообщил о печальном происшествии, случившемся сегодня в аэропорту. Показали чье-то тело, накрытое простыней. Марина замерла. Почему они передают эту информацию так быстро?

— Сегодня неизвестным террористом был убит сотрудник французского посольства в Чили Эжен Женгени.

Показали фотографию убитого.

— Это преступление, — с явным воодушевлением говорил диктор, — снова показывает, как именно действуют террористы. Они не останавливаются даже перед убийством иностранных дипломатов. Они готовы на все ради того, чтобы дестабилизировать обстановку в нашей стране.

Диктор долго рассказывал о необходимости борьбы с террористами, а Марина, замерев от ужаса, слушала сообщение.

— Мы убили другого, — сообщила она упавшим голосом.

— Я стрелял в прилетевшего из Парижа человека, — возразил явно оскорбленный Ронкаль, — его встречали ваши французские друзья. Я не мог ошибиться.

— Это была ошибка, — убитым голосом произнесла Марина, — мы убили невиновного человека. Мы ошиблись, Ронкаль.

Теперь она осознавала, почему сообщение передают столь оперативно. Убийство дипломата никоим образом не затрагивало престиж правящего режима, наоборот, служило дополнительным стимулом для расправы с инакомыслящими. Тоталитарный режим имел свои строгие законы при подаче информации.

Марина похолодела от ужаса своей ошибки.

— Они могут специально передавать такое сообщение, — впервые проявив какие-то эмоции, нахмурился Ронкаль. Ему не было жаль убитого, под вопросом была его профессиональная репутация.

— Это не он. Они показывают его фотографию. Это не Марат, — почти кричала Марина.

— Я не видел его лица. Мне достаточно было ваших указаний, — сухо заметил Ронкаль.

В дверь вдруг постучали. В этом небольшом отеле не было телефонов в номерах. Она взглянула на Ронкаля, и тот неторопливо, абсолютно спокойно, словно готовый к смерти, достал свой пистолет.

— Кто там? — подошла к дверям Марина.

— Сеньора, — услышала она за дверью голос дочери хозяина отеля, — вас вызывают к телефону.

Она взглянула на Ронкаля. Тот покачал головой. Никто не мог знать, где они находятся. Значит, это ловушка. Она вспомнила тюрьму и побледнела от ужаса. Лучше умереть, чем снова попасть в руки Родригеса.

— Кто меня зовет? — спросила она.

— Не знаю. Он просит сеньору Эстебан. — В отеле она зарегистрировалась под фамилией Исидоры Эстебан.

На всякий случай были приготовлены другие документы.

Она взглянула на Ронкаля. Бежать из этого маленького номера было невозможно. Оставалось умереть.

Глава 7

Чернов ждал сообщений из Сантьяго, поминутно поглядывая на часы. Уже когда выяснилось, что за связным установлено наблюдение, а Марина, приняв неожиданное решение, выслала из страны Ронкаля, он начал нервничать. Он не любил, когда заранее подготовленные операции начинались таким образом. Правда, Ронкаль вернулся на следующий день, да и Марина, кажется, вела себя молодцом, но он все равно нервничал.

Вчера утром ему позвонил Ронкаль.

— Она встречается с французом, — сообщил он.

— Что значит встречается? Она с ним спит? — уточнил Чернов.

— Да.

Чернов удивился. На Марину это было так непохоже.

— Она спит с французом?

— Да, — вытянуть дополнительные сведения из Ронкаля было невозможно.

— Хорошо, — сказал, подумав, Чернов, — звони мне все время. Я должен быть в курсе.

Вечером Ронкаль позвонил снова.

— Она брала интервью, — коротко сообщил он, и Чернов понял, что Марина уже вернулась из тюрьмы.

— Там все в порядке?

— Не знаю, наверное. Мы нашли вашего друга.

— Как? — не понял Чернов.

— Вашего второго друга, он вам скоро позвонит.

Они нашли Сабельи, обрадовался Чернов, и действительно через полчаса позвонил сам Антонио Сабельи.

— Меня просили позвонить, — коротко произнес он, — это Сабельи.

— Да, — обрадовался Чернов, — ваш брат тяжело болен. Он ждет вас в Буэнос-Айресе. Вы можете прилететь сюда?

Затянувшееся молчание. И наконец, полковник услышал:

— Я прилечу.

— Очень хорошо. Вы помните адрес брата?

— Да.

— До свидания.

— До свидания.

Это была удача, и Чернов почувствовал уверенность, которая переросла в радостное ожидание, когда Ронкаль снова позвонил глубокой ночью.

— Я встречаю нашего друга в аэропорту, — сообщил он, — завтра утром.

— Она дала тебе номер рейса? — понял Чернов.

Разговаривать нужно было так, чтобы прослушивающие почти все международные разговоры сотрудники чилийской службы безопасности не могли понять, в чем дело.

— Да.

— Хорошо. — Он положил трубку, уже уверенный, что операция будет выполнена.

Ронкаль не мог промахнуться. Ай да Марина, подумал с восхищением Чернов. Значит, чтобы получить нужные сведения, она залезла в постель к французу. Раньше он не замечал у нее подобных наклонностей. Кажется, она действительно становится настоящим профессионалом.

Как и все люди с несколько ущербным сознанием собственной греховности, он не сомневался, что все остальные при достижении своих целей руководствовались исключительно мотивами расчета и корысти. В идеалы полковник Чернов, работающий уже столько лет в советской разведке, не верил. Для этого он слишком много знал.

И когда сегодня позвонил независимый наблюдатель, которого он всегда имел во время операции для нужного прикрытия, и сообщил о переданном по телевидению сообщении, он испугался. Неужели он чего-то не понял или не рассчитал? Он знал, в каком отеле они сейчас находятся, и поэтому бросился к телефону, набрал нужный ему номер в Сантьяго. Телефон в отеле был только у хозяина, внизу, на первом этаже. Чернов попросил позвать сеньору Эстебан. По договоренности именно под этой фамилией в отеле должна была зарегистрироваться Марина.

А Марина по-прежнему стояла в своем номере перед закрытой дверью и тревожно смотрела на Ронкаля.

— Это звонят из Буэнос-Айреса, — вспомнила наконец дочь хозяина, и Ронкаль опустил пистолет. Из Буэнос-Айреса мог звонить только Чернов. Уже не сомневаясь, Марина открыла дверь и вышла в коридор. Спустившись вниз по лестнице, она подошла к телефону, подняла трубку.

— Слушаю!

— Что произошло? — рявкнул в трубку Чернов.

— Откуда вы знаете? — изумилась Марина, уже по тону полковника догадавшаяся, как он взбешен.

— Не важно. Что случилось?

— Мы ошиблись. Я ошиблась, — поправилась Марина.

— Это действительно не наш знакомый?

— Видимо, да. Я ошиблась.

Чернов промолчал. Он обдумывал случившееся. Отсюда было трудно принять какое-либо решение. Операция была сорвана, он это понимал. Но не хотел смириться с очевидным.

— Вы порвали со своим иностранцем? — спросил он, очевидно, имея в виду Дорваля.

Она уже не спросила, откуда он все знает. Чернов должен был знать все, такая была у него профессия.

— Нет.

— Вы можете с ним еще раз увидеться?

— Думаю, да.

— Когда у вас самолет?

— Вечером, в десять.

— Езжайте в свой бывший отель и постарайтесь найти своего друга. Хотя бы поймете, почему произошло такое неприятное событие.

Она молчала.

— Вы меня слышите? — спросил Чернов.

— Да.

— Вы можете с ним встретиться?

— Да.

— У вас все в порядке?

— Да, — в третий раз сказала она.

Он положил трубку.

«Черт бы побрал эту впечатлительную идиотку! — со злостью подумал Чернов. — Мало того что мы сорвали операцию, она еще, чего доброго, влюбится в этого француза. Как я мог не догадаться! Конечно, она в него втюрилась. Идиотка. Как только осталась одна, сразу забыла обо всем на свете».

Он рассерженно ходил по комнате.

«Какая глупость!» — повторил он про себя. А он считал, что она специально легла под этого француза. Скорее наоборот, он использовал эту дурочку. Может, даже случай в аэропорту был специально запланирован. Нужно будет дать специальное задание Ронкалю. Он продумал эту мысль до конца и укрепился в своем мнении. Нужно будет дать специальное задание Ронкалю.

В Сантьяго Марина неспешно одевалась, не обращая внимания на сидевшего в углу Ронкаля.

— Я возвращаюсь в отель, — сказала она этой мрачной статуе, вызывавшей у нее отвращение своим хладнокровием, — у меня приказ Чернова.

Ронкаль молча сидел в углу.

— Я все выясню и вернусь, — нервно сказала она, застегивая блузку.

Он по-прежнему ничего не говорил.

Она натянула свою куртку и, надев берет, вышла из комнаты, хлопнув дверью. Этот убийца даже не шевельнулся.

В отель она приехала через двадцать минут. Вошла в ресторан и сразу увидела Дорваля. Тот сидел в самом углу, мрачно уставившись в тарелку. Она подошла к нему. Он поднял глаза, и она вдруг поняла, что он все знает. И ничего не сказала. Только смотрела ему в глаза. Видимо, в них что-то отразилось. Он поднялся и, взяв ее за руку, коротко сказал:

— Идем.

Она поднялась к нему в номер, и, вопреки обыкновению, он не стал ее торопливо целовать, срывая одежду. Просто посадил на стул и сел рядом, достал сигареты. Они долго молчали. И он долго курил. Потом наконец спросил:

— Это ты послала туда убийцу?

Он не уточнил, куда и какого убийцу. Но она все поняла, и внутри у нее что-то дрогнуло. Дрогнуло и затрепетало.

— Я хотела тебе объяснить, — вдруг против воли вырвалось у нее.

Он покачал головой.

— Не нужно. Это была ты?

Она молчала. Ее била крупная дрожь.

— Зачем ты это сделала? — спросил он.

Внутри что-то будто треснуло и начало рассыпаться.

— Ты не хочешь разговаривать?

— Ты все знал? — наконец спросила она.

— Мы догадались. Нас предупреждали о том, что нашего подопечного попытаются убрать. Но я не думал, что это будешь ты. Мой напарник оказался прав. Он советовал не доверять тебе.

— Я знаю.

— Это был твой человек?

Она, помедлив, все-таки кивнула головой.

— Ты послала туда убийцу?

Еще один утвердительный кивок. Словно она действовала в состоянии транса. Внутри была гулкая пустота.

— Ты работаешь на советскую разведку?

Она заколебалась и наконец выдавила:

— Да.

— Я тебя убью, — просто сказал он.

— Хорошо.

— Я тебя ненавижу.

— Конечно.

— Из-за тебя погиб человек. Невиновный человек. Ты это хоть понимаешь? Или тебе все равно?

Она молчала.

Он докурил сигарету и с силой вдавил окурок в пепельницу. Раздался телефонный звонок. Он подошел к телефону и поднял трубку.

— Да, это я. Нет, не смогу. Поедете сами. Мы встретим вас, как договаривались, у президентского дворца.

Положив трубку, он посмотрел на Марину.

— Ваш план провалился. Шидловский уже в Сантьяго. Мы предполагали, что вы можете попытаться его убрать, и привезли его через Боготу. И встречали его совсем другие люди.

— Ты тоже убийца, — вдруг сказала она.

Он замер.

— Почему?

— Ты знал, что я работаю на другую разведку. И поэтому подставил вашего дипломата вместо Шидловского. Чтобы подтвердить свою версию. Ты вчера специально сказал мне, когда приезжает из Франции твой друг. Ты хотел, чтобы мы его убили.

Он достал вторую сигарету.

— Замолчи.

— Мы все сукины дети, — презрительно сказала она. — Ты знал обо всем с самого начала.

— Я не думал, что вы пойдете на такие меры.

— Ты знал! — закричала она.

— Не кричи, — поморщился он.

— Ты знал! — У нее началась истерика.

Здесь переплелось все. И ее неудача. И смерть французского дипломата. И его слова о встрече в аэропорту. Она не хотела признаваться самой себе, но по-женски ее более всего огорчало именно последнее обстоятельство. Получалось, что вчера в постели он играл с ней. О собственной безнравственной позиции она, конечно, не задумывалась. Женщина побеждала в ней разведчика. Она скулила от бешенства и злости. И тогда он подошел к ней и дал пощечину. Она замерла. Впервые в жизни ее били по лицу так расчетливо. Такого раньше никогда не было. Но она не заплакала. Просто замерла и молчала.

— Извини, — буркнул он.

Она смотрела на него, понимая, что навсегда теряет его. Теряет человека, который нравился ей абсолютно, который вдруг оказался тем идеалом, который встречается только в девичьих мечтах и почти не бывает в жизни женщины. Она смотрела на него и чувствовала, как теряет. Он, очевидно, испытывал подобное чувство. Как офицер контрразведки, он понимал выгоду от дальнейшего разговора с ней. Как мужчина, он этого не хотел. Это было унизительно и неприятно. Он наконец принял решение.

— Уходи, — сказал он, боясь, что передумает.

В голосе было презрение, и это обидело ее больше всего.

Она продолжала сидеть на стуле.

— Уходи, — на этот раз он просил.

И она это почувствовала.

Поднявшись, она посмотрела на него. Он сидел отвернувшись. Она шагнула к дверям, и в этот момент вошел напарник Дорваля. Увидев молодую женщину, он, не сдержавшись, ударил ее довольно сильно по лицу. Она упала на пол. Дорваль вскочил на ноги.

— Сука, — сказал Юэ.

Дорваль посмотрел на нее. Из разбитой губы текла кровь.

— Кажется, сегодня все решили испытывать на мне свою силу, — сказала она, вдруг обретая хладнокровие. Словно такой удар все поставил на свои места.

— Ее нужно сдать чилийцам, — сказал Юэ.

Дорваль молчал.

— Я сейчас позвоню в службу безопасности, — шагнул к телефону Юэ, поднимая трубку.

Дорваль шагнул следом, нажал на рычаг. Его напарник изумленно взглянул на него.

— В чем дело? Это из-за нее убили нашего дипломата.

— Не звони.

— Но почему? — закричал Юэ.

— Не нужно звонить, — твердо сказал Дорваль, — ты представляешь, что они с ней сделают?

— А что они сделали с Эженом? Ты будешь объясняться с его женой? — закричал Юэ. — Кончай валять дурака. Отойди, дай мне позвонить.

— Нет, — твердо сказал Дорваль.

— Так, — неприятным голосом произнес Юэ, — что будем делать?

Марина села на стул. Кажется, ей было уже все равно. Она даже не смотрела на Дорваля.

Тот взглянул на часы.

— Мы можем опоздать.

— А что делать с ней?

— Она будет ждать нас здесь, — твердо сказал Дорваль.

— Она будет ждать у окна, — окончательно вышел из себя его напарник, — сидеть и ждать, как влюбленная принцесса своего принца.

Дорваль достал из кармана наручники. Взглянул в глаза Марины. Она посмотрела на него. Может, в душе каждой женщины есть немного от мазохистки, когда причиняемая мужчиной боль доставляет ей удовольствие. Об этом Марина никогда не думала, и сейчас это впервые пришло ей в голову. Дорваль, подойдя к ней, надел наручники на правую руку. Другой конец он защелкнул на батарее.

— Когда мы вернемся, я тебя отпущу, — пообещал он, не глядя ей в глаза.

И первым вышел из номера. За ним поспешил его напарник.

Она осталась одна. Попыталась дотянуться до телефона, но ничего не получалось. Отсюда просто невозможно было это сделать. Да и не нужно. Она ведь не могла звонить в полицию Чили. Марина замерла в ожидании.

Потом попыталась дотянуться до стола. Может, там есть какой-нибудь предмет, которым можно открыть наручники. Нет, рукой дотянуться невозможно. Может, попробовать ногой. Тоже не получается. Она вытянула ногу. Достала до ножки стола. Задела, наконец, столик, и он упал на пол. Господи, должно получиться. Она закусила губу, вытягивая руку. Браслет наручников больно врезался в кисть руки.

И в тот момент она услышала, как открывается дверь. Она замерла. Объяснение с чилийской полицией не входило в ее планы. Или это Франсуа Юэ все-таки сумел позвонить раньше Дорваля? Дверь медленно открылась, и она увидела туфли входящего.

Это был Ронкаль. Кажется, никогда она ему так не радовалась. Он, ни слова не говоря, подошел к ней, достал какие-то ключи, и через мгновение она была свободна. Она вскочила на ноги.

— Вы должны уезжать, — напомнил он, — ваш самолет через четыре часа. И спрячьте свои волосы, чтобы на вас не обратили внимания.

— Я помню.

Она поднялась на ноги, растирая затекшие руки. И тогда он спросил:

— Вы не знаете, куда они поехали?

— Уже поздно, — прошептала она.

— Нет, — сказал он, чудовищно усмехаясь, — не поздно. Я заминировал их автомобиль.

Она молчала. А он терпеливо ждал. Нужно было сказать либо «знаю», либо «не знаю». И она молчала.

— Господи, — прошептала Марина, — почему у меня такой страшный выбор?

Она вспомнила глаза Дорваля перед уходом. Или он чувствовал, что за ней придет Ронкаль? Она должна была сказать несколько слов — и не могла их сказать. Она обязана была рассказать — и не хотела этого делать. Она понимала, что потеряла Дорваля навсегда, но теперь ей предстояло самой убить его, самой отдать приказ о его смерти. И она медлила. Она чувствовала, как в ней нарастает то внутреннее сопротивление, которое было сломано при нем и которое теперь восстанавливалось по кирпичику. Неужели она решится на это? Неужели она собственноручно отдаст приказ о смерти единственного мужчины, который ей так нравился? Впрочем, она его все равно потеряла. И теперь он будет ласкать и обнимать других. И теперь он будет любить других. И теперь она больше никогда его не увидит.

Он смотрел на нее и ждал.

И вдруг она вспомнила слова Маркова: «Зло в самом имени твоем, женщина», — и, тряхнув своими длинными волосами, сказала:

— Они поехали за Маратом.

— Спасибо. — Кажется, он хотел уходить.

— Подождите, — схватила она его за руку, словно беспокоясь, что на этот раз он действительно уйдет, не дослушав ее до конца.

— Обещайте мне, — попросила она, — обещайте его не трогать.

Ронкаль холодно смотрел на нее. И, высвободив руку, вышел из номера.

И тогда она закричала. Она вдруг поняла, что наделала, и выбежала в коридор. Но там уже никого не было. И тогда она завыла, словно волчица, понимая вдруг, что только что отдала приказ о казни любимого человека, единственного настоящего мужчины на Земле. И, упав в коридоре на пол, она кусала ковролин, заранее проклиная Ронкаля. Словно он был олицетворением той чудовищной машины, пойти против которой она не смогла.

— Будь проклят, — говорила она сквозь слезы, — будь ты проклят. Будьте вы все прокляты.

Испуганная горничная нашла ее лежащей на полу. А еще через четыре часа Марина Чернышева, или Мария Частер, улетала из аэропорта Сантьяго. Никто даже не посмотрел в сторону этой похудевшей женщины с коротко остриженными темными волосами.

Вместо заключения — Что ты сделала со своими волосами? — спросил изумленный Чернов, встретив ее в аэропорту Буэнос-Айреса.

Она молча прошла мимо него к выходу. Поняв, что она не в настроении, полковник догнал ее уже при выходе из здания аэропорта. В машине она все время молчала. И лишь когда они приехали в отель, она наконец разжала губы.

— Как там, в Сантьяго?

— Все в порядке, — удивился Чернов, — мне звонил Ронкаль. Он прилетит завтра утром.

— Ему удалось?

— Да, конечно. Шидловский погиб. Взорвался в автомобиле.

Она молчала, не решаясь спрашивать дальше. Потом наконец выдавила:

— С ним был кто-нибудь?

— Кажется, два француза, — безжалостно разрезал ее сердце Чернов.

Она ушла в свой номер. Утром прилетел Ронкаль. Она вышла к завтраку, увидела его сидящим за столом. Как всегда, он молчал, а Чернов о чем-то говорил. Она подошла ближе. Ронкаль посмотрел на нее.

Она села за стол, стараясь не смотреть в его сторону. За завтраком говорил только Чернов. Когда они закончили, Марина поднялась, чтобы идти в номер, собирать свои вещи. Ронкаль удержал ее за руку.

— Я исполнил вашу просьбу. Он поднялся наверх, в отель, чтобы освободить вас. И в этот момент я взорвал автомобиль. Потом он спустился вниз.

— Что он делал?

— Он плакал. Кажется, он понял, почему мы его пощадили. И даже поехал в аэропорт, но не успел вас задержать. Вы были уже в самолете.

— Значит, вы убили еще нескольких человек. Вы чудовище, Ронкаль, — убежденно сказала она и, вырвав руку, ушла.

В самолете, летевшем в Европу, Чернов, видя ее состояние, спросил:

— Почему ты все-таки остригла волосы?

— Теперь я буду носить такую стрижку, — бросила она.

— Хорошо, — согласился Чернов.

И только через несколько часов, когда они уже пошли на посадку, он вдруг сказал:

— Мне все известно. Я понимаю твое состояние. Но ты должна быть готовой к подобному. Любому мужчине в нашем деле нелегко. А женщине — тем более. Каждая разведчица должна быть немного сукой. Понимаешь? Поэтому не принимай все близко к сердцу. Ты бы все равно его потеряла.

Она молчала. Когда они уже приземлились и выходили из самолета, она вдруг кивнула Чернову:

— Теперь буду.

— Что? — не понял он.

— Буду сукой.

И, подняв голову, она прошла первой. Полковник ошеломленно смотрел ей вслед. Впереди ее ждали новые задания.

Примечания

1

В данном случае рассказанный эпизод — не плод фантазии автора. Последние случаи известны достаточно хорошо. В 1986 году сотрудница КГБ Виолетта Сейна соблазнила сотрудника американского посольства Клейтона Лоунтри. Через год он был приговорен американским судом к тридцати годам тюрьмы.

2

Многие уже забыли, что Зимбабве ранее называли Родезией. По расистской конституции 1969 года республика именовалась Родезией. В официальных советских источниках вплоть до середины семидесятых страна называлась — Южная Родезия. (Прим. автора.)

3

В 1974 году Советский Союз и его правоохранительные организации не входили в Интерпол и не имели с ним прямых контактов.

4

Иван Иванович Огаянц — резидент советской разведки в Париже после окончания второй мировой войны. Он же Серго Авшарумов. Он же Левон Овалов. Один из самых известных и талантливых разведчиков старой школы чекистов, уцелевший и после сталинских чисток тридцатых годов.

5

Алексей Алексеевич Крохин — резидент советской разведки в Париже в первой половине пятидесятых годов. В числе его обязанностей была и координация общих действий французских левых сил.

Content

Чингиз Абдуллаев
Зло в имени твоем

Эпизод I Начало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпизод II Становление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпизод III Командировка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпизод IV Ее первое чувство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания